# Вскормленные льдами

Александр Плетнёв

Мировое сообщество считает, что эскадра Рожественского застряла во льдах и миссия арктической экспедиции провалилась. Тем не менее попавший в начало XX века ледокол «Ямал» благополучно и уверенно взял эскадру под проводку Северным морским путём. Но это не значит, что маршрут будет лёгким и экспедицию не ждут все сложности ледового перехода, тяжёлые северные будни и даже потери.
И то, что императорская ставка в Санкт-Петербурге сумела провести успешную дезинформацию, не означает, что враг не подстраховался – отправив к северным широтам, к Берингову проливу, боевой дозор.

© Александр Плетнев, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

## Карское море

> Сначала время шло, потом остановилось,

> Затем исчезло вовсе. Где? – Чу, во все глаза!

> Одумалось, вернулось – на выбор и на милость.

> Смолчать? Ответить «против»?

> Иль без оглядки «за»?


Изумительно прозрачный воздух Арктики добрасывал взгляд до самых до окраин, где на линии горизонта лежали далёкие и призрачные «острова» облаков.

На палубе левого (наветренного) борта, прикрытого стеной высокого полуюта, почти блаженный комфорт солнечного, лёгкого на мороз денька.

Следы ночного тумана красивой белой бахромой обвили леера и антенны, под прямыми лучами вытягиваясь в сосульки со срезов ярусов и палуб.

«Ямал» неторопливо скользит по белому ледяному полю, лишь немного отдавая вибрацию подошвам ботинок – плавучее многотоннье атомного ледокола с мягким хрустом сминало ледовую кору Карского моря.

К полудню ветер и без того заметно утих. В небе даже появились птицы, видимо привлечённые заметной красной надстройкой – молчаливая стайка с чуть слышимым свистом крыльев облетала ледокол.

«Глупыши, – узнал эту разновидность буревестников капитан ледокола Андрей Анатольевич Черто́в, – а давешний приблуда пернатый безбилетник, наверное, уже давно упорхнул, пересидев непогоду!»

Проводив птиц взглядом, достал (в который раз) сигарету и снова засунул её обратно, зарёкшись «не больше пачки в день».

– И чего там?

Вопрос был задан боцману, вылезшему из узкой щели меж двумя контейнерами, куда тот смог протиснуться, лишь скинув с себя тёплый пуховик и толстый финский свитер.

– Так и есть. Я пломбы везде ставил. Но открыть они (скорей уж «он») – открыть они вряд ли смогли. Кроме пломб, остальное выглядит нетронутым.

– Ага, – согласился стоящий подле подшкипер, – туда пролезть и одному-то проблема.

– А ты как обнаружил? – уже у того спросил капитан.

– Да вот собачек выгуливал. Одна туда и вильнула… чего-то пожевать выудила. Наверное, оброненное, – подшкипер присел, почесав за ухом у мохнатой, чем-то смахивающей на росомаху поморской лайки.

Рядом попрошайкой склонил набок умную голову второй блохастый. Почти близнец, только на лбу у пса ещё виднелись остатки синеватой краски – метка, что это «передовой» в упряжке.

Черто́в улыбнулся очаровательному пёсьему жесту. И тут же помрачнел – собаки трофейные, достались после далеко не самой приятной истории с норвежским барком.

«Вот так, собак пожалели, людей – нет».

Собак было куда как больше – почитай с четырёх упряжек. Держать такую свору – «головная боль» и хлопоты. Планировали отдать на «Скуратов», но примерившись взглядом к судну, как к перевозчику собако-пассажиров, заценив «высоких гостей», что прибыли тогда на нём… в общем, отказались от этой затеи.

К тому же оставалась вероятность спалиться, если вдруг четвероногие были взяты в Александровске и кто-то, из тех же поморов, их бы узнал.

Так что (оставив вот этих двух) всю свору мимоходом высадили на острове Вайгач.

Постоянных поселений ненцев там не было, однако самоеды регулярно посещали своих идолов и святилища[1]. Без сомнения, умные пёсики унюхают запах дыма и человека. Найдут себе новых хозяев.

«Вот ещё одна проблема», – мысли кэпа снова скользнули к чьей-то попытке вскрыть армейский контейнер.

Весь военный груз старались ставить впритирку, чтобы исключить свободный доступ к дверям и ручкам запорных механизмов, но вот один нашёлся…

– Мы можем тут как-то устроить наблюдение? – Черто́в взыскательно взглянул на начбезопасности и командира морпехов. – Не бойца истуканом, а скрытое?

– А как? – Почесал шапку Шпаковский. – Не вариант. Воткнуть тут её по дистанции, чтоб разрешение было соответствующее, негде. А ближе засветится – штукенция же не микрошпионская. Факт. Если только пару проводов кинуть, да на размыкание сигналку…

– Вот и займитесь… если мы ещё не спугнули этого худыша-хитника нашей вознёй здесь. И всех на заметку, кто был при погрузке и мог знать про проход, – распорядился капитан, придав голосу ещё бо́льшую строгость.

«А то ишь ты – британца порываются бомбить, “радикальный блок непримиримых”, мать их! А в собственном доме (какой-то ухарь решил прибарахлиться “калашом”) навести порядок не могут».

Снова достал сигарету – теперь можно. Отошёл к планширу, сбивая пушок инея, чтобы облокотиться… затягиваясь, но почему-то без удовольствия:

«Вот же гадство! Вот уж не думал, что придётся доказывать свою капитанскую альфа-самцовость! Получается, что все ближайшие помощники у меня вояки, и им как волчарам подавай вожака стаи. Да чтоб ещё Акела не дай бог не промахнулся».

Нет… ему вообще-то импонировало, как военные, выходя в отставку, поддерживают друг друга, рекомендуя «своих» на работу на вполне приличные должности.

Да и руководство ФГУП «Атомфлот» с удовольствием берёт бывших подводников-атомщиков к себе, что вполне объяснимо – у тех специализация, дисциплинарная школа и исполнительность, вбитая ещё с военных училищ.

