Лев Чёрный
СУДЬБА И ДОЛГ
Исторический роман

ПРОЛОГ

…декабрь 1624 года, Краков.

– Мне нужно только имя, только одно имя, и даю слово дворянина – ты умрёшь быстро.

В подвале одного из домов на окраине города, уже пятый час продолжался допрос, который проводил высокий, худощавый мужчина средних лет, со шрамом на левой щеке в виде буквы V.

Его жертва, мужчина лет 40–45, голым сидел связанным на табурете. Лицо его покрывали многочисленные кровоподтёки, и практически всё тело было в синяках и надрезах, сделанных Человеком со шрамом.

– Имя?

На вопрос, допрашиваемый отрицательно повёл головой. Тогда Человек со шрамом с сожалением вздохнул, и прикоснулся двумя пальцами к узлу нервных окончаний в районе предплечья жертвы.

Волна боли пошла по телу допрашиваемого, лицо его исказилось, а с губ сорвался стон, а затем и крик.

– Прошу тебя, назови имя, не вынуждай меня переходить к третьей стадии воздействия! Пойми, всё для вас кончено, вы, проиграли!

Он помотал головой, но боль становилась всё сильнее, разрывая тело, проникая в каждую мышцу, кость и в мозг, и его окровавленные, ссохшиеся губы, едва слышно прошептали:

– Гис…кар…

Человек со шрамом наклонился, чтобы расслышать лучше.

Допрашиваемый, с трудом, но уже громче сказал:

– Гискар. Бартоломео Гискар.

Человек со шрамом распрямился, тень удовлетворения пробежала по его лицу, затем он утвердительно кивнул головой, как – будто слова жертвы, подтвердили его предположения.

Его жертва едва заметно улыбнулась, а губы его зашептали:

– Убей его, убей. Он всех нас продал.

Человек со шрамом правой рукой достал кинжал, который был закреплён сзади на поясе, левой рукой приобнял свою жертву за шею и приставил кинжал к его груди.

– Прощай, друг.

И вонзил кинжал в сердце жертвы.

…май 1625 года, Александрия.

В тени одного из домов, неподалёку от крепости Кайт-бей, неподвижно стоял мужчина, закутавшийся в тёмный плащ, а его лицо прикрывали поля чёрной широкополой шляпы без всяких плюмажей и украшений. Он ждал. Ждал уже довольно давно. И он знал, что дело надо сделать сегодня, больше такого шанса, ему не представится.

«Все мы рабы своих привычек. И из-за этого уязвимы. Может быть, когда-нибудь, и меня вот также будут ждать, подловив меня на моих привычках и привязанностях. Хотя, нечто подобное уже со мной было, да, тогда, в Дрездене».

Мужчина едва заметно, иронично улыбнулся и коснулся шрама в виде буквы V на левой щеке.

– Подарок на память, из Дрездена, – шёпотом произнёс он.

Внимание Человека со шрамом было сосредоточено на двери одного из домов. В этом здании находилось широко известное на весь Ближний Восток заведение грека Покахидиса. К услугам посетителей этого заведения предоставлялось, практически всё чего они желали – проститутки обоих полов, любого возраста и цвета кожи, азартные игры, наркотики, воры, наёмные убийцы, различная информация и многое, многое другое, – дело зависело только от той суммы, которую посетители готовы были выложить за ту или иную услугу.

Вскоре на крыльце заведения Покахидиса показалась группа из четырёх мужчин.

«Похоже, что они. Наконец-то» – подумал Человек со шрамом. И он стал внимательно их рассматривать.

Процессия из четырёх мужчин направилась по улице в его сторону. Впереди шёл, по всей видимости слуга, но при шпаге. За ним шёл мужчина, не высокий, приземистый, тучный, одетый в бархатный камзол, он также имел шпагу. Замыкали шествие два мамелюка огромного роста, одетые по европейской моде – телохранители мужчины в бархатном камзоле, видимого оружия при них не было видно.

Подождав пока эта процессия пройдёт мимо него, Человек со шрамом не громко произнёс:

– Гискар. Пришло время тебе умирать.

Реакция у всех четверых была превосходная. Гискар быстро спрятался за спину слуги, оба телохранителя оборачиваясь на голос, доставали оружие, один пистолет, другой ятаган, также стараясь корпусами своих тел прикрыть Гискара.

Два выстрела слились в один. Превосходные пистолеты льежской работы, заряженные, на случай если на жертве будет надета кираса или кольчуга усиленными зарядами, не оставили телохранителям Гискара ни одного шанса. Оба умерли практически мгновенно.

Человек со шрамом отбросил пистолеты, сделал шаг к Гискару и обнажил свою шпагу. Гискар, прячась за слугой, закричал:

– Убей его!

Слуга Гискара вытащил из ножен свою шпагу и атаковал незнакомца. Он был неплохим фехтовальщиком, даже имел когда-то, свою школу фехтования, может быть не знаменитую и не самую лучшую, но дохода от неё на жизнь хватало. Но когда его шпага скрестилась со шпагой незнакомца, он понял, что погиб, что у него нет, ни одного шанса выйти из этой схватки победителем, что он ещё никогда не встречал такую твёрдую, уверенную руку. В отчаянной попытке заколоть незнакомца он произвёл выпад, его противник с лёгкостью отбил его, но не стал контратаковать, а сделал небольшой шаг влево.

«Что за чёрт, почему он не убил меня, он что, боится…». Додумать ему не дал раздавшийся выстрел. Пуля, выпущенная Гискаром из небольшого двуствольного пистолета, нацеленная в грудь незнакомцу, из-за шага влево, который сделал Человек со шрамом, попала слуге в спину.

«Господи, я умираю…» Слуга попытался обернуться, но ноги его подкосились, и он стал падать.

Не дожидаясь пока слуга Гискара упадёт, Человек со шрамом из-под его локтя, произвёл выпад шпагой, которая поразила запястье Гискара, тот вскрикнул от боли, и выронил пистолет.

Человек со шрамом стал приближаться к жертве. Гискар зажав рану на руке, отступал к стене одного из домов.

– Я, знал, что рано или поздно ты найдёшь меня. Ты…, ты, вот так, просто убьёшь меня?

– Нет, сначала я задам тебе один вопрос – где?

Гискар судорожно метался, мозг его лихорадочно работал, ища малейшую лазейку для спасения.

– Я готов обменять их, на свою жизнь! – сделал он робкую попытку, хорошо зная, что от этого человека ему не будет пощады.

– Где?!

Кинжал сверкнул в левой руке Человека со шрамом, и кольнул горло Гискара.

Из заведения Покахидиса, привлечённые выстрелами выбежали четверо, и стали озираться, вглядываясь в темноту закоулков.

«Чёрт!.. Испанцы!.. Этот педик, таки снюхался с испанцами!»

Надежда блеснула в глазах Гискара, и он попытался увернуться от кинжала у своего горла.

Но не тут-то было.

– Когда-то Гискар, ты был одним из нас. Но твоя похоть, твоя жадность, твоё предательство – очень дорого нам обошлись, погибло очень много хороших людей. Теперь, пришло время, умирать тебе!

Гискар дико закричал, пытаясь отвратить неизбежное.

Удар в грудь, и он захрипел, оседая по стене дома.

– Он… убьёт тебя… Когда-нибудь, он… убьёт тебя.

Человек со шрамом, заинтересованный последними словами Бартоломео Гискара, спросил:

– Кто убьёт меня?

Гискар, умирая, сказал:

– Он…Его сын!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СИЦИЛИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ
НЕЗНАКОМЕЦ

В конце июня 1625 года, по дороге, ведущей из Кастелламмаре в сторону Палермо, верхом двигались два всадника.

Один из них, высокий, худощавый мужчина средних лет, одетый в обычный камзол для дальних путешествий, восседал на превосходном испанском жеребце благородных кровей.

Другой, одетый попроще, держался чуть позади. Лошадь его ничем примечательным не выделялась. Поперёк седла у него были перекинуты седельные сумки, в кобурах торчали рукояти пистолетов, а сзади, к седлу, был приторочен мушкет. В поводу он вёл осла, нагруженного припасами.

Они выехали из Кастелламмаре ещё до рассвета, а сейчас солнце приближалось к полудню. И люди и лошади устали от зноя и долгого пути.

– Господин, пора дать отдых лошадям, да и нам, не мешало бы, подкрепиться – сказал второй всадник.

– Потерпи Буше, осталось не долго, похоже, мы уже почти у цели.

Буше, который не любил верховую езду, а предпочитал под ногами твёрдую землю или раскачивающуюся палубу корабля, с сожалением вздохнул.

Проехав ещё с пол лье, за поворотом дороги, они увидели стоявший на холме замок.

Это был один из тех замков, которые в XI–XII веках возводили на Сицилии норманны. Замок был построен в отличном месте, на господствующей над всей местностью высоте. Дорога и прилегающие окрестности лежали перед замком как на ладони. Когда-то, все прилегающие к высоте деревья были вырублены для улучшения обзора, но сейчас видны были следы запустения. Местность перед замком и склоны высоты поросли густыми зарослями кустарника и молодыми деревьями.

Да, со времён нормандского дворянина Роберта Отвиля, ставшего в 1059 году герцогом Сицилии, и его младшего брата Рожера – великого графа Сицилии, множество нормандских рыцарей осело на Сицилии, завоевав эту землю своей доблестью, отвагой и кровью.

Свернув на ведущую к замку дорогу, всадники шагом поехали по ней, постепенно поднимаясь в гору. Приблизившись, всадник на испанском жеребце увидел, что фортификационные и оборонительные сооружения замка оставляют желать лучшего. Крепостной ров высох и местами обвалился, подъёмный мост видимо был сломан, и лежал переброшенный через ров, ворота отсутствовали, стена замка, также местам обвалилась, а кое-где в ней зияли проломы.

Шагов за тридцать от ворот замка всадники были остановлены выстрелом, раздавшимся из бойницы одной из башен. Пуля с противным звуком расплющилась о большой придорожный камень. Первый всадник остановил свою лошадь, а Буше, напротив, послав своего коня скачком вперёд, прикрыл собой своего господина.

Из башни замка, молодой, звонкий, юношеский голос прокричал:

– Кто вы, и что здесь делаете?

Всадник на испанском жеребце, тронув своего коня, выехал первым, и прокричал в ответ:

– Я граф де Шаньи. А это мой слуга Буше. Я ищу Александра де Бриана. У меня есть сведения о его отце.

Видимо в башне замка возникло замешательство, вероятно там совещались. Но вскоре, тот же юношеский голос, прокричал:

– Хорошо. Въезжайте во двор.

Всадники, тронув своих коней, шагом преодолели расстояние до ворот и въехали во двор замка.

ГЛАВА ВТОРАЯ
ВСТРЕЧА

Во дворе замка они спешились. Буше вопросительно посмотрел на графа, Шаньи отрицательно повёл головой.

На пороге одной из надвратных башен, стоял мальчик лет 15–16. На бедре у него висела шпага, а за пояс были заткнуты два пистолета.

– Я Александр де Бриан. Если вы прибыли с добрыми намерениями, то прошу вас, входите.

И молодой человек посторонился, давая возможность приезжим войти. Он не сводил настороженного взгляда с незнакомцев, ловя их взгляды, движения рук, походку.

– Буше, останься здесь, и присмотри за лошадьми.

И обращаясь к юноше:

– Рад вас приветствовать, господин де Бриан.

И отвесив галантный поклон, граф де Шаньи вошёл в дверь.

Поднявшись по лестнице, Шаньи оказался в полукруглой комнате, в которой когда-то, в лучшие времена, наверно находилась комната отдыха стражи. Теперь в ней каменные стены комнаты были завешаны гобеленами и коврами, на которых висела коллекция оружия – топоры, мечи, сабли, секиры, щиты и многое другое, посередине стоял стол и несколько стульев, со сваленными на них в беспорядке шпагами, кинжалами, пистолетами, рожками с порохом, пулями. К бойницам башни были прислонены мушкеты и карабины. Вдоль одной из стен находилось нечто подобное кровати, сооружённое из грубо сколоченных досок. Возле другой стены стоял резьбовой дубовый шкаф для посуды, в котором были серебряные кубки и блюда.

Определённо, в этой комнате роскошь, соседствовала с бедностью.

Де Бриан неотступно шёл следом, и когда Шаньи, бегло осмотрев комнату резко повернулся, он остановился, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Присаживайтесь. Позвольте предложить вам вина с дороги, по вам видно, что вы проделали долгий путь и наверняка устали.

– Благодарю. Это было бы великолепно.

И пройдя в комнату, Шаньи сел на один из стульев. Де Бриан взял левой рукой стоявший у стены кувшин, и подойдя к столу, наполнил вином один из стоявших на столе серебряных кубков, не сводя настороженного взгляда с приезжего.

– Прошу вас.

– Спасибо, юноша.

Взяв чашу, Шаньи пригубил немного вина.

Соблюдая все правила этикета и приличия, де Бриан и де Шаньи, не начинали прямого разговора, выжидая. Хотя молодому человеку, и не терпелось узнать те новости, которые собирался поведать ему граф.

– Не плохое вино. Видимо здесь, под щедрым солнцем Сицилии, вызревает хороший виноград.

Де Бриан не ответил. Он только кивком головы дал понять, что принимает благодарность. Он пристально рассматривал графа де Шаньи, стараясь по его лицу, одежде, манере поведения, повадкам, определить, что это за человек, род его занятий и какие известия он привёз об его отце. От его взгляда не ускользнуло, что лицо графа загорелое и обветренное, как у человека, который долго, или может быть, часто путешествует. На левой щеке имелся шрам, в виде буквы V.Чёрные с проседью волосы, усы, небольшая бородка клинышком.

Манеры, выдавали в нём человека из высшего общества, аристократа до мозга костей. Его камзол, богатый, из хорошего сукна, но без всяких излишеств, великолепный испанский жеребец, на котором он прибыл, расшитая золотом перевязь, говорили о состоятельности владельца. Но было, что-то в его облике, что вызывало настороженность и опасение. Может быть взгляд его серо-зелёных, с оттенком свинца глаз – холодный и проницательный, может быть то, как он сидел на стуле – свободно, непринуждённо, но в тоже время, казалось готовый вскочить при малейшей опасности, выхватить свою рапиру и… Опасность и угроза, ужас и страх, исходили от этого человека.

Де Шаньи также рассматривал юношу. Он увидел, что юноша, хорошо развит физически, широк в плечах, узок в бёдрах, высок, хотя его фигура ещё не окончательно сформировалась, но было видно, что очень скоро, девушки и дамы, будут томно вздыхать при виде его. Образ дополняли длинные светлые волосы, что говорило о нормандской крови в его жилах, карие глаза и средиземноморская загорелая кожа.

Молчание затягивалось. Первым не выдержал де Бриан.

– Вы говорили, что у вас, есть сведения о моём отце?

Граф кивнул головой, встал и сказал:

– Да. Правда, не утешительные. Ваш отец, Генрих де Бриан, умер.

Всё то время, которое прошло с тех пор, когда Шаньи решил разыскать мальчика и сказать ему о смерти его отца, он всё думал, как он это сделает, какими словами, и решил, что будет действовать по обстоятельствам, сначала посмотрит на него, попытается его понять, а потом подберёт нужные действия и слова. Увидев, что перед ним сильный и смелый молодой человек, мальчик-воин, хотя, какой к чёрту мальчик, если ему, по всей видимости, с оружием в руках, приходится защищать свою жизнь и отстаивать честь, Шаньи решил говорить без всяких предисловий и экивоков, прямо так, как оно есть, и он увидел, что не ошибся.

Де Бриан, практически ничем не выдал обуревавших его чувств, только немного вздрогнул, опустил глаза к полу, лицо его побледнело. Немного времени спустя, он спросил:

– Как, когда и где он умер?

Шаньи многое бы мог рассказать о том – как, когда и где умер старший де Бриан, многое поведать о его жизни, но сейчас, ещё не пришло время. И Шаньи молил Бога, чтобы это время вообще никогда бы не пришло.

– Я не знаю ответов на ваши вопросы. Просто ранней весной этого года, в мой дом в Париже принесли ларец, в котором находилось письмо вашего отца, его завещание, небольшая сумма денег и письмо мне, в котором он написал, как и где вас найти, а также попросил, чтобы я оказал вам всякое содействие и помощь, и позаботился о вас. Дело в том, что я и ваш отец были друзьями. И мы давно ещё оговорили, что если с одним из нас, что-то случится, то он сообщит другому, по известным нам двоим адресам.

Де Бриан выслушав Шаньи, спросил:

– Эти бумаги при вас?

– Да, вот они.

Шаньи расстегнул небольшую, висевшую у него на поясе сумку, и достал бумаги.

– Вы извините, дорогой Александр, но прежде чем передать вам эти бумаги, я должен удостовериться, что вы действительно барон де Бриан.

– Что? Да как вы смеете!

Бриан вспыхнул, это было видно, даже несмотря на загар на его лице, правой рукой схватился за эфес шпаги, а левой, попытался вытащить из-за пояса пистолет.

Шаньи, в миролюбивом жесте поднял вверх обе руки, и улыбаясь крикнул:

– Стойте, стойте! Это пожелание или если хотите просьба вашего отца. Да, я вижу, что вы очень похожи на вашу маму, у вас её глаза, характер, уж точно отцовский, такой же взрывной и вспыльчивый, также, я обратил внимание на ваш перстень, с гербом рода Брианов, и на вашу фамильную шпагу. Ведь её вам оставил ваш отец?

Де Бриан кивнул.

– Тогда на ней должна быть надпись. Ведь так? Что на ней написано?

– Омне Датум Оптимум[1].

– Великолепно. А теперь скажите те слова, которые сказал вам ваш отец перед отъездом и просил запомнить.

– Долг – превыше всего.

После этих слов, Шаньи передал бумаги Бриану.

– Здесь всё, кроме письма ко мне.

Александр взял бумаги, внимательно их рассмотрел, обратил внимание на печать и отошёл поближе к окну, чтобы их прочесть.

«Мой дорогой Александр.

Если вы сейчас читаете это письмо, то произошло самое худшее, что могло произойти, меня уже нет в живых. Прошу вас простить меня, что оставляю вас так рано, но – долг превыше всего. Теперь вы наследник и продолжатель дела де Брианов. Теперь, будущее нашего рода, зависит только от вас. Прошу запомнить ещё одно – нет ничего страшнее самого страха.

Это письмо вам вручит мой друг – Шарль де Морон граф де Шаньи, доверяйте ему, а в случае нужды смело к нему обращайтесь, он поможет и позаботится о вас.

Ещё раз прошу меня простить. Прощайте, мой дорогой и любимый Александр.

Ваш отец Генрих де Бриан.

Венеция. Гостиница «Леоне Бьянко». Ноябрь 1624 года».

Среди других бумаг находилось завещание барона Генриха де Бриана, заверенное ещё 15 мая 1610 года, в котором титул, замок и земли передавались Александру де Бриану, купчая на замок и вексель на две тысячи ливров.

– Прошу извинить меня, за недоверие к вам. Вы друг моего отца и выполнили его последнюю просьбу. Но у меня, есть к вам несколько вопросов.

– Александр, я постараюсь ответить на ваши вопросы. Но дело в том, что мы выехали рано утром, ещё до рассвета, а сейчас, время перевалило за полдень, и не мешало бы нам, подкрепится. А, как вы на это смотрите?

– О, прошу простить меня дорогой граф… Но понимаете нам…у нас…видите ли мне…нечего предложить вам кроме хлеба, сыра, луковицы и вина, – запинаясь и краснея, произнёс де Бриан.

– Вам нечего стыдится, – назидательным, наставническим голосом сказал Шаньи, – бедность не порок. Бедным быть не стыдно, стыдно быть дешёвым. Отправляясь сегодня в дорогу, я наказал Буше основательно запастись провизией. Мало ли, как могли обернуться наши поиски, вдруг бы вас, не оказалось в замке? Я сейчас прикажу Буше достать всё, и клянусь Кровью Христовой, мы славно пообедаем! – уже весело, с улыбкой закончил он.

– Благодарю вас, граф.

– Ах, оставьте, это всё пустое. Вы сын моего единственного верного друга. И прошу вас, располагать мною.

Выйдя из башни граф направился к Буше, который удобно расположился в тени одной из стен замка, рядом с ним были привязаны и лошади. Шаньи обратил внимание, что Буше приготовил мушкет, который был прислонён к стене, и по бокам от него лежали пистолеты.

– Молодец, Буше. Приготовился к обороне?

– Не нравиться мне это место, господин граф. Мрачное оно какое-то и унылое. Я тут прогулялся по замку, так вот там у них, за колодцем, целое кладбище. И могилы все свежие. Поветрие у них здесь какое, или ещё чего…

– Скоро узнаем. Лошадей накормил, напоил? Тогда, бери все продукты и неси в башню, будешь прислуживать нам за обедом. После, пообедаешь сам.

Взойдя на крыльцо башни, граф де Шаньи внимательно осмотрел замок.

– Да, похоже, что я прибыл вовремя.

Когда Шаньи вышел, в комнате, кто-то едва слышно, шёпотом сказал:

– Господин барон, я знаю этого человека, слышал о нём. Он действительно друг вашего отца, был… Но ради Всех Святых, остерегайтесь его, он очень опасный человек.

Бриан выслушав, кивнул головой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЗНАКОМСТВО

Буше постарался на славу, на столе с которого было убрано оружие, и который по случаю приезда гостей был застелен скатертью, появились пара жаренных кур, несколько видов паштетов, различные колбасы, овощи, зелень, хлеб, сыр, вино.

Прежде чем сесть за стол и приступить к обеду, де Бриан обратился к де Шаньи:

– Граф, в этой комнате присутствует ещё один человек. Это мой друг, даже больше чем друг, мой наставник и учитель, и я не могу сесть за стол, зная…ну, вы, понимаете…

Шаньи, который, уже только при входе в комнату, ощутил присутствие кого-то ещё, сразу обратил внимание на два кубка, стоявших на столе, и на слова Александра, когда он пробовал оправдаться по поводу скудного обеда, типа: нам, у нас – сейчас, якобы удивлённо сказал:

– Вот как? И где же он?

– Он здесь, в нише за одним из ковров. Наблюдает за вами.

Буше при этих словах напрягся, и стал настороженно оглядывать комнату.

– Я понимаю ваше благородство юноша. Пусть ваш компаньон выходит, наверное, он уже смог убедиться, что я не причиню вам вреда.

Довольный де Бриан сказал:

– Педро, выходи к нам.

Угол одного из ковров откинулся в сторону и в комнате появился мужчина. Его морщинистое лицо, седые, коротко стриженные волосы, седая борода, наводили на мысль, что ему уже порядочно лет, но вся его просто огромная фигура, исходившая от него мощь и сила, какая-то опасность, сводили на нет все визуальные впечатления от его возраста.

– Граф, позвольте вам представить, мой наставник – Педро Вильча.

Шаньи, который из-за недостаточного освещения в комнате, не смог сразу разглядеть лица появившегося здоровяка, при словах де Бриана, не то, что был удивлён, он был поражён, ошарашен, ошеломлён, но не подал вида, хотя его мысли летали быстрее молнии: «Вот это да, старина Педро Вильча здесь, или как его ещё называют – Педро Петриналь[2]. Интересно, сколько ему лет? Ведь он настоящая легенда. Когда-то был… Хотя, профессионалы его уровня, наверное, никогда не стареют. Да, с ним надо быть настороже. Ха, собрат по ремеслу! Он меня знает? Что он слышал обо мне? Может ему, что-то рассказывал Генрих?»

В ответ на слова Бриана, граф сухо поклонился. Он и Педро заинтересованно рассматривали друг друга. Де Бриан, на правах хозяина, произнёс:

– Прошу к столу, граф.

После обеда, когда Буше прибирал на столе, Педро сидел на стуле в углу комнаты осматривая через бойницу окрестности замка, Шаньи обратился к Бриану:

– Ну, Александр, вы хотели задать мне вопросы, наверное, которые касаются вашего отца? Я готов на них ответить, в меру своих знаний. Мы расстались с вашим отцом в 1617 году, в Париже. И я не знаю, чем он занимался эти последние годы.

Бриан сразу спросил:

– Вы говорили, что я похож на свою маму, вы её знали?

– Да. Конечно, я очень хорошо знал вашу маму.

Шаньи ответил может быть чересчур поспешно, но де Бриан не обратил на это внимание, он ждал продолжения, но его не последовало.

– Она умерла, практически сразу после моего рождения, я её вообще не знаю. Отец, после её смерти, купил этот замок, он говорил, что это наше родовое гнездо, что этот замок построен первым де Брианом, нормандским дворянином, который за верную службу получил эти земли от Рожера Отвиля, Великого графа Сицилии. На приобретение этого замка ушли почти все его сбережения, он пытался отремонтировать его, придать ему более ухоженный вид, нанял крестьян, которые возделывали наши поля и виноградники, и служили нам, это приносило определённый доход, отец нанял мастеровых, которые привели в порядок внутренние комнаты замка. Но всё изменилось в начале лета 1617 года. К нам в замок, поздней ночью, приехали какие-то люди, они о чём-то долго говорили с отцом и этой же ночью уехали. На следующее утро отец собрался в дорогу, оседлал коня, подозвал меня и сказал, что он должен уехать, может быть надолго, что за мной присмотрит Педро, напоследок сказал, что долг превыше всего и уехал. Больше я его не видел. Пару раз, за все эти годы, нам передавали письма от него. В них он писал, что занят какими-то поисками, что ищет человека, что поиски затягиваются, но он надеется, скоро вернуться домой.

Так я и вырос, не зная матери, и практически не видя своего отца.

Броня, в которую де Бриан заковал сегодня своё сердце, дала трещину, он сжал кулаки, опустил голову, а в глазах его стояли слёзы. Через некоторое время, тихим, едва слышным голосом, не поднимая головы, он произнёс:

– Всё, что я знаю и умею, я обязан Педро. Он научил меня читать и писать, благодаря ему, я владею, помимо французского и испанского языков, также латынью и итальянским. Он научил меня держать в руках оружие, научил меня охотиться и читать следы, научил меня плавать, ездить верхом, да и многому чему научил… За это, я, бесконечно благодарен ему…

От внимания Шаньи не ускользнуло, что при последних словах Бриана, Педро, впервые оторвался от своего занятия-осмотра окрестностей, и взглянул на молодого барона с любовью и такой нежностью, что Шаньи, даже представить себе не мог, что такие чувства находятся в душе легендарного наёмного убийцы, в прошлом известного по всей Европе под прозвищем Петриналь. Шаньи отвесил Педро, едва заметный благодарный поклон.

– Я виделся с вашим отцом, восемь лет назад, в Париже. Он сказал, что должен кое-что сделать. Он не посвятил меня в свои планы, хотя, я и вызвался ему помочь. И поспешно уехал. Больше я его не видел.

Бриан поднял опущенную голову.

– Расскажите мне о моих родителях, какие они были. Ведь я их почти не знаю. От мамы мне остался только медальон, с её портретом.

– Видите ли Александр, мой рассказ, займёт много времени, я бы хотел многое рассказать вам о ваших родителях, особенно о вашем отце, ведь мы столько пережили с ним вместе, прошли через многие испытания, но давайте позже, в другой день. Сегодня вам надо отдохнуть, вы многое испытали и пережили. Я ведь собираюсь воспользоваться вашим гостеприимством и погостить у вас в замке. Надеюсь, вы не против, а?

Их разговор прервал Педро, который произнёс только одно слово:

– Смеркается.

Услышав его де Бриан весь внутренне напрягся и посмотрел на Педро, который в свою очередь смотрел на него. Шаньи уловил эти взгляды и сказал:

– Надеюсь, вы объясните мне, что у вас здесь происходит. Похоже на войну. Ведь так?

И Шаньи обвёл глазами комнату, где повсюду было разложено оружие. Бриан, теперь уже вопросительно посмотрел на Педро. В ответ, тот утвердительно кивнул головой.

– Да граф. У нас здесь небольшая война, с семейством Перруджи, в которой мы пока проигрываем, – неожиданно весело, с восторгом, с вызовом ответил де Бриан. – Она идёт, вот уже около трёх месяцев. А всё началось с дуэли, между мной и старшим сыном дона Перруджи. На дуэли я убил его, в ответ семья Перруджи объявила мне вендетту…

– Расскажите подробнее, господин барон, – неожиданно перебил де Бриана Педро, – из-за чего произошла ссора, ну и всё, что было потом. Время ещё терпит.

– В одно из воскресений, возле церкви, в Палермо, он толкнул меня, в ответ я…,-Александр поймал осуждающий взгляд Педро, – … ну ладно, хорошо. Мы столкнулись возле кареты, которая принадлежит сеньору графу Лопе де Сальво, он советник нашего вице-короля Антонио Альвареса де Толедо. В карете находилась дочь графа Лопе де Сальво Анна-Мария. Я подошёл к карете, подал ей руку, чтобы помочь выйти, тут подошёл Луиджи Перруджи, оттолкнул меня, ну дальше вы знаете, я назвал его наглецом, в ответ он оскорбил меня и вызвал на поединок…

– Он сам вас вызвал? – теперь де Бриана перебил Шаньи.

– Да, он сказал, что я мал летами, чтобы ухаживать за сеньоритой, и если я не согласен с этим, то он мне это докажет, всыпав по одному месту.

В ответ я спросил – Где и когда? Он сказал, что прямо здесь и сейчас.

Мы отошли на пустырь за церковью, и на поединке я убил его. Его слуги не посмели напасть на нас, со мной было достаточно людей, да и вмешались люди из свиты графа де Сальво, которые пригрозили, что позовут альгвазила[3].

Они напали на нас той же ночью, мы тогда жили в центральных покоя замка, у меня было несколько слуг, на которых я мог рассчитывать, в общем, мы отбились, но потеряли троих людей. Сразу же по приезде из Палермо, я рассказал обо всём Педро, но признаться, мы не ожидали нападения, ведь я убил его честно, на поединке, хотя этот купеческий сынок и не заслуживал этого. Да и людей дон Перруджи послал предостаточно, никак не меньше двух дюжин. Из них мы убили семерых, ещё несколько раненных они забрали с собой. После этого они больше не осмеливались нападать в открытую, а стали вести войну на истощение. Один мой слуга, отправленный в Кастелламмаре за припасами, был убит по дороге, двое других были убиты в Палермо, вчера днём, выстрелом из мушкета, прямо здесь, во дворе замка, был убит мой дворецкий Сальваторе. Остальные мои слуги попросту разбежались, крестьяне тоже, запуганные людьми Перруджи, оставили свои дома и подались кто куда. Однажды, они чуть не подстрелили и меня. Я тогда отправился в горы на охоту, в меня выстрелили, но пуля попала в лошадь. Это была наша последняя лошадь. Я пытался выследить стрелка, но он скрылся. Но всё-таки, периодически мы делаем вылазки за продуктами, в ближайшие селения. Пока был жив Сальваторе, было проще, а сейчас… Но мы не собираемся сдаваться, мы с Педро решили нанести удар, мы победим в этой войне… Так что, господин граф, ваше желание остаться здесь… В виду этих обстоятельств…

– Милый юноша, я в вас не ошибся, вы сильны и храбры. Может быть, также как ваш отец, слегка безрассудны, но как говорил Святой Эразм Ротердамский – Фортуна любит людей не слишком благоразумных, но зато отважных. Неужели вы думаете, что после всего, что вы рассказали мне, я оставлю вас? Если бы вы не были сыном моего друга, я бы счёл это за оскорбление, за обвинение меня в трусости.

– Граф я нисколько не сомневаюсь…

Шаньи не дал ему продолжить:

– Ваш отец и Педро, – граф слегка поклонился в сторону Педро, – правильно вас воспитали, вы благородны и храбры, вы правильно поступили, пойдя на поединок с этим Перруджи, ведь честь превыше всего. Вас ведь учил фехтовать Педро? Ведь так? Тогда у этого сеньора не было ни одного шанса, я уверен.

– Он был старше меня, служил в армии. Поверьте, это был не простой противник.

– В этой войне можете смело рассчитывать на меня и на Буше, я помогу вам. А теперь, мой молодой друг, пора вам отдохнуть, да и мне не мешало бы поспать. Какие покои прикажете занять, дорогой хозяин? – сводя всё к шутке спросил Шаньи.

– Вы можете занять соседнюю, правую надвратную башню. Там оборудованы роскошные апартаменты. До вчерашнего дня в ней жил Сальваторе. Надеюсь, они не знают о вашем появлении.

– Напрасно надеетесь. Кто-то уже полдня наблюдает за замком, в-о-о-о-н из тех кустов, он терпелив и усидчив, если бы не пара его ошибок, боюсь, что и я бы его не разглядел, – на испанском сказал Педро.

– Да, Александр, сегодня, проезжая через селение, которое расположено неподалёку, в низине, мы видели вооружённый отряд из девяти человек. Его возглавлял какой-то франтовато одетый мужчина.

– Значит сегодня? – к никому не обращаясь, спросил де Бриан.

Ответил ему Педро:

– Скорее всего да, они давно уже хотят покончить с нами, на их взгляд, эта война чересчур затянулась, а приезд графа, ускорил события. Они наверняка решили, что мы его наняли, ну или ещё что-то, в таком роде.

Шаньи никак не отреагировал на последние слова Педро. А наоборот весело сказал:

– Ну, что ж господин барон, спокойной ночи, и до скорого свидания. Буше! Позаботься о лошадях и запри их где-нибудь, чтобы наши ночные гости не угнали их.

– Я проведу вас в ваши покои, господин граф! – поддерживая шутливый тон, сказал де Бриан.

– Благодарю за любезность, господин барон!

И они оба весело засмеялись. Даже старина Педро не смог сдержать улыбку.

Барон и граф прошли по галерее над воротами и оказались в правой башне. Обстановка в ней была поскромнее. Здесь стоял стол, пара стульев и такая же сколоченная из досок лежанка.

– Вам нужно какое-то оружие?

– Нет, Александр, благодарю, у нас всё есть.

– Ну, тогда, спокойной ночи, господин граф.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
НАПАДЕНИЕ

Шаньи проснулся неожиданно. Какое-то время он лежал абсолютно неподвижно, пытаясь понять, что его разбудило. Да, звук, точно, приглушённый звук удара железа о камень. Он осторожно повернул голову и увидел, что Буше, который на эту ночь расположился на стульях, не спит, а настороженно смотрит на дверь ведущую на галерею, соединяющую две башни, в каждой руке у него было по пистолету.

Звуки выстрелов раздались из соседней башни. Нападавшие перестали таиться, заторопились, зашумели и закричали.

Шаньи вскочил с лежанки, схватил свою рапиру, которая лежала тут же, рядом, на столе, и стал продвигаться к двери на галерею. Знаками он дал понять Буше, что бы тот контролировал дверь, ведущую во двор замка, взял у него один пистолет, тихонько отодвинул засов, приоткрыл дверь, и нос к носу столкнулся с каким-то вооружённым наёмником. Реакция у графа де Шаньи была отменная, сразу же не раздумывая, он выстрелил незнакомцу в лицо и захлопнул дверь. На галерее он успел рассмотреть, что нападавших много, где то около десяти. Захлопнув дверь он бросил разряженный пистолет Буше, который ловко поймал его, и сразу же стал заряжать.

Шаньи, предусмотрительно стоял в стороне от двери, с галереи раздались выстрелы, и пара пуль, впились в дверь. В этот момент внизу раздался грохот, и дверь, ведущая во двор замка, упала. На лестнице сразу же показалось несколько нападавших. Буше встретил их залпом из пистолетов. Послышались крики, проклятия, звук падающего тела.

– Есть один, – удовлетворённо произнёс Буше.

– Останешься здесь, прикроешь нас, а я через галерею, буду пробиваться к де Бриану.

За дверью послышалась какая-то возня, и когда Шаньи, отодвинув засов, рывком распахнул её, он встретил троих наёмников. От неожиданности те попятились, Шаньи молниеносно провёл выпад и заколол одного из нападавших. Двое других, придя в себя, начали атаковать. На узкой галерее им было тесно, они только мешали друг другу. Отбив их атаки, граф поразил одного ударом в горло, а второго ударил кинжалом. Путь в левую башню был свободен и Шаньи устремился туда.

Проходя по галерее, он увидел, что нападавшие использовали приставные лестницы, что бы забраться на галерею и атаковать одновременно обе башни с двух сторон, с галереи и со двора замка.

Во дворе замка были слышны яростные выкрики, и звуки ударов стали о сталь. Значит Буше сражается, и за тыл, можно не опасаться. Но основные силы, нападавшие сосредоточили на левой башне.

Почти у её дверей, Шаньи встретили ещё два наёмника, оба вооружённые пистолетами, оба нажали на курок почти одновременно. От одной пули Шаньи успел увернуться, прижавшись к стене замка, второй пистолет дал осечку, и выстрела не последовало. Шаньи метнул кинжал, который вонзился одному из нападавших в грудь, второй попытался отступить в глубь комнаты, но Шаньи прыжком настиг его и нанёс быстрый удар шпагой.

Вбежав в комнату он увидел, что дело плохо. Де Бриан и Педро, построив из шкафа для посуды, стола и стульев, нечто похожее на баррикаду, оборонялись в углу комнаты, не давая возможность нападавшим добраться до них. Четверо наёмников уже поплатились жизнью, попытавшись перебраться через сваленную мебель, и лежали на полу и на баррикаде в различных неестественных позах. Но нападавших ещё было слишком много, Шаньи насчитал семерых, ещё двое стояли позади них с факелами в руках, отчего комната была хорошо освещена, одного из державших факел он узнал, это был тот, франтовато одетый мужчина, которого он видел утром в селении, и несколько наёмников толпились на лестнице.

«Ого, похоже на замок напало человек двадцать»– быстро подсчитал Шаньи.

Педро был тяжело ранен, он стоял на одном колене, прислонившись правым плечом к стене, в левой руке у него сверкала шпага, выставленная вперёд. У де Бриана, вся рубашка с левой стороны была красной от крови, но он стоял на ногах, в руках у него была рапира и пистолет, схваченный за дуло. Он подзадоривал нападавших, называя их трусами и сволочами, и предлагая, если им так не терпится покончить с ним, атаковать, и отведать его шпаги.

В комнате витали клубы порохового дыма, и остро пахло кровью.

Всё это Шаньи увидел, проанализировал и оценил, мельком осмотрев комнату. В следующее мгновение, выскочив из-за угла, он атаковал противников. Не ожидавшие нападения с этой стороны, наёмники растерялись, и Шаньи очень быстро отправил на тот свет ещё двоих, остальные в панике, начали отступать к лестнице.

Франтовато одетый мужчина, обеспокоенный отходом своих людей, вскричал:

– Вперёд, канальи! Вперёд, жалкие трусы! Убейте их всех!

Шаньи попытался пробиться к нему, но трое пришедших в себя наёмников преградили ему путь, двое вбежали с лестницы и напали на графа сбоку. Он вынужден был немного отступить вглубь комнаты.

Бриан кинулся ему на помощь. Шаньи вскричал:

– Нет, Александр, назад! Оставайтесь на месте!

Разочарованный Бриан, который сказать по правде, едва держался на ногах из-за большой потери крови, вернулся за баррикаду. Левой рукой Шаньи поднял валявшийся на полу тяжёлый, обоюдоострый боевой топор, один из тех, что висел на ковре и украшал комнату, а сейчас, в пылу сражения, был сброшен, дико закричал:

– За каждую каплю крови барона де Бриана, я буду вас убивать вас вот так…

И взмахнув топором, разрубил голову одного из нападавших. Ещё один взмах, и топор снёс полголовы второму наёмнику. Третий попытался прикрыться своей шпагой, но топор с лёгкостью сломал её, отрубил владельцу руку и вошёл в грудь.

Устрашённые такой яростью и безумием, мощью и силой, которая ни как не вязалась, хоть и с высокой, но худощавой фигурой незнакомца, уцелевшие наёмники принялись бежать, в дверях образовав давку. Франтовато одетый мужчина оказался последним, и Шаньи прыгнул вперёд, чтобы достать его, но поскользнулся на крови, щедро залившей пол, и поразил франта только в плечо. То ли от боли, то ли от страха, но франт дико закричал, и ему чудом удалось проскочить, растолкав своих людей. Напуганные наёмники побежали следом за ним. Сильно уставший Шаньи не стал их преследовать, а стал в дверях, наблюдая, всё ещё держа в руке топор.

ГЛАВА ПЯТАЯ
ПОСЛЕ БОЯ

Когда топот ног, крики и ругательства отступающих наёмников затихли вдали, Шаньи прокричал:

– Буше, ты как там, в порядке, цел?

– Да, господин граф, у меня тут трое, двое готовы, а один ещё помирает, да на лестнице один, итого четверо – прокричал в ответ Буше со двора замка.

– Мы славно всыпали этим ублюдкам! – и произнеся эти слова, де Бриан стал валиться на пол. Видимо, последние силы оставили его.

Шаньи, который в свете всё ещё горящего факела, который бежавшие в панике наёмники бросили на пол, краем глаза увидел, что колени Бриана подкосились, и он заваливается на бок. Нечеловеческим, звериным прыжком, Шаньи преодолел расстояние, разделявшее его и Александра, перепрыгнув по пути через трупы и баррикаду, и подхватил Бриана, не дав ему упасть окончательно. Он поднял его на руки и стал пробираться к кровати. Также он увидел, что голова Педро Вильча прислонена к стене, а лицо мертвенно бледно. «Умер, потерял сознание?» – эта мысль вихрем пронеслась у него в сознании.

– Держитесь Александр. Не вздумайте умирать. Буше, – закричал он, – нагрей воды, затем иди сюда, поможешь мне. Да, и захвати мою сумку.

Положив де Бриана на кровать, Шаньи схватил факел, сорвал со стены один из гобеленов и воткнул факел в щель между камнями. Следующим движением он разорвал на Александре рубаху и принялся осматривать его раны. Он был ранен дважды – в левом боку была не глубокая рана, полученная ударом шпаги, и порез на левом предплечье, который обильно кровоточил. Взяв остатки рубашки де Бриана, он туго перебинтовал предплечье и бок Александра, и наклонился к его лицу, пытаясь уловить дыхание. Бриан дышал, не ровно и едва слышно. «Слава Богу, жив. Обморок видно вызван большой кровопотерей. Какого чёрта так долго возится Буше!»

Шаньи подошёл к Педро, опустил его на пол, подобрал чей-то оброненный кинжал, и разрезал на старике колет и рубашку. Неожиданно Педро пришёл в себя, в руке его блеснул нож, который он приставил к груди Шаньи.

– Педро, успокойся, мы не враги, я хочу помочь тебе.

Рука Педро опустилась.

– Как Александр?

– Жив. Ранен не опасно, в бок и в руку. Сейчас спит.

– Проспали мы их, проспали… Слишком близко они к нам подобрались… Такой суматошный день… Все устали. Ведь знали, что нападут и проспали…

– Они тоже не пальцем деланные, и постарались напасть на нас неожиданно.

Но Педро уже не слышал его, вновь потеряв сознание.

В комнату вошёл Буше, неся обеими руками горшок с парующей водой. Через плечо у него была переброшена сумка. Вид у Буше был страшный, он весь был покрыт кровью своих противников, которая подсохнув, образовала на его лице корку. Надо сказать, что в ближнем бою, Буше предпочитал действовать раскладным корсиканским ножом, или двумя, а для этого надо было подойти к врагам практически вплотную, и их кровь, обильно залила его.

– Наконец то, Буше. Возьми факел и посвети мне.

При свете факела он увидел, что буквально всё тело Педро покрыто рубцами и шрамами.

«Да, вот она жизнь наёмника. И ты наносишь удары и самому, немало достаётся». Взяв сумку, он немного порылся там, и достал кусок белой материи, которую намочив в горшке с кипятком, принялся обмывать от крови пулевую рану на правом плече Педро, вторая пуля, поразившая Педро, засела в правом бедре. От действий Шаньи, которые наверно причиняли ему боль, хотя граф и старался действовать аккуратно, Педро вновь открыл глаза.

– А ты Мясник, Шарль де Морон. Эк, как ты их разделал, топором то…

– Чтобы победить в этой битве, надо было придумать какой-то ход, а в бою, гнев, ничем не хуже отваги. Другого выхода не было.

Педро согласно кивнул головой.

– Не отключайся, старик. Расскажи мне лучше об этом Перруджи, что он собой представляет, и как к нему подобраться.

Подумав немного, Педро начал:

– Я тут, кое-что разузнал. Одному мне, к нему было не подобраться, стар я уже, да и мальчишку, не хотелось оставлять одного. В общем, раньше, лет сорок назад, он был простым рыбаком, иногда промышлял морским разбоем и контрабандой, ну, как и большинство в округе… Затем, выгодно женился, охмурив дочку купца Фабрицио Коллонтонелли. Вскоре её папаша отдал богу душу, не знаю, сам он загнулся или ему помогли, слухи ходят разные, и Перруджи, унаследовал всё его состояние. Он хорошо развернулся, купил несколько кораблей, и увеличил денежки своего тестя. Постепенно он начал прибирать к рукам и всю округу. Крестьяне с окрестных селений не могут ничего продать или вывезти на базар в Палермо, не заплатив Перруджи. Также ни один корабль не будет разгружен или загружен в порту Палермо, пока владелец или капитан судна, не заплатят Перруджи отступного. В Палермо у него бордели, он заправляет одним из крупнейших базаров города. Также у него большой дом в городе, но сейчас, в жаркие летние месяцы, он живёт на вилле за городом, недалеко отсюда, в районе местечка Чинизи. Он довольно богат, в Палермо всё решает при помощи взяток. Поговаривают, что у него прикормлены алькайд[4] и коррехидор[5]. Главная мечта его, получить потомственное дворянство. У него было пятеро детей. Старшего его сына, Луиджи, убил господин барон, другой погиб в Мексике, дочь воспитывается в Неаполе, в монастыре, два других сына – Роберто в Риме, каноник, хочет стать кардиналом, а там, чем чёрт не шутит и Папой Римским, а Карлоса вы видели, это тот, который командовал этим отребьем.

Шаньи уже закончил обрабатывать рану Педро и молча слушал.

– Пулю я не вытащил, засела слишком глубоко, попробую завтра при солнечном свете. А пока, отдыхай.

Он нашёл чудом сохранившийся на полу кувшин с вином, разыскал кубок, налил в него немного вина, а затем высыпал немного какого-то порошка, извлечённого из сумки.

– Вот, выпей старина. Это снимет боль и поможет тебе уснуть.

Педро без всяких колебаний сделал несколько глотков. Он понимал, что если бы Шаньи хотел отравить его, то не стал бы возиться с его раной, а попросту, проткнул бы его старую шкуру чем-то острым.

– Буше, перенеси барона в правую башню, потом, поможешь перетащить Педро на кровать. Утром приберёшь здесь. А сегодня ночью, поспать тебе не придётся, будешь нести караул во дворе замка. Вдруг они вернуться.

Закончив обрабатывать раны де Бриана, Шаньи почувствовал, как он устал за сегодняшний день. Спустившись во двор замка, он с трудом нашёл Буше, который довольно удачно замаскировался возле ворот. Отсюда ему было видно и внутренний двор и подходы к галерее, к которой всё ещё были прислонены лестницы. Граф кивнул Буше, поднялся в правую башню, сел на стул, положил скрещенные руки на стол, на них голову, и мгновенно уснул.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ВИЗИТ ВЕЖЛИВОСТИ

Александр проснулся, когда солнце уже приближалось к полудню. Сев на кровати, он некоторое время боролся с сильным головокружением. Когда оно прошло, и из глаз исчезли чёрные круги, он осторожно встал на ноги, покачнулся от слабости, но удержался, и направился к выходу из башни. Его движения немного сковывали повязки на плече и на боку, но в целом, он чувствовал себя довольно сносно.

Во дворе он увидел, что Шаньи, собирается куда-то отправляться, его испанский жеребец стоял осёдланный, а сам граф, что-то говорил Буше.

– Добрый день, господин граф.

– О, Александр. Добрый день, как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо. Как Педро, где он?

– Мы перенесли его в донжон, у него паршивая рана, задета кость, но пулю я извлёк, думаю, что он поправится.

– Я хочу поблагодарить Вас, за помощь. Если бы не Вы, то нас убили бы наверняка.

– Не стоит благодарностей, Александр. Я просто выполняю своё обещание, данное Вашему отцу. И отчасти, я и сам виноват. Виноват, что не дал отдохнуть вам днём, утомил вас, да и сам заснул, не позаботившись о мерах предосторожности. Мы все ведь знали, что они нападут, но…

– Я смотрю, что вы уезжаете? Могу я узнать, куда?

– Да так, хочу нанести кое-кому, визит вежливости.

Александр несколько мгновений размышлял, к кому это с визитом едет Шаньи, а потом, всё поняв, воскликнул:

– Я поеду с вами! Это моя война! И этот, как вы его называете визит вежливости, должен нанести я! Тем более, после вчерашнего нападения.

Теперь настал черёд призадуматься графу де Шаньи. И чтоб как-то выиграть время, он произнёс:

– Ночью Перруджи, потерял много людей, Буше закопал их вон там, на кладбище… Но у этого дона, наверняка ещё достаточно людей, чтобы повторить нападение, и я подумал, что смогу… – он увидел упрямый, настойчивый взгляд де Бриана – вы ранены, Александр, вы не можете ехать, значит поеду я.

– Это моя война. Я превосходно себя чувствую и справлюсь с этим делом. Прикажите Буше, оседлать для меня коня.

С минуту Шаньи, смотрел на де Бриана.

– Хорошо, наверное, так будет даже лучше. Буше, подготовь коня господину барону и приготовься, пойдешь с нами.

Граф поднялся в комнату, где лежал Педро. Глаза у Педро были закрыты, дыхание было ровным, и казалось, что он спит.

– Педро, мы все уезжаем. Хотя тебе и надо отдыхать, но сегодня оборона замка, зависит всецело от тебя. Буше даст тебе всё необходимое. Постараюсь поставить в этой войне точку или заключить перемирие.

Педро открыл глаза:

– Я слышал ваш разговор. Надеюсь, ты справишься, Шарль. А Александр-то, молодец, правильно я его воспитал!

Шаньи, которого хоть и покоробило от столь фамильярного обращения к нему, молча повернулся, и подошёл к столу. Он взял кубок, наполнил его вином, достал из сумки небольшой флакончик и вылил его содержимое в кубок.

Выйдя во двор, он протянул кубок де Бриану.

– Выпейте, юноша. Это придаст вам силы, поможет выполнить то, к чему вы стремитесь, и поможет вам удержаться в седле и на ногах, хотя бы до вечера.

Александр взяв кубок, осушил его до дна.

– Буше, поднимись к Педро, помоги ему, и захвати мою сумку.

Вскоре два всадника и сопровождавший их пешком Буше, покинули замок Бриан.

По дороге Александр чувствовал, как к нему постепенно приходят силы, и самочувствие его улучшается с каждым шагом лошади.

– Граф, что это вы дали мне выпить? Я чувствую себя так, что готов сдвинуть горы и сразиться с целой армией.

– Это снадобье я приобрёл неподалёку от Дамаска, в монастыре Пресвятой Богородицы, монахи которого, очень сведущи в медицине. Но завтра, вы будете проклинать меня, за эту микстуру. Александр, хочу вам в общих чертах объяснить, как мы будем действовать.

И граф стал рассказывать де Бриану свой план.

В пятом часу пополудни они приблизились к вилле Перруджи. Она была обнесена забором, за которым был виден парк, в глубине которого возвышался роскошный двухэтажный дом, больше напоминающий дворец вельможи.

Ворота, которые были открыты, охраняли четверо. Приблизившись к ним, не останавливая лошадей, Шаньи произнёс:

– Граф де Шаньи и барон де Бриан к дону Себастьяну Перруджи.

Лица охранников вытянулись от удивления. Пока они приходили в себя, Шаньи и де Бриан въехали на территорию виллы. Буше остался возле ворот. Наконец, один из стражей опомнился, наверное, он был здесь за старшего:

– Э-э-э… послушайте сеньор граф, вам нельзя въезжать сюда.

– Вот как, почему? Неужели ты, каналья, посмеешь нас остановить?!

Всё это время охранник вынужден был семенить рядом с всадниками, которые и не думали останавливаться, и хотя лошади шли шагом, периодически ему приходилось переходить на бег, всматриваясь снизу вверх в лица незваных гостей. И столько решимости было в их лицах, так угрожающе-презрительно прозвучали последние слова графа, что охранник почувствовал, как струйка холодного пота заструилась между лопатками, и страх смерти, заставил его остановиться. Через мгновение он справился с охватившим его чувством, и заставил себя бегом догнать всадников.

– Сеньор граф, но я должен, доложить о вашем приезде…

– Ну, так, давай вперёд пёс, докладывай.

Стражник поспешно кивнул головой и заспешил, пытаясь опередить всадников.

На довольно обширную лужайку перед домом, на которой находился фонтан и несколько беседок, охранник вбежал почти одновременно с всадниками и что-то быстро сказал мужчине в богато расшитом золотом фиолетовом камзоле, который при виде въезжающих на лужайку незнакомцев, спустился с крыльца дома.

– Я капитан Рисобаль, чем могу служить сеньоры? – спросил мужчина в фиолетовом камзоле.

– Этот олух, что не сказал вам? Граф де Шаньи и барон де Бриан, с визитом вежливости к дону Себастьяну Перруджи. Потрудитесь доложить.

Капитан Рисобаль, жестом подозвал одного из своих находящихся на крыльце людей, и что-то негромко ему сказал, указывая на верхние этажи дома.

Вскоре на крыльцо вышел удивлённый дон Себастьян Перруджи, в окружении слуг и домочадцев. Он сел в кресло, которое вынесли специально для него, а в толпе слуг, от одного к другому, пробежал шёпот и волнение, и все они, с тревогой и беспокойством, со страхом и ужасом, стали смотреть на графа де Шаньи. Похоже, что слухи о его необычайной силе, о его жестокости и неуязвимости в бою, уже успели распространиться среди прислуги.

Первым начал де Бриан и заговорил достаточно громко, чтобы его было слышно всем, даже тем, кто находился в доме.

– Перруджи, сегодня ночью, три десятка твоих людей, посетили мой замок. Двадцать из них мы оставили гостить вечно, на кладбище. И теперь мы здесь, с визитом вежливости, чтобы узнать, если у тебя, среди твоих псов, достаточно смелый человек, который не побоится скрестить со мной шпагу. Или ты нападаешь как трус, только среди ночи, три десятка против четверых, а?

После этих слов де Бриана, в воздухе повисло тягостное молчание, и все взоры присутствующих устремились на капитана Рисобаля. Но он стоял, спокойный и невозмутимый, и казалось, не видел обращенных к нему, то с просьбой, то с приказом, взглядов.

– Может быть ты, а Карлос?

И взгляд Бриана остановился на Карлосе, который также стоял на крыльце, опираясь на руки двух слуг.

– Ночью ты был храбрее. Или твоя смелость появляется, только когда тебя прикрывают десяток вооружённых наёмников, а сейчас, когда надо выйти один на один с дворянином, который не побоится замарать свою родовую шпагу кровью таких никчемных людешек как вы, презренных торгашей и убийц, сейчас твоя храбрость, наверное, просто спит?

Теперь все взгляды находившихся во дворе, сконцентрировались на Карлосе Перруджи, который не нашёл ничего лучше, как побледнеть ещё сильнее, покрепче опереться на поддерживающих его слуг, и сделать вид, что потерял сознание.

– Да ты просто, презренный трус! Ночью, когда шпага этого господина, – Александр указал на графа, – царапнула тебе плечо, ты визжал как свинья.

Де Бриан, мог бы ещё долго выкрикивать оскорбления в адрес семейства Перруджи, но тут на крыльцо вышел молодой человек, со шпагой в руке, на вид немного старше самого Александра, и сказал:

– Господин барон, я готов принять ваш вызов, – и спустился с крыльца.

Всё это время, пока Бриан произносил свою речь, лицо дона Перруджи менялось до неузнаваемости. Он, то краснел, и казалось ещё немного, и его хватит удар, то смертельно бледнел, и тогда казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Единственный из присутствующих на крыльце, он не сводил взгляда с барона и графа, и Шаньи, было хорошо видно все метаморфозы, которые происходили с его лицом.

Слушая оскорбления Бриана, этого нищего баронишки, дон Себастьян Перруджи размышлял: действительно, ведь не ему, в его шестьдесят четыре года, выходит на поединок. Хотя в молодости, он довольно исправно владел ножом, но это осталось в далёком прошлом, а сейчас, всю работу за него делали другие, или деньги. Да, его окружают одни трусы, которым от него нужны только его деньги! Он мог приказать своим людям наброситься на этих двоих и убить их, но он не был уверен, что его люди смогут победить. Слишком большие потери понёс он прошлой ночью. Сейчас два преданных ему человека отправлены в Палермо, чтобы нанять новых людей. Да, и что скажут люди? Убить двух человек, двух дворян, хоть и чужеземцев, которые среди белого дня приехали к нему? И так его репутация пошатнулась, после двух нападений на замок. Двух поражений. В Палермо, во дворце вице-короля, на него уже смотрят косо, а в округе, все смеются за его спиной. Уж слишком эта война затянулась. Жаль, что не удалось сразу же убить этого щенка. Проклятый трус Рисобаль, стоит, как ни в чём не бывало…

Выход на лужайку перед домом молодого человека, его племянника, сына его сестры Каролины, прервал ход мыслей Себастьяна Перруджи.

– Вы храбры, молодой человек. Я уже перестал и надеется, что здесь найдётся такой. Могу я узнать ваше имя?

– Родриго Баджи, к вашим услугам, – и молодой человек учтиво поклонился.

Александр аккуратно слез с лошади, стараясь не потревожить раны. Микстуры микстурами, а кожа и тело то его, не чужое.

– Барон де Бриан, честь имею, – и Александр обнажил клинок.

В следующее мгновение их шпаги скрестились, и Бриан сразу понял, что Родриго Баджи серьёзный противник. Может быть, у него не было умения и ловкости, но упорства, силы, желания победить, хватало вполне. Ведь иногда, выносливость побеждает мастерство.

Александр пока с лёгкостью отбивал все удары и выпады противника, стараясь отыскать брешь в его обороне, и самому перейти в атаку. После одного из сильных выпадов Родриго, Александр сделал шаг назад, Баджи последовал за ним, чем сразу же воспользовался де Бриан. Он резко перешёл в контратаку и после пары обманных манёвров, ловким ударом, обезоружил своего противника и приставил шпагу к его груди.

– Ну же, вперёд, убивайте! Ведь вы за этим сюда пришли, – хладнокровно и спокойно сказал Родриго.

– Нет. Мы пришли, чтобы преподать урок, и мы его преподали. Я не буду убивать вас. Вы храбрый молодой человек и при других обстоятельствах нашего знакомства, мы могли бы стать друзьями.

И сказав это, Александр убрал шпагу от груди Родриго и отошёл к своей лошади, не сводя глаз, с собравшихся на крыльце.

Теперь настал черёд де Шаньи. Он слез с коня, поднялся на крыльцо и наклонился к Перруджи. Окружавшие дона Себастьяна слуги и домочадцы, напряглись, но никто не сделал, ни малейшей попытки, остановить графа.

– Слушай меня внимательно, Перруджи, и запоминай. Если ты ещё раз, попытаешься убить барона де Бриана, если с ним вдруг, произойдёт несчастный случай – его сбросит лошадь, он утонет, в него попадёт молния, – я буду обвинять в этом тебя. И тогда, клянусь тебе, я приду, и убью тебя. Но перед этим, я вырежу всю твою семью – жену, дочь, сыновей, всех! Меня зовут Мясник Морон, можешь поспрашивать обо мне, у своих друзей.

На дона Себастьяна Перруджи, было страшно смотреть. Его лицо стало белее мраморных колон, поддерживающих крыльцо его виллы, белее его белой батистовой сорочки. Оно было бледно не от гнева или негодования, оно было белым от страха, который внушил ему, своими словами, этот граф.

Шаньи спустился с крыльца, вскочил в седло, подождал, пока на своего коня сядет Александр, и они шагом направились к воротам. У ворот они забрали Буше, который в случае, если бы, что-то пошло не так, как спланировал граф де Шаньи, должен был связать боем троих оставшихся охранников у ворот и обеспечить выезд с виллы графа и барона.

Бедняге Буше, весь путь от дома Перруджи до замка Бриан, вновь предстояло проделать пешком.

Солнце клонилось к закату. Трое путников двигались в абсолютном молчании. Отъехав достаточно далеко от виллы, Александр почувствовал, что силы оставляют его, он побледнел и покачнулся в седле.

Шаньи быстро наклонился к нему и ухватил его за локоть.

– Держитесь, Бриан, держитесь. Осталось не много.

Александр вымучено улыбнулся и кивнул головой. Холодный пот выступил у него на лице, чёрные круги плясали в глазах. Он поплотнее сел в седло и крепче ухватил поводья. Он не помнил, как они ехали оставшийся путь к замку, но когда услышал, что копыта лошадей простучали по подъёмному мосту и они въехали во двор замка, силы окончательно оставили его, и он стал падать. Словно в каком-то чёрном тумане, он увидел, как к нему быстро бежит Шаньи и будто издалека, долетел до него голос графа:

– Держи его, Буше.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В ЗАМКЕ

На следующее утро, Шаньи, первым делом растолкал ещё спавшего Буше, и отправил его в ближайшее селение за продуктами. Потом он тихонько прошёл в одну из комнат замка – де Бриан спал беспокойно, лицо его было покрыто потом, он метался и что-то бормотал, перемешивая французские и испанские слова латынью.