«Психика, правда, у ребят из подплава своеобразная, когда в походе по полгода без права всплытия, в стальном бочонке субмарины света белого не видишь (если только в перископ). С “полгода”, конечно, перегнул – полгода это уже дело экстремальное, чай не Советский Союз, но всё же… Н-н-да. А по сути получается, что в стандарте двадцать первого века, мой авторитет как капитана ледокола поддерживается, в том числе и “бе́регом”. Вернёшься на базу – докладную руководству: “тот не соответствует, тот ещё чего…” И уволят! И… или свои же “накрутят” со звиздюлинами, что подвёл, не оправдал рекомендации. Премии лишат, да переведут с понижением на другую посудину. А тут закинуло – “бе́рега” и высшего руководства нет. Вот и приходится лавировать, где прислушиваться к мнению, где упереться рогом, показывая, что ты крутой мужик, капитан и “первый после бога”, так его разэтак».

Что-то привлекло его внимание!

«Тёмное в небе вроде… По-моему, уже видны дымы эскадры Рожественского».

– Я на мостике, если что, – бросил подчинённым и неторопливо зашагал в сторону бака.


Там его уже ждала новость – приятная и не очень.

– Радио с Петербурга!

– Наконец!

Примчал в радиорубку:

– Давай!

Взял гарнитуру:

– Алфеич! Привет. Какими судьбами! Мы уж и не ждали…

Понеслось… Сначала на радостях – «как дела… что там у вас… как жив-здоров?». Обменялись коротко, взахлёб и сумбурно.

Вот на «жив-здоров» Гладков и остудил неприятным:

– Престин убит…

– Ёх!.. То-то я смотрю, «скуратовская» радиостанция молчит…

– Хана той рации, влезли на «Скуратов». Престин хоть и успел там вроде даже поджечь, чтоб супостат не дознался, да сам не уберёгся.

– Вот так дела! Жаль мужи… э-э-э… Константина Ивановича. Кто?

– Островитяне, походу. Разведка…

– Погоди, япы?

– Англы.

– Ты смотри, какие прыткие. Тут один их крейсерок всё крутится, по морям плавать, сука, мешает. Ребята ему сюрприз готовили, да не сложилось… пока.

А вот тут Гладков вроде бы буднично ляпнул про «кафтан» – что-то там про аудиенцию, то-сё, типа приличествующие одежды и всякое-прочее. Но главное было то, что про «одежду». А это значит…

«А это значит, что Гладков под приглядом и язык надо попридержать, фильтруя базар. Но гляди ты… – не без удивления от собственной прозорливости, подумал Черто́в, – а наша-то домашняя заготовка пригодилась!»

Основа идейки была почерпнута у великолепного Херберта – типа «боевой язык»[2]. Не «эзоп», а ключевые слова. Оговаривали всю эту шпионскую хитрость перед отправкой в Петербург, если честно, вроде бы в шутку «под бутылку», но с прицелом на всякий случай.

«И вот надо же, пригодилось – отработали. – Быстро прикинул: – Не “френч” – это военные, полиция. А “кафтан” это скорее дворня, прислуга или чиновники-исполнители. Но всё одно говорить откровенно не может, кто-то за спиной стои́т. Хорошо хоть не “пижама” или “халат”, эти полосатые… “тюремные”. Вот тебе и добрые патриархальные времена. Вот тебе и “неси́ свет прогрессорства”. Вот тебе доверие и благодарность. Хотя предки в своём праве и логика их понятна. А помня видимое неудовольствие его монаршества во время посещения нас? таких правдорубных, то и вовсе не удивительно. А скорей всего, всё ещё прозаичней. Связь! И информация. Тем более что “скуратовский” приёмо-передатчик накрылся. А если бы нет? Неужели так и зажимали бы радейку? Неужели? Как непрактично. Или я всего не знаю?.. Что там вообще происходит у наших в Питере? Ведь и не порасспросишь доверительно, если пасётся кто над ухом…»


Так и оказалось.

Из динамика чинно и официально поприветствовал, представившись Ширинкин. Заявив, что рад установлению «беспроводной голосовой связи ледокола с дворцом». Что, дескать, государь-император занят важными делами и в настоящее время не нашёл времени для беседы, поручив все интересующие вопросы обговорить с управляющим Морского министерства генерал-адъютантом Авеланом Фёдором Карловичем.

Наверное, с тем же Дубасовым было бы проще, так как с ним уже имелся опыт общения, вполне в рабочем ключе.

Но Авелан… до него, вероятно, никак не доходило, что на данный момент наладить непосредственный диалог с Рожественским не получится.

Могло показаться (в представлении генерал-адъютанта), что он ведёт разговор через что-то похожее на обычную (допотопную) телефонную станцию, потому как однажды оговорился, пробасив «пусть барышня соединит…».

Тем не менее Фёдор Карлович был достаточно деликатен, терпеливо выслушав о системе коммуникации с ледоколом и с эскадрой Рожественского.

Затем настал черёд ознакомления с общим положением дел близ Карских ворот и дальнейшими планами. Включая уже предпринятые действия.

Кстати заметить, Авелан, слушая, ни разу не перебил. Как и не стал раздавать необдуманных советов и распоряжений, намереваясь дождаться доклада Рожественского. О чём чётко попросил: «связаться с флагманом, потребовать отчёта у командующего эскадрой, сославшись на его авторитет и личное распоряжение императора».

Однако быстро закруглился, словно ему было в тягость. Или показалось?..

Тут Черто́в попробовал поставить себя на его место (шестидесятилетнего, обременённого служебной ответственностью человека): «Кто такие эти на том конце провода… непонятные? Лиц не видел… рук не жал… честь по чести́ не представлялся… только лишь искажённые эфиром голоса́».

И наверняка недовольные настроения самодержца уловил… не иначе.

Так что сеанс связи с Петербургом показался неоправданно коротким… и вроде бы деловым, но опять же – ужасно непродуктивным. Недосказанным.

Не объяснишь же Авелану, что упрямец Зиновий не очень разговорчив «точкой-тире» и может вообще проигнорировать запрос.

«В общем, тупо установили контакт и проверили устойчивость канала», – так же тупо продолжал сидеть в кресле Черто́в, уставившись в одну точку на панели радиостанции с «упавшими» индикаторами приёма. Мысли текли тягучей патокой, беседа с абонентом (как со скрытым оппонентом) почему-то напрягла.

Параллельно в голове сидели непонятки (которые подспудно отвлекали): о Гладкове, о морпехе, о котором даже не успел спросить. Да и о Богдановой. Хотя почему-то считал, что женщине будет проще и безопасней в «почтительном обществе господ и дам».

Лишь бы она сама ничего не учудила.

Снова подумал об Авелане – всё ли он ему понятно и доходчиво объяснил? Даже представив, как тот кивает, ни хрена не понимая и не представляя – бородатый в мундире с эполетами дядька в напяленных на голову наушниках.

«Нелепость».

И разозлился: «Да и чёрт с ними! Пусть они входят в наше положение, а не мы в их. А то – Рожественский этот упёрся… и в Петербурге они там тупят, как будто это не их дело и не в их интересах!»

Услышав покашливание, рассеянно взглянул на радиста, наконец, родив:

– Слышал?

Молчаливый кивок.

– Давай составим радиограмму Рожественскому. И про «Скуратов» с английскими шпионами обязательно упомянем, чтоб Зиновий не думал нас продинамить невниманием.


Через полчаса шифровку отстучали.

– Обед пропустил, – как бы себе заметил капитан, не в силах остановить бурчания в желудке. И кивнул радисту. – Потопаю в столовку. Придёт ответ, оттуда меня выдернешь. Хотя, зная как у них там медленно – успею и «первое» и «второе» умять и жирок завязать у себя в каюте.

Однако в радиорубку капитана вызвали буквально с «котлетой во рту».

* * *

– Ответ? Так быстро?

– Открытым, – коротко брякнул радист, протянув расшифровку с Морзе.

– Это не от Рожественского… – бегло пробежался по размашистому почерку Черто́в.

– «Ослябя», как я понял. Потом сигнал забили помехами.

– А что там? – Высунулся из-за плеча капитана начальник безопасности.

– Матросы бунтуют. С революционными народовольцами во главе.

– Так вот что за стрельбу мы с беспилотника видели, – ознакомившись с текстом, догадался Шпаковский. – Сто пудов, Рожественский «благородий» делегацией образумить отправлял, а те не подпускают – палить стали.

И сделав быстро вывод, тревожно взглянул:

– Капитан!!! Если Рожественский до вечера их не усмирит, я бы поостерёгся ночью подходить на «Ямале». Революционеры ж будут именно ночью штурма ждать. А тут мы, представляешь, из тумана с оскалом выплываем. Да они там, даже если не спьяну, так с испугу кэ-э-эк влупят!

– Интересно, на эскадре вообще есть крутые ребята, типа верных царизму казаков, для подавления подобных бунтов? – посомневался Андрей Анатольевич и полуобернулся к радисту: – А Рожественский так и молчит?

– И будет молчать, – опередил того безопасник. – Насколько я его раскусил, Зиновий такой человек, что предпочтёт ходить в мокрых подштанниках, нежели признаться, что обделался. Но нам-то… мы-то что делать теперь будем?

* * *

Не хватило ли авторитета командира Бэра и его офицеров?..

Концевое ли положение броненосца в строю?..

Недавнее неудачное маневрирование корабля?..

Или же удачно лёгшие на почву сухого закона по эскадре и неясных перспектив подстрекательства революционно настроенных элементов, подбивших на выступление явных бузотёров?

Тихий ропот на баке в матросских кубриках вылился наружу.

А дальше сработал эффект толпы.

Офицеров оттеснили, загнав в кают-компанию. Отыскали выпивку. Матросы вооружились, стрельнули из марсовых пушек, отбив охоту у кого-либо из флагманских офицеров явиться на корабль и разобраться со строптивцами.

Рожественский в бешенстве приказал бы открыть огонь по мятежному кораблю, но, к счастью, строгий кильватер полностью исключал такую возможность.

Пришёл запрос по «искровой» от потомков – Зиновий Петрович оставил его без ответа, надеясь, что они, как и обещали, с наступлением сумерек, наконец, подойдут на ледоколе. Эскадра двинется дальше согласно плану. Пьяная матросня уймётся, виновные будут арестованы.

А на атомоходе бы и не узнали ничего, если бы на «Ослябе» подвыпивший и окрылённый идеалист-революционер не явился к телеграфистам и не потребовал отстучать во всеуслышание о свершившейся маленькой революции.

Но всё было абсолютно бестолково – несмотря на революционные лозунги и «долой войну», требования верховодящих агитаторов, как и простое желание остальных матросов, упиралось в очевидное: «Застряли во льдах, вокруг ледяная пустыня, а обещанного спасения всё нет. Помёрзнем, братцы!»

На остальной эскадре мятежный корабль не поддержали и… это был тупик.

Вскоре наступит протрезвление, и многие из нижних чинов уже молились, чтобы появился обещанный ледокол, и всё разрешилось мирно.

А впереди была ночь, и революционный штаб (громко сказано) на броненосце в лице, кстати сказать, нетрезвых от отчаяния «товарищей», ожидал, «что же предпримет командующий?». И то, что адмирал Рожественский будет крут на расправу, никто не сомневался.

А солнце уже нехотя уползало в воду.

* * *

– Время! – известил штурман, колдуя с навигатором. – Двадцать минут.

– Время, – подтвердил Волков, стараясь быть бесстрастным – получалось плохо.

Ещё минуты предполётных проверок и взволнованных напутствий:

– Если неожиданно наткнётесь на интенсивный огонь, сразу уходите…

– Ветер умеренный, ровный…

– Оптимальная высота сброса…

– Постарайтесь с первого раза – эффект неожиданности…

– Навигационная карта архипелага со всеми островами у нас «вбита». По РЛС я его как лишнюю жирную кляксу-железяку однозначно угляжу. Тем более он наверняка сам прожекторами засветится. Даже в тумане, – Шабанов был совершенно флегматичен, словно каждый день вылетал кидаться бомбами-бочками по крейсерам.

– Всё! Время!


А солнце уже нехотя уползало в воду, оставляя за собой багровый горизонт. Вяло слоясь лоскутами, сыростью опускался туман.