Педро уже не спал и граф осмотрел и промыл его рану.

– Всё хорошо, старина. Дело идёт на поправку. Скоро, можно будет вставать.

Педро молча, с благодарностью, кивнул головой.

Не зная чем себя больше занять, граф де Шаньи поднялся на самый верх донжона, и стал осматривать окрестности. Отсюда открывался чудесный вид на часть благодатной Сицилии.

Благодатная, и в тоже время несчастная земля Сицилии принадлежала всем по очереди – и по сути, не принадлежала никому. Множество самых разных завоевателей, мешая формированию собственной национальной индивидуальности у жителей острова, наделили эту землю таким калейдоскопическим наследием, что никакая общность и идеи единства народа Сицилии, стали невозможны. Финикийцы, греки, карфагеняне, римляне, готы, византийцы, арабы, нормандцы, немцы, испанцы, французы – все оставили здесь свои следы. На этой земле, переплелись языки и религии, искусства и архитектура.

Сейчас островом владели испанцы, и их владычество имело для Сицилии самые печальные последствия. Прежние сословные государственные чины, были упразднены, всякое свободное движение духа подавлялось, духовенство, распространяя в народе суеверия, держало его в состоянии полнейшего отупения, чиновничество было до крайности развращено. Земельная собственность была сосредоточена в руках дворянства и духовенства. Вся тяжесть высоких налогов ложилась на плечи низшего класса населения, которые вследствие подорожания предметов первой необходимости – всё больше впадали в состояние крайней нужды.

Он стоял так долго, погрузившись в размышления, думая обо всём, и в то же время ни о чём, пока его внимание не привлёк человек, который шёл к замку, и не по дороге, а напрямик, через кустарник, со стороны гор. Заинтересованный Шаньи, некоторое время рассматривал путника, затем спустился с башни и стал в тени у ворот замка, выжидая.

Подойдя к мосту, мужчина в нерешительности остановился, осматривая замок, но не пытаясь войти через ворота.

Шаньи, оставаясь незамеченным, имел возможность поближе рассмотреть гостя. Это был, по всей видимости горец, один из тех пастухов, которые круглый год пасут в горах овец. Об этом говорила его одежда: шапка, куртка и сапоги из овечьей шерсти, на поясе у него висел большой нож, а в руках была длинная суковатая палка. Лет ему было, наверное шестьдесят, хотя, продублённая, обветренная на морозах и ветрах, загорелая до черноты кожа, морщины, избороздившие его лицо, могли придать ему и лишний десяток лет.

Понаблюдав, Шаньи вышел из тени, и прошёл через ворота к подъёмному мосту. Увидев его, пастух поспешно сдёрнул с головы шапку, и низко поклонился. Потоптавшись на месте, он произнёс:

– Сеньор, могу я видеть сеньора барона де Бриана?

– Нет, но можешь говорить, с чем пришёл, мне.

– Видите ли, сеньор, – и пастух вновь поклонился, – мы, то есть я, и моя семья, живём в горах, выращиваем и пасём овец, но когда-то, мы были крестьянами, но проклятый дон Перруджи, разорил нас, и мы вынуждены были уйти в горы. Вот. Не разрешит ли нам, благословенный сеньор барон, поселиться у него в деревне и быть его крестьянами. Вот. Пользоваться его благословением и защитой. Вот. Жизнь в горах очень сурова, и меня всегда тянуло больше крестьянская, а не пастушеская жизнь. Вот.

Он говорил на сицилийском диалекте, и Шаньи, который в совершенстве знал классический итальянский язык эпохи Возрождения, с трудом понял, чего хочет этот пастух.

– Как тебя зовут и сколько вас?

– Мигель, сеньор, – и он снова поклонился и стал перечислять свою родню – моя жена, дочь, мой младший сын Сальваторе, мой старший сын Паоло, его жена, и два его сына Пепе и Эстебан.

Когда он закончил, Шаньи кивнул головой:

– Барон де Бриан милостиво разрешает вам поселиться на его землях. Служите усердно и исправно, и сеньор барон, будет с вами добр. На первый год, он освобождает вас от податей, и бесплатно даст вам зерно и остальное, что необходимо.

Мигель слушал молча, тоже, наверное, с трудом понимая, что говорит ему этот сеньор, но до него дошла суть, потому что он упал на колени, поднял руки к небесам и закричал:

– Слава Иисусу Христу! Да продлит господь дни благословенного сеньора барона Бриана!

И что – то ещё, в таком же духе.

На дороге ведущей к замку показался Буше, ведя в поводу осла. С удивлением пройдя мимо возносившего молитвы Мигеля, он прошёл во двор замка. Шаньи последовал за ним.

– Господин граф. Вам бы надо было это видеть. Когда я спустился в селение и жестами объяснил, что мне надо еда, вино, и что я из замка Бриан, там началось, что-то невообразимое. Крестьяне вынесли всё, что у них было, некоторые даже не хотели брать денег, начали танцевать, петь, и из их слов, я понял, что они очень довольны нашей победой над Перруджи, которого они, всячески ругали, поносили и смеялись над ним.

– Ну, до полной победы ещё далеко. Нет Перруджи, появится другой. Кстати, ты выяснил, кому принадлежат земли в округе?

– Да господин граф. Какому-то испанцу д’Экскуриадо.

– Хорошо. Накрывай на стол, и поторопись, я голоден. Не забудь накормить Педро.

Шаньи поднялся в башню к Бриану. Юноша уже проснулся, но лежал на постели, лицо его было бледным и в поту, а тело сотрясал озноб.

– Добрый день, Александр. Как вы себя чувствуете, – задал граф риторический вопрос, так как самочувствие Бриана, было явно видно.

– Как я себя чувствую? – слабым, дрожащим голосом ответил барон – Что вы со мной сделали, что вы мне вчера дали? Я чувствую себя паршиво, я не могу встать, у меня дрожать ноги и руки, ужасно болит голова, а желудок, вот-вот выпрыгнет.

– Вот она, людская благодарность, – шутливым тоном сказал Шаньи, – помнится вчера, вы сами вызвались ехать к Перруджи. Но ничего, завтра утром, вам станет легче. Я знаю. Вот выпейте немного вина, – и граф взял кувшин, наполнил кубок и протянул Александру.

– Я не могу. Мой желудок вот здесь, – Александр судорожно провёл рукой по горлу.

– Выпейте, это поможет вам. А вставать вам не обязательно, в замке нет безотлагательных дел, с остальными, я управлюсь сам. Вот таз, для природных потребностей, Буше, за вами поухаживает.

Бриан послушно взял протянутый ему кубок и дрожащей рукой, проливая вино по подбородку, осушил его. Сразу же, всё его тело содрогнулось, он прикрыл рот ладонью, Шаньи вовремя успел подать ему таз, и страшная рвота перевернула все внутренности Александра.

– Ничего, ничего, – приговаривал Шаньи, – это нормально, надо, чтобы эта настойка, полностью покинула ваше тело.

Мало что соображающий барон, лишь слабо кивнул головой.

Шаньи спустился во двор замка.

– Буше, – прокричал он, – иди, помоги господину барону.

А сам направился в одну из комнат замка, где Буше уже накрыл к обеду стол.

После обеда граф спустился во двор замка, куда как раз торопливо, озираясь во все стороны, держа шапку в руке, вошёл Мигель. На ступенях надвратной башни, сидел Буше.

– Как де Бриан?

– Спит, – коротко ответил Буше.

– Хорошо, как проснётся, дашь ему ещё вина из кувшина на столе и поможешь ему. Завтра, вместе с этим мандриано – контадино[6], поедешь по окрестным селениям, пускай он расскажет о доброте и щедрости барона де Бриана. Это должно дать нам приток новых крестьян. Да, и купите коней.

Буше кивнул.

Мигель подошёл к графу и низко поклонился.

– Сеньор, моя семья прибыла.

Шаньи пошёл к воротам, чтобы взглянуть на новых крестьян барона де Бриана. Мигель семенил следом.

У ворот стояла повозка запряжённая мулом, на которой был нагружен скарб семьи Мигеля. Повозку окружали три женщины и два мальчика, которые прятались за женские юбки, с любопытством поглядывая на графа. Мигель начал что-то лепетать, что его два сына Паоло и Сальваторе гонят овец и скоро будут здесь, и начал по очереди называть имена членов своей семьи. Но Шаньи его практически не слышал, всё внимание его было сосредоточенно на статной, с чёрными, как смоль волосами, с миндалевидными глазами девушке, дочери Мигеля, Хуаните, которой на вид было лет двадцать. Её большая высокая грудь, тонкая талия и широкие бёдра, чрезвычайно возбудили графа. Довольно долго, около двух недель, лишённый женской ласки, он почувствовал, как кровь закипает у него в жилах.

Мигель закончил тараторить и с немым вопросом смотрел на графа. Шаньи с трудом совладал с собою и сказал, что они могут занимать любой дом, в лежащем в окрестностях замка селении, любой, какой им понравится, а женщины останутся в замке, где надо навести порядок в комнатах.

Довольный Мигель, согласно кивнул головой, и направил повозку в селение. Среди женщин произошёл короткий разговор и одна из них, находящаяся на последних сроках беременности жена старшего сына Мигеля Паоло, последовала за повозкой, две других – жена Мигеля и Хуанита, остались возле замка. Хуанита не сводила своих шаловливых глаз с графа, и Шаньи, заглянув в них, увидел, что эти глаза обещают многое. Жестом пригласив женщин следовать за ним, он провёл их во двор замка и приказал убраться в левой надвратной башне. Там, до сих пор, повсюду, на полу и стенах, были следы крови, и их следовало отмыть и побелить стены. Работы было не на один день, и Шаньи был этим доволен, значит Хуанита, задержится в замке подольше. Буше, который до этого, наводил в башне порядок, не особенно старался, так как такая работа, не особенно была ему по душе.

Поздним вечером, после ужина, Шаньи спустился во двор замка и присел у коновязи. Через некоторое время он услышал лёгкие торопливые шаги Хуаниты, которая приближалась к нему. Встав, граф обнял девушку и припал к её губам своими губами, руками жадно лаская её тело. Не переставая ласкать и целовать Хуаниту, граф повёл её за собою на сеновал…

Последующие дни в замке, практически ничем не отличались один от другого. Пришедший в себя и ставший на ноги де Бриан, был доволен положением дел, за неделю в его деревню пришло ещё семеро крестьян, трое из них с семьями, и наверняка, в ближайшем будущем, придут ещё. Миссия, возложенная на Мигеля и Буше, удалась полностью.

Подъёмный мост был починен, деревья и кустарник перед замком вырублены и Бриан, уже видел в планах углублённый и обновленный ров и отремонтированную стену замка.

Шаньи несколько раз выезжал из замка, отвечая на вопросы любопытного де Бриана, что едет осмотреть окрестности.

И каждый день, с утра, они занимались с графом де Шаньи, фехтованием.

В первый же день, как только состояние здоровья Александра, позволило им заняться фехтованием, Шаньи, был поражён мастерством и проворством Бриана, он увидел, что со временем из него получится настоящий Мастер Клинка. Он фехтовал, может быть не так хорошо, как сам Шаньи, порой ему не хватало опытности и хладнокровия, но шпагой он владел отменно. Может быть, отличное владение клинком, досталось ему по наследству от отца? Или, это следствие обучения Педро?

В арсенале Шаньи было несколько особо опасных, смертельных ударов, паре из них, он обучил де Бриана.

Несмотря на то, что де Бриан в душе уже давно сроднился с Педро, он теперь, всё больше и больше привязывался к Шаньи, и всё чаще видел в его лице то ли друга, то ли старшего брата. Сказывалась их общность характеров, стремлений и помыслов. И эта дружеско-братская привязанность была у них обоюдной, несмотря на вражду, издревле существующею между бретонцами, а Шаньи был бретонцем, и нормандцами. Хотя, какой из де Бриана нормандец, разве, что по крови, ведь он, всю свою жизнь провёл на Сицилии. Кстати, эта вражда, не мешала дружбе графа и барона Генриха де Бриана, который был природным уроженцем Нормандии. И значительная разница в возрасте, не была помехой этой зарождающейся дружбе.

Дела Педро пошли на поправку, он уже с трудом, но передвигался по замку, опираясь на костыль, подолгу сидячи во дворе. Ему также нравилась царившая в замке суматоха, визг пил, доносившийся из деревни стук топоров.

Хуанита осталась в замке, несмотря на все уговоры Мигеля и матери, и как-то незаметно, постепенно взяла на себя роль управляющей хозяйством. От этого, вдвойне был доволен Буше, которому уже не надо было готовить еду и прислуживать господам. Он слонялся по замку, ходил в селение, то помогая крестьянам, то лежал где-нибудь в холодке, попивая вино.

В один из дней, отдыхая после занятия фехтованием, Шаньи, спросил:

– Александр, а какие у вас планы на будущее, чем вы собираетесь заниматься? Неужели, земледелием?

– Нет. В общем, я задумывался над этим вопросом. Но пока, я не знаю. С вашей помощью, господин граф, дела в замке пошли на лад, но здесь, так много ещё надо сделать.

Александр лукавил. Самым большим его желанием, было отправиться в путешествие, чтобы узнать – как погиб его отец. Первым делом, он хотел поехать в Венецию, ведь именно оттуда, Генрих де Бриан, отправил своё письмо. И был он там, совсем недавно, около полугода назад.

С другой стороны, он чувствовал, что Шаньи, не до конца с ним откровенен, что он, что-то скрывает, что он знает больше, чем говорит. Всякий раз, когда Александр, пытался расспросить графа о своей семье, тот ловко уводил разговор в другую сторону. И де Бриан, хотел остаться рядом с Шаньи, чтобы постепенно выведать у него то, что он скрывал.

– А, что посоветуете мне вы, граф?

– Я? Я предлагаю вам, отправиться со мной в Париж. Там вы поступите на службу, и заслужите славу, богатство, успех, конечно если на то, будет Господня Воля. В Париже, перед такими как вы, открывается много возможностей схватить удачу за хвост. Для начала, можно пойти служить в армию, а там…

– В Париж? Так вы служите Франции?

Шаньи кивнул.

– А как же замок? На кого я его оставлю?

– Всё очень просто. Вы сдадите замок в аренду…

– Педро. Я назначу управляющим Педро, – перебил графа де Бриан, сказав об этом, как уже решённом – В Париж, так в Париж.

– Педро? – удивился де Шаньи, – А вы знаете, чем он занимался до того, как поступил к вам на службу?

– Да, он мне говорил, что был солдатом в армиях Фарнезе и Спиноллы[7].

– И неужели вы думаете, что Педро, согласится остаться здесь, выращивать хлеб и овец, когда для вас, может запахнуть порохом. Хотя, со временем, может быть, люди и меняются, но не думаю, что это применимо к Педро.

– Надо спросить у него. А вот, кстати, и он сам.

После того, как де Бриан, выложил ему всё, что задумал, Педро какое-то время, сидел в молчаливой задумчивости. Наконец, он заговорил:

– На своём веку, я повидал многое. Кровь, смерть, страдания. Познал холод, голод и нужду. И давно решил, что когда Господь призовёт меня, я бы хотел умереть в тихом, уютном местечке, вроде этого. Но я, не могу сейчас, оставить вас, мой дорогой Александр, я нужен вам, поверьте. Хоть я и стар, но не настолько, чтоб быть вам обузой. Я ещё многому, смогу вас научить.

Педро замолчал. В глазах де Бриана стояли слёзы.

– Решено. Мы отправимся в путь, как только ты поправишься.

– Надо съездить в Палермо, – сказал де Шаньи, – там мы сможем найти арендатора для замка. Лучше бы, конечно, еврея, но испанцы всех их изгнали с Сицилии, значит, будем искать грека. Кто-кто, а уж греки, сведущи в крестьянском труде, и принесут процветание вашему поместью.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ПАЛЕРМО

Прошёл месяц, когда Педро уже смог передвигаться без помощи костыля. Сказалась ли тут его закалка или врачебное искусство Шаньи, но факт оставался фактом.

В один из дней, на рассвете, Шаньи и Бриан, в сопровождении неизменного Буше, отправились в Палермо.

В дороге Шаньи был весел, развлекая Александра рассказами о жизни в Париже, довольно не лестно отзываясь о придворных и окружении короля. Некоторые из рассказов Шаньи, изобиловали столь пикантными моментами, что де Бриан краснел, в тоже время, с жадностью слушая графа. По всему было видно, что Шаньи состоит при дворе, раз так хорошо знает, личную жизнь Лувра.

– Сейчас Францией правит молодой король Людовик XIII, ему скоро исполнится 25 лет. Самой большой его страстью является, нет, не женщины, а охота. Этой страстью он заболел с детства. Даже его бывший фаворит Шарль де Люинь, пошёл в гору из-за того, что выращивал для короля охотничьих птиц – сорокопутов и получил особую придворную должность – главного птичьего ловчего. Благочестивый и богобоязненный король, привык во всём полагаться на Божью волю, и он совершенно сторонится, избегает и боится женщин.

Десять лет назад, в 1615 году, его женили на испанской принцессе, дочери испанского короля Филиппа III, Анне. Но детей у них пока нет, поговаривают, что Людовик, совершенно равнодушен к своей супруге. При дворе ходили слухи об интимных отношениях короля и его фаворита де Люиня, но пока, это всего лишь слухи, а знающие правду люди, предпочитают помалкивать.

Вот в Англии, там всё проще, там король Яков I, при всех называл своего фаворита, герцога Бэкингема, то своей женой, то мужем.

А то ли дело было в Париже, во времена славного, доброго короля Генриха IV, отца Людовика XIII. У Генриха, только в последний год его жизни, было пять любовниц, а было ему на то время, 56 лет!

А мода, какая в Париже была мода! Многие из женщин, например, прогуливались в платьях со столь смелым вырезом, почти до пупка, что каждый мог рассмотреть их полностью обнажённую грудь, а некоторые дамы, доходили до того, что окрашивали свои соски в ярко-красный цвет.

Ха, а королева Маргарита, первая жена Генриха IV?! Однажды, какой-то монах, в своей проповеди, сравнил её груди «с сосцами Пресвятой Девы». Ей это так понравилось, что она, в знак благодарности, послала проповеднику пятьдесят золотых экю.

Другие священники пытались бороться с подобным оголением, возбуждавшим повсюду, даже в церквах, похоть у многих. Мне рассказывали случай, когда один священник, наверное старый, никуда не годный на подвиги с женщинами, обращаясь к мужчинам своего прихода, воскликнул, что-то вроде такого: «Бесценные мои братья, когда вы видите их вздёрнутые соски, выставляемые с таким бесстыдством, прикройте свои глаза», ему ответили таким хохотом, что бедолага покинул амвон, не закончив проповеди.

Людовик же, как только стал самостоятельно править страной, издал указ «по упорядочению и реформированию одежды придворных, отличающейся чрезмерной вольностью и избыточными украшениями». Он запретил при дворе не только открытые декольте, но даже слишком обтягивающие фигуру платья, которые кажутся ему, откровенным приглашением к сладострастию.

Также, молодой король, занял непримиримую позицию к поединкам. Он требует, чтобы дворяне отстаивали свою честь в суде, а не с оружием в руках.

А бывший фаворит короля де Люинь имел много врагов, но у него не хватало духу встречаться с ними в честном бою. Он поручал защищать свою честь своим братьям Оноре и Леону.

Де Люинь, этот крестник Генриха IV, из захудалого дворянского рода из Тосканы, раньше был простым смотрителем королевских вольеров, и у него, с братьями Оноре и Леоном, был один нарядный камзол на троих, в котором они по очереди появлялись в Лувре. А потом, Люинь, понравился Людовику и стал обер-камергером, государственным советником, комендантом Бастилии и Тюильри, губернатором Пикардии, кавалером ордена Святого Духа, коннетаблем Франции, и это при том, что он был, ну просто никаким военачальником.

А его братья – Оноре д'Альбер, известный также как Кадене, стал герцогом де Шоном, был законодателем мод в Париже, а Леон, он же Брант д'Альбер – стал герцогом де Люксембург. Они окружили себя целым сонмом своих земляков, и в Лувре повсюду слышался их тоскано-прованский говор, ко двору, как мухи на дерьмо, слетелись многочисленные родственники Люиней, и все они, очень торопились, из бедных стать богатыми.

Мать короля, Мария Медичи, тоже не отличалась целомудрием. Ещё при жизни Генриха IV, она умудрялась наставлять ему рога.

Как-то раз, король Генрих, совершал прогулку в окрестностях Парижа. Он остановился, нагнулся, просунул голову между ног, и сказал, глядя на город:

– Ох, сколько гнёзд, принадлежащих рогоносцам!

Один сеньор, бывший рядом с ним, повторил тоже, что проделал король, и тут же воскликнул:

– Сир, я вижу Лувр!..

Де Бриан весело и громко рассмеялся. Шаньи последовал его примеру. Когда друзья насмеялись вдоволь, Шаньи продолжил:

– А вот ещё один забавный случай. Однажды королева Мария Медичи, эта толстая флорентийка, сказала:

– Я бы хотела одной ногой быть в Сен-Жермене, а другой в Париже.

На что Франсуа де Бассомпьер, ответил:

– В таком случае, я бы хотел находиться в Нантере. Не поняли?

Де Бриан отрицательно повёл головой.

– Да всё дело в том, что Нантер, находится посередине, между Сен-Жерменом и Парижем.

Шаньи и Бриан, вновь оглушительно расхохотались.

– Да, Александр, Париж, а особенно королевский двор, это сосредоточение интриг, зависти, злобы, коварства, измен, подлости и предательства. Там всегда сильный пожирает слабого. У кого больше денег или есть влиятельные друзья, тот всегда оказывается прав, но к счастью, встречаются там и благородные люди, которые ставят свою честь, дороже жизни. Есть там верные и преданные друзья, только надо постараться их найти. А иначе, иначе, всё было бы очень и очень скверно.

Я верю в вас, Александр. Вы молоды, храбры, умны, превосходно владеете шпагой. Вы найдёте свою дорогу в жизни, сумеете пробиться наверх, завоевать богатство, уважение, славу, тем более, что у Вас есть я. Я всегда окажу Вам всяческую помощь и поддержку, помогу советом, знаниями, да и всем остальным, если конечно, вы будете в этом нуждаться.

– Благодарю Вас, граф. А позвольте Вас спросить?…

И не дожидаясь разрешения, Бриан продолжил:

– Вы ведь состоите у кого-то на службе? Кому Вы служите?

Де Бриан не спросил о роде занятий графа, он сам многое видел, а Педро, ему как-то намекнул, о роде деятельности графа де Шаньи. Александр был умным юношей, чтобы обо всём догадаться самому.

Какое-то время Шаньи молчал, и Александр уже подумал, что ответа не будет. Но граф, всё-таки ответил:

– Я служу Франции. Отцу Жозефу.

– Священнику?

– Да, священнику. Но этот священник, стоит десятка, а то и сотен, военачальников и министров.

Александр хотел больше расспросить об этом отце Жозефе, но по твёрдо сжатым губам де Шаньи, Бриан понял, что ответов больше не будет.

Около девяти часов утра, без помех миновав стражу у ворот, они въехали в Палермо.

До предела возбуждённый рассказами Шаньи, о доступности женщин в Париже, де Бриан, с диким вожделением посматривал на всех встречаемых по дороге женщин, щедро раздавая им свои улыбки.

Шаньи уверенно правил лошадью, и у Бриана сложилось такое впечатление, что граф уже бывал раньше в городе, и он движется, к определённой цели.

Проезжая мимо одной из церквей на окраине Палермо, Шаньи остановил коня и спросил у Бриана:

– Александр, знаете ли вы, чем знаменита эта церковь?

– Нет граф. Мне это не известно.

– Это церковь Святого Духа. По приданию, именно отсюда, с колокольни этой церкви, на Пасху, в марте 1268 года, прозвучал призыв к восстанию и восставшие сицилийцы, перебили всех французов на острове. За одну ночь, только в одном Палермо, было убито 2 тысячи французов. Восставшие убивали даже местных, сицилийских женщин, которые были замужем за французами.

Король Сицилии Карл I Анжуйский, брат короля Франции Людовика IX Святого, пытался разбить мятежников, но восстание было очень хорошо спланировано папистами и арагонцами, щедро финансировалось Византийской империей, и он потерпел поражение. В результате островом и Южной Италией завладели испанцы.

А поводом к восстанию послужило то, что французский сержант Друэ, попытался силой, прилюдно, овладеть местной женщиной. Её муж заколол обидчика, и началась резня.

Последние слова де Шаньи, охладили любвеобильный пыл де Бриана. Он представил перед собой события марта 1268 года, и озноб пробежал у него между лопатками.

– Палермо древний город, – продолжил граф, – основан ещё в VIII веке до нашей эры финикийцами.

За Сицилию, на протяжении веков, велись долгие и упорные войны. А всему виной, удобное расположение острова. Он является как-бы мостом между Востоком и Западом, Европой и Африкой, что выгодно как в военных, так и в торговых отношениях.

На смену финикийцам пришли их наследники карфагеняне. В III веке до нашей эры, городом овладели греки, которые имели до этого, на острове, только колонии. Их в свою очередь, в этом же, III веке до нашей эры, выбили римляне, которые владели островом достаточно долго. Но в 440 году остров захватили племена вандалов, во главе со своим вождём Гейзерихом. В 488 году на остров вступили войска остготов, под предводительством своего короля Теодориха Великого. В первой половине VI века, византийцы выбили остготов с Сицилии и захватили остров. В IX веке пришли арабы. Во времена арабского господства, Палермо был вторым по величине городом в тогдашней Европе. В середине XI века в нём насчитывалось около 350 тысяч жителей. Вот вам для сравнения – по последней переписи, сейчас, в XVII веке, в Париже проживает около 500 тысяч жителей. В те времена Палермо уступал только Кордове, столице мусульманского халифата в Испании, в котором проживало 450 тысяч человек.

В 1061 году завоёвывать остров у арабов, начали ваши предки нормандцы, во главе с Робертом Гвискаром и его братом Рожером. В 1072 году они захватили Палермо. А всю Сицилию завоевали к 1090 году. А его сын, Рожер II, в 1130 году, основал Сицилийское королевство, включавшее Сицилию и Южную Италию.

В 1186 году, император Священной Римской империи Фридрих I Барбаросса, из династии Гогенштауфенов, добился брака своего сына и наследника Генриха, с наследницей Сиилийского королевства Констанцией. В и уже через шесть лет, в 1194 году, Гогенштауфены, после подавления мятежей и заговоров нормандских баронов, утвердились в Сицилии и Южной Италии.

В 60-х-70-х годах XIII века, последние Гогенштауфены погибли в борьбе с Карлом I Анжуйским, которого направляли на захват Сицилийского королевства, целая череда римских пап, которые в свою очередь, вели борьбу с Гогенштауфенами, за контроль над Италией.

Враги Карла Анжуйского, поддерживавшие Гогенштауфенов, бежавшие из Сицилийского королевства, нашли приют в Арагоне и стали, при поддержке короля Арагона Педро, готовить восстание, опираясь на поддержку местных жителей Сицилии, недовольных тиранией Карла Анжуйского, произволом и своеволием наших с вами соотечественников и высокими налогами.

Мятежники, также нашли поддержку и в Риме, где были недовольны тем, что Карл Анжуйский, не выполнил некоторых своих обещаний, данных святому престолу и всерьёз опасавшихся, не без оснований, этого величайшего монарха Европы своего времени.

Карл Анжуйский готовил флот и войска для захвата Византии, и ромейский император, оказал щедрую финансовую поддержку мятежникам.

Дальше вы знаете. Восставшие сицилийцы овладели островом, затем на Сицилию высадились войска короля Арагона Педро. Ни Карл I Анжуйский, ни его наследники, не смогли отбить Сицилию у Арагона, а в 1442 году потеряли и Неаполь, где также утвердились арагонцы. Ну а в 1479 году, монархии Арагона и Кастилии объединились в королевство Испания, и с тех пор Сицилией и Южной Италией, владеют испанцы.

Де Бриан слушал Шаньи, чуть-ли не открыв рот, слушал внимательно, стараясь запомнить эти многочисленные имена и даты, чтобы при случае, также поведать кому-нибудь, может быть своему сыну, историю Сицилии.

– Граф, я поражён. Вы так образованы, столько всего знаете…

– Я, сирота. Ещё младенцем, моя кормилица, отдала меня на воспитание и обучение в доминиканский монастырь в Морле. Это была последняя просьба моего отца. Это, долг нашей семьи. Уже на протяжении нескольких веков, все мужчины нашего рода, проходят обучение в этом монастыре. Там я получил основу всех своих знаний. В монастыре было много книг, рукописей и свитков, и находясь там, я всё своё свободное от обучения время, читал. Читал много, читал ночами напролёт, стараясь, запомнит всё. Но самое большое литературное наследие, множество старинных книг и рукописей, хранится в монастыре Монте-Кассино, расположенном на дороге из Рима в Неаполь. О-о-о, как бы я хотел попасть туда! И Вы тоже, Александр, можете стать таким как я, а я, помогу вам в этом.

Да, в чём-чём, а в самолюбии, Шаньи было не отказать. Но перед де Брианом, открылась ещё одна страничка жизни этого человека, полная загадок и тайн.

На площади у Норманнского дворца они вновь остановились.

– Когда-то здесь жизнь била ключом, а сейчас, обратите внимание, почти никого не видно. Этот дворец на месте арабского замка, начал строить в 1143 году, король Рожер II, а Фридрих II Гогенштауфен, внук Фридриха I Барбароссы и Рожера II, приказал переместить сюда, в Палермо, в Норманнский дворец, свой императорский двор, который был одним из ведущих королевских дворов всей Европы!

Да и вообще, расцвет Палермо пришёлся на первые Крестовые походы, когда в гавани города было тесно от стоявших там кораблей, а по улицам не протолкнуться от паломников и пилигримов, воинов и рыцарей-крестоносцев, купцов и авантюристов, направляющихся в Святую Землю, или обратно в Европу, ну и просто, праздно болтающихся жителей города.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ПАЛЕРМО (продолжение)

Свернув с площади на одну из боковых улочек, всадники вскоре спешились перед большой таверной. Буше принял лошадей и повёл их в конюшню, а Шаньи и Бриан, вошли вовнутрь.

Шаньи, уверенно, как человек, который неоднократно бывал здесь, миновав общий зал, направился к одному из столов, отделённому от других деревянными перегородками, что было очень удобно для тех, кто не хотел привлекать к себе лишнего внимания.

Бриан, торопливо шёл вслед за ним.

Войдя в нишу, Бриан тихонько сказал:

– Я видел в зале одного из людей Перруджи, капитана Рисобаля.

– Да, я тоже его заметил, – так же тихо ответил де Шаньи.

Не успели они сесть на стулья, сложив шляпы и оружие на предусмотрительно стоявшую здесь же скамью, как на пороге нишы появился хозяин заведения, который сразу признал в новых посетителях состоятельных клиентов, по крайней мере, в одном из них, и решил первое знакомство провести с ними лично, не доверяя прислуге.