Черто́в, накинув куртку, поднялся на мостик. На ют не пошёл: «Там и без меня провожающих хватает. Только лишний драматизм нагонять. Надо показать спокойствие и веру в подчинённых».

Чиркнул. Затянулся: «Последняя на сегодня и… И хрен там! На нервах, один чёрт, ещё за одной потянешься. И всё же… Словно меня всякий раз подводят к этому решению. Чертовщина прямо какая-то. Дожали-таки меня ребята. Вот упыри кровожадные!»

И вдруг с удовлетворением понял, что одобряет и согласен. Что надо не отвечать, а действовать на опережение!

«А и правильно! И поделом козлам. Так и надо! Хотя бы за Престина. Видимо, судьба ему погореть малость. “Бервику” этому злосчастному».

И кивнул сам себе, утвердившись: «Ещё этот Рожественский. Так до сих пор не ответил. Даже на телеграмму якобы от Авелана. Может, не поверил? Будь ты неладен, Зиновий Петрович». С последней мыслью даже рука дёрнулась в сердцах метнуть окурок.

* * *

Процедура взлёта с подвеской отработана – с мостика было хорошо слышно и видно, как вертолёт завис, натягивая стропы, потом взвыл, поднимая груз, отводя стянутую сеткой связку бочек чуть правее.

Затем набирая высоту и скорость, обогнал ледокол по правому борту и стал удаляться, помаргивая огоньком.

Миг – и пилот потушил демаскирующий маячок – машина медленно пропадала в накатывающихся туманных сумерках.

* * *

– Расчётное время полёта – пятнадцать минут, – известил Осечкин и заерзал, закопошился в своём кресле, суча руками над приборами.

Шабанов молча щёлкал тумблерами, поглядывая на стрелки показателей.

– Автопилот? – спросил бортинженер и предупредил: – Ты присматривай за ним, он в прошлый раз моргал сбоем.

– Это диод глючит. Работает он. Нормально. Тут и автопилот-то ни к чему. – Тем не менее переключился на связь с «Ямалом», сообщив: – Я борт «три полста», в режиме автопилота. Полёт нормальный.

В ответ прохрипело подтверждение приёма.


Ветер умеренный, немного боковой, но с хвоста. Пилот что-то буркнул удовлетворительное по этому поводу.

На тысячеметровой высоте ночь ясная, безлунная, звездится, а внизу провал темноты – туман.

От полной иллюзии зависания в пространстве спасают приборы и внутреннее ощущение вперемешку с вибрацией машины.

Всего десять-пятнадцать минут подлёта к цели, пока машина выводится по курсовому автопилоту.

Бортинженер весь какой-то дёрганый, ему и эти четверть часа – тянучкой ожидания:

– Что ты об этом думаешь – по поводу швырнуть бочки с горючкой в бронированную железяку? Выгорит это дело?

– По́хрен. Чего-нибудь и выгорит, – усмешка. – У британца на корабле всегда есть чему гореть.

– А я думаю, не наше это дело. Машину, ресурс гонять. Керосин палить. Да и рисковать.

Шабанов не отвечал, подсвечивал себе фонариком, перекладывал какие-то листы, разглядывая.

Потянувшись тоже посмотреть, Осечкин увидел распечатки профиля корабля.

– Это наш подопечный?

– Типа того. Они ж в архитектуре все почти одинаковые. Смотрю, куда лучше нашу зажигательную импровизацию положить.

В ответ послышалось скептическое фырканье:

– Дофига ты с полукилометра да в тумане что-то углядишь. Тут бы вообще накрыть.

– Не ссы, не сложней, чем «духов» по ущельям… Положим в аккурат.

* * *

Стучать в дверь вестовой начал деликатно, но командир не отзывался. И матрос, в конце концов, забарабанил, добившись результата – в каюте завозились, что-то упало, послышались какие-то ругательства.

– Сэр, вас срочно вызывают на мостик!

Раздражённый ответ матрос расценил как «иди, я сейчас буду» и потопал обратно.


Командир крейсера «Бервик» кэптен Чарльз Деэ сначала заявился в ходовую рубку, оглядев недобрым взглядом замерших вахтенных. Не увидев старшего помощника, спросил у вахтенного офицера:

– Что случилось? Где все?

– Сэр! – Тот немного озадаченно указал кивком вверх. – Они на мостике, сэр!

Накинув ещё поверх тёплую непромокаемую ветровку, кэптен двинулся на мостик.

– Что случилось? – повторил свой вопрос он уже наверху, ёжась от стылого влажного ветра.

– Мы услышали странный звук… – старпом мотнул головой куда-то влево, спохватился и указал уже более определённо: – Он приближался с норд-оста.

Командир выпятил подбородок, чуть склонившись, дескать – далее.

– Звук исчез! – Старший помощник выглядел виноватым.

Чарльз Деэ красноречиво взглянул на хронометр, тем самым как бы говоря: «Вы меня подняли из-за какого-то пустяка?» И демонстративно выражая недовольство, показал всем спину, двинув на крыло мостика, где была возможность оглядеть корабль вплоть до юта.

Ют мягко терялся в туманной пелене.

Крейсер стоял, отдав носовой якорь. До скальных островов архипелага было не больше полумили. Их тем более уже не было видно. Мазнувший луч прожектора не намного пробил белёсое марево…

«Едва ли на полтора корпуса корабля, – прикинул кэптен, – унылое гиблое место».

* * *

– Цель на пятнадцать к весту! – известил Осечкин командира.

– Вижу его на РЛС! – в свою очередь отчитался на ледокол Шабанов. Потянув ручки управления – машина стала набирать высоту, кренясь в вираже.

– Эй, ты куда? – удивился бортинженер. – Цель прямо по курсу!

– Зайдём с наветренной, – терпеливо объяснил пилот, – чтоб эта собака нас чуть позже учуяла. Верней услышала.

– А потолок?

– Не суетись, – обрезал пилот, – всё для того же. Потом быстро спикируем, с горизонталки роняем и дёру.

– Ё-ё-ё! – только смог протянуть прифигевший бортинженер. – А если жахнет раньше времени?

– Оговорено. Рассчитано. Проверено. Не жахнет.


А тем временем «Миль», рассекая морозный воздух, целенаправленно шёл по большому кругу, обходя цель с южной стороны.

* * *

– Сэр, – подал голос старший смены сигнальщиков, – тот же звук с зюйда.

Все навострили уши, прислушались.

– Похоже, он самый, – помощник даже обрадовался. – Как… как машина стучит!

– Не пойму, откуда он? – Скепсис командира медленно растворился. Он закрутил головой. – Словно отовсюду… Дьявольщина!

Лучи прожекторов шарили по поверхности воды с удвоенной интенсивностью – матросы тоже слышали и тоже не понимали, начиная нервничать.

А звук, изменив тональность, вдруг стал приближаться.

– Сверху! – несмело промямлил старший офицер и сам опешил от своего предположения: – Дирижабль?!

Кэптену Деэ почему-то тоже так показалось. В его голове быстро выскочили запомнившиеся газетные упоминания об успешных полётах этих неуклюжих надутых газом летательных аппаратов.

Однако, поднимая голову к небу, где пока никакого присутствия воздухоплавательной машины и не замечалось, подумалось почему-то не об опасности, а о «плевке сверху». Как будто прямо по лицу!

«Какая гадость! И ерунда! У русских на эскадре точно не было никаких аэростатов или чего-то подобного».

И всё же с направлением определиться было трудно – ветер рвал туман, делая его неоднородным, звук то тонул, то пробивался. Отражался от близлежащих островов, внося совершеннейшую путаницу. В какой-то момент он вдруг стал стремительно усиливаться!

В мозгу Чарльза Деэ ещё бродили мысли о дирижабле, но в его понятии этот летательный аппарат нечто совершенно ненадёжное и медленное, а потому кэптен всё же уверял себя, что это приближается скоростной катер.

Именно это представление о неуклюжести не дало времени среагировать!!!

Звук нарастал быстро! Неприемлемо быстро, чем наконец вызвал тревогу! Буквально упав на голову!

– Сэр! – прокричал кто-то из офицеров, указывая за корму. – Там! Что-то выше!

– Сверху!

С момента первого предположения «Сверху!» прошло не более пятнадцати секунд!

* * *

– Уже́? – Осечкин смотрел на показания дистанции радара.

Увидев, что Шабанов пристегнулся, чего тот в полётах делал не часто, бортинженер следом тоже потянулся за ремнями.

Пилот тем временем быстро, но цепко удостоверился в нормальных показаниях приборов.

По-настоящему летать он научился в Афгане, где… в общем, как говорится, «хочешь жить, умей вертеться», вот они и «вертелись» там, обходя инструкции и запреты, действующие в строевых частях.

Ми-8, в отличие от «затяжелённого» в пилотировании «крокодила», более лёгок и «летуч»[3]. Пологое пикирование для этой, пусть и транспортной машины, вполне осуществимо. Правда, при таком манёвре имеют место быть всякие неприятные нюансы… Например значительная просадка при выводе из пикирования. На что имеются необходимые таблицы: соотношение горизонтальной скорости и потери высоты. Единственным непредсказуемым фактором оставалась висящая под брюхом байда в виде связки бочек, что потребовало лишней головоломки расчёта веса груза и его сопротивляемости набегающему потоку воздуха.

Шабанов заученно засучил по тумблерам и кнопкам:

…устанавливая шкалу авиагоризонта в нулевое положение…

…выводя вручную значение высоты начала вывода из пикирования…

…фиксируя угол шага винта…

…снимая нагрузку с ручки управления, тем самым балансируя машину…

Ввод в пикирование осуществляется плавным отклонением ручки от себя. Но получилось немного резковато (видимо, из-за груза), и не предупреждённый Осечкин ахнул, подавив мат, ощутив на некоторое время приступ невесомости.

Вертолёт пошёл в пологое пикирование.

Двигатели выли чуть в новой тональности – при вводе в пикирование наблюдается уменьшение частоты вращения несущего винта.

– Угол пикирования – двадцать! – бортинженер уже вёл свой контроль.

– Высота!

Ответ…

– Скорость?!

– Оптимально. Идём!

Вертолёт нырнул в пелену.

– По логике, крейсер должен стоять носом к ветру, а стало быть – заходим с кормы?

Шабанов не ответил. Он был занят управлением, удерживая машину от крена, следя по авиагоризонту за углом тангажа.

Скорость росла, и чувствовалась увеличивающаяся тяга винта – на ручке появилось давящее усилие. А также закономерное лёгкое скольжение влево. Компенсировал. Управляемое падение было стремительным.

Запищал сигнализатор высоты радиовысотометра.

– Командир! Выходим! Высота!

– Слышу. Вижу, – голос пилота совершенно спокоен.

– Скорость – двести пятьдесят.

Шабанов плавно потянул ручку управления на себя. Почувствовалась перегрузка.

Обычно при скорости до 250 км/ч вертолёт легко и охотно выходит из пикирования, но в этот раз просадка всё же оказалась больше расчётной.

– Командир – высота!

Поверхность летела навстречу.

«Да! Перебор, – не теряя самообладания, подумал Шабанов, потянув на пробу ручку чуть сильнее. Машина сразу задрожала, что говорило – надо уменьшить угловую скорость. – Тут ещё Слава паникует. И не заткнёшь его».

Слава паниковал:

– Командир! Высота! Сбросим балласт?

– Дурак! «Подпрыгнем» и лопастями (прогнутся вниз) вдарим по хвостовой балке.

«Миль» держался уже почти горизонтально, но продолжал снижение.

– По-моему, я его вижу!

Внизу рассеянные, пожираемые туманом лучи – мишень сама себя выдавала мельтешением прожекторов.

– Вот тебе и цель! Готовься к сбросу.

Английский крейсер – вид почти идеально с кормы. Лучи прожекторов джедаевски полосуют туман и поверхность моря. Но ни одного вверх.

Вертолет, наконец, вышел на горизонталь, и теперь пилот снова тянул его выше. Выше мачт корабля.

Всё внимание было на переднюю полусферу.

– Сброс по моей команде! – Спокойствия и у Шабанова как не бывало.

– Мачты! – почти воет Осечкин. – Мачты зацепим!

– Сброс!