Несмотря на то, что в таверне было довольно многолюдно, нишы пустовали, так как хозяин, держал их только для таких вот, богатых и знатных сеньоров.

Хозяин таверны, здоровенный и тучный грек, заросший до самых глаз чёрной бородой, поклонился и…вопрос застыл у него на губах, потому что, судя по всему, он узнал Шаньи.

– Привет, Андреас, как поживаешь, как идут дела? – первым обратился к хозяину граф, и видя, что тот всё ещё не пришёл в себя, продолжил, – Принеси-ка ты нам, своего лучшего вина, да поесть, и приготовь нам комнаты, мы остановимся у тебя, думаю, на неделю.

И небрежным жестом, граф бросил на стол, испанский золотой дублон.

Хозяин таверны поспешно накрыл монету рукой, вновь поклонился и быстро вышел.

Бриан с любопытством понаблюдав за этой сценой, спросил:

– Вы планируете задержаться в Палермо?

– Пару лет назад я приезжал в Палермо. Тогда, мне надо было незаметно скрыться, и я воспользовался услугами этого Андреаса, щедро заплатив ему за помощь. А сейчас? Не знаю. Люди со временем меняются. И если наш милейший хозяин захочет продать нас, то пускай думают, что мы будем гостить в этой таверне. А мы, тем временем, подкрепимся, уладим свои дела, и прощай Палермо.

В нишу, неся бутылки с вином и кружки, вошла девушка, как показалось де Бриану, очень хорошенькая девушка. Она мило улыбнулась, поставила на стол бутылки и кружки, для этого ей пришлось наклониться, и её полная, налитая грудь, волнующе заколыхалась. Александр судорожно сглотнул, и смотрел ей вслед, как она удалялась, плавно и возбуждающе покачивая своими широкими бёдрами.

Шаньи, веселясь, наблюдал за молодым бароном.

Увидев его лукавый взгляд, Бриан смутился и покраснел.

– Что, понравилась?

Де Бриан, кивнул головой.

– Это нормально в вашем возрасте. Да и в моём тоже, – сказал с улыбкой Шаньи.

За девушкой в нишу вошли двое лакеев, которые быстро накрыли стол, уставив его едой и посудой.

Буше ел в общем зале.

Поев, Шаньи прислонился к стене, потягивая вино, и поглядывая на заканчивающего есть де Бриана, о чём-то размышляя.

Кто-то шёл к нише, Бриан насторожился, Шаньи же, по-прежнему сидел неподвижно, не высказывая беспокойства.

В нишу вошёл капитан Рисобаль.

– Вы позволите, сеньоры?

И не дожидаясь приглашения сел на скамью, отодвинув шляпу, и перекрыв таким образом Шаньи и Бриану доступ к оружию.

– Добрый день, сеньоры. Вы меня помните? Я капитан Диего Рисобаль. Мы виделись на вилле Перруджи. Я пришёл к вам, чтобы выразить своё восхищение вашей храбростью. Я больше не служу Перруджи. В тот же вечер, после вашего визита, я попросил расчёт, и уволился с его службы. Поверьте мне, пару месяцев назад я нанялся к Перруджи, обучал его людей, но я не думал, что готовлю убийц. Да, я выполнял, некоторые довольно пикантные поручения Перруджи, но всегда честно, один на один, а не так, как при нападении на замок. Меня не поставили в известность, куда той ночью ушли люди. Меня не было среди напавших на ваш замок, сеньор барон!

А сейчас, я пришёл к вам, чтобы сказать – я не трус, и это я готов доказать любому! Не страх заставил меня тогда не ответить на ваш вызов, а моя честь, понятия о справедливости и о благородстве!

Вам известно, что через неделю после вашего визита, дона Себастьяна Перруджи хватил удар? Его парализовало и он умирает. Всеми делами, теперь заправляет Карлос. Он, а с ним четверо его людей, сейчас здесь, в Палермо. Ну вот, вроде бы и всё, что я хотел вам сказать.

Рисобаль встал, поклонился и направился к выходу. Затем обернулся и обратился к де Бриану:

– Синьор барон. Вы храбры и благородны, хотя и не мне судить о благородстве, сыну простого солдата, наёмнику на службе Фортуны, но знайте, если вам понадобится помощь или услуга другого рода, вы всегда можете рассчитывать на меня, дайте только знать, и где бы я не был…

Рисобаль вышел, в нишу вошёл Буше, который всё это время стоял за спиной Рисобаля, не видимый ему. К удивлению де Бриана, Шаньи положил на стол маленький пистолет, который он держал в левой руке, и который всё время был нацелен в живот Рисобаля.

– Буше, немедленно отправляйся в гавань, и найди корабль, который будет нас ждать в течение недели, курсируя в той бухте, на которую ты обратил моё внимание, когда мы ехали в замок барона Бриана. Помнишь?

Буше кивнул, взял протянутый графом кошель с деньгами, и вышел.

– Славный малый, этот Рисобаль, вы не находите, граф?

– Да. Если только он говорит правду. Мне хотелось бы ему верить. Я действительно не видел его среди нападавших. А дружбу с таким человеком, вы Александр, можете использовать себе на пользу. Ведь чем больше у человека друзей, тем лучше. Право не знаю, чем это вы его так поразили, что он готов отдать за вас жизнь?

– Сам теряюсь в догадках, Шарль.

Как-то не заметно для самого себя, Александр перешёл в общении с Шаньи на ты.

– Хозяин! – неожиданно громко вскричал граф.

На пороге появилась озабоченная физиономия хозяина таверны. С неизменным – Чего изволят, сеньоры? – он застыл, ожидая распоряжений или просьб.

– Входи Андреас, входи.

И когда Андреас вошёл, Шаньи обратился к нему:

– Андреас, ты давно здесь живёшь и наверняка знаешь всех в округе. Скажи-ка нам, нет ли здесь такого твоего соотечественника, который бы разбирался в крестьянском хозяйстве, и достаточно богатого, чтобы взять замок моего друга, – жест, в сторону де Бриана, – в аренду?

Польщённый Андреас задумался, сложив руки на своём огромном животе и беспрестанно шевеля пальцами.

– Есть такой человек, – через некоторое время отозвался грек, – Его зовут Маврикиос Зоргэс. Он купец, но у него в окрестностях города есть несколько полей, на которых выращивают виноград и оливки. Я думаю, он согласится. До меня доходили слухи, что он недавно искал какое-нибудь заброшенное поместье.

– Отлично Андреас. Пригласи его немедленно сюда, к нам. Мы хотим поговорить с ним.

– Но Зоргэс, очень занятой человек, сеньор. Я не думаю, что он…

– Сделай, как я прошу, и ты в накладе не останешься, поверь мне. Передай ему, что это очень выгодное предложение, в первую очередь для него. Я не знаю таких купцов, которые отказались бы от верной прибыли.

– Хорошо сеньор, я пошлю к Зоргэсу человека… Нет, лучше я схожу к нему сам, здесь недалеко, и сделаю всё, что смогу, чтобы уговорить его, сеньор.

– Молодец Андреас, держи за беспокойство – и Шаньи подбросил в воздух ещё один дублон, который грек ловко поймал, – получишь ещё три дублона, если приведёшь сюда Зоргэса. Наши комнаты готовы? Мы подождём там.

– Да сеньоры. Комнаты готовы, ваши вещи перенесены. Моя дочь Розалия, проводит вас.

Де Бриана, который с завистью смотрел, как Шаньи, легко и непринуждённо, тратит такие большие деньги, задумался о своём будущем, о том, сможет ли он разбогатеть так же как Шаньи, сможет ли он стать ещё богаче его, чтобы вот так же сорить деньгами. Или ему суждено в скором времени погибнуть, не испытав власти денег, не познав любви женщин, не изведав радостей жизни?

Из состояния задумчивости его вывело появление Розалии, той самой девушки, которая приносила вино. Де Бриан был молод, а в пятнадцать лет не хочется думать о горестях, и он сразу же, едва вновь увидев Розалию, забыл о своих думах. Схватив свою шляпу и оружие, Александр поспешил за ней и графом.

Девушка, первая поднималась по лестнице на второй этаж, за ней де Бриан, который вдыхал пьянящий аромат женщины. Шаньи задержался у стойки, чтобы взять себе ещё бутылку вина и рассмотреть посетителей таверны в главном зале.

Рисобаль всё ещё был здесь. Он одиноко сидел за одним из столов, глаза его были прикрыты, и казалось, что он спит. За другим столом расположилась большая, шумная, пьяная, весёлая компания мужчин и женщин. Оттуда раздавались тосты, громкая речь, смех мужчин и повизгивания женщин. Двое других посетителей ничем примечательным не отличались. По всей видимости, это были приказчики купца или дворянские слуги.

Поднявшись по лестнице, Шаньи направился к своей комнате. А зная расположение комнат в таверне Андреаса, и не сомневаясь, что грек, сражённый его щедростью, предоставил им лучшие комнаты, граф уверенно шёл по коридору.

Услышав возню и шум в одной из комнат, Шаньи заглянул вовнутрь, через неплотно прикрытую дверь. Увиденное заставило его удовлетворённо улыбнуться. В комнате Александр прижал Розалию к стене. Одна его рука изучала содержимое декольте девушки, а другая шарила у неё под юбкой. Девчонка не делала никаких попыток вырваться, напротив, она крепко обвила руками шею де Бриана, жарко и страстно целовала его губы, а ноги её были широко расставлены, чтобы облегчить барону доступ к её плоти.

Шаньи, улыбаясь, направился в свою комнату. Его друг, его воспитанник – становится мужчиной! Графу было от чего прийти в хорошее расположение духа!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ПАЛЕРМО (Продолжение)

Ожидание затягивалось.

Колокол на церкви Санта-Марии дель Адмиральдо, называемой жителями Палермо Ла Марторана, построенная в 1143 году адмиралом короля Рожера II Георгием Антиохиским, православным греком, отзвонил четыре часа пополудни, но Андреаса, всё не было.

Александр и Розалия угомонились за тонкой перегородкой, разделяющей комнаты, вино было выпито, и Шарль де Морон, лежал на кровати, размышляя.

Если его и беспокоило долгое отсутствие Андреаса, то ни по его виду, ни по его поведению, об этом сказать было нельзя. Это было поведение человека, много испытавшего и много пережившего, и давно смирившегося с Судьбой, с её капризами и подарками.

Он думал о том, что будь его воля, он ни минуты бы более не задерживался в Палермо, а захватив Александра, уже сегодня вечером, отплыл бы во Францию. И чёрт с ним с замком, неужели Александр не понимает, что во Франции, если Судьба будет к нему благосклонна, он заработает и заслужит больше, много больше, конечно, если будет прислушиваться к его советам.

Но так поступить было нельзя. Де Бриан не захотел, вот так просто расстаться с замком. Перечить его воле Шаньи не хотелось, тем более, если Александр унаследовал упрямый характер своего отца. Это могло привести к соре. А Шаньи этого не хотел. Он поклялся его отцу, своему лучшему другу, памятью той, которую он любил всей душой и всем сердцем, что позаботится, окажет всяческую поддержку и помощь его сыну.

В этом были не только чувства, но и трезвый расчёт. Александр, прошедший хорошую школу под руководством Педро Петриналя, теперь имел прекраснейшую возможность закрепить свои знания при его поддержке. Способный юноша, очень способный. Вдвоём они многого смогут добиться – И пусть содрогнётся мир, узнав, что ты готов совершить! Да, и лучше держать его при себе, а то мало ли, найдётся какой-нибудь добрый самаритянин, который расскажет ему…

Размышления Шаньи прервали быстрые, грузные шаги и тяжёлое, сиплое дыхание Андреаса. Безошибочно подойдя к дверям комнаты Шаньи, постучав, он опасливо заглянул в комнату графа, и увидев его приглашающий жест рукой, вошёл в комнату.

То-то бы он удивился, если бы ошибся дверью и заглянул в комнату де Бриана, и увидел бы свою дочь, в объятиях Александра.

Лицо грека было красным как пурпур, по нему ручьями тёк пот. От пота также промокла и вся рубаха Андреаса, ноги и руки у него дрожали.

Шаньи сел на кровати.

– Сеньор, я привёл его. Сначала он спал – сиеста. Я терпеливо ждал. Потом он кушал, я опять ждал. Затем, мне пришлось долго его уговаривать, пока он не согласился. Сеньор Маврикиос Зоргэс, ожидает вас в низу.

При этом глаза Андреаса подозрительно бегали, что насторожило Шаньи.

– Хорошо, спасибо Андреас, ты отлично справился, на тебя можно положиться. Мы сейчас спустимся. Ступай.

Лицо Андреаса из красного стало багровым, а глаза ещё более воровато забегали.

– А плата? Ведь сеньор обещал мне…

Шаньи внутри, незаметно для Андреаса, всего передёрнуло. Как эта низкая тварь, может сомневаться в слове, данном дворянином? Только самообладание и выдержка не позволили графу, спустить эту сволочь с лестницы.

– Не переживай Андреас, я помню. И я всегда держу свои обещания.

Шаньи прицепил шпагу, засунул сзади за пояс кинжал, спрятал под колетом маленький пистолет, а в левом рукаве тонкий стилет, подумав, положил на кровать пару заряженных пистолетов, надел шляпу и вышел в коридор. Де Бриан уже ждал его. Из-за его плеча выглядывало личико Розалии.

Шаньи и Бриан спустились в общий зал.

Рисобаля уже не было. Из шумной и пьяной компании за столом осталось только двое мужчин, которые тупо таращились друг на друга мутными, оловянными глазами, один из них беспрестанно икал. Остальные спали, кто на полу, кто на лавке, а кто и уронив голову на стол. Одна из девиц спала прямо на столе, подол её был задран, обнажив ноги и белые, огромные ягодицы. За другими двумя столами сидели четверо мужчин, по двое за каждым столом, все вооружённые, сосредоточенные и внимательные. Шаньи почувствовал исходящую от них агрессию, и насторожился ещё больше.

Андреас, кивком головы, указал им на нишу, которую они занимали утром. Миновав двух телохранителей Зоргэса, стоявших при входе, они вошли туда.

Купец Зоргэс, маленький и сморщенный старичок весьма преклонных лет, с редкими, седыми волосами на висках и затылке, сидел на стуле, потягивая стаканчик холодного сухого вина. Все его пальцы на руках были унизаны кольцами и драгоценными перстнями, на шее висела массивная золотая цепь, непонятно каким образом не ломавшая тоненькую шейку своего владельца. Наряд довершал богатый камзол, щедро расшитый золотом и серебром.

При входе де Шаньи и де Бриана купец уставился на них вопрошающим взглядом. Шаньи и Бриан сели, на предусмотрительно поставленные Андреасом стулья. Оба телохранителя Зоргэса вошли следом за ними и встали у порога. Комнатка сразу стала тесной для пятерых человек.

Шаньи посмотрел на двух вошедших, Зоргэс перехватил его взгляд, и представил их:

– Мои сыновья, Пётр и Павел.

Граф кивнул и начал разговор, неожиданно для всех присутствующих, по-гречески.

Выдерживая правила этикета, прежде чем перейти к делам, он поинтересовался здоровьем купца, спросил, как у него идут дела и ещё пару вопросов в таком роде. Выслушав ответы Зоргэса, что он отлично себя чувствует, благодаря заступничеству Богоматери и дела у него идут отлично, Слава Всевышнему, Шаньи, после небольшой паузы, перешёл к основной части разговора.

Он спросил, не может ли уважаемый Зоргэс, взять в аренду поместье этого молодого дворянина (кивок головой в сторону де Бриана), превосходное поместье, с замком, с отличными полями, садами и виноградниками, ведь дело в том, что юноше надо уехать, пора ему поступить на службу, добиться почёта, уважения и славы.

Зоргэс, подумав несколько мгновений, спросил, что это за поместье.

И когда Шаньи сказал, что это замок Бриан, глаза Зоргэса округлились, он выпрямился, привалился спиной к стене и неожиданно засмеялся. Смех его был похож на хриплое карканье ворона, а из глаз катились слёзы. Отсмеявшись и вытерев платком глаза, Зоргэс спросил, так он видит перед собой тех двух дворян, которые нагнали страха на Перруджи, этого сына осла и свиньи. Да, он готов взять в аренду поместье столь храброго и многоуважаемого барона де Бриана, конечно, если арендная плата будет подходящей. Он не боится подыхающего старого пердуна Перруджи, у него достаточно людей, чтобы защитить замок, если эти скоты захотят прибрать его к рукам, тем более, что сейчас дела семьи Перруджи основательно пошатнулись, и пора прибрать к рукам их доходы. И Зоргэс, сжал свой маленький и сухонький кулачок и стукнул им по столу.

Договорившись об арендной плате, (Зоргэс, истинный купец, но тут приведённый в хорошее расположение духа, даже не стал торговаться), которую раз в полгода, грек должен был посылать по названному Шаньи адресу одного из банков в Париже, оговорив привилегированное положение крестьян де Бриана, которые на год освобождены от податей, записав договор на бумаге, которую вместе с перьями и чернилами принёс Андреас, указав в договоре (на этом настоял Зоргэс), что если барон де Бриан умрёт, не оставив наследников, то поместье переходит в собственность семьи купца, скрепив его подписями, граф встал, показывая этим, что разговор окончен.

Маврикиос Зоргэс, выдав де Бриану оговорённую сумму денег, уходил из таверны Андреаса, посмеиваясь, удовлетворённо потирая руки. В зале к ним присоединились двое из четверых вооружённых мужчин, один из которых, первым вышел на улицу, осмотрел оба её конца, а второй придерживал дверь. Дождавшись кивка от первого, что всё спокойно, второй кивнул Зоргэсу, и купец, в сопровождении своих сыновей, вышел на улицу.

Шаньи, который при разговоре с купцом был напряжён и натянут как струна, хотя по его лицу этого сказать было нельзя, на столько оно выражало искренность, доверие и радушие и лучилось улыбкой, проводив взглядом уходящего Зоргэса, позволил себе немного расслабиться.

– Уф, Александр, не люблю я этих купеческих сделок, не нравятся они мне, все эти торгаши и парвеню[8]. Разговариваешь с ними и видишь, что у них в глазах только деньги и прибыль. Так и хотят тебя обмануть. Будь моя воля, я бы их всех…

– Я ничего не понял из вашего разговора, но по роже этого купца, я понимаю, что сделка была успешной, только вот для кого, для него или для нас?

– Простите меня дорогой Александр. Простите, что не предупредил вас. Мы говорили по-гречески, и это не от недоверия к вам, а чтобы вызвать расположение этого Зоргэса. Это решение пришло ко мне внезапно, когда я рассмотрел и оценил его. Поверьте, сделка больше чем удачная для вас. Даже больше, чем я рассчитывал. Теперь у вас есть небольшой капитал и средства к существованию, значит пора в Париж. Как вы считаете?

– Я готов, граф.

– Замечательно. Тогда, настало время покинуть это заведение.

И Шаньи, а следом за ним Бриан, вышли в общий зал.

В зале уже был наведён порядок. Всех упившихся слуги Андреаса вытащили проспаться в конюшню. Двое вооружённых мужчин, по-прежнему сидели за столиком у двери, не удачно делая вид, что сидят непринуждённо, и что всё происходящее вокруг, их не касается. За столиком на противоположной стороне зала, сидели четверо мастеровых, которые обедали.

Шаньи подошёл к стойке, за которой возвышалась монументальная фигура Андреаса.

– Вот держи, – и Шаньи передал ему три дублона, – мы пойдём прогуляемся по Палермо. За комнаты заплачено на неделю вперёд, ведь так?

Андреас кивнул, и Шаньи направился к выходу.

От сильного рывка дверь распахнулась и в таверну вбежал Рисобаль. Почти столкнувшись на пороге с де Брианом, капитан перевёл дыхание и выпалил единым духом:

– Сеньор барон, спасайтесь. Альгвазил с солдатами, а с ним Карлос Перруджи и его люди, идут сюда!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ПАЛЕРМО (Окончание)

Всё дальнейшее происходило очень быстро, всего пару мгновений, но Андреасу, который побелел от страха и которого начал колотить озноб, показалось, что все вокруг как бы замедлилось или остановилось вообще.

Де Бриан перевёл вопросительный взгляд на Шаньи. Граф, уже до половины обнажил свою шпагу и не спускал глаз с двух вооружённых посетителей таверны, которые немного промешкав, перешли к активным действиям и атаковали де Бриана. Один из них запустил тяжёлую кружку, целясь Александру в голову, барон уклонился, и кружка разбилась о дверной косяк. Второй, рапирой, которая заблаговременно была вытащена из ножен и лежала у него на коленях, попытался достать де Бриана. Но на пути клинка встал Рисобаль и рапира проткнула ему плечо.

Капитан побледнел и отступил, но его самопожертвование позволило Александру обнажить свою шпагу и в свою очередь атаковать противника. Шаньи сильным прыжком преодолел расстояние до двери и выпадом шпаги распорол руку первого нападавшего от кисти до локтя. Кровь брызнула фонтаном, противник Шаньи зашипел от боли и попытался зажать рану другой рукой.

С улицы донёся топот множества ног. Граф закричал:

– За мной Александр, отходим!

Бриан всё ещё пытался проткнуть своего противника, который оказался опытным и умелым фехтовальщиком, очень гибким и ловким и пока успешно уворачивался от всех ударов и выпадов барона.

На помощь де Бриану пришёл Рисобаль, который своей шпагой встретил шпагу противника.

– Отходите, отходите, сеньор барон, я их задержу.

Не по душе было де Бриану отступать, ой как не по душе, бросая на верную гибель человека, который готов своей жизнью пожертвовать, чтобы он, барон Александр де Бриан, потомок древнего и славного дворянского рода, спасался бегством от опасности, как какой-то слизняк.

И де Бриан, несмотря на повторный призыв Шаньи к отходу, отодвинув плечом пошатнувшегося Рисобаля, вонзил свою шпагу прямо в сердце противника.

– Всё, отходим, все.

Но в таверну, с улицы, уже вбегали солдаты.

Кто бы ни были, эти двое отчаянных головорезов, которые вдвоём напали на них троих, они не были трусами, и своё дело они сделали, помешав оборонявшимся закрыть дверь.

Шаньи силком схватил де Бриана и побежал к запасной двери, ведущей через конюшню, на соседнюю улицу. Рисобаль следовал за ними. Открыв дверь, они увидели в конюшне испанских солдат, которые приближались. Этот путь для них был отрезан. Захлопнув дверь и задвинув засов, все трое вышли в главный зал таверны. В дверь, за их спиной, сразу же забарабанили.

В таверну уже набилось более десятка солдат. За их спиной возвышалась фигура альгвазила, с неизменным судейским жезлом в руке, и довольная, ухмыляющаяся физиономия Карлоса Перруджи.

Четверо мастеровых жались около стенки. За стойкой стоял белый как полотно Андреас, который впал в ступор и таращился своими застывшими глазами прямо перед собой.

Альгвазил, плечом раздвинул своих солдат и вышел вперёд.

– Именем короля Испании, вы арестованы как французские шпионы. Предлагаю вам бросить оружие, сдаться и следовать за мной. Добровольно.

Ему ответил граф де Шаньи, мозг которого с лихорадочной поспешностью искали выход из этой западни.

– Нам сдаться? – Шаньи усмехнулся, – Вы нас ещё плохо знаете. Я предлагаю вам освободить нам дорогу и дать нам возможность уйти, по-хорошему. Тогда, никто не пострадает.

Поражённый такой дерзостью чиновник не нашёл ничего лучшего, как пробормотать:

– Вы отказываетесь, но нас ведь больше…

– Тем хуже для вас, значит, мы пройдём по вашим трупам.

Ослабев из-за потери крови, Рисобаль пошатнулся. Де Бриан успел вовремя поддержать его, не дав упасть.

– А-а-а, Рисобаль, предатель и трус, ты тоже здесь. Я так и думал, что ты заодно с ними, – подал голос из-за спины солдат Карлос Перруджи.

Рисобаль выпрямился, его затуманенный взгляд остановился на лице Перруджи.

– Выйди сюда Карлос, выйди не бойся, и я покажу тебе, кто из нас трус, ты, ублюдок, из грязного и подлого семейства убийц.

Альгвазил медлил. Поначалу, когда Карлос Перруджи прибежал к нему домой, объяснил суть дела и вручил деньги, дело казалось ему простым и выгодным, подумаешь, арестовать двух французов, а затем передать их в руки семьи Перруджи. Пара пустяков. Для этой цели они зашли в казарму ополчения, и он своей властью, не поставив в известность алькайда, с которым наверняка пришлось бы делится, а то и отдать всё, взял два десятка солдат, которых наверняка хватит для ареста двух человек. Но сейчас, здесь, увидев их лица, одухотворённые отвагой и решимостью, уразумев, что они скорее умрут, чем подчинятся ему, он растерялся.

Пауза затягивалась. Её нарушил Карлос, который из-за слов Рисобаля, поначалу стушевался, а сейчас, присутствие альгвазила, его солдат, двух своих наёмников, придало ему смелости, и он закричал:

– Вперёд, убейте их! Кто убьёт хоть одного, получит двадцать, нет тридцать дублонов! – и, отступив немного назад, он вытолкнул вперёд, двух своих человек.

Солдаты, ободрённые столь щедрым обещанием вознаграждения, тоже дружно кинулись в атаку.

Один из людей Перруджи, был сразу же сражён ударом Шаньи, второй успел отступить, вытащил кинжал и метнул его в де Бриана. Летящий кинжал отбил Рисобаль, но тут же, поплатился за это – остриё алебарды одного из солдат вонзилась ему в бедро. Ему на выручку пришёл Шаньи, который прикрыл его, что позволило капитану отойти. Шпага Шаньи летала как молния, миг и два солдата упали захлёбываясь кровью. Де Бриан не отставал от него и заколол одного солдата, второго серьёзно ранил в руку, и тот отступил за спины других.

Солдаты, городская милиция, привычная обирать пьяных и собирать мзду с проституток и содержателей притонов, отступили. Между ними и оборонявшимися возникла баррикада из павших, трое из которых были мертвы, а один, хрипел и всё пытался подняться. Лицо альгвазила было белым. Он был молод, должность, досталась ему по наследству от дяди, и он никогда ещё не видел смерть так близко. Представив, что и его могут, вот так вот, запросто убить или тяжело ранить, и он будет, как вон тот солдат, силится подняться, роняя с губ кровавые пузыри, он ослабел, ноги его подкосились, и прислонившись спиной к стене, и уже ничего не видя перед собой, начал медленно сползать по ней вниз.

– Дайте нам уйти, и никто больше не пострадает, – выкрикнул Шаньи. Перед ними было девять солдат, и он считал, что шансы равны.

Но злоба Карлоса Перруджи, была больше благоразумия, и в ответ он закричал:

– Вперёд, именем короля! Пятьдесят дублонов тому, кто убьет их!

Видя, что солдаты не уходят, а наоборот, понукаемые Перруджи, стали медленно и осторожно продвигаться вперёд, Шаньи прошептал де Бриану и Рисобалю:

– Отходим наверх.

И все трое начали пятиться к лестнице. Их отступление ускорилось, когда дверь ведущая на конюшню слетела с петель под напором пятерых солдат, которые вбежав в таверну и осмотревшись, перешли в атаку с фланга. Бедняга Рисобаль получил ещё один укол шпагой в руку, но своего оружия не выронил. Ослеплённый болью, едва державшийся на ногах от потери крови, он принялся размахивать шпагой перед собою, да столь удачно перерезал горло одному из нападавших, что остальные предпочли держаться подальше от его клинка.

Первым по лестнице поднимался де Бриан, за ним, прикрывая его (хотя это было и не легко – молодой барон рвался в битву), де Шаньи, а Рисобаль остался в самом низу лестницы, на её первых ступеньках, пробитое бедро не давало ему возможности не то что подняться по лестнице, но и просто двигаться. Слабым, обессиленным голосом, он прохрипел:

– Прощайте, сеньор барон. Надеюсь, я был вам полезен… Помните обо мне.

И собрав остатки своих сил в крепкий кулак, капитан ринулся в атаку. Проткнул грудь одному, уколол второго в бок, но тут же кто-то сзади вонзил ему шпагу в ногу, чуть пониже колена, нога его подкосилась и сразу две шпаги пробили ему грудь. Умирая, он упал на лестницу, как бы своим телом продолжая защищать этого малознакомого, но поразившего его своим благородством и мужеством молодого сеньора, настоящего дворянина.

Де Бриан видел, последнюю отчаянную атаку Диего Рисобаля, пытался кинуться ему на помощь, но его остановил Шаньи. Обняв Александра поперёк туловища, он шептал ему в ухо:

– Всё Александр, всё. Ему уже не поможешь, он погиб. Погиб как настоящий герой.

Александр позволил Шаньи вести себя по коридору, к их комнатам, но его губы шептали:

– Я буду помнить о тебе, Диего Рисобаль. Я буду помнить о тебе всю свою жизнь. Спасибо тебе.

Розалия стояла у дверей комнаты Александра. Она слышала доносившиеся снизу звуки – звон оружия, выкрики, ругательства, стоны, предсмертные хрипы и боялась, очень боялась, за того молодого дворянина, который ей очень понравился, который был так ласков и нежен с ней, который первым из её мужчин, доставил её ни с чем не сравнимое удовольствие. Заметив его, поднимающегося по лестнице, поддерживаемого другим их постояльцем, она подумала, что он ранен и хотела прийти на помощь. Но сделав шаг, Розалия остановилась и поднесла руки к щекам, так не похож был этот – с окровавленной шпагой в руках, с что-то беспрерывно шепчущими губами, с блуждающим взглядом, на того – красивого и милого юношу, который так пристально смотрел на неё утром, а потом так жарко обнимал и целовал её.

Проходя мимо Розалии, Шаньи, произнёс:

– Прячься.

И отодвинул девушку свободной рукой в комнату де Бриана.

Войдя в свою комнату, он задвинул засов, усадил де Бриана на кровать и подпёр дверь стулом. Подойдя к де Бриану, он сильно встряхнул его за плечи.

– Александр, Александр, слышишь меня! Эй, пора прийти в себя. Это ещё не конец!

И видя, что его слова не доходят до де Бриана, едва слышно сказал:

– А я думал, что вы крепче.

Последние слова отрезвили де Бриана, он упрямо сжал губы (совсем как его отец, пронеслось в голове Шаньи) и также шёпотом он произнёс:

– Я убью его. Клянусь, я убью Карлоса Перруджи.

– Согласен. Он заслужил смерть. Но позже. Надо как то выбраться отсюда, скоро к ним подоспеет помощь.

Видя, что Александр пришёл в себя, Шаньи подошёл к окну, распахнул его и стал внимательно рассматривать двор и крыши прилегающих домов. Заметив что-то интересное, он воскликнул:

– Ха, отлично, теперь то, мы уж точно выкарабкаемся отсюда.