Мачту… грот-мачту задела сброшенная связка бочек. Разорвалась сетка, рассыпая груз от миделя до носовой надстройки.

* * *

Это было нечто совершенно невообразимое – примерно в двухстах ярдах со стороны кормы из тумана вывалился нечто, воя, казалось, совершенно невыносимо давящим, бьющим по перепонкам звуком. Кэптен Деэ орал, но сам себя не слышал!!! Лишь что-то больше похожее на «А-а-а-а!».

Оборвав свой бесполезный крик, подумал: «Господи Иисусе, всё-таки дирижабль?! Он несётся прямо на нас! Да он падает!» Чарльз Деэ замахал руками, пытаясь хоть так отдать какие-то распоряжения оцепеневшим офицерам.

Он и сам на мгновение замер, глядя, как неузнаваемый, а потому невообразимый аппарат, грохоча с жутким свистящим пришёптыванием, пролетает выше. И часть этой непонятной конструкции цепляет топ-мачты, падая… падая прямо на крейсер.

А потом пыхнуло оранжевым клубком огня, захлёстывая брызгами жидкого пламени и мостик.

* * *

– Твою мать! Хренов камикадзе! – орал бортинженер.

Заложив разворот, Шабанов смотрел на результат атаки – бело-розовое зарево внизу просматривалось отчётливо. Доложился:

– Я борт «три полста», груз сбросил. Наблюдаю обширный пожар.

– Добро, – ответили с ледокола.

Снова вернулось спокойствие. Заткнулся и бортинженер.

«Миль» послушно полез на тысячу метров вверх. Стрелка гирокомпаса выставилась почти на восток.

– Возвращаемся.

* * *

Лишь одна из бочек бездарно канула в море. Сработавший в ней инициатор подрыва успел воспламенить содержимое, и у борта «Бервика» расползлась горящая маслянистая лужа.

Остальные «гостинцы» рассыпались, раскалываясь, расплёскивая сгущённую субстанцию. Огонь почти мгновенно перекинулся от одной горючеопасной лужи до другой, охватив довольно большой участок от миделя до фок-мачты.

Экипаж до утра боролся с возгораниями, столкнувшись с неведомой для себя проблемой – липучей, никак не желающей тушиться дрянью. Пожарные расчёты выбывали, получая ожоговые травмы. Доставалось матросам и от детонации боеприпасов артиллерии среднего калибра, поданных к орудиям, как ранее думалось, «продуманно заблаговременно».

Офицерам и кептэну Деэ поначалу повезло – их лишь заляпало с разбившейся бочки, наполненной только бензином. Позже их, обгоревших в разной степени, разместили в лазарете.

Но основным коварством оказались выделяющиеся при горении напалма ядовитые газы, от которых люди умирали на лазаретных койках уже по пути домой.

## Флагманский «Суворов»

В ночь корабли подсвечивались топами, перемигивались дежурными огнями брандвахты, щетинились лучами прожекторов, высвечивая, пугая тенями торосов.

Туман едва позволял высмотреть ближайшего мателота, курящегося дыханием топок, гоняющих пар кочегарок – обогреть утробу корабля и людей.


В адмиральском салоне подле стола с разложенной картой застыла всё ещё подтянутая, закованная во флотский мундир фигура командующего.

«Подтянутая» сказать было бы не совсем правильно, скорей всё ещё крепкая. Однако годы брали своё, и некогда бравый адмирал погрузнел усталостью почти шестидесятилетнего человека, вся бравость которого трансформировалась в невыносимый характер.

А спустя всего три часа Зиновий Петрович совсем расклеится под действием напряжённого ожидания, частично алкоголя и дрянного состояния хронического недосыпа.

Но не полетят, разбиваясь, пресловутые «зрительные трубы». Историю как всегда любят приукрасить или, наоборот, извалять в неправде.

Рожественский, несомненно, был крайне вспыльчив, нетерпелив, авторитарен, но никаких адмиральских жалований не хватит возмещать ущерб короне (сколько их там упоминалось – «труб зрительных – 50, биноклей – 100»). А потому количество расколошмаченной именно Зиновием оптики можно смело минусовать, а то делить на два… три.

Ныне же он, находясь в салоне, где у него имелись свои… личные (милые сердцу) вещи, и вовсе не давал волю рукам, выплёскивая и одновременно гася свой гнев (рюмку за рюмкой) коньяком.

Имея общее представление, как ледокол будет вызволять эскадру, адмирал намеревался предъявить пьяной матросне на «Ослябе» ультиматум: «Коль не сдадите зачинщиков, не восстановите дисциплину и порядок, останетесь сидеть во льдах, тогда как остальные уйдут к чистым во́дам».

Бросать корабль, конечно, ни в коем случае он бы не стал, но думал, что бузотёры вряд ли будут долго упрямиться.


Но прошёл час! И если следовать логике и нежеланию потомков показывать своё уникальное судно наблюдателю-британцу, громадине-ледоколу уже давно следовало заниматься кораблями его эскадры, освобождая из ледового плена.

Час назад сигнальщики докладывали о наблюдаемом свечении в той стороне, где должен был торчать британский крейсер.

Рожественский поднимался на мостик, долго глядел в бинокль, в темноту. И вроде бы даже что-то видел, когда гонимый умеренным ветром туман открывал прорехи в своей пелене.

«Действительно – похоже на зарево. Не значит ли это, что потомки всё же поступили по-своему и подожгли крейсер?»

И почти тотчас, переступив через упрямство, приказал отбить телеграмму за разъяснениями. Так как, если диверсия имела место быть, то…

Тут в голове у командующего выскакивали разные домыслы: «Какова эффективность воспламеняющих средств, которыми попотчевали “англичанина”? В каком он будет состоянии после локализации пожара? Не ответят ли на вызов британцы, открыв огонь по эскадре (не сейчас, а когда рассветёт)»?

А тактическое преимущество перед обездвиженными, вытянутыми в колонну кораблями у «Бервика» имеется.


Но прошёл ещё час – ни ледокола, ни ответа по «искровой».