По улице шёл Буше. Выполнив поручение графа, в отличном настроении, он возвращался в таверну. Шаньи привлёк его внимание свистом и знаками объяснил, что они в опасности и что ему следует делать. Умница Буше всё понял быстро и правильно, и осторожно, крадучись, стал подходить к двери таверны.

Граф понимал, что мало одержать победу здесь в таверне, надо ещё благополучно выбраться из города, а это может быть проблематично, учитывая какой шум они подняли. Наверное, мрачные мысли графа де Шаньи развеялись, если бы он знал, что альгвазил действовал на свой страх и риск, не поставив алькайда в известность, и что про французских шпионов ему наплёл Перруджи, только для того, чтобы придать их аресту видимость законности. Возвращающийся Буше, вселил в него надежду на то, что они смогут уйти через порт, морем.

Под началом Карлоса, так как альгвазил лежал на полу без сознания, осталось восемь солдат и один из его людей. Солдаты, воодушевлённые мыслью о пятидесяти дублонах (целое состояние для них!) начали подниматься по лестнице, перешагивая через труп Рисобаля.

Карлос и его человек шли последними. Остановившись перед телом Рисобаля, Перруджи хотел плюнуть ему в лицо, но во рту у него пересохло. Тогда он, с диким озверением, стал наносить удары шпагой в труп капитана, с каждым ударом выкрикивая:

– Получай, получай, получай, получай…

Получай, получай, получай за всё, проносилось в воспалённом мозгу Карлоса. Получай за то, что не принял вызов этого ублюдка де Бриана, получай, за то, что де Бриан выставил его, Его, Карлоса Перруджи трусом, получай за то, что предупредил их, за то, что сражался вместе с ними, за то, что помешал его убить. Брызги крови летели во все стороны, заливая лицо и одежду Карлоса. Это зверство прекратил его человек, некогда правая рука его отца, а теперь и помощник Карлоса. Он остановил его руку, вынул шпагу, для этого пришлось с силой разжимать сведённые судорогой пальцы, встряхнул его за плечи, обнял, и зашептал Карлосу на ухо, почти то же самое, что минутой раньше, говорил Шаньи Бриану:

– Ещё не всё, мой господин, ещё не всё. Они ещё живы. Надо пойти и прикончить их, чтобы все знали, кто такие Перруджи.

Карлос тряхнул головой и стал подниматься по лестнице. Не удержавшись, пнул ногой тело Рисобаля. Наверху раздались выстрелы.

Услышав шаги преследователей в коридоре, Шаньи заторопился.

– Александр, по карнизу в вашу комнату, быстро. Нападёте оттуда.

Де Бриан кивнул, отложил шпагу, вооружившись только двумя кинжалами, запрыгнул на подоконник и стал по узкому карнизу пробираться в соседнюю комнату. Вот когда пригодились ему уроки Педро, который обучая, заставлял его лазать по скалам и стене замка.

Шаньи, проводив взглядом Александра, взял лежащие на кровати пистолеты и подошёл к двери. Убрав стул и отодвинув засов, он буквально на дюйм приоткрыл дверь и выглянул в коридор.

Заглядывая во все комнаты, опасаясь засады, испанцы приближались. Подождав, пока они поравняются с дверью соседней комнаты, Шаньи выскочил в коридор и спустил курки пистолетов. Коридор заволокло пороховым дымом, но отходя в комнату, Шаньи увидел, что два солдата упали. Один затих навечно, второй стал оглашать таверну истошными криками.

Испанцы в панике отступили. Их бегство остановил Карлос Перруджи, который на пару со своим человеком, пинками, оскорблениями, угрозами и обещанием щедрого вознаграждения, заставил их идти и убить французов.

Они колебались. А появившийся в коридоре граф де Шаньи, со шпагой и кинжалом в руках, ну никак не добавил им уверенности.

Александр проникнув в свою комнату, нашёл бедную, испуганную Розалию, спрятавшуюся за шкафом. Девушка вся дрожала, Александр жестом остановил её порыв кинуться к нему, показал, что надо молчать, и подошёл к двери. Распахнув её, он столкнулся с Карлосом, который по-прежнему прятался за спины солдат, понукая их.

На мгновение, два врага, увидев один другого опешили, а затем, одновременно, перешли в атаку. Карлос, закричав, произвёл выпад, Бриан, отбил его одним кинжалом, а вторым порезал руку противника. Карлос завизжал и отступил к стене, Александр сделал шаг и приблизился к противнику. Карлос дрожал, глаза его теперь, были полны ужаса. Еле слышно, с его губ сорвалось:

– Пощади.

Но было поздно. Полный решимости де Бриан, воткнул кинжал ему в сердце. Он услышал звук разрываемой одежды и плоти, и смотрел, смотрел, долго смотрел, в затухающие глаза Карлоса Перруджи.

Оставшиеся без предводителя солдаты, бежали. Они пробежали мимо Александра, прижимаясь к противоположной стене, толкаясь, мешая друг другу, со страхом посматривая на него. Так как никто не сделал попытки напасть на него, он дал им возможность бежать.

А в главном зале таверны, всё еще кипел бой, там Буше сражался с человеком Перруджи. Буше, вооружённый двумя корсиканскими ножами, ловко уходил от шпаги противника, и даже смог нанести ему несколько порезов и уколов, но и сам не уберёгся и был ранен в руку.

Появление в зале графа де Шаньи, остановило поединок.

– Твой хозяин мёртв. Сдавайся, забирай его тело, и убирайтесь к дьяволу!

Человек Перруджи, отскочил в сторону, смерил тяжёлым взглядом Шаньи и Буше, сплюнул и бросил шпагу.

Проходя мимо графа, он был остановлен вопросом и шпагой, упёршейся ему в кадык:

– Кто нас продал?

Бывший помощник Перруджи, хотел ответить графу какой-нибудь грубостью или колкостью, но готовые сорваться с губ слова, остановил Шаньи:

– Быстро и правду, и останешься жив.

Человек Перруджи, заглянув в холодные, стальные глаза графа, откуда сейчас веяло смертью, сказал:

– Один из наших увидел вас у Норманнского дворца.

Шаньи опустил шпагу.

В зал спустился де Бриан, который задержался, утешая Розалию. Постояв с низко опущенной головой над обезображенным телом Рисобаля и прочитав молитву, Александр сел на один их чудом сохранившихся в зале табуретов.

– Буше, ты всё сделал как я сказал?

Буше кивнул и Шаньи подошёл к стойке, за которой по-прежнему стоял бледный, перепуганный Андреас, его руки, лежащие на стойке, дрожали, отбивая дробь тарантеллы.

– Старина, слушай, эй, Андреас, ты слышишь меня, эй!

Дождавшись, когда взгляд Андреаса сосредоточится на его лице, Шаньи продолжил:

– Наших коней, доставишь в замок Бриан, ты понял?

Грек кивнул, и Шаньи и Буше направились к выходу. Де Бриан чуть задержался. Подойдя к Андреасу, он сказал:

– Похорони нашего друга по-человечески. Он это заслужил.

Проходя мимо пришедшего в себя, но продолжающего лежать и не делающего попытки подняться альгвазила, Буше шумно втянул носом воздух:

– Обосрался сердешный, слышь, какой дух от него тяжёлый.

У таверны, привлечённая шумом, собралась толпа. Трое вышедших из таверны, вызвали её оживление, но они, быстро растолкав любопытствующих, свернули на одну из улочек и скрылись.

По дороге Буше рассказал, что он нанял корабль, который может доставить их в Марсель. Капитан этой посудины, собирался выходить в море утром, так что они застанут его в порту. А там, в этом злачном месте, присущем всем портовым городам, их не отыщут никакие альгвазилы, потому что, чтобы прочесать все притоны им понадобится целая армия, а так как люди, обитающие там, не любят, когда суют нос в их дела, то это может стоит, и много крови. Так что, никто в здравом уме, не рискнёт соваться туда, чтобы их отыскать.

Шаньи одобрил все выводы сделанные Буше, которые к тому же полностью совпадали с его планами, и остаток дня и ночь, они провели в шумном и многолюдном припортовом кабаке, потягивая кислое вино. Буше, который чувствовал себя здесь как рыба в воде, сходил и договорился обо всём с капитаном.

Незадолго до рассвета они поднялись на борт голландского флейта, неизвестно какими путями попавшего в руки контрабандистов, с разношёрстной, собранной со всего Средиземноморья командой, капитан которого, рыжий здоровяк, с огромными кулачищами, встретил их радушно и лично провёл в принадлежащие им каюты.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ПРОЩАНИЕ

Успешно миновав таможенный досмотр, чему немало поспособствовал кошелёк с деньгами, который капитан корабля вручил испанскому чиновнику, и обогнув мыс Галло, флейт бросил якорь в прекрасно защищенной, скрытой со стороны моря живописной бухте, в паре лье от замка де Бриана. Было видно, что эту удобную гавань, часто использовали контрабандисты, через казалось неприступные скалы, обрывающиеся прямо в море, наверх вела тоненькая, едва заметная тропинка.

Во дворе замка их встречал Педро Вильча. Увидев живого и невредимого де Бриана, обеспокоенность исчезла с его лица, а губы растянулись в улыбке.

– Наделали вы шороху в Палермо. Даже здесь было слышно.

Как истинно предприимчивый человек, Маврикиос Зоргэс, уже прислал в замок двух своих людей, и они с деловитым видом расхаживали по двору, рассматривая и оценивая новое приобретение своего хозяина. Сам купец, обещал быть к вечеру.

Утомлённые пешим переходом Шаньи и Бриан, сели в кресла в гостиной замка, вытянув усталые ноги. Хуанита принесла вина. Педро расхаживал по залу, рассказывая:

– Они прибыли ночью. Сам алькайд, а с ним дворяне его свиты и три десятка солдат, и потребовал выдать им французских шпионов…

– Мы заставили их уважать себя, – с усмешкой вставил Шаньи.

– Я подготовил замок к обороне, расставил людей, роздал им оружие и стал ждать штурма, но они медлили. Вы правы, мы вселили страх в их души. Но тут галопом прискакали ещё всадники, и я уж было решил, что дело плохо. Одно только радовало меня, то, что взяв штурмом замок, они не застали бы вас, господин барон. Между тем, неожиданно для меня, внизу поднялась ругань, крики и два отряда стали угрожать друг другу оружием. Дело у них едва не дошло до драки. Но алькайд, не стал сражаться, и его люди ушли. А второй отряд разбил бивак у стен замка, как бы охраняя нас, и ушёл только на рассвете. Если честно, то я ничего не понял тогда, и ничего не понимаю сейчас. Кто были эти люди, которые защитили замок?

– Я тоже не понимаю, – сказал заинтригованный Бриан. И увидев улыбку на губах графа, спросил:

– Кто были эти люди, Шарль?

– Не буду искушать вас и терзать неведением. Этот второй отряд принадлежал Хуану д’Экскуриадо, у него поместье недалеко отсюда. Мы останавливались у него, когда искали вас, дорогой Александр. Я навёл о нём справки, он здесь на Сицилии в изгнании, состоит в оппозиции к герцогу Оливаресу[9] и мог стать хорошим союзником в борьбе с чиновниками из Палермо и в войне с Перруджи, так как он благородный кабальеро и терпеть не может несправедливости. Пока вы поправлялись от ран, я ездил к нему пару раз и договорился о помощи. Как только люди алькайда подошли к замку, сын Мигеля, Сальваторе, оседлал коня и поспешил за сеньором д’Экскуриадо. Ну, а дальше, ты всё видел, Педро.

Де Бриан, вскочил со своего кресла и подошёл к Шаньи.

– Спасибо, Шарль. Ты опять спас нас, мы в долгу перед тобой.

– Оставь, оставь благодарности Александр. Я просто делал то, что обещал твоему отцу, ну и конечно то, что я умею делать лучше всего.

– Они вернуться, и тогда нам уже никто не поможет, надо срочно уходить отсюда. Господин барон, господин граф, вещи собраны, и мы можем уйти, хоть сейчас.

– Молодец, Педро. У нас тоже всё готово, в Палермо улажены все дела, корабль ждёт нас, и вечером мы сможем выйти в море и вперёд, во Францию! Буше, собирайся, мы отправляемся во Францию!

– Извините, Шарль, но я не могу сейчас, уехать.

– Почему? Что за чёрт?! – в один голос вскричали Педро и Шаньи.

А так как Александр, стоял потупившись и молчал, Шаньи подошёл к нему, обнял за плечи, и уже более спокойно, спросил:

– Почему ты не можешь сейчас уехать, в чём причина, объясни нам, ради Всех Святых?

– Я должен попрощаться с ней.

– С кем?

– Я понимаю, что задерживая вас здесь, я обрекаю всех нас опасности. Но я не могу, уехать вот так, не попрощавшись. Я ей обещал. Я не прошу вас идти вместе со мной, ждите меня на корабле, я быстро, я вернусь…

– Кто она?

Педро уже всё поняв, искал повод или возможность, как-то отговорить Александра от этой затеи.

– Анна-Мария де Сальво. Поймите меня, я должен, я ей обещал.

– А-а-а, это та сеньорита, из-за которой у вас произошла дуэль с Перруджи. Послушайте, Александр, но это глупо. Вы можете вернуться к ней позже, когда всё утихнет и уляжется. Вы ей всё объясните, уверен, она поймёт.

Де Бриан упрямо сжал губы.

– Нет, я должен сделать это сегодня ночью. Я знаю где окно её спальни, я знаю перелаз через ограду, я смогу, сам… Сказать ей только два слова…

В бессилии граф опустился в кресло.

– Кто она вам, вы любите её? – спросил Шаньи.

– Я не знаю. Знаю только то, что не могу уехать, не попрощавшись с ней.

– Любовь ты погубила Трою, – по латыни пробормотал Шаньи. – Чёрт, – добавил по-французски, и поняв, что переубедить Бриана не получиться, он вздохнул. – Я думаю, утро ничем не хуже вечера, и даже если испанцы опять заявятся ночью, то нас в замке не будет, здесь теперь управляющим купец Зоргэс, а алькайд, наверняка дважды подумает, прежде чем ссориться с этим плешивым греком. Как ты думаешь Педро, а не совершить ли нам вечернюю прогулку, к дому этого графа де Сальво? Где он обитает?

– Я согласен.

– Послушайте граф, Педро, не стоит…

– Решено, – не слишком вежливо но настойчиво, перебил де Бриана Шаньи, – а оттуда сразу на корабль. Буше, проследи, чтобы отправили и погрузили все вещи, и возвращайся, ты нужен нам.

Буше вышел, а в комнате повисло молчание, которое нарушил Педро:

– Дом графа де Сальво находиться к востоку от Палермо, порядка десяти лье отсюда. Обычная гасиенда испанского вельможи – невысокая ограда, парк, три этажа, охрана с собаками. Если ехать, то сейчас.

Шаньи кивнул.

– Александр, мы ведь друзья, верно?

– Да, Шарль.

– Ну вот, если вы решили поехать к этой сеньорите, то мы поедем с вами, мы поможем вам. Друзья, должны помогать друг другу, иначе какие они друзья.

– Благодарю, Шарль, вы…

– Бросьте, Александр, уверен, что для меня, вы поступили бы также. Наших лошадей привели?

– Да, – ответил Педро, – незадолго до вашего прихода, какой-то перепуганный грек.

– Вот и хорошо. Александр, идите наверх и подготовьтесь, берите только, самое необходимое.

Когда де Бриан вышел, Шаньи, повинуясь какому-то импульсу, бегло рассказал Педро обо всём, что произошло в таверне Андреаса, заострив внимание на истерике Александра, после смерти Рисобаля.

– Граф, но ведь ему всего пятнадцать лет, а он столько уже пережил, столько всего навалилось на него в последние месяцы, что… Я обучал его, обучал хорошо, рассказал и показал ему, почти всё, что знаю и умею сам. Я готовил его к войне. Но я не смог дать ему то, что дать было не в моих силах – это опыт, который приходит с годами. Уверен, что под вашим руководством, он сумеет набраться его и преодолеть себя… Или уже преодолел, убив Карлоса Перруджи… Вы же знаете, что кровь, страдания, лишения, смерти друзей и товарищей, ощущение того, что и тебя могут убить в любой момент, ломают даже стойких, несгибаемых людей, отличных солдат, прошедших через десятки битв. А тут… Ему только пятнадцать лет. Иногда мне хочется, чтобы он не взрослел, а остался бы милым, смышленым, любознательным мальчиком, хочется, чтобы сердце его не черствело, а душа не грубела, но, увы,…это не в моих силах.

По щекам Педро катились слёзы, а у Шаньи ком стоял в горле, их сердца разрывались от любви и нежности к де Бриану.

А де Бриана очень поразила смерть Рисобаля. Он не мог понять, ради чего пошёл на смерть, этот отважный человек? Он и до этого видел смерть, убивая врагов. Видел смерть своих слуг, но там всё казалось ему простым и понятным. Ведь слуги должны заботиться и защищать своего господина, а если понадобится, то и умереть за него, они давали присягу, клятву верности. А тут, малознакомый, благородный человек, принял смерть за него. Почему? Он, барон Александр де Бриан, что, какой-то особенный? Ради чего пожертвовал своей жизнью, капитан Диего Рисобаль? Если только действительно из-за него, то он больше никогда не хочет таких жертв, и не допустит их!

Через час кавалькада из четырёх всадников, выехала из ворот замка Бриан.

Оставив с лошадьми Буше и проверив ещё раз амуницию всех, для чего им пришлось попрыгать на месте, чтобы ничего не звенело, ни скрипело и не стучало, Шаньи, Бриан и Педро, направились к гасиенде де Сальво.

Первым к участку обвалившейся стены, подошёл Шаньи. Определённо, удача сопутствовала им, ночь была тёмная, тучи закрыли луну и звёзды, сильный ветер, который шумел в парке кронами деревьев, заглушал практически все звуки и дул от дома в их сторону, значит пока, собак можно не бояться.

Ухватившись за ветви плюща, он ловко и бесшумно, словно ящерица, преодолел ограду и залег в высокой траве в парке гасиенды. Педро, несмотря на свой возраст и крупную фигуру, также, быстро и сноровисто, перелез в парк. Последним перелазил Александр, но достигнув гребня стены, ему пришлось прижаться к ней и замереть, потому что шагах в двадцати, по парку прошла пара охранников, с испанскими мастифами на поводу. Когда они скрылись среди деревьев парка, Бриан присоединился к Шаньи и Педро.

Они ждали. Только когда пара охранников, вновь прошла мимо них, Шаньи показал Бриану пять растопыренных пальцев. Это означало, что у Бриана, есть пять минут, чтобы пересечь парк и добраться до дерева росшего рядом с домом, и одна ветвь которого, достигала балкона комнаты Анны-Марии. В окне девушки был виден свет. Точно, в эту ночь Фортуна была на их стороне, так как свет в окне указывал на то, что девушка ещё не спит, и Александру не придётся будить её. А то мало ли, спросонья, она могла испугаться, закричать, позвать на помощь.

Одетый во всё чёрное, вооружённый двумя кинжалами, от собак, не от людей, де Бриан заскользил по направлению к дому, прижимаясь к траве, кустарникам, стволам деревьев.

Было одно но, которое тревожило Шаньи: когда Александр, пересечёт маршрут патрулирования охранников, собаки могут учуять его запах, и чтобы избежать этого, он, а за ним и Педро, подползли к тропинке, по которой ходили сторожа, и Шаньи, щедро рассыпал порошок, сбивающий нюх собак. Они отползли назад и затаились шагах в пяти от тропинки, не спуская глаз с де Бриана, который уже залез на дерево.

Пробежав по ветке и перебравшись на балкон, Александр замер.

Внизу, по парку, проходили охранники. Достигнув места, где де Бриан прыжком пересёк тропинку, собаки остановились, натянули поводки, и одна из них, глухо зарычала. Педро напрягся и приготовился к атаке. Охранники, осмотрев окрестности и не заметив ничего подозрительного, потянули собак прочь от этого места. Скоро смена, и им хотелось как можно быстрее смениться, выпить вина, поесть и лечь спать, тем более, что собаки перестали беспокоиться. Наверное заяц, решили охранники и продолжили патрулирование.

Затаившийся на балконе Александр, дождавшись пока охрана пройдёт, заглянул в комнату. При свете свечей он увидел, что Анна-Мария сидит на кровати, спиной к нему и расчёсывает свои волосы. Всегда это делала её служанка, но сегодня, она отослала её прочь. Ей хотелось побыть одной.

Вид её обнажённых рук и плеч, заставил сердце де Бриана заколотиться сильнее и чаще. Вот она, такая милая, красивая и желанная, не идущая ни в какое сравнение с пышнотелой дочерью трактирщика. Александр хотел упасть к её ногам, целовать, целовать, беспрестанно целовать её полные алые губы, щёки, эти обнажённые руки и плечи… Усилие воли, он подавил разгулявшееся воображение, откинул занавеску и шагнул в комнату. Он двигался настолько бесшумно, а девушка настолько была погружена в свои мысли, что появление Александра в комнате, она заметила, только когда он шёпотом, произнёс её имя:

– Анна-Мария…

Увидев как Александр, ловко и без проблем, проник в комнату, Шаньи зашептал:

– Интересно, сколько раз он уже проделывал подобное, пока ты, Педро, старый греховодник, мирно дрых в замке.

Педро молчал.

– Надеюсь, он не попортил девчонку. А то будут ещё проблемы, с этим графом де Сальво.

Услышав шёпот и обнаружив постороннего, девушка вскрикнула, уронила гребень и натянула покрывало, которым были прикрыты её ножки, до подбородка.

– Анна-Мария, не пугайтесь. Это я, барон де Бриан. Ваш рыцарь.

В дверь постучали. Встревоженный голос дуэньи, привлечённой вскриком графини, спросил:

– Сеньорита, что с вами, вы кричали?

Де Бриан замер, ожидая своей участи.

Анна-Мария перевела взгляд с него на дверь и ответила:

– Всё в порядке донна Франческа, просто немного обожгла палец.

Шаги дуэньи стихли за дверью, и Александр перевёл дыхание.

– Что это значит, барон де Бриан? Почему вы врываетесь ко мне в комнату среди ночи?

– Милая Анна-Мария, я пришёл, чтобы попрощаться с вами. Завтра, вернее сегодня ночью я уезжаю с Сицилии. Но прежде чем отбыть, я захотел увидеть вас, и сказать вам, прощайте!

От слуха девушки не укрылось это обращение – милая. Щёки её зарделись, дыхание участилось, соски грудей напряглись и затвердели, а внизу живота разлилось приятное тепло. Она была в восторге от смелости де Бриана, который не побоявшись, проник к ней в комнату. Он ей нравился, и больше всего на свете она хотела, чтобы он сейчас, остался с ней здесь, в её комнате… чтобы подошёл поближе, обнял её и…от этих мыслей, её голова закружилась, дыхание ещё более участилось, но она, просто ответила:

– Что ж, прощайте, господин барон.

Если бы Александр был более опытным в общении с женщинами, он бы распознал обуревавшие её чувства, но поражённый, как ему показалось холодным ответом, он смог только выдавить из себя:

– Я буду помнить о вас!

И скрылся. Анна-Мария, разочарованная, обманутая в своих желаниях и чувствах, проводила его взглядом, и заплакала.

Спустившись с дерева, Бриан осторожно стал продвигаться к стене замка. Неожиданно налетевший сильный порыв ветра разогнал тучи, и выглянула луна. Окрестности озарились её неровным сиянием, но этого хватило одному из охранников, который шёл менять своих предшественников, заметить тень, плывущую среди деревьев парка. От страха он перекрестился и закрыл глаза. Когда он открыл их, тень вышла на открытое место, и как раз, пересекала тропинку в парке, и он увидел, что это не приведение, а человек, который скрываясь, идёт к ограде усадьбы.

Хорошо вышколенный охранник, не успев додумать, кто это и что ему здесь надо, огласил весь парк своими криками:

– Стой! – и видя, что тень не останавливается, а принялась бежать, он закричал ещё громче:

– Стой! Тревога! Грабитель! – и побежал его преследовать.

Какое же было его удивление, когда неожиданно, с земли вскочили ещё два человека, и побежали вслед за первым.

Со всех сторон парк заполнился криками, топотом бегущих ног и лаем собак.

Подбежав к стене Александр присел, прикрывая бегущих Шарля и Педро. Шаньи единым махом преодолел ограду, за ним Педро, де Бриан уходил последним.

Несмотря на то, что не так он себя представлял эту встречу в мыслях, внутри он был доволен. Они ушли из этого дома с шумом, но не пролив ни капли крови. На гребне стены он оглянулся, и увидел на балконе Анну-Марию. Улыбнувшись, он спрыгнул со стены.

На берегу моря, у бухты, где их ждал корабль, путь им преградил отряд всадников. Первой мыслью де Бриана, Педро и Буше, было: «Солдаты. Люди алькайда». И они потянулись за оружием. Но их порыв, остановил граф де Шаньи:

– Не волнуйтесь, это люди дона д’Экскуриадо. Я попросил его помочь нам. Мало ли что.

Поравнявшись с группой всадников, все четверо спешились. Слез с лошади и один из ждущих их, и подошёл к ним.

– Александр, позвольте представить вам, сеньор д’Экскуриадо. Сеньор д’Экскуриадо, барон де Бриан.

Де Бриан протянул руку:

– Сеньор, позвольте поблагодарить вас. Вы нам здорово помогли. Жаль, что мы не познакомились раньше.

Дон Хуан не пожал протянутую ему руку.

– Я принимаю вашу благодарность юноша. Но не могу принять вашу дружбу, и пожать вам руку. Вы француз, я испанец, и если Богу будет угодно, и между нашими государствами начнётся война, я бы не хотел нацеливать свой мушкет на друга. Наглецам и подлецам, не имеющим не малейшего понятия о чести и благородстве, стоило преподать урок, наказать их. И я помог вам, не раздумывая, с превеликим удовольствием. Но на большее, прошу не рассчитывать. Прошу извинить меня. Честь имею.

И дон Хуан, отвесил поклон де Бриану.

Смущённый, разозлённый Александр, поспешно спрятал свою руку, поклонился в ответ и стал спускаться к лодке. Педро последовал за ним.

– Сеньор Хуан, я также, со своей стороны, признателен вам за помощь, и прошу принять в дар, моего коня. Это отличный жеребец, с примесью арабской крови, быстрый и выносливый. Я видел, он вам понравился, сразу видно, вы понимаете толк в лошадях. Никто лучше вас не позаботится о нём. Остальных лошадей, прошу доставить в замок.

И Шаньи протянул ему повод коня.

– Вы правы, жеребец замечательный, и я с радостью приму ваш дар, сеньор.

Шаньи поклонился и стал спускаться. Дождавшись, когда граф достигнет берега и сядет в шлюпку, Буше, не выпускавший из рук пистолетов, ведь перед ними были испанцы, а он считал, что от них всего можно ожидать, заспешил по тропинке вниз.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Через час, воспользовавшись утренним отливом, флейт вышел в море. Барон Александр де Бриан стоял на корме, всматриваясь в свете зарождающегося рассвета, на удаляющийся берег Сицилии, где прошло его детство, где он пережил первые радости и горести, прошёл через первые в своей жизни испытания, познал первую любовь.

Впереди его ждали новые встречи, новые испытания и победы, впереди его ждали, новые приключения.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ФРАНЦИЯ

7 июля 1609 года, Фонтенбло.

На празднике, посвящённом женитьбе внебрачного сына короля Сезара де Вандома на Франсуазе Лотарингской, Шарль, который на днях прибыл из Испании, стараясь не привлекать особого внимания, приближался к Генриху де Бриану.

Встав у него за спиной, он прошептал:

– Генрих, будь осторожен. Король положил глаз на твою жену.

Бриан, который давно заметил приближающегося де Морона, от этих его слов содрогнулся, лицо его потемнело, а взгляд устремился на короля, который весело болтал с окружавшими его придворными и поэтом Малербом.

Затем он отыскал глазами свою жену, несравненную и прекрасную Луизу де Бриан, которая весело отплясывала итальянскую гальярду с Эркюлем де Роган, герцогом де Монбазон.

– А как же, малышка Шарлотта?

И он перевёл взгляд на Шарлотту-Маргариту, жену принца Конде, близости с которой король безуспешно добивался, вот уже около полугода.

Король, впервые увидел эту очаровательную блондинку, четырнадцати с половиной лет от роду, на репетиции балета, который его жена королева Мария Медичи, велела поставить по случаю карнавальных празднеств.

Увидел, обомлел, и тут же захотел затащить её к себе в постель. Но Шарлотта сказала ему нет, и что она помолвлена с Франсуа де Бассомпьером. В её отказе было больше кокетства, чем нежелания стать любовницей короля. Поговаривали, что Шарлотта, была не против, раздвинуть свои ножки перед ним.

Генрих действовал стремительно. Он приказал разорвать помолвку с Бассомпьером, и выдал Шарлотту замуж за Генриха де Конде, которого больше интересовали мужчины и мальчики, чем его красавица жена. Но неожиданно, спустя пару недель после свадьбы, принц воспылал страстью к Шарлотте, и спасая свою голову от рогов, увёз свою жену в замок Валери, около Санса.

Но вынуждено приехал с женой в Париж, на свадьбу сына короля.

– Малерб написал ей, от имени короля, скверные стишки, наш старый Генрих, вздыхает и страдает, но Конде, любит свою жену и стережёт её, как цербер. И король, решил развлечься, как он сам говорит, ему это просто необходимо, с Луизой, – с осведомлённостью, странной для человека, который только недавно прибыл из Испании, ответил Шарль.

Конечно, он умолчал о том, что вчера, один человек, доверенное лицо короля, сказал ему, чтобы он был готов, по первому требованию устранить принца Конде, который стал сильно мешать королю. Де Морон удивился, но не подал виду – ведь ходили слухи, что Генрих IV – отец Генриха де Бурбона, принца Конде. Отец, хочет смерти своего сына?

– Старый развратник, пять любовниц ему мало, так он ещё и мою жену захотел. Чёрта с два, я не допущу этого. Клянусь, пусть только приблизиться к ней, и я проткну его шпагой! – гневным шёпотом сказал де Бриан, упрямо сжал губы, не отрываясь смотря, как танцует его жена. – Нет, Луиза не такая. Она любит меня и не станет изменять мне, даже с королём. Я уверен в этом.

И тут, позднее раскаяние кольнуло душу Генриха де Бриана. Он вспомнил, как охранял короля, который наносил визиты дамам, когда их мужья были в отъезде, или с согласия и попустительства последних, надеявшихся, что любовная связь короля с их женой, принесёт им монаршьи милости, деньги, титулы, должности. Как они хохотали до слёз, когда обсуждали какого-нибудь нового рогоносца. Как они, ближайшее его окружение, закрывали глаза на то, что король, забросив государственные дела, свалив их на плечи Максимильена де Бетюна герцога де Сюлли, в течение дня, прыгал из одной кровати в другую, ублажая своих многочисленных любовниц.

После женитьбы на Луизе, де Бриан стал другим, он не изменял своей любимой жене и был уверен в её верности, но порок и разврат, царивший при дворе, не мог не коснуться и их. И вот, это случилось…

– Спокойно Генрих, спокойно. Не делай глупостей. Ведь не будешь же ты, действительно, драться с королём на дуэли?

– А почему бы нет?

– Не говори глупостей. Король-солдат, а наш Генрих, солдат не из последних, это он доказал в битвах, конечно примет твой вызов, но до дуэли ты не доживёшь, это точно. Какой-нибудь несчастный случай или смерть от быстротечной болезни, вот, что тебя ждёт. А кто тогда, позаботиться, и защитит Луизу? Я? Я не против, но она, любит тебя, ты дорог ей.

Бриан метнул быстрый благодарный взгляд на своего друга. Он помнил, как они вдвоём, добивались любви прекрасной итальянки, несравненной Луизы де Торрегросса, фрейлины королевы Марии Медичи. Луиза выбрала его, но Бриан был уверен – Шарль до сих пор любит её. И если с ним, что-нибудь случиться, он жизни не пожалеет, чтобы защитить её.

– Ты должен увезти Луизу из Парижа, я не знаю, ну куда-нибудь далеко, может в Нормандию? Или, в моё поместье Морон, там уж точно никто её не найдёт.

– Да, наверное ты прав, мы так и поступим, немедля. Я сейчас же иду к маркизу де л’Опиталю, и выпрошу у него отпуск. Король обойдётся и без меня. Спасибо тебе, Шарль.

Де Бриан уж было направился на поиски маркиза, но вдруг неожиданно повернулся к де Морону.

– Ты ещё не знаешь… Я хочу тебе сказать… Луиза беременна, мы ждём ребёнка. Целебный воздух Нормандии, пойдёт ей на пользу. Ты первый, кто об этом узнал, ну конечно, кроме нас с Луизой. Ещё раз спасибо, Шарль.

Август 1625 года. Рим.

Молодой каноник, доверенное лицо и помощник кардинала Франческо Барберини, сидел в библиотеке патриаршей базилики Сан-Джовани-Латерано, второй по значению церкви в католическом мире (после собора Святого Петра), что находиться в Риме на Латеранском холме.

Лицо его застыло, губы были гневно сжаты, челюсть агрессивно выпячена вперёд, а в уставившихся в пустоту глазах, полыхала ярость.

Человек, который доставил ему весть, о смерти отца и гибели братьев, стоял у дверей, в тени, ничем не выдавая своего присутствия и не мешая ему.

– Я отомщу! Клянусь, я отомщу! – и молодой каноник Роберто Перруджи, крепко сжал кулаки. – Я убью этого де Бриана! Узнай всё, что можно, про него и его семью. Денег не жалей.

Человек, стоявший у двери, бывший некогда правой рукой дона Себастьяна Перруджи, кивнул головой и удовлетворённо улыбнулся.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
КОРСИКА И МАРСЕЛЬ

Переход от Сицилии к берегам Франции затянулся. Они долго простояли на Корсике, в порту Аяччо, где капитан, улаживал какие-то вопросы на берегу. А матросы и нанятые грузчики, разгружали, и вновь наполняли трюм корабля, различными ящиками, мешками, бочками.

Шаньи и Бриан, возмущённые задержкой, попытались надавить на капитана и его помощника, говоря, что они торопятся, и что им, как можно скорее, нужно добраться до Франции. Но они ничего не добились, только настроили против себя команду.

Входить в конфликт с командой флейта, не входило в планы Шаньи, так как, при всех его достоинствах, он не умел водить корабли, и они вынуждены были смириться.

Единственный, из них четверых, кто был доволен долгой стоянкой на Корсике, был Буше. Это была его Родина. Здесь на Корсике, в небольшом селении Каньяно, на северо-востоке острова, он родился и провёл первые двенадцать лет, нелёгкой жизни сына рыбака. Правда, отца своего, он не помнил, его забрало море, когда ему, Мишелю Буше, было всего четыре года, и его мать, его брат и сёстры, а потом, когда подрос, и он сам, вынуждены были наниматься на всякую тяжёлую и грязную работу, чтобы выжить, чтобы не умереть с голоду.

Когда его брату исполнилось четырнадцать лет, он ушёл в море, на шхуне генуэзских контрабандистов, и пропал. Одна из его сестёр, Люсия, умерла от горячки, вторую, десятилетнюю Бити, купил богатый торговец себе в услужение.

По достижении двенадцати лет, Мишель украл у пьяного матроса раскладной нож, и тоже ушёл в море с контрабандистами. И бороздил славное Средиземное море, побывав во многих переделках, в драках и сражениях, пока на его пути не повстречался граф де Шаньи, который спас его шкуру, и предложил служить ему. Буше, скрепя сердце, согласился. Он не пожалел, нет, что пошёл в слуги к графу. Шаньи щедро платил ему, сытно кормил и хорошо одевал его. Правда, пару раз их жизнь висела на волоске, но благодаря необычайному везению графа, его умениям, смелости и ярости, им удавалось ускользнуть, оставив костлявую с носом.

И сейчас, смотря на родной берег Корсики, Буше сожалел лишь об одном – если бы они не вошли в Аяччо, а пошли бы вдоль восточного берега Корсики, то может быть ему бы и повезло и он увидел бы Каньяно. Интересно, жива ли ещё его старушка мать? Последнюю весточку о себе и немного денег, он посылал ей года четыре назад. Цел ли их дом? Ведь для корсиканца, нет страшнее горя, чем потерять дом. На Корсике бытует мнение: кто потерял дом, тот потерял и корни.

Стоя на палубе корабля, и смотря на такой родной берег Корсики, Буше тяжело вздыхал.

На пятый день стоянки, утомленные задержкой, Шаньи и Бриан, отправились в город.

Осмотрев Собор Успения Пресвятой Богородицы, построенный в 1577–1593 годах, Шаньи и Бриан посетили бордель сеньоры Лолу, оставшись весьма довольны визитом, приёмом, который им там оказали (по всей видимости, несмотря на проходящее через Аяччо оживлённое судоходство, дворяне редко посещали это заведение, славящееся высокими ценами и чистотой персонала) и лучшими девушками, которых к их услугам, предоставила сеньора Лолу.

На корабле Шаньи и Бриан, не сидели в праздности. Граф занялся обучениям Александра, шлифуя то, чему научил его Педро Вильча. Он постепенно и осторожно, стараясь не вспугнуть и не вызвать отвращения, посвящал его в нюансы и специфику своего ремесла. Бриан, способный ученик, отличавшийся хорошей памятью и острым умом, всё схватывал на лету, не высказывая никакого негодования или возмущения, от того, чем занимается его друг, принимая всё, как должное. Он проявил неподдельный интерес к занятиям с графом.

Шаньи, рассказывал и показывал де Бриану, о действиях кинжалом, удавкой, метательными ножами и обращению с ядами. О способах проникновения в закрытые и хорошо охраняемые помещения. Об умении находить спрятанное и спрятавшегося. Об обмане и возможностях входить в доверие. О скрытности и осторожности. Об умении слушать и слышать главное. О том, как вести допросы, когда жертва, с переломанными костями, вся захлёбываясь кровью, быстро тебе рассказывает всё, что знает, в надежде на избавление от мучений и быструю смерть. И о многом и многом другом говорил Шаньи, делясь своими знаниями, своим богатым опытом, своими наблюдениями, за годы многолетней практики. Рассказывал он и о допущенных ошибках и просчётах, которых было мало, но Шарль извлёк из них полезные уроки. Рассказывал о своих коллегах по ремеслу – дилетантах, посредственностях и настоящих профессионалах.

Когда граф благоволил, к их занятиям присоединялся и Педро.

Буше, между тем, находясь в знакомой ему с детства стихии, помогал матросам. И капитан, и боцман корабля, были очень довольны добровольным помощником. Помощник капитана, даже завёл с ним разговор, о переходе к ним в команду. Но Буше, отклонил его предложение, из-за привязанности к графу Шаньи, да и просто из-за денег, граф в месяц платил больше, чем матрос мог заработать за полгода.

Выйдя в море, они благополучно избежали встречи с берберскими пиратами, которые беспрепятственно здесь хозяйничали, и были страшным бедствием для этих вод и побережья.

Также они успешно миновали патрульные суда генуэзцев, испанцев, рыцарей Мальтийского ордена и других.

Флейт, носивший громкое имя «Юпитер», бросил якорь в гавани Марселя 24 августа 1625 года.

Александра очень заинтересовали мощные и мрачные стены замка Иф, находящегося на острове, недалеко от города.

Шаньи рассказал ему, что замок Иф, построен в 1524–1531 годах, по приказу короля Франциска I, для защиты Марселя со стороны моря. Но с конца прошлого, XVI века, замок стал использоваться для изоляции и охраны особо опасных преступников. В казематах и подвалах замка, сидели непримиримые гугеноты, политики и другие персоны, представляющие опасность для Франции.

Ступив на причал, построенный в 1512 году, Шаньи, Бриан, Педро и Буше, направились в квартал Сен-Жан.

Город встретил их небольшим дождём, и запахом присущим всем большим городам – вонью помоев и мусора. Здесь смешивались запахи от тысяч немытых тел, запахи от их не стираной одежды, вонь мочи и дерьма от сотен отхожих мест, от грязи на улицах, навоза, щедро умастившего улицы. Сюда примешивались запахи от тысяч печных труб. От скотобоен несло запахом крови и воняло мертвечиной полуразложившихся останков скотины. На рынках пахло железом, кожами, специями, свежеиспечённым хлебом, фруктами и овощами, и опять же – грязью, кровью, рыбой и многим, многим другим.

Люди, привыкшие к этим «ароматам», находили их в порядке вещей и не обращали на них внимания. Только изредка, когда вонь становилась поистине невыносимой, кавалеры и дамы из благородных сословий, прижимали к носам надушенные платочки. Не замечая как от них самих разит потом, изо рта воняет от гниющих зубов, а от тела несёт прокисшим молоком.

Несмотря на моросящий дождь, в порту и на примыкающих к нему улицах, было полно народа – матросы и купцы, бродяги и попрошайки, нищие и воры, проститутки и торговцы различным товаром, купцы в окружении своей охраны, дворяне и портовые чиновники, просто праздно болтающийся народ, вышедшей поглазеть, узнать новости, поболтать и поделиться информацией.

Двери многочисленных таверен и кабачков, были призывно распахнуты, приглашая путешественников, после долгого морского пути, зайти, отдохнуть, выпить вина и поесть. Оттуда доносились запахи жаренного мяса, кислого вина, крики, шум, смех и музыка.

Идя по краю улицы, чтобы избежать нечистот, которые текли по середине улицы, и стараясь избежать помоев, которые выливали прямо из окон многоэтажных домов всех городов, и Марсель не был исключением, Шаньи, Бриан, Буше и Педро, подошли к величественному сооружению аббатства Сен-Виктора.

Граф рассказал, что аббатство Сен-Виктора, одно из старейших в некогда римской провинции Галлия, основанное в 415 году Иоанном Кассианом, на месте захоронения христианских мучеников. В 731 или 838 году было разрушено арабами, и вновь отстроено в первой половине XI века Святым Уилфредом.

Миновав часовню Богоматери Хранительницы, возведённую отшельником Петром в 1218 году, они подошли к большой гостинице «Прованс».

Это было уютное и респектабельное заведение, стоявшее на пересечении трёх марсельских улиц. К услугам посетителей была предоставлена хорошая кухня, а на втором и третьем этажах, сдавались меблированные комнаты.

Сняв лучшие из них, все четверо спустились в зал, чтобы пообедать.

– Александр, рекомендую тебе отведать олью.

– Что, что? – переспросил де Бриан.

– Олья – рагу из разных сортов мяса и птицы с овощами.

Бриан пожал плечами, олья так олья, главное поесть. После червивых сухарей и прогорклой солонины на корабле, он сожрал бы сейчас всё, что было съедобного в этом заведении.

Заказав эту самую олью, густой суп, жаренную рыбу, сыр, пироги с потрохами, паштет, сладкий десерт, и чтобы сдобрить всё это, четыре бутылки местного терпкого вина, которое прекрасно дополняло собой провансальскую кухню с преобладанием в меню сладкого и солённого, друзья сели обедать.

Буше и Педро ели отдельно, тоже заставив свой стол всевозможной едой и вином.

В главном зале было многолюдно. Но из-за высоких цен, это было всё солидная, денежная публика – уважаемые буржуа, купцы, дворяне, богатые и знатные путешественники. Частенько слышалась итальянская, немецкая, испанская речь.

Шаньи сидел спиной к стене, так, чтобы видеть всех присутствующих в зале и входную дверь. И он заметил, как в конце обеда, когда они с де Брианом, вольготно сидели на стульях и наслаждались сытостью, в таверну зашёл молодой человек, годами едва на пару лет старше де Бриана. Одет он по последней парижской моде – в богатый, нарядный сине-красный камзол и штаны до колен такого же цвета, из-под штанов выглядывали красные чулки. Высокие сапоги на каблуке с отворотами и накладками в области подъёма, с широкими раструбами, были отделанными изнутри кружевом. Отложной воротник был украшен вышивкой. Шляпа, мягкая, широкополая, с не высокой тульей, пышно украшена страусовыми перьями. Довершали его наряд роскошная широкая перевязь – позолоченная и расшитая бриллиантами, позолоченные шпоры и небольшая шпага, в богатых инструктированных серебром ножнах, с позолоченным эфесом, скорее элемент костюма придворного, чем боевое оружие. Его длинные русые волосы, завитые на концах, свободно спадали на плечи.

Этот элегантно одетый молодой человек, привлёк внимание не только Шаньи. Граф видел, как на него обратили внимание и за соседними столами, повернув свои головы, они уставились на него, разглядывая его наряд. Особенно, с интересом, его рассматривали дамы.

Дождь прекратился, и на улице светило яркое южное солнце. Вошедший молодой человек стал на пороге, и ждал, когда его глаза привыкнут к полумраку помещения. Он небрежным жестом отстранил кинувшегося к нему слугу хозяина гостиницы, и стал в свою очередь рассматривать посетителей. Всего лишь на миг, его глаза встретились с взглядом Шаньи, скользнули по лицу де Бриана, и раскованной походкой, уверенного в себе и в своих возможностях человека, он пройдя через зал, никому не смотря прямо в глаза, но и не отводя взгляда, стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Выждав некоторое время, Шаньи обратился к Бриану:

– Александр, я скоро приду.

Встав, он отрицательно повёл головой на вопросительный взгляд Буше, и пошёл к лестнице.

Войдя в свою комнату, он увидел, что элегантно одетый молодой человек, комфортно и непринуждённо, расположился на стуле, спиной к окну.

При входе графа он встал, его губы расплылись в добродушной улыбке, и он поклонился кивком головы.

– Я видел ваших людей в порту граф, и знал, что мне не надо никуда идти с визитом, вы сами найдёте меня, тем более, что ваши люди, следовали за нами до самой гостиницы.

Шаньи сел на свободный стул, присел на стул и его гость. Теперь их разделял лишь небольшой стол, стоявший посередине комнаты.

– Его Преосвященство получил ваше письмо, граф, и весьма доволен проделанной вами работой. Примите мои поздравления.

В ответ на похвалу, Шаньи сухо поклонился.

– Его Преосвященство ждёт вас в Париже, для более полного отчёта. Вот паспорт и сто экю на дорожные расходы от кардинала. Кто этот юноша, который сидел рядом с вами?

И отвязав висевший у него на поясе кошель, он бросил его на стол. Золото звякнуло, но Шаньи, ни сделал ни малейшей попытки, взять деньги. Он пристально, не отрываясь и не моргая, игнорируя вопрос, смотрел в лицо молодого человека.

Под взглядом Шаньи, его гость смутился, покраснел, заёрзал на стуле и отвёл свой взгляд. Через силу, не поднимая глаз, он выдавил из себя:

– Вы нуждаетесь в какой-либо помощи?

Граф кивнул головой:

– Нам нужны хорошие лошади, четыре верховых и две вьючных.

В ответ виконт произнёс:

– Да, конечно, граф. Вечером лошади будут здесь.

– Скажите, Шарль-Сезар граф де Рошфор, обязательно вам надо было появляться здесь столь помпезно, привлекая к себе и ко мне, всеобщее внимание?

От этих слов графа де Шаньи, Рошфор, ещё более смутился. Не ища слов оправдания, он встал, поклонился и направился к двери, пробормотав:

– Вечером лошади будут у вас. Всего хорошего, граф.

Когда за ним закрылась дверь, Шаньи взял кошелёк, взвесил его на руке, и ухмыльнувшись, запер в ларец со сложным итальянским замком.

Утром, оседлав лошадей и погрузив багаж, они собрались в путь. Хозяин гостиницы, который вышел их проводить, очень удивился, что уважаемые господа не станут задерживаться в Марселе ещё на один день. Ведь сегодня, 25 августа, день Святого Людовика и именины достопочтенного короля Людовика XIII, да продлит Господь Его дни, да хранит Его Пресвятая Дева Мария. По этому случаю, в городе будет весёлый праздник и фейерверк.

Шаньи, вежливо отклонил предложение хозяина задержаться в Марселе, вскочил в седло, и все четверо, направились к воротам города, выходящим на Лионскую дорогу, а оттуда в Париж.

В Париж, который так сладко манил и звал молодого барона де Бриана.

Подъезжая к воротам они вздрогнули, когда одновременно, колокола всех церквей и соборов Марселя, начали звонить по случаю тезоименитства короля Франции.

ГЛАВА ВТОРАЯ
В ПУТИ

Дороги Франции были в ужасном состоянии, изрядно пострадав от религиозных и междоусобных войн последних десятилетий. Конюшни при почтовых станциях, отстоявших друг от друга всего на два лье[10], были разграблены рейтарами и наёмниками, многие здания станций были разрушены. Даже после воцарения мира, правительство не спешило наводить порядок на дорогах, занятое более насущными делами и проблемами – постройкой дворцов и поместий, балами, охотами и другими различными увеселениями. Очень часто на путешественников совершали нападения шайки разбойников и грабителей, состоявших из бывших солдат, разорившихся крестьян и горожан. Нередко, во главе такого отряда стоял какой-нибудь дворянин, который использовал грабёж и разбой, для собственного обогащения.

В виду этого, постоянно держась настороже, к полудню наши путники преодолели около 17 лье, и устроили привал в небольшой роще, где из земли бил ключ с холодной родниковой водой.

Подкрепившись, они улеглись в тени деревьев, давая возможность лошадям отдохнуть, и сами пережидая полуденную жару.

Взгляд Шаньи упал на фамильную шпагу де Бриана, которую Александр, вняв его советам, возил зачехлённую и притороченную к седлу. На бедре у Александра висела рапира попроще, но не менее грозная и смертоносная.

– Александр, ты помнишь те слова, выгравированные на фамильной шпаге де Брианов?

– Да, конечно- Omne Datym Optimym- Все дела благие.

– Правильно. Но есть ещё один перевод – Всякий дар совершенен. Вы знаете, что означают эти слова?

Бриан, заинтересованный, отрицательно повёл головой.

– Тогда я расскажу. В 1139 году, папа Римский Инокентий II, издал буллу, с таким названием, которая сыграла большую роль в жизни рыцарского Ордена тамплиеров. О тамплиерах, я надеюсь, ты слышал?

Ещё более заинтригованный де Бриан, кивнул головой и сел, опёршись спиной на ствол дерева. Конечно, он слышал о тамплиерах, он читал о них в одной книге, где было написано, что все они были еретиками, и за ересь, их жестоко покарала Святая церковь, уничтожив орден.

– Так вот. Согласно этой булле, Орден получал свободу всем своим действиям – Все дела благие. Он был избавлен от уплаты сборов и пошлин. Кроме того, по этой булле, тамплиеры получили независимость от церкви, и попадали напрямую, под покровительство только папской власти. Булла являлась официальным подтверждением независимости Ордена, и тамплиеры получали значительную власть в пределах католической церкви. Согласно этой булле, тамплиеры могли оставлять себе всю военную добычу, освобождались от налогов, получили независимость от светских властей и судов.

Они даже могли начинать войну, по своему хотению. Могли убить любого, обвинив его в ереси или объявив его врагом церкви, перед ними стали беззащитны все – женщины, дети, мужчины, герцоги и короли, целые страны или города. Они держали ответ, только перед папой Римским. Вот такая вот надпись на шпаге рода де Брианов.

– И что это означает? Я ничего не понял.

– Я тоже многого не знаю, хотя могу предположить, что какой-то там твой далёкий предок, был рыцарем тамплиером, и выгравировал такую вот надпись на своём мече, а оттуда, она перекочевала и на шпаги рода де Брианов.

Де Бриан задумался. Он плохо знал историю своего рода. Знал только то, что их род очень древен и вёл свою родословную с XI века. Шарль, как-то сказал ему, что сейчас в Париже, да и во всей Европе, очень мало таких древних дворянских родов, зато, очень много, фиктивных дворян. Например, какой-нибудь разбогатевший буржуа, дав чиновнику взятку, купил себе благородный дворянский титул или земли, дающие право на дворянство, и получил к своей фамилии приставку де. Тем более это просто сделать, в период войн и смут, терзавших Францию. И что сейчас правительство, начинает борьбу с этими ложными дворянами, выводя их на чистую воду и лишая незаконно приобретённого дворянства.

Александр, с серьёзным видом, кивнул головой. Он знал, что его род древний и славный, и ему нечего стыдиться.

– Затем, последующие папы, издали новые буллы, которые расширили права Ордена тамплиеров и увеличили его могущество. В 1144 году, издана булла папы Целестина II – Milites Templi-Солдаты Храма, которая отпускала грехи всем, кто жертвовал Ордену Тамплиеров свои деньги, своё имущество, ну и тому подобное. А в 1145 году, появилась булла папы Евгения III – Militia Dei-Солдаты Божьи, которая разрешала тамплиерам строить собственные церкви и хоронить мёртвых рыцарей на собственных кладбищах.

В Авиньоне, славном «пленением пап», собором Нотр-Дам-де-Дом и папской резиденцией, Шаньи повёл Бриана к могиле Луи де Бальбеса де Бертона де Крийона, уроженца этих мест и проведшего здесь, последние годы своей жизни.

Шарль, с благоговением рассказал де Бриану, кто здесь похоронен. Рассказал, что этого человека, король Генрих III, назначил генерал-полковником всей французской пехоты, учредив эту должность специально для него, для Крийона, а король Генрих IV, называл его – «храбрейшим из храбрых» и «первым полководцем мира».

Постояв у могилы Крийона и осмотрев собор Нотр-Дам-де-Дом, расположенный на скале и возвышающийся над рекой Рона, а также находящиеся здесь же мавзолеи римских пап Бенедикта XII и Иоанна XXII, папский дворец, построенный в 1339-1364годах, они, не задерживаясь более в городе и лишнего часа, отправились в путь.

В Лионе, где они планировали задержаться ровно настолько, чтобы дать отдохнуть лошадям и пополнить запасы провизии, у де Бриана произошла неожиданная стычка с одним дворянином.

Так как Педро и Буше были на рынке, де Бриан зашёл в конюшню, чтобы посмотреть в каком состоянии их лошади, когда можно будет отправиться в путь, и дать указания конюху, что коней перед дорогой накормили зерном.

В это же самое время в конюшню зашёл молодой дворянин лет двадцати пяти – тридцати, который судя по костюму и экипировке, собирался уезжать.

– Эй, ты, – прокричал он конюху, – быстро оседлай нам лошадей. Мы уезжаем.

Александр, остановил порыв конюха, бросившегося выполнять приказ этого дворянина, положив руку ему на плечо.

– Сударь, этот человек занят, я разговариваю с ним.

– Тысяча чертей, сударь! Какое мне дело до ваших с ним разговоров? Пусть оседлает наших лошадей, а потом вы можете болтать с ним хоть всю ночь напролёт.

И этот молодой дворянин, весело и заразительно засмеялся, отчего и двое его слуг, стоявших у него за спиной, улыбнулись.

Де Бриан вспыхнул.

– Сударь, вы крайне не вежливы. Вот когда я закончу разговаривать с этим человеком, можете приказывать ему делать всё, что угодно вам. Хоть оседлать всех лошадей в этой конюшне, кроме наших, конечно.

– Вы что, молодой человек, собираетесь учить меня, хорошим манерам?

– Да сударь, именно это я и собираюсь сделать! Наглецов надо учить!

Теперь, настал черёд вспылить молодому дворянину. Он сделал шаг вперёд и положил руку на эфес шпаги.

Александр последовал его примеру, и тоже положил руку на эфес.

– Может быть, найдём более подходящее место?

– Да, конечно.

Тут человек, которого де Бриан поначалу принял за слугу молодого дворянина, подошёл к нему и начал что-то шептать тому на ухо.

Александр, решив, что речь идёт о нём, не преминул заметить:

– Не хотите ли вы повторить вслух то, о чём шептали? Когда разговаривают двое, третьему не стоит вмешиваться, если он не собирается ответить за свои слова.

Молодой дворянин, выслушав всё, что ему сказали на ухо, на миг стушевался, тень негодования и недовольства пробежала по его лицу. Но он сдержал свои эмоции и не дав своему приятелю и рта раскрыть, более доброжелательным тоном обратился к де Бриану:

– Как ваше имя, молодой человек?

Александр, который поначалу собирался ответить какой-нибудь колкостью или грубостью, неожиданно изменил своё решение. Было что-то такое, в этом дворянине, который стоял сейчас перед ним, что располагало к себе. То ли его открытое, честное и немного простодушное лицо, то ли его манера держаться – уверенно и непринуждённо, как у человека, который много чего в жизни повидал и знает себе цену, то ли и то и другое вместе.

Он также, стараясь предать своему голосу доброжелательности, ответил:

– Барон Александр де Бриан, – и отвесил лёгкий поклон кивком головы.

Дворянин поклонился в ответ, и назвал своё имя:

– Жан – Арман де Тревиль, корнет роты королевских мушкетёров. Могу я узнать юноша – куда вы направляетесь?

И не дав Бриану ответить, сразу же продолжил:

– Видите ли, в чём дело сударь. Сейчас я немного занят, я выполняю одно важное поручение, и не имею права рисковать доверием тех, кто оказал мне эту честь, и в виду этих обстоятельств, я не могу принять ваш вызов. Но как только я освобожусь, я всенепременно разыщу вас, и дам вам удовлетворение. Даю вам слово!

Александр видел, с каким трудом даются этому де Тревилю, слова об отсрочки поединка, видел, что он лучше бы провалился на месте и сгорел бы в аду или сразился бы в одиночку с сотней врагов, чем произнести это. Де Бриан ощутил какое-то родство характера де Тревиля со своим, схожесть у них мыслей, действий и поступков, и испытав к нему жалость и понимание, ответил:

– Я еду в Париж. Собираюсь поступить там на службу.

– В Париж? Отлично, господин барон! – вскричал де Тревиль. – Значит, мы встретимся с вами в Париже! Так, дайте немного подумать. Ага, сегодня у нас второе сентября, тогда, ровно через месяц, второго октября, позади Люксембургского дворца! Вас устроит?

Де Бриан кивнул головой.

– Так, время, сколько сейчас времени, – и он достал из висевшего на поясе кошелька, часы, диковинку, которая только – только начала входить в моду среди знати Парижа и других европейских столиц.

– Итак, в Париже, позади Люксембургского дворца, второго октября, без четверти четыре по полудню. Вас устроит, господин барон?

– Да, месье де Тревиль, договорились.

– Ну, вот и отлично. До встречи, господин барон. Вы закончили ваш разговор, с этим бездельником?

Конюх, во время этой короткой перепалки стоял между ними, не жив ни мёртв, в то же время, гордясь своей незаменимостью и значимостью. Как же, из-за него повздорили два дворянина, дело между ними едва не дошло до поединка. Вот будет, что рассказать своей подружке Марте, а то, что-то она, в последнее время, охладела к нему, всё чаще стала засматриваться на молодого поварёнка Жака. А тут, глядишь, Марта и смилостивиться, и придёт сегодня ночью к нему в каморку.

От этих приятных мыслей, его отвлёк тычок в спину, которым его наградил де Бриан, отправляя его к Тревилю.

Поднявшись в комнату, он не стал говорить Шаньи о дуэли, назначенной на второе октября.

Шаньи, привлечённый шумом и цокотом копыт, встал со своей кровати и подошёл к окну.

– Клянусь Святым Домиником, это женщина, одетая в мужскую одежду! – шёпотом, так как окно было открыто сказал граф, и тут же отошёл вглубь комнаты.

Заинтересованный Александр подошёл к Шаньи, и выглянул в окно.

– Да это же, герцогиня де Шеврез! – едва слышно прошептал Шарль.

Де Бриан, всматривался в де Тревиля и его спутников, собирающихся уезжать. Внезапно, он определил в том человеке, который в конюшне нашептывал де Тревилю что-то на ухо, женщину. Её выдавала походка, то, как она садилась в седло, по-мужски, но со всеми присущими женщинам манерами. Её фигуру и пышные формы груди и бёдер, не могли скрыть ни штаны, ни колет, ни плащ.

Проклиная свою слепоту, где были его глаза раньше, горя от стыда, тоже герой выискался, пытался вызвать на дуэль даму, Александр сделал неловкое движение и коснулся плечом рамы. Рама задребезжала.

Герцогиня де Шеврез, подняла глаза вверх, и одарила де Бриана очаровательной, кокетливой улыбкой. Но тут же, её улыбка сменилась испугом на лице, когда она разглядела в глубине комнаты, графа де Шаньи.

Что-то быстро сказав де Тревилю, она пришпорила лошадь и та понесла её по улице. Обеспокоенный Тревиль, посмотрел на их окно, кивнул головой Бриану, и поскакал вслед за герцогиней.

– Эта интриганка де Шеврез, здесь в Лионе, переодетая в мужской костюм… Интересно, – размышляя вслух, сказал Шаньи. – Кто это с ней был? Кажется, я его где-то видел. Да, точно, в свите короля. Как же его зовут? Дай бог памяти…

– Это де Тревиль, корнет роты королевских мушкетёров.

– Невероятно. Откуда ты его знаешь?

– Да, так, пораспрашивал слуг – Александру не хотелось рассказывать Шарлю, о «знакомстве» с Тревилем.

– Вот оно значит как – и погрузившись в свои мысли, Шарль лёг на кровать.

Ход его мыслей прервал Александр. Его юная, пылкая, влюбчивая натура, была очарована таинственной и загадочной герцогиней, и он спросил:

– Кто эта, герцогиня де Шеврез?

Нехотя, преодолевая желание послать де Бриана к чёрту, но стараясь уберечь его от опасности, он сказал:

– Мария Эме де Роган – Монбазон, герцогиня де Шеврез. Дочь Эркюля де Роган, герцога де Монбазон и Мадлен де Ленонкур. Представительница старейшего и знатнейшего семейства высшей французской аристократии.