«Надо же! Отомстили. Не отвечают», – на удивление без злобы подумал Рожественский и было потянулся к распределительному блоку, чтобы в который раз вызвать радиорубку – спросить «есть ли ответ?», но понял, как унизительно он будет выглядеть в глазах телеграфистов, – словно с протянутой рукой.

И протянул руку к ополовиненной бутылке.

«Что ж, – слегка поморщившись от крепости напитка, решил адмирал, – уместно будет зарядить орудия. Перед рассветом. И если поведение англичанина покажется угрожающим…»

И прождал-промаялся ещё час, пока не пришёл в то самое «расклеенное» состояние.

И в итоге, раздав наставления флаг-офицерам, увалился спать. Мучаясь остаток ночи тяжёлым и дёрганым сном.

А утром, почти не отдохнувший, с набрякшими мешками под глазами с нескрываемым удовлетворением и удивлением выискивал (и не находил), глядя в бинокль, английский корабль.

«Вот черти – сработало!»

Настроение адмирала стало настолько благодушным, что он приказал отправить телеграмму на ледокол: «Можете быть довольны – британский крейсер ушёл».

И тут же получил лаконичную квитанцию: «Крейсер стоит за островами архипелага. Наблюдаются небольшие очаги задымления».


Как потом выяснилось, зализав раны, «Бервик» побитой собакой двинул в обратный путь только после полудня.

Но все, от кочегарки до ходового мостика, не видя приевшийся силуэт «британца» на горизонте, надеялись: «Можа убёг лихоимец?» И ждали: «Интересно, господа, как скоро теперь подойдёт обещанный адмиралом американский ледокол?»

А спустя тройку часов сигнальщики радостно проорали, что наблюдают на горизонте с оста красную точку. Вскорости выросшую до размеров судна.

Ледокол был ещё не виден невооружённым глазом, а спасительная новость побежала с корабля на судно, с парохода на броненосец.

На «Ослябе» протрезвевшая, образумившаяся матросская толпа, надеясь заработать себе «индульгенцию», скрутила, измордовала всех пастырей-народовольцев. Выпустив офицеров, притихнув (кто стыдливо, но в основном под страхом), ожидая закономерных наказаний и репрессий.

А чужак-ледокол был уже как на ладони.

Напрасно офицеры пытались разогнать свободных от вахты по кубрикам – матросы, как тараканы, вылезали из всех щелей, только бы поглядеть на чудо-корабль. И галдели, галдели, восхищённо, почти благоговейно, глазея, как быстро (не меньше десяти узлов), совсем без дыма (точно призрак), словно по маслу скользит он по ледяной равнине.

И лишь усилился ропот, когда наконец высмотрели нарисованную в носу пасть, сочтя (большинство), что это «улыбка», всё же для верности осенив себя крестным знамением.

Читали приветственные флажные знаки, когда «красавец» вышел на траверз к флагману. («Красавец» с лёгкой руки прицепилось исключительно за цвет надстройки. Непривычные формы судна у многих вызвали вопросы.)

Удивлялись:

…что надписи на борту по-русски, катая на языке знакомое слово (как правильно поняли) название судна – «Ямал», кто-то и неумело по слогам «росатомфлот».

…что триколор на грот-мачте, в то время как никакой тряпицы с символами Североамериканских Штатов не наблюдается.

– «Ямал», «Ямал», – повторяли офицеры и нижние чины – слово добегало до трюмов, до «прикованных» к своей вахте кочегаров.

А на верхних палубах продолжали жадно пялиться на детали, когда ледокол мягко встал борт в борт с «Суворовым».

На броненосец по перекинутым сходням сошли люди.

Совещание с командующим длилось больше часа.

* * *

«Ермака» «чужак» вывел играючи, взяв «за усы», выписав полукруг, пройдя вдоль всей колонны, потратив на четыре мили до открытых вод Баренцева моря и обратно чуть больше получаса.

Многие теперь завидовали братушкам с «Ермака»:

– Домой возвертаются, а мы, вестимо, дальше пойдём.

– Не бои́сь! Видал, силища какая. Даром что «Я мал». Эх-ха!


Вернувшись, «Ямал» поочерёдно с ювелирной осторожностью обколол каждую боевую и вспомогательную единицу эскадры.

Наконец закачались на воде перегруженные пароходы, заворочались перетяжелённые броненосцы, малыми оборотами винтов отгоняя битый лед.

А ледокол, став во главе колонны, призывно дал гудок «за мной!», на который воспрявшая эскадра, словно стадо мастодонтов, загудела своими воображаемыми хоботами, топорщась зачехлёнными бивнями орудий.

Двинули.

На восток.

Ещё не хоженным в этом веке Северным путём.

Но наконец-то уверенно.

С верою.


Теперь на каждом корабле и пароходе был человек с ледокола – опытный судоводитель, который не только имел права и особые полномочия, но плотно обучал этой премудрости вахтенных офицеров. Непосредственным опытом.

Ещё в телеграфных рубках установили коротковолновые радиостанции (УКВ, если уж цепляться за точность). Секретные. В отдельных выгородках. А к ним приставили молодых, но толковых офицеров – обучались пользоваться. Так как было условлено и велено (из самого Петербурга), что по приходе эскадры на Тихий океан эти средства связи останутся на кораблях. С выведенной гарнитурой прямо в ходовую и боевую рубку радиостанции обещали быть чертовски удобными для управления эскадрой в бою.

А операторы этих чудесных радиостанций получили особый приказ, если не дай бог что – секретная аппаратура должна быть уничтожена.

Ещё Рожественский получил возможность непосредственной голосовой связи с Петербургом. Сигнал с коротковолновой радиостанции на флагмане коммутировался и ретранслировался ледоколом.


Зиновий Петрович уже имел несколько неприятный разговор с самодержцем.

И кстати, как оказалось, адмирал не собирался «закладывать» потомков, что они провели диверсию против английского корабля, чем порядком удивил капитана ледокола.

– Почему, – напрямую и по-простому спросил Черто́в, – не стоило ли предупредить императора, чтобы дипломатическая служба была готова выставить контраргументы на претензии британцев?

– Будучи в неведенье, искренней будет возмущение на «ложные обвинения», предъявленные Англией, – продуманно ответил Зиновий Петрович и неожиданно улыбнулся, став даже симпатичным (в восприятии). – Признаться, поделом им. А то привязался этот «британец» как репей.