В 1617 году вышла замуж за Шарля д'Альбера, герцога де Люина, фаворита короля Людовика XIII, помнишь, я тебе о нём рассказывал. С декабря 1618 года, благодаря своему муженьку де Люиню – старшая фрейлина королевы Анны Австрийской. На эту должность была назначена королём, в обход незаслуженно обойдённой Луизы де Монморанси, жены коннентабля Франции, герцога Анри I де Монморанси.

После смерти Люиня в 1621 году, в 1622 году вышла замуж за Клода де Лорена, герцога де Шеврез.

По слухам, дошедшим до меня, она недавно родила дочь Анну-Марию, но как видите, это не мешает ей путешествовать, разъезжая по Франции в мужском костюме.

О, Александр, берегись её, это – роковая женщина. Могу побиться об заклад, что в угоду своей выгоде, своим интересам, она погубила и погубит, не одну жизнь.

Она интриганка, у неё лживая и порочная натура, скрытая под ангельским образом. Она плетёт интриги и сети заговоров, просто так, ради развлечения. Ведь это так возбуждающе – романтично, распоряжаться судьбами и жизнями людей, ходить по лезвию ножа, писать шифрованные письма, переодевшись в мужское платье мчаться куда-то под покровом ночи, быть в центре всеобщего внимания, в центре событий и захватывающих приключений. Она, ради достижения собственных целей, привыкла использовать женщин, в частности, нашу королеву Анну. И ловко пользуясь своей красотой, с лёгкостью управляет и манипулирует мужчинами! Ради неё, они готовы на всё! И подводя итог всему этому, скажу, что коварнее её, нет женщины во Франции!

Я уверен, если она попадёт в рай, то она и там будет плести свои сети, против Бога и ангелов, ну а если в ад, то даже сидячи голой жопой на раскаленной сковороде, она будет подговаривать чертей, свергнуть сатану. И клянусь Кровью Христовой, ей это удастся!

Берегись её, Александр, она очень опасна. Прости меня, но ты молод и неопытен, и можешь легко попасть в сети, расставленные этой бестией.

Де Бриан, внимательно выслушал графа, но его предупреждения, о коварстве герцогини де Шеврез, пропустил мимо ушей. Он был молод и горяч, считал себя умным, был самоуверен, и думал, что никогда не позволит, кому бы то ни было, увлечь себя в опасную авантюру, что никогда не попадётся в сети, расставленные кем-то.

Как уже говорилось, он был очарован герцогиней. Перед его глазами стоял её образ, её улыбка навевала на де Бриана сладкие грёзы. На миг он подумал: «А какова она в постели? Какова на ощупь её кожа?», и погрузился в сладчайшие мечты и фантазии.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ПАРИЖ

Дальнейший путь они преодолели без приключений и неожиданных встреч, и вечером 10 сентября 1625 года, через ворота Сен-Жак, въехали в Париж.

Сразу за воротами возвышалась высокая колокольня церкви Сен-Жак-ля Бушери, где в боковом портале башни, находиться могила известного алхимика Николя Фламеля, умершего в 1418 году[11]. Но как бы там не было, Николя Фламель завещал всё своё состояние этой церкви.

Сама церковь была построена на деньги одной из самых богатых средневековых гильдий Парижа – гильдии мясников, отсюда в названии церкви и слово бушери – лавка мясника. Церковь служила местом сбора паломников, следовавших по пути Святого Иакова к конечному пункту – гробнице апостола Иакова в Сантьяго-де-Компостела в Испании.

Особенно впечатляюще выглядели скульптуры чудовищ, установленные на этой башне в 1526 году скульптором Ро. А на самом верху башни находилась статуя Святого Иакова и скульптурные изображения Тельца, Орла и Льва, символизирующие евангелистов Луку, Иоанна и Марка.

– Аллегории[12], они повсюду в Париже. Здесь почти каждый говорит, не то, что думает, и делает не то, что должен. Будьте готовы к этому, Александр.

А де Бриану, с первого взгляда полюбился Париж – его фахверковые, многоэтажные дома, стоявшие так плотно друг к другу, что можно было перепрыгивать с крыши на крышу, кольцевые, узкие и извилистые улицы, кажущаяся на первый взгляд бестолковая суета огромного количества народа на улицах.

Впечатление даже не портила постоянная и извечная вонь, так как помои выливали прямо в окно, предварительно трижды прокричав: «Берегись воды!». Поэтому мостовые имели вогнутую форму – все нечистоты текли посередине улицы. Богатые и знатные люди ходили по краям, чтобы не запачкать одежду, прижимая к носу надушенные платки, а по центру улицы, заляпанные грязью по пояс, брели бедняки и студенты. Раз в день по улицам проезжала телега золотаря с колокольчиком, и хозяева домов или слуги, выходили из домов, а то и прямо из окон вываливали в телегу содержимое ночных горшков. Телеги потом разгружались на городских свалках, не особенно удалённых от городских стен.

Налог на грязь, был учреждён в Париже, ещё в 1506 году. Этот налог подлежал к уплате каждые 20 лет, им облагались домовладельцы, а полученные средства использовались для вывоза мусора с улиц и уличного освещения.

В годы регентства Марии Медичи, Париж пережил настоящий наплыв бедняков и малоимущих из провинций Франции, пришедших в столицу за хлебом, в поисках работы или наживы. И улочки Парижа наполнились более чем 30 тысячной армией проституток, воров, грабителей, попрошаек и нищих.

А в дни, когда де Бриан впервые въехал в Париж, толпу дополняли провинциалы, съехавшиеся на ярмарку Святого Лаврентия, которая ежегодно проходила с 25 июля по 30 сентября. Такие ярмарки, были мощным двигателем внутренней торговли.

Миновав предместье Сен-Жак, они стали продвигаться по улочкам района Сен-Жермен, в последнее время становившимся «престижным» районом Парижа, где жили в основном монахи, профессора Университета и королевские особы – например, в 1606 году, здесь, неподалёку от аббатства Сен-Жермен-де-Пре, выстроила себе особняк с огромным парком первая жена короля Генриха IV, Маргарита.

В начале века, в этом малонаселённом районе, где всего несколько домов лепились у подножия городских стен и Нельской башни, да простирались «владения» королевы Маргариты, началось активное строительство, особенно на набережной Малаке.

Подъехав к Сене, они вступили на Новый мост, соединяющий два берега реки с островом Сите. Мост был заложен ещё 31 мая 1578 года, в годы правления Генриха III Валуа, а закончен в 1604 году, уже при Генрихе IV Бурбоне. Отличительной особенностью этого моста от других парижских мостов было то, что на нём было запрещено строить дома и сооружать лавки, как на других мостах. Таким образом, с моста открывался вид на Сену и окрестности. Запрет на строительство на мосту, вызывал недовольство торговцев, которые возмущались тем, что столько места, в столь многолюдном и прибыльном месте, остаётся не использованным. На Новом мосту торговали только книгоноши, а под его сводами, собирались всякие тёмные людишки: воры, головорезы, проститутки.

По краям моста были проложены тротуары в целях безопасности движения. Такого в Париже ещё не видели.

В 1614 году, по приказу королевы-регентши Марии Медичи, в срединной части моста возвели конную статую короля Генриха IV, первый памятник во всей Франции.

Этот Новый мост, однажды едва не стоил жизни королю Генриху IV. Он часто ездил верхом, и один раз, на Новом мосту, на него набросился некий Жан де Л'Иль и хотел его убить, но король пришпорил коня, и ускакал.

В 1607 году на западной оконечности острова Сите заложили треугольную площадь Дофин, названную в честь королевского первенца, будущего Людовика XIII. По плану, утверждённому лично Генрихом IV, дома на ней должны быть одинаковой архитектуры, из розового камня, облицованные ложным белым кирпичом.

После Нового моста они свернули налево, и по набережной направились к Лувру. Де Бриан с трепетом ожидал увидеть королевскую резиденцию.

Во второй половине XIV века, в годы правления короля Карла V Мудрого, крепостной замок Лувр, стал официальной резиденцией короля.

Король Франциск I, в 1528 году, официально объявил Париж столицей, и хаотический процесс развития города, был взят властями под контроль, и родилось понятие – «городская политика». Вышли правительственные указы о прямолинейной застройке улиц, была сооружена первая каменная набережная, начата перестройка Лувра. При Генрихе IV, работы по преобразованию Лувра, продолжились.

Но к началу XVII века, он оставался в большей степени средневековой крепостью, чем королевской резиденцией. За время Религиозных войн дворец обветшал и выглядел нежилым. Когда Генрих IV впервые привёз сюда свою новую жену, Мария Медичи сочла это очередной шуткой, что было как раз в духе её весельчака супруга.

И она решила, временно обосноваться во дворце Тюильри, выстроенной её двоюродной бабкой Екатериной Медичи и соединённом с Лувром Большой галереей[13].

После Мария Медичи стала подыскивать место для дворца, достойного французской королевы. Её взгляд устремился на левый берег Сены, где было много свободного места. Она выкупила особняк герцога Люксембурга и принялась скупать окрестные земли. Рядом с особняком, впоследствии получившем название Малого Люксембургского дворца, Мария, велела архитектору Соломону де Броссу, выстроить Большой Люксембургский дворец, в итальянском стиле. Работы начались в 1615 году и пока были далеки от окончания.

Людовик XIII продолжал перестраивать и ремонтировать Лувр, где он собственно и жил.

Одновременно со строительством на острове Сите, в 1607 году началось строительство и площади Плас-Рояль (Королевской площади). Много веков назад, на этом месте существовали болота, подаренные королём Франции Людовиком IX Святым, Ордену рыцарей тамплиеров. Впоследствии, под руководством тамплиеров, болота были осушены, место было застроено домами, но квартал так и получил название «Мааре», что в переводе означает «болото».

После уничтожения Ордена тамплиеров, со временем, члены королевской семьи, стали владеть многими особняками в этом квартале.

Здесь же, возвышался и Турнельский дворец, первыми обитателями которого стали не французы, а английские завоеватели. В ходе Столетней войны здесь жили монарх-младенец Генрих VI Ланкастер, вместе со своим дядей герцогом Бедфордом.

Позже, Турнельский дворец, служил королевской резиденцией Франциску I и его сыну Генриху II. Здесь же, неподалёку от Турнельского замка, в 1559 году, на рыцарском турнире, граф де Монтгомери, копьём, смертельно ранил короля Франции Генриха II.

Суеверная королева, жена Генриха II, Екатерина Медичи, приказала снести Турнельский дворец. И на месте замка и его роскошного сада, долгие годы существовал конский рынок.

Именно здесь, Генрих IV, приказал начать строительство Королевской площади. Задумал проект площади Первый королевский архитектор Луи Метезо, а руководил строительством архитектор Андруэ дю Серсо, автор Нового моста.

Площадь, изначально, задумывалась как единый архитектурный комплекс. Тридцать шесть одинаковых трёхэтажных домов с розово-белой облицовкой, с арочной галереей внизу, и скрытыми садами позади, с островерхими серыми крышами, крутые скаты которых, прорезаны слуховыми оконцами, а кое-где, украшены изящными башенками с часами и колоколом. Все они, образуют симметричное каре – павильон Короля на южной стороне, противостоит павильону Королевы на северной.

Торжественное открытие Королевской площади состоялось в 1612 году, на честь помолвки короля Людовика XIII с Анной Австрийской.

Придворные вельможи, чтобы быть поближе к монарху, начали строить себе особняки неподалёку, и квартал Мааре, вскоре стал самым изысканным и элегантным кварталом в Париже. Там также селились иностранные послы, высшие судейские чиновники и финансисты, учёные, художники, писатели, и даже иноземные государи, бывавшие в столице Франции.

Миновав Королевскую площадь, они поехали по улицам предместья Сент-Оноре, где и спешились во дворе большого четырёхэтажного дома, принадлежавшего графу де Шаньи.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
СЛУХИ ПАРИЖА

Приезд графа и его гостей, вызвал переполох и суету среди слуг. Хотя они, и должны были уже привыкнуть, к его исчезновениям и неожиданным возвращениям.

На нижнем этаже размещалась буфетная и кухня, здесь же в многочисленных каморках жили и слуги. Второй этаж – парадный, занимала одна большая комната для обедов и приёмов гостей. Стены этой комнаты, отдавая дань моде, украшали гобелены, портреты, картины и коллекция оружия, развешанные на стенах. Третий этаж был жилым – передняя, где стоял стол, диван, несколько стульев и два шкафа, спальня хозяина и будуар. На верхнем этаже располагались гости, и в одну из комнат слуга провёл де Бриана. Педро занял небольшую комнату по соседству.

Умывшись с дороги и переодевшись, Александр спустился на второй этаж, где прислуга накрывала уже к обеду стол, сервируя его фаянсовой посудой, дорогой и изысканной редкостью.

Раннее, монополией на изготовление фаянсовой посуды обладала Италия, где под названием майолики её производили в городах Урбино, Фаэнца[14], Губбио. Впоследствии один дворянин из итальянского города Савона, по имени Контад, поступил на службу к герцогу Неверскому Карлу III, и основал в 1608 году в Невере мануфактуру итальянской керамики, став, таким образом, родоначальником школы французского фаянса.

Шаньи задерживался. Де Бриан уже успел обойти всю комнату, рассмотреть гобелены, на которых были изображены сцены на мифологические и библейские сюжеты, портреты с какими-то бородатыми рыцарями и кавалерами, облачённых в латы и старомодные костюмы, наверно представители рода де Морон и картины с батальными сценами.

Здесь же висел портрет, который привлёк особенное внимание Александра. На нём была изображена красивая женщина, с томными карими глазами и очаровательной улыбкой. Бриан задержался у этого портрета, рассматривая прекрасную даму.

Коллекция оружия, тоже была оценена по достоинству. Она была побогаче, чем его собственная, в замке Бриан. Здесь находились образцы оружия, о котором Александр даже не слышал, и чудной какой-то кожаный ремешок, весь утыканный длинными разноцветными перьями.

Де Бриан заскучал. Он уже окинул взглядом дородную служанку с огромным бюстом и необъятной талией и бёдрами, ничего, что лет на десять – на двадцать старше его, и уже подумывал как бы увлечь её в одну из комнат.

Наконец, Шарль спустился. Он был одет в новый испанский камзол, инструктированный серебром. Вместо привычной боевой рапиры, на его бедре покоилась шпага с позолочённым эфесом, через плечо была перекинута широкая перевязь, также расшитая золотом. На ногах были обуты лёгкие, мягкие сапоги, более подходящие для ходьбы по дворцовым паркетам, а не для верховой езды или лазания по горам или через лес.

– О, Шарль, тебя и не узнать!

– Извини, что заставил ждать. Решил помыться и переодеться с дороги. Врачи Древнего Египта считали мытьё трижды в день, залогом здоровья и долголетия. А у нас в Европе? Бани утратили своё гигиеническое значение и превратились в дома свиданий, и священники вынуждены с амвонов своих церквей, запрещать своим прихожанкам их посещать. Бани на улице Нев-Монмартр, используются как последнее средство врачевания. Ежедневно мыться не принято, считается, какая дурость, что вместе с водой, в тело, через поры кожи проникают болезни и что вода уменьшает мужскую силу. Глупость. На Востоке султаны и падишахи моются каждый день и имеют гаремы по сотне и более жён.

Мыло, которое производиться в Париже и Марселе, годиться только для стирки.

Полагается менять несколько раз за день рубашки, но этим зачастую пренебрегают. В быту ходит выражение – «устроить стирку по-гасконски», то есть попросту надеть грязную сорочку наизнанку.

Аристократы, чтобы заглушить запах не мытого тела, поливаются духами, опять же дурость, считается, что они проникают внутрь организма и оберегают его от заболеваний, или обтираются надушенным полотенцем. Крестьяне и горожане, изредка купаются в реке, прямо в одежде.

Я, проведя несколько лет своей жизни на Востоке, привык мыться. За это мой исповедник, смотрит на меня как на слугу нечистого, как на еретика и колдуна. Да пошёл он ко всем чертям! Это личное дело каждого, мой дорогой друг. А теперь, прошу к столу!

Де Бриан, спокойно отнёсся к выпадам Шарля о гигиене и морали, никак не отнеся их на свой счёт, хотя по приезду он только ополоснул водой лицо, руки и надел чистую рубашку. Шаньи прав, это личное дело каждого, но из-за своей привычки мыться так часто, Шарль казался ему чудаком.

За обедом, состоявшим из множества холодных закусок – ветчины, сыра, паштетов, колбас, так как повар не успел приготовить что-либо существенное, Шарль и Александр весело болтали, вспоминали Сицилию и путешествие в Париж, пили вино. Вино с бретонских виноградников графа и считавшемся лучшим вино из Гаскони, которое производили в окрестностях Бордо.

– Александр, во Франции существует поговорка: «Бургундское – для королей, бордо – для дворян, шампанское для герцогинь». А знатоки утверждают, что бордо, попадая в организм, находит дорогу прямо к печени – символу здоровья, а бургундское, стремиться к сердцу.

Бриан, привыкший к сладким итальянским винам, не испытывал большого восторга от острого вкуса и кислинки французских вин. Но сохраняя правила приличия, спокойно пил бордо и вино из Бретани, убеждая себя, что всё дело в привычке.

После обеда, вооружившись большим кувшином с вином, Шарль и Александр пересели на диван, стоявший в этой же комнате. Граф позвал своего дворецкого – Пьера, которого он щедро снабжал деньгами, и Пьер старался, содержа целую армию доносителей, приносящих различные слухи и сплетни с улиц города и предместий, из дворцов и особняков вельмож, и даже из королевского дворца и дворца Малый Люксембург, где обитал всесильный первый министр Франции кардинал Ришелье.

– Ну, что расскажешь, Пьер?

Гладя на этого, казавшегося добродушным толстяка, с длинными седыми завитыми волосами, на его румяные щёки, благодушные глаза, как то не верилось, что он, содержит разветвлённую сеть осведомителей и шпионов.

Пьер начал рассказывать. Первым делом он поведал о том, кто у кого родился, кто на ком женился, кто с кем встречался, кто умер, кто что натворил, кто кому и с кем изменил, кто кого убил, ну и тому подобное.

Шаньи слушал внимательно, иногда кивая головой, изредка улыбаясь. А у де Бриана, в ушах звенело от множества названий незнакомых мест и от огромного количества имён, которыми так и сыпал Пьер.

– А теперь самое главное, о чём судачит весь Париж, вот уже несколько месяцев.

В мае в Париж прибыл герцог Бэкингем, фаворит нового английского короля Карла I. Да, наверно вы слышали, в Англии теперь новый король. Яков I умер в марте, на престол вступил его сын Карл I.

Так вот. Бэкингем прибыл в Париж, для ведения переговоров о браке Карла I и Генриетты, сестры нашего короля Людовика. А им ничего другого ведь и не остаётся, верно? После провала миссии Бэкингема в Испании[15].

Шаньи улыбнулся, должно быть приятным воспоминаниям, и утвердительно кивнул головой. Пьер продолжил:

– Свита у Бэкингема не уступала королевской: восемь титулованных аристократов и шесть нетитулованных дворян, двадцать четыре рыцаря, у каждого из которых было по шесть пажей и шесть лакеев. К личным услугам герцога были двадцать йоменов, которых в свою очередь обслуживали семьдесят грумов, а также тридцать горничных, два шеф-повара, двадцать пять поварят, четырнадцать служанок, пятьдесят чернорабочих, двадцать четыре пеших слуги и двадцать конных, шесть доезжчих, восемнадцать гонцов – всего 800 человек.

– И что, храброе французское дворянство, не проредило эту прорву англичан?

– Если и были поединки господин граф, то мне о них ничего не известно. Я не всемогущ.

– Ладно, давай продолжай.

– В первый раз Бэкингем, предстал перед нашим королём, королевой-матерью, королевой Анной и Ришелье во время праздника, устроенного кардиналом. На нём был надет бархатный колет, расшитый бриллиантами, и берет с белыми перьями, которые были прикреплены солитерами стоимостью в пятьсот тысяч ливров каждый. А на одном из балов, он поразил весь двор своей неслыханной щедростью: он появился в роскошном бальном костюме, расшитом множеством крупных жемчужин, специально по указанию герцога пришитых на тонкую нитку. Задетые жёсткими юбками дам, при ходьбе и танцах, жемчужины отрывались и рассыпались по паркету. Придворные бросались их подбирать, чтобы вернуть владельцу, но Бэкингем, останавливал их презрительным жестом и словами: «Благодарю, оставьте их себе, на память».

Особенно этот жест позабавил королеву Анну, которая как я слышал, весьма страдает от скупости короля.

– Сноб, – пренебрежительно бросил Шаньи.

– Но, как мне говорили, помолвка Генриетты с английским королём, всего лишь прикрытие для Бэкингема. Карл I, поручил ему сформировать в Париже партию, которая станет поддерживать протестантов. Герцог, сблизился с герцогиней де Шеврез, через её любовника англичанина графа де Холланда и очень быстро вошёл в круг ближайших друзей «нашей милой» герцогини.

Де Бриан навострил уши.

– Церемония заочного венчания состоялась 11 мая. Английского короля представлял герцог де Шеврез, который, как вы знаете, состоит в дальнем родстве со Стюартами. Он решил затмить Бэкингема и явился на эту церемонию в чёрном костюме с полосами из бриллиантов, с подвесками, блистающими драгоценными камнями, и в чёрной бархатной шапочке с бриллиантовой пряжкой. Но не ему стареющему, тягаться с моложавым, высоким, прекрасно сложенным Бэкингемом.

Наш король себя плохо чувствовал, и Бэкингем во всю ухаживал за королевой Анной, и судя по всему, ей это нравилось.

2 июня принцесса Генриетта покинула Лувр, и в сопровождении Бэкингема, королевы-матери и Анны Австрийской, которая пренебрегла советом остаться в Париже вместе с мужем, отправилась в Лондон.

В Амьене, будущая королева Англии Генриетта, должна была распрощаться с семьёй, и по этому случаю, в городе было организованно несколько праздников. И как мне сказали, в Амьене, герцогине де Шеврез, стало жаль бедную королеву, которая была лишена любви. Она взяла на себя роль сводницы и устроила ночью небольшую прогулку в парк. Вскоре, благодаря де Шеврез, Анна Австрийская и Бэкингем остались наедине.

Что было дальше господин граф, я как уважающий себя мужчина, говорить не буду.

– Даже если я тебе прикажу?

– Вы не сделаете этого, граф. Скажу только одно, что слухи о произошедшем в Амьене курьёзе, разняться. Но по возвращении в Фонтенбло, в конце июня, король встретил королеву холодно и прогнал из дворца всю обслугу, которая находилась с нею в парке.

Мне ещё говорили, что когда Генриетта, в сопровождении Бэкингема отправилась в Булонь, где ей предстояло сесть на корабль, королева Анна следовала за ней в карете, и в двух лье от города остановилась, чтобы попрощаться. К ней подошёл Бэкингем, они о чём то говорили, затем молча смотрели друг на друга. Оба были бледны.

Есть ещё одна история, рассказанная мне человеком из дома герцога Ларошфуко. Якобы, после одного из балов в Амьене, Анна Австрийская, передала Бэкингему через Марию де Шеврез, голубой бант с алмазными подвесками, который был на её груди во время первого приёма, оказанного герцогу в Париже. Для Бэкингема они были ценны тем, что лента, которую они украшали, на куртуазном языке является залогом любви.

В Лондоне, на одном из балов, леди Люси Перси графиня Карлайл, жена английского посла во Франции графа Джеймса Хея Карлайла, между прочим, бывшая любовница Бэкингема, и судя по всему, добрая подруга нашего кардинала, незаметно срезала с рукава Бэкингема пару алмазных подвесков, и послала их Ришелье. Обнаружив пропажу, Бэкингем велел закрыть все порты страны, немедленно приказал изготовить дубликат и отправил подвески обратно нашей королеве Анне.

Не думаю, что эта история правдивая. По-моему, это не более чем сплетни.

Вот собственно и всё, господин граф.

Шаньи жестом руки отпустил слугу и сидел размышляя. По его губам блуждала улыбка.

Поражённый рассказами Пьера, Александр сидел, всё ещё приходя в себя. Чтобы, вот так просто, королева, наставила рога своему мужу? Да, он помнил рассказы Шаньи, о нравах Парижа времён Генриха IV и теперешних, но всё это, казалось таким далёким и не реальным, как будто происходило в какой-то другой стране, и больше походило на сказку. Рассказанное же сегодня, было явным, по словам Пьера, весь Париж говорит об этом, и как раз эта явь, не укладывалась у Бриана в голове. Он уже успел создать образ, столь понравившейся ему герцогини де Шеврез, представляя её милым, нежным, утончённым, очаровательным созданием, считая рассказ Шарля, сплетней и выдумкой. Но правда оказалась жестокой, и соответствовала образу герцогини, набросанным Шаньи.

– Ну и как тебя вся эта история, мой дорогой Александр?

Де Бриан немного помолчал, собираясь с мыслями:

– Поверить не могу. Неужели это всё, правда? Чтобы королева?… Немыслимо, не вероятно!

– Я уверен, что Пьер нам не всё рассказал. Настоящая правда, на много пикантнее и интереснее.

Шаньи, более искушённый в жизни, более опытный, может быть немного циничный, говорил абсолютно серьёзно, не собираясь хоть как-то подыграть Александру, например, сказав, что это всего лишь глупые слухи, что де Шеврез не сводница, а королева Анна Австрийская чиста, непорочна и целомудренна.

– Королева Анна, действительно лишена любви. Она уже и забыла, когда король последний раз, посещал её спальню.

А начиналось всё так прекрасно. В августе 1612 года Мария Медичи и король Испании Филипп III подписали брачный контракт, соединяющий Людовика XIII и Анну Австрийскую. Детям тогда было по десять лет, в сентябре им исполнилось одиннадцать. Король прохладно и без воодушевления, относился к предстоящему браку, но всё-таки, 17 августа 1615 года уселся в карету, которая повезла его к жене. Наслушавшись всяких разных скабрезных и фривольных историй, он решил перед предстоящим бракосочетанием хоть краем глаза взглянуть на свою будущую жену. Его раздирало любопытство – какая она, эта принцесса Анна, красива ли? Они задержались в пути, потому что Марию Медичи в конце августа свалила оспа. 7 октября Людовик прибыл в Бордо, и узнал, что кортеж Анны, только что пересёк границу. На следующее утро, он приказал отвезти себя в Кастр, что в пяти лье от Бордо, где остановилась на ночь принцесса. Позаботившись о том, чтобы испанцы его не узнали, он вошёл в один из домов, приблизился к окну и дождался, когда карета Анны Австрийской проехала мимо этого дома. Король думал, что испанцы не знают о его пребывании в Кастре. Он заблуждался. По крайней мере, один человек из свиты принцессы, тот, который отвечал за её безопасность, граф Донато-Мария Эль Ниолло, знал об этом. Я говорю об этом так уверенно, потому что тоже в тот день был в Кастре. Мне поручили охранять короля, и я встречался с графом Эль Ниолло, для того, чтобы какой-нибудь ретивый испанец, не подстрелил нашего монарха, приняв его, ну допустим за шпиона. Как только улица опустела, Людовик снова сел в карету и приказал кучеру догнать кортеж принцессы. Когда его карета поравнялась с каретой Анны, принцесса, заинтригованная появлением постороннего, высунула голову в окошечко, и тут король увидел, что его будущая жена, на редкость хорошенькая. Придя в полнейший восторг, он стал улыбаться, махать ей рукой, потом ткнул в себя пальцем, прокричал, что он путешествует инкогнито и карета умчала его в сторону Бордо. 9 октября произошла любопытная церемония. Франция и Испания обменялись своими принцессами. Ведь король Испании Филипп III, заранее обговорил, что инфанта Анна, может выйти замуж за Людовика XIII, только если его сестра, принцесса Елизавета, выйдет замуж за принца Астурии Филиппа, наследника испанского престола, с 1621 года король Испании Филипп IV. Инфанта Анна приехала во Францию, захватив с собой свиту из более чем шестидесяти дам и сотни придворных. Свита Елизаветы Французской, или как её назвали испанцы Изабеллы, была вдвоё меньше, что сразу же вызвало трения между двумя дворами.

25 ноября, того же, 1615 года, состоялся свадебный обряд и королевская брачная ночь, которая проходила при свидетелях, которые должны были подтвердить, что «брак свершился».

Не знаю, что у них там произошло, меня там не было, но после первой брачной ночи, король почти четыре года не заходил в спальню жены.

Поговаривали, что наш суровый, добродетельный и чересчур набожный король, панически боится женщин.

Король Испании Филипп III, узнав, что король Франции пренебрегает его дочерью, впал в столь скверное состояние духа, что в воздухе запахло войной. На королеву Анну было жалко смотреть. Обладая жгучим и пылким южным темпераментом, она очень страдала от неудовлетворённости. Её поведение стало тревожить де Люиня, и он попросил короля, подумать о своей супруге.

Наконец, в начале 1619 года, Люинь, практически силком, среди ночи поднял короля с кровати и втолкнул его, упирающегося, в спальню королевы…

С этой ночи, спустя более чем три года после свадьбы, у короля и королевы начался настоящий «медовый месяц».

Но через какое-то время, год-два, на короля снова что-то нашло, и он перестал обращать внимание на королеву, да и на других женщин тоже.

Но самое неприятное во всей этой истории, то, что Анна, за этот «медовый месяц», так и не родила, не подарила королю и Франции наследника. Пьер говорил мне, что вроде бы королева была беременна, но у неё случился выкидыш.

Вот такая вот история, дорогой Александр. Прежде чем осуждать королеву, надо знать всю подоплеку событий. Хотя, этот случай в Амьене, забавный и курьёзный. Она женщина. Да, она женщина.

Шаньи, который слушая рассказ Пьера и рассказывая сам, постоянно подливал в бокалы вино, и сейчас был изрядно пьян, начал напевать какую-то весёленькую песенку. В голове у де Бриана, тоже сильно шумело от выпитого, но он пытался собраться с мыслями и переварить полученную информацию.

Полёт его мыслей и песенку Шарля, прервало появление Пьера.

– Господин граф, к вам посыльный от Его преосвященства кардинала Ришелье.

Шаньи сосредоточил взгляд своих глаз на дворецком.

– Зови, – и граф снова сел на диван, так как его сильно покачивало.

В комнату вошёл мужчина, молча поклонился и вручил графу запечатанный конверт.

Шарль быстро пробежал глазами письмо, и также молча, кивком головы отпустил посыльного. Когда тот вышел, Шарль обратился к де Бриану:

– Чёрт. От его глаз ничего не скроется. Меня завтра зовут на приём к Ришелье.

ГЛАВА ПЯТАЯ
КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ И ОТЕЦ ЖОЗЕФ

…Когда граф де Шаньи закончил давать отчёт о своей миссии, которую он считал, что выполнил успешно, Ришелье продолжал молчать, погружённый в свои мысли. Он слишком долго и упорно шёл к власти, и научился не делать скоропалительных выводов, и однажды ухватив удачу за хвост, он не собирался её отпускать, делая непростительные ошибки.

Арман Жан дю Плесси де Ришелье родился 9 сентября 1585 года, в Париже. Его отец Франсуа дю Плесси де Ришелье, был приближённым французского короля Генриха III и в документах того времени, не раз встречаются указания о выдаче Франсуа де Ришелье денег для нужд, «о которых король желает, чтобы не было упомянуто». Мать – Сюзанна де Ла Порт, была дочерью адвоката Парижского парламента Франсуа де Ла Порта, буржуа, которому дворянство было пожаловано за выслугу лет.

Несмотря на слабое здоровье, Арман Жан де Ришелье решил посвятить себя военной службе. Окончив знаменитый Наваррский коллеж в Париже, где в своё время учились короли Франции Генрих III и Генрих IV, он поступил в 1600 году, под именем маркиза Шилу, в не менее знаменитую и престижную Академию Антуана де Плювенеля. В этой Академии готовили офицеров кавалерии. Но судьбе было угодно, направить жизнь Ришелье, по другой стезе.

В 1602 году, его старший брат Альфонс-Луи, отказался занять уготованное ему место епископа в Люсоне и решил постричься в монахи под именем брата Ансельма. Это епископство было пожаловано семейству Ришелье ещё Генрихом III, и доход от него был жизненно необходим и важен для семьи, которая после смерти в 1590 году от лихорадки отца, постоянно находилась в долгах. Арман, по просьбе матери, вынужденно стал студентом богословского факультета Парижского университета. Так, маркиз де Шилу, стал аббатом Ришелье.

В 1606 году он получил степень магистра канонического права. И в этом же году, в 21 год, был назначен Генрихом IV епископом Люсонским. Дело оставалось за малым, пройти утверждение на церковную должность у Папы Римского, но Ришелье не исполнилось положенных по закону 23 лет. Он прибавил себе недостающие года и получил благословение Папы, но затем, бросился понтифику в ноги, прося отпустить ему его прегрешение. Папа Павел V, которому очень понравился молодой епископ, проявивший глубокие познания в богословии и других науках, сказал: «Каков плут, далеко пойдёт!» – и отпустил его с миром.

17 апреля 1607 года Ришелье был посвящён в сан епископа Люсонского кардиналом Живри. Арман, оставаясь в Париже, 29 октября 1607 года, защитил диссертацию в Сорбонне на степень доктора философии, и 21 декабря 1608 года, официально вступил в должность епископа Люсонского.

В Люсонском епископстве под началом Ришелье было 420 приходов, 48 приорств (настоятельских церквей), 13 аббатств (монастырей), 7 капитулов (коллегий священников, состоящих при епископе), 357 часовен и 10 богаделен. При этом Люсонская епархия считалась одной из самых незначительных и бедных во французском королевстве. Её ежегодный доход не превышал 15–16 тысяч ливров.

В короткий срок Ришелье увеличил доход от епархии до 18 тысяч. Под его руководством был восстановлен кафедральный собор в Люсоне, отреставрирована резиденция епископа, он лично рассматривал просьбы своей паствы и по мере сил, помогал обратившимся к нему.

Инспектируя свою епархию, молодой епископ обнаружил, что приходские священники не знают латыни, обрядов и молитв. Многие из них, занимались мирскими делами: сельским хозяйством, торговлей. Молодые кюре одевались по моде, и даже носили оружие и участвовали в поединках. И тогда Ришелье обязал всех сельских священников посещать по воскресеньям занятия по катехизису (изложение христианских вероучений), проводимые монахами-доминиканцами. В 1609 году он приобрёл на собственные средства дом, неподалёку от кафедрального собора, а спустя пару лет, при содействии кардинала де Берюля, которого Ришелье считал своим наставником и учителем, открыл там духовную семинарию, пригласив в качестве преподавателей теологии, философии и естественных наук отцов-ораторианцев[16], отвергнув услуги иезуитов. Он часто присутствовал на занятиях и даже руководил ими.

Но молодому, амбициозному, целеустремлённому епископу, было тесно в Люсоне. Церковные должности приносили неплохой доход, найти применение своим способностям он мог в любой области, от дипломатии до войны, и наряду со ставшими широко известными теологическими диспутами и сочинениями, он пишет королю Генриху IV записку, со своими предложениями государственных реформ. Но Генриха IV, так некстати для Ришелье, убил Равальяк.

В 1614 году, после мятежа принцев, недовольных регентством Марии Медичи и возвышением её фаворита Кончино Кончини, были созваны Генеральные штаты. 24 августа 1614 года Ришелье был выбран депутатом от духовенства графства Пуату, куда входила Люсонская епархия.

Широким массам было неизвестно то, как Ришелье добился депутатства. На какие уловки и ухищрения он пошёл, но именно тогда, Шарль де Морон, по просьбе кое-кого, познакомился с епископом Люсонским, и оказал ему ряд услуг.

Выступая на Генеральных штатах, Ришелье высказался за более широкое привлечение церкви к управлению государством, призвал сократить государственные расходы, запретить дуэли, искоренить коррупцию среди чиновников. Особенно много хвалебных слов он произнёс в адрес королевы-регентши. Ришелье превозносил политическую мудрость королевы, хотя и знал, что её политика, довела страну до финансового и экономического кризисов.

Благодаря своей хвалебной речи, замеченной Марией Медичи и её окружением, епископ был приближен ко двору. Даже поговаривали, что он, через Леонору Галигаи, жену Кончино Кончини, стал любовником королевы-матери. В мае 1616 года, Ришелье был назначен государственным советником, а 25 ноября этого же года, он получил пост Государственного секретаря, стал членом Королевского совета[17] и личным советником Марии Медичи. Это принесло ему 17 тысяч ливров дохода, к ним следует добавить 2 тысячи, которые он получал как член Королевского совета, и специальный пенсион от короля в 6 тысяч ливров.

Но он чуть не просчитался. 24 апреля 1617 года Кончино Кончини был убит по приказу короля Людовика XIII. Молодой король получил возможность править самостоятельно. Он отправил в ссылку, в Блуа, Марию Медичи, а вместе с нею изгнал из Парижа и всё её окружение. Ришелье последовал за Марией Медичи в Блуа, а оттуда, бросив опальную королеву, вернулся в Люсон.

В феврале 1619 года, Мария Медичи сумела убежать из замка в Блуа через окно, благодаря помощи своего доброго друга герцога Жана Луи де Ногаре де Ла Валетта д'Эпернона. Королева стала возглавлять значительную группу мятежников, которые хотели заставить короля изгнать де Люиня. При поддержке нескольких знатных вельмож она подняла войска против собственного сына.

В Париже царила тревога. Находившемуся при дворе скромному монаху-капуцину отцу Жозефу, удалось подсказать королю, что лучше бы всего направить к королеве-матери епископа Люсонского, который сумеет добиться её примирения с сыном.

Ришелье успешно выполнил возложенное на него поручение и в апреле 1619 года, между Марией Медичи и вельможами с одной стороны, и королём с другой, был заключён мирный договор.

Но вскоре королева и мятежные вельможи подняли новый мятеж. Недолгий… 7 августа 1620 года они были разгромлены в Пон-де-Се.

Марии Медичи было разрешено вернуться в Париж, где она поселилась в Люксембургском дворце. В 1621 году, после смерти Люиня, она снова заняла своё место в Королевском совете. 5 сентября 1622 года, во время осады гугенотской крепости Монёр, Ришелье стал кардиналом. Мария Медичи, таки выхлопотала для него, эту столь заветную красную шапочку.

Но король, ни за что не хотел его видеть, за столом своего совета. Теперь, честолюбивому кардиналу, вновь надо было доказать свою полезность королю. И он, используя все доступные ему средства, стал привлекать внимание Людовика, к злоупотреблениям, творимым в Королевском совете.

После смерти Альбера де Люиня, вся власть в стране сосредоточилась в руках канцлера Николо Силлери и его сына Пюизье, ведавшего иностранными делами. Новый сюринтендант финансов Ла Вьевиль, плясал под их дудку, они также диктовали свою волю коннетаблю герцогу де Ледигьеру.

Усилия Ришелье не пропали даром. 1 января 1624 года Людовик потребовал у Силлери королевские печати. Тот принёс ларчик, однако среди печатей не хватало трёх – Франции, Наварры и Дофине, которыми скреплялись государственные договоры. Слушая путаные объяснения канцлера, и представляя себе, сколько денег он присвоил на заключении важных сделок, король пришёл в бешенство. На следующий день Силлери со всеми своими родственниками покинул Париж, удалившись в ссылку, а Людовик заявил, что отныне он сам будет разбираться во всех делах. Мария Медичи не преминула предложить ему помощника – кардинала Ришелье, в чьей честности, бескорыстии и преданности интересам государства нет никаких сомнений, но и на этот раз её ходатайство не увенчалось успехом. Место Силлери занял маркиз де Ла Вьевиль, не слишком отличавшийся от своего предшественника. Всё-таки, под нажимом королевы-матери, Ришелье был введён в Совет. Но и этого ему показалось мало. Он решил добиться всей полноты власти, стать незаменимым помощником короля, направлять его волю – не в личных целях и не ради корысти, а во благо Франции. Арман Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, был патриотом своей страны!

А вот молодой король Франции Людовик XIII, плохо разбирался в людях. Ла Вьевиля он назначил первым министром главным образом потому, что тот был богат, а значит, как наивно полагал король, не имел необходимости воровать.

Маркиз Ла Вьевиль, не испугавшись судьбы своего предшественника, который странным образом умер в ссылке, решил сэкономить на других, и сократил число раздаваемых королём пенсий, чем восстановил против себя придворных. К тому же, привыкнув к свободе, которую дают большие деньги, он позволил себе произвольно трактовать решения Совета и весьма вольно высказываться по поводу Людовика, его молодой жены и Марии Медичи.

Ришелье решил, что всё это не должно укрыться от короля: на Новом мосту стали продавать язвительные памфлеты политического содержания, написанные лично кардиналом (разумеется, без подписи).

Наконец, в середине августа 1624 года, Людовик вызвал министра к себе в Сен-Жермен, и сурово отчитал. Как только маркиз вышел, капитан королевских гвардейцев арестовал его, и в тот же вечер доставил под охраной в замок Амбуаз.

И как-то так, незаметно для всех, получилось, что, после ареста Ла Вьевиля, именно Ришелье, стал исполнять обязанности первого министра. Кардинал посоветовал королю рубить зло под корень и создать палату, по расследованию финансовых злоупотреблений. Через палату прошло около полусотни богачей. В сухом остатке получилось 10 миллионов ливров, которые звонко ссыпали в пустые сундуки государственной казны. Впервые, наверное, Людовик XIII подумал, что не прогадал, сделав Ришелье членом своего Совета.

И кардинал Ришелье, продолжил исполнять обязанности главного министра. Достигнув вершины власти, он перестал нуждаться в поддержке и покровительстве Марии Медичи. И постепенно, шаг за шагом, между ними начала разгораться вражда.

– Значит Гискар? Вам граф, удалось раздобыть бумаги?

– Нет, Ваше преосвященство. Но Гискар не успел и продать их испанцам. Я узнавал об этом. Он где-то их надёжно спрятал. На века… И пусть они там и лежат.

Отец Жозеф, сидел в тени, низко опустив голову. В лучах сентябрьского солнца, щедро бившего через окна, блестела только его гладко выбритая тонзура. И оттуда, долетел вздох.

Ришелье быстро обернулся.

Они были знакомы уже достаточно давно.

Франсуа Леклерк дю Трамбле родился 4 ноября 1577 года. В четыре года он уже знал латынь, а затем быстро овладел древнегреческим. В восемь лет, он, под именем барона де Мафлиера, был отправлен учиться в один из лучших парижских коллежей, где сразу же стал первым учеником. По окончании коллежа он решил сделать карьеру военного, и прошёл полный курс в Академии Плювинеля. По окончании Академии, он отправился путешествовать по Италии и Германии, собирая для короля Генриха IV разведывательную информацию. Вернувшись в Париж был приближён ко двору (фаворитка короля Генриха IV, Габриэль д'Эстре, называла его «французским Цицероном»). В 1597 году он участвовал в осаде Амьена, затем сопровождал специальное посольство в Лондон, где выполнил возложенную на него дипломатическую миссию.

Но в 1599 году, неожиданно для всех, он резко изменил свои планы, и решил постричься в монахи. Он остановил свой выбор на ордене капуцинов и стал называться отцом Жозефом. Он ударился в религиозную жизнь с большим пылом, и за последующие два года, одолел четырёхлетний курс обучения в семинарии капуцинов в Руане, а также в учебных заведениях Орлеана и Парижа. С 1603 года, отец Жозеф, уже сам преподавал богословие и философию монахам в монастыре Сент-Оноре в Париже, а затем в Медоне и Бурже, стал известным проповедником и церковным реформатором.

Благодаря своим связям и личным качествам, он достиг определённого влияния и при дворе.

С молодым епископом Люсона судьба свела его в 1612 году. А с возвышением Ришелье… Никто и не знал, кто теперь руководит всей политикой Франции. Первый министр?… Или отец Жозеф, которого стали называть «серым кардиналом», из-за цвета постоянно носимой им сутаны капуцинов. В качестве начальника канцелярии Ришелье, отец Жозеф, вместе с четырьмя помощниками – монахами-капуцинами, вёл тайные дела, и в неразборчивости применяемых средств, превосходил даже своего начальника.

Они прекрасно изучили друг друга, и слов между ними не требовалось.

– Жаль… Я слышал, что вы граф, вернулись в Париж не одни? Что с вами, приехал молодой юноша? Кто он, как его зовут?

Шаньи прекрасно понимал, что эти вопросы кардинала чисто формальны, что Ришелье прекрасно известно и имя и вся родословная Александра де Бриана. И скорее всего, Ришелье уже знал и о произошедшем на Сицилии, хотя он, закончил свой отчёт только тем, что было в Александрии.

– Это барон Александр де Бриан. Единственный сын моего друга. Генрих де Бриан, попросил меня позаботиться о нём.

– И вы не боитесь…

– Нет, – поспешно и неучтиво перебил кардинала Шаньи. – Я ничего не боюсь. Пусть всё будет так, как и должно быть. Даже если будет наоборот.

– Я понимаю вас, граф. Благодарю, вы отлично справились с возложенным на вас заданием. Можете идти. Отдыхайте. Возьмите триста экю у моего казначея.

Когда Шаньи вышел, Ришелье взял на руки свою любимицу – кошку Мириам, и вопросительно посмотрел на отца Жозефа.

Тот пожал плечами, а потом отрицательно покачал головой и горестно вздохнул.

Ришелье передёрнул плечами:

– Всегда, когда я вынужден разговаривать с этим человеком, я чувствую озноб между лопаток. Странно, не правда ли? Таким человеком как граф Шаньи, сложно управлять, он не предсказуем. Как вы считаете?

Отец Жозеф, лишь вновь пожал плечами.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ

По возвращении от Ришелье, Шаньи заперся у себя в комнатах, запасшись хорошим запасом вина. Перед этим он сказал Александру, что ему надо расслабиться и отдохнуть. Иногда, де Бриан видел, как Пьер, водил в комнату графа девиц.

Де Бриан стал предоставлен сам себе.

– Педро, я хочу разузнать о своей семье… Об отце и маме… Ведь я о них, ничего не знаю…

Педро нахмурился, но ничего не сказал. Не стал он и удерживать его, когда Александр стал повсюду задавать вопросы о Генрихе де Бриане. Большинство людей, лишь недоумённо пожимали плечами, но были и такие, Александр видел это, у которых имя его отца, вызывало на лицах страх. Они, не отвечая, поспешно уходили от него, словно от прокажённого. На Педро, как на испанца, они косились опасливо.

Однажды вечером, когда усталый Александр готовился лечь спать, в его комнату вошёл Шаньи. За ним виднелся встревоженный лик Пьера.

– Наделал ты шуму в Париже… Своими-то, расспросами… Глупо! Не имея друзей, влияния и положения в обществе, ворошить это дерьмо! Необдуманно и глупо!

– Но Шарль… Я хочу, лишь узнать о своих родителях… Хоть самую малость… Кто они, где жили… Ты ведь, ничего мне о них не рассказываешь…

Шаньи почувствовав укол стыда, устало сел в кресло.

– Глупо…

– Я могу помочь вам, – в комнату протиснулся Педро, и не обращая внимания на Шаньи, под его осуждающим взглядом, начал свой рассказ:

– В начале лета 1611 года, я остановился на ночлег в одной придорожной таверне. Это в Савойе, неподалёку от селения Эгбель.

Среди ночи, на дороге раздались выстрелы, и из любопытства, я решил взглянуть – кого это там убивают. Подойдя я увидел, стоявшую на дороге карету, кругом неё валялись мертвецы, и один дворянин, ловко владея шпагой, отбивался от трёх нападавших. А посреди всего этого хаоса, стояла женщина, крепко прижимая к груди ребёнка. Это были вы, господин Александр и ваши родители.

Я решил вмешаться, ради женщины и ребёнка, захотел увести их в безопасное место, подальше от всего. Тогда, по большому счёту, на дворянина со шпагой, на вашего отца, мне было просто наплевать.

Но я не успел. Ваш отец, убил одного из нападавших и ранил другого, но из-за кустов, появилось ещё четверо. Они атаковали вашего отца с разных сторон, а пятый, прокравшись сзади, выстрелил из пистолета. Готов поклясться, что эта пуля, предназначалась вам, мой дорогой Александр, но ваша мать, спасая вас, опустила руки, и пуля, которая должна была убить только вас, или скорее вас обоих, попала ей в грудь.

Она упала, выронив вас. Тот, который в неё стрелял, хрипло засмеялся. Я подбежал и попытался заколоть его, но только легко ранил в плечо, он отступил, а меня тут же атаковали двое. Но при свете луны, я хорошо рассмотрел его. Он был одноглазым, с рубленым шрамом от левой брови до подбородка.

Ваш отец, видел всё, что произошло. Он пробился к этому псу, убив ещё двух нападавших, и нанёс ему страшный удар. Тот, успел перехватить клинок рапиры, отвёл его в сторону, но оставил на дороге три пальца левой руки.

Зашипев и зажав раненную руку подмышкой, он убежал, за ним бежали и остальные, а ваш горем убитый отец, подошёл к вашей маме. Я тем временем, поднял с земли вас, и убедился, что вы целы и невредимы.

Вот так погибла ваша мать, и так я познакомился с бароном Генрихом де Брианом, и стал служить ему.

Слёзы ручьями лились по щекам де Бриана, Педро сурово молчал, Шаньи застыл, с судорожно сжатыми губами.

Обстоятельства смерти той, которую он любил больше жизни, встали перед глазами. Он знал, что Луизу убили у селения Эгбель… Но не знал как… «Почему Генрих мне ничего не рассказал?… Почему?… Почему?…»

– Клянусь, я убью его! Убью этого Одноглазого! Найду и убью! – сквозь душившие его слёзы, зашептал де Бриан.

– Нет, не убьёшь. Твой отец долго готовился, вынашивая план мести, и в феврале 1619 года, убил его неподалёку от Блуа.

– Но ведь… Это было не простое разбойное нападение, ведь так, Педро? Они хотели не ограбить, а убить… Ведь кто-то, его послал… Кто?!.. Скажи мне, Шарль, кто?!.. Кто стоит за убийством моей мамы?!.. Кто?!..

Шаньи думал отмолчаться, но Александр насел на него всерьёз.

– Кто, Шарль? Кто? Скажи мне! Кто? Я найду и убью его!

Он был страшен в своём гневе и жажде смерти.

«Упрямый, чёрт… Действительно полезет сам, наделает бед, сгинет, дурак!..»

– Послушай меня, мальчик!

Александр вздрогнул, от звенящего металлом окрика Шаньи.

– Сядь и успокойся! Сядь, я сказал! Педро, налей ему выпить. Всё, пришёл в себя? Тогда, слушай… 14 мая 1610 года, здесь, в Париже, на углу улиц Фероннери и Сент-Оноре, был смертельно ранен неким Франсуа Равальяком, король Франции Генрих IV. Отец нынешнего нашего короля Людовика XIII. Твой же отец, Генрих де Бриан, долгие годы был телохранителем Генриха IV… Но в тот роковой день 14 мая, его не было в карете короля… Твой отец, был в отпуске… В Бретани, в моём поместье Морон, где ты собственно и родился, в январе того же, 1610 года… Узнав о случившемся, твой отец поспешил в Париж, но… только для того, чтобы подвергнуться нападкам и обвинениям. Нашлись такие, кто прямо винил его, в смерти короля… Другие, говорили о продажности твоего отца, и об его участие в заговоре.

– Нет! Это ложь! Мой отец невиновен!

– Молчи и слушай! Или ты думаешь, мне доставляет удовольствие, копошиться в этом, и поминать нерадостное былое?… Так вот, у твоего отца, были причины ненавидеть короля и желать его смерти. Король Генрих, думал затащить к себе в постель твою маму. Весь двор об этом знал. Потому-то, они и уехали из Парижа… После смерти короля и возвращения твоего отца, толпа стала постоянно осаждать ваш дом, забрасывать камнями, грозясь поджечь… Мы с твоим отцом, убили на дуэли парочку, особо ретивых злопыхателей, но всем в уши не вдуешь, о невиновности Генриха де Бриана. Я знаю, что Генрих невиновен, верил ему тогда, и верю сейчас… Он пытался доказать, кричал и грозился, вывести на чистую воду, и назвать имена истинных преступников, стоявших за заговором и виновных в смерти короля. И тогда… его жизни стала угрожать опасность… За себя он не боялся…но ты и Луиза…Никому ничего не сказав, даже мне, однажды ночью, он, спасая вас, тайно покинул Париж… Его поспешное бегство из Парижа, быстро разлетевшийся кем-то умело запущенный слух, что он осел на Сицилии, во владениях Испании, ещё более усугубили его вину в глазах сплетников, завистников и его прямых врагов… Генрих поклялся, что защитит своё честное имя, и назовёт тех, кто стоял за Равальяком.

– И кто они? Кто эти люди? Кто послал Одноглазого? Кто убил маму?

– Понимаешь, в этой истории со смертью короля, так много неясного… Она так обросла слухами и легендами, особенно за прошедшие пятнадцать лет, что… Даже доподлинно не известно, куда в тот роковой день 14 мая 1610 года, направлялся король. Одни говорили, что в Арсенал, навестить заболевшего герцога де Сюлли. Другие, что он ехал к своей любовнице малышке Поле. Но Равальяк, точно знал, по какой улице проедет король! Его схватили сразу, возле кареты, и на допросах и в суде он говорил, что действовал в одиночку. Но… были и есть люди, которым смерть короля, была очень выгодна. Например, его супруге, королеве Марии Медичи.

Александр, несмотря на клокочущий в груди гнев и своё самообладание как-то сник, услышав имя столь высоко стоящей, а отсюда и недосягаемой особы.

– Властная и амбициозная, она долго упрашивала короля сделать её полновластной королевой, и буквально накануне, за день до убийства, 13 мая, состоялась её коронация в соборе Сен-Дени. Став королевой-регентшей, она полностью сменила политический курс. Вместо объявления войны, которую планировал Генрих IV, Франция стала дружить с Испанией и Священной Римской империей. Свадьба короля Людовика XIII на дочери испанского короля Анне, и свадьба его сестры Елизаветы на испанском принце, ещё более укрепили эту дружбу.

Шаньи отпил немного вина, и стал раздумывать, стоит ли продолжать дальше. Здесь все люди свои, верные и проверенные. Пьер позаботился о том, чтобы ни одно слово не вылетело из этой комнаты. Педро Вильча, хоть пытай его, хоть режь, не скажет ничего. А Александр… должен знать.

И придя к такому выводу, Шарль де Шаньи, почувствовал, как тяжкое бремя упало с его души.

– А за спиной Марии Медичи, маячила фигура ещё одной знатной особы, герцога Жана Луи де Ногарэ де Ла Валетта д'Эпернона. Он был фаворитом короля Генриха III. «Полукороль», как его пренебрежительно называли враги и завистники. Действительно, Генрих III, выполнял любой каприз своих фаворитов-миньонов, одаривал их титулами и землями, сделал д'Эпернона герцогом и пэром Франции.

В ходе Религиозных войн д'Эпернон командовал войсками, прославился своей храбростью. После восшествия на трон Генриха IV, долго не признавал его королём, и подчинился ему только в 1595 году. Но, считая себя верным католиком, опираясь на поддержку Испании, герцог д'Эпернон постоянно интриговал против короля, плёл паутину интриг и заговоров.

Шаньи задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Он сейчас в опале, является губернатором Гиени и живёт в Бордо. Но он сохранил за собой в Париже, изрядное могущество и влияние! И именно ему, долгие годы, служил тот одноглазый урод!

– Значит, герцог д'Эпернон?! – де Бриан вновь ощутил поднимающееся в груди, приятное чувство гнева и мести.

– Не факт… Я пытался выяснить, но… убийцы твоей мамы, ловко замели следы и обрубили все концы. А Одноглазый, частенько брал заказы и со стороны.

– Тогда, кто?

– Ха, есть ещё одна особа, некая Екатерина Генриетта де Бальзак д'Антраг, маркиза де Верней. Бывшая любовница и фаворитка Генриха IV, на которой король обещал жениться, но соблазнённый деньгами, выбрал Марию Медичи. Она изменяла королю, её родственники… достаточно сказать, что испанский король Филипп III, обещал ей выплачивать пожизненную пенсию, её сына от короля – Гастона, женить на одной из своих дочерей и сделать его, королём Франции!

Тихонько и осторожно передвигаясь, в комнату вошёл Пьер, чтобы заменить сгоревшие и оплывшие свечи.

– Как видишь, все эти особы – королева Франции, герцог д'Эпернон, маркиза де Верней, так или иначе связаны с Испанией. А ведь Генрих IV, собрал к маю 1610 года армию, и готовился начать войну с Испанией. Так что… Равальяк и под пытками не назвал ни одного имени, продолжая утверждать, что действовал в одиночку. Его казнили очень быстро, 27 мая 1610 года, спустя всего тринадцать дней после убийства короля. А у твоего отца, нашлись друзья, которые поддержали его. В январе 1611 года они представили Высшему суду Франции мадемуазель Жаклин д'Эскоман, служанку маркизы де Верней. И она заявила, что маркиза де Верней, герцог д'Эпернон и Равальяк, были знакомы, и несколько раз собирались в доме маркизы. Но тут вмешались высшие силы, председатель суда, приказом королевы-регентши Марии Медичи был отстранён, на его место быстренько назначили другого, друга королевы. И с д'Эпернона и маркизы Верней, были сняты все обвинения, а мадемуазель д'Эскоман, заключена в тюрьму пожизненно.

Александр сидел бледный, крепко до боли сжав кулаки.

– Я убью их всех, – зашептали его губы. – Всех!

– Не говори глупостей, мальчик. Эти люди неприкосновенны для тебя. Даже я, без доказательств и приказа, ничего не могу с ними сделать… А если ты продолжишь упорствовать… Да по одному мановению их руки, в движение придут целые армии, страны и народы! Убийство из-за угла, отравление, темница или эшафот, вот, что тебя ждёт! Ведь в этом деле, вопросов больше чем ответов! Бывает и так – твой отец прибыл в Париж поздней осенью 1617 года – момент был более чем подходящий – Мария Медичи в ссылке в Блуа, герцог д'Эпернон в изгнании, и он попробовал было снова… Но в январе 1618 вспыхнул пожар во Дворце Правосудия, в пламени которого, погибли все свидетельские показания мадемуазель д'Эскоман. В убийстве короля Генриха IV, могут быть повинны и иезуиты, которых он изгнал из Франции, после покушения на него Жана Шастеля, 27 декабря 1594 года. Шастеля, этого студента-правоведа, явно подстрекали иезуиты. А монахи-доминиканцы, прямо обвиняли в убийстве короля, иезуитов. Кто организовал затор из телег, из-за которого карета короля остановилась, а телохранители были отвлечены, и Равальяк свободно вскочил в карету и нанёс королю три удара ножом? После смерти Генриха IV, Мария Медичи прогнала его верного друга и преданного слугу, первого министра герцога Сюлли, и оказала доверие герцогу д'Эпернону. Были ли Мария Медичи и д'Эпернон любовниками? Кто знает? Придворные сплетни говорили по-разному… И вот тут, я уверен только в одном – те люди, кто стоял за убийством Генриха IV, напали и на вашу карету у селения Эгбель, и виновны в убийстве Луизы… Поздно уже, вернее рано, светает, пора заканчивать эту грустную историю… Я хочу, чтобы вы Александр, не лезли в это дело. Клянусь вам, что я, не покладая рук, употребляя все свои возможности, буду продолжать искать тех, кто стоял или стоит за убийством Луизы де Бриан. Сколько времени, мне для этого бы не потребовалось! Я помогу вам, в вашей праведной мести, и воздам по заслугам убийцам! И прошу с вас слова чести, пока не лезть в это дело.

Де Бриан долго смотрел в глаза Шаньи.

– А может эти люди, убили и моего отца?

Шаньи был прожжённым волком, и не поддался этому удару.

– Ну, я жду…

Александр встал, протянул Шарлю руку, и произнёс только одно слово:

– Клянусь!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ВЕСЁЛЫЙ ПАРИЖ

Де Бриан, в сопровождении Педро, целыми днями гулял по Парижу, наслаждаясь этим городом, изучая его кварталы и улочки, кабаки и игорные притоны, театры и другие места развлечений, на которые был так щедр этот город. Но первым делом они осмотрел пустырь позади Люксембургского дворца, где 2 октября, у него должна была состояться дуэль с де Тревилем.

Педро, раннее бывал в Париже, хотя его знакомство с городом ограничивалось злачными кварталами, типа Птит-Полонь[18], теперь с интересом осматривал особняки вельмож, дворцы знати, дома буржуа и простых горожан.

«В Париж, в Париж!» – эти слова, словно набатом, били в сердца многих, жаждавших славы, успеха, богатства, а порой и просто искавших сносного существования. Для них Париж, был землёй обетованной.

В Париже есть Сорбонна и другие учебные заведения. Если ты образован и удачлив, то можно поступить в секретари к какому-нибудь вельможе, а тогда – только не зевай. Если у тебя бойкое перо, можно найти себе покровителя и сочинять памфлеты или сатирические стихи на заказ. Если ты хорошо владеешь шпагой, то можешь здесь, в Париже, выгодно продать свою шпагу, твёрдую руку, а порой и жизнь. Красивые и не очень девушки и женщины, могли устроиться служанками, прачками, поварихами, но чаще всего, становились содержанками.

Молодые, дерзкие и талантливые обедневшие дворяне и буржуа, приходившие в Париж пешком и без гроша в кармане, рассчитывали только на случайную встречу с земляком, уже пустившем здесь корни. У всех на устах была судьба провинциалов – де