## Обеспокоенные столицы

Пока «Ермак» тихо чапал в Александровск, везя рапорт Рожественского, радиосвязь опередила бумаги.

Обозлённый на своих болтливых «великих» родственников, Николай II потребовал каких-нибудь обязательных мер по этому поводу.

В кабинетах, подведомственных господину Ширинкину (не без подачи идеи потомками), вызревал план дополнительной дезинформации окопавшихся в Петербурге прикрытых дипломатической неприкосновенностью британских шпионов.

Ждали только приезда Дубасова с докладом Рожественского.

* * *

Особое совещание в Петергофе подходило к концу. То самое, на котором собрались излишне речистые великие князья. И главное уже было сказано – американский ледокол подло (или намеренно) удрал, заведя эскадру Рожественского глубоко в полярные льды, а в воздухе повисло задохнувшееся возмущение великого князя Алексея Александровича.

Совещание ещё будет продолжаться: что предпринять? Как спасать эскадру?

Но какое-то странное настроение будет витать за столом: негодование генерал-адмирала Алексея Александровича, вялое спокойствие вице-адмирала Авелана, равнодушие к флотским делам генерал-адъютанта Николая Николаевича, хмурое непонимание министра Ламсдорфа.

В конце концов, утомившись, император тихо хлопнет ладонью по столу и распустит совещание. Велев самостоятельно, основательно обдумать и завтра (!) принести свои предложения.

А дальше, после того как отшаркают выдвигаемые стулья и зал опустеет, оставив только самодержца и начальника охраны… между ними произойдёт доверительный диалог. Где Ширинкин опишет примерно, как оно будет:

– Сандро… ах, простите, великий князь Александр Михайлович сегодня же вечером похвалится, поделившись новостью со своей новой пассией. Дескать, самодур самодержец опростоволосился.

– Он так говорил? – Свёл брови Николай.

– Нет. Дословно подслушать ни один разговор не удалось, но это явно звучит из контекста. А вот Алексей Александрович, кстати, тот позволяет себе подобные высказывания.

– Я хочу знать, – упрямо и болезненно морща лоб, настаивал император, – Сандро, он точно это делает не намеренно… передаёт секреты английской короне?

– Ваше величество! Мужчины зачастую делятся со своими любимыми женщинами самым сокровенным. Доверяя ли, бравируя… – терпеливо и вкрадчиво молвил Ширинкин. Евгений Никифорович, произнося это, как раз заглядывал в свои бумаги и не видел, как передёрнуло Николая, который примерил эти слова на себя – он-то как раз таки почти во всём откровенен со своей Аликс.

– Далее, говорите, – нервно сглотнул самодержец.

– На следующий же день известная мадемуазель при посещении одного шляпного салона, якобы случайно, пообщается с одной из дам, которая, как выяснилось, оказывает некие услуги британскому послу.

– Не слишком ли сложная комбинация? Не достаточно ли было просто сло́ва капитана «Ермака» и уж тем более подтверждения с английского крейсера? Как там его? «Бервик».

– Если честно, я бы ещё чего-нибудь эдакого выставил, нагромоздив кучу всего, чтобы господа из Лондона окончательно запутались.

* * *

А в Лондоне, после получение диппочты, прозвучали именно эти слова (на другом языке, естественно):

– Джентльмены, мы окончательно запутались. Известно, что американцы, как и мы, многое поставили на Японию. Если кого-то интересуют цифры, я могу предоставить вам суммы займов от «Кун, Леб и компания». А не может быть такого, что пока мы ставим русским палки в колёса по мелочи, американцы провернули целую операцию, защищая свои инвестиции?

## Высокими широтами

> Наше первобытное лишь таится в генах.


Цепочка кораблей втягивалась, углублялась в географию Карского моря, в срединные просторы Арктики.

Мало кто из экипажей (тем более из нижних чинов) представлял себе масштаб и размах пути, который им предстояло пройти – на карты с действительными расстояниями могли взглянуть только командиры, капитаны и старшие офицеры. Ну и конечно, штурмана́, тихо даваясь диву от тонкости подробностей, спрашивали себя: «Где, когда успели такие нарисовать? Кто проводил такую доскональную картографию?»

И мало кто из моряков, несмотря на то что с приходом мощного ледокола вновь появилась уверенность, спокойно взирал на окружающую белую бескрайность.

Тоскливей всех, наверное, было «черноморцам», тем из них, кто плавал только в тёплых морях.

«Балтийцы», те были более-менее привычны, всё-таки зимой кронштадтский рейд замерзал, и ледоколы на Балтике – штатные суда.

Что касается «Ямала» – руководители всех служб и экипаж ледокола работали практически в обычном режиме, в соответствии и с соблюдением требований безопасности. Единственную сложность «ямаловцы» видели в неопытности конвоируемых экипажей.

Это на совещании, устроенном самодержцем для ушей своих легкомысленных родственников, по легенде было сказано, что эскадра встала под проводку «американским ледоколом» только к вечеру, когда якобы в ночном тумане «американец» и ушёл в неизвестном направлении.

А на самом деле до заката было ещё уйма времени. И с ходу, в первые же часы похода, на этом достаточно лёгком, всего лишь полуметровом и не особо заторошенном льду стали обрабатывать взаимодействие в караване. На разных режимах – «полный ход», «малый», «стоп машина», «реверс». Приноравливаясь к тягучести исполнения и репетования команд на этих бронированных, многотонных… далеко не рысаках. Да и обучали народ из «местных» – вахту себе на замену. Людям когда-то надо же и отдыхать.

1

Вайгач своего рода Мекка для самоедских племён. Ещё в 1594 году голландцы, искавшие торговый путь в Индию и Китай, обнаружили на острове более 400 идолов. В 1824 году государь император Александр I пожелал обратить северные народы в христианство, однако ненцы сумели сохранить свои святилища, перенеся некоторых идолов в глубь острова, спрятав в горах.

2

Имеется в виду «боевой язык атрейдесов» в «Дюне» Фрэнка Херберта.

3

«Крокодил», имеется в виду боевой вертолёт Ми-24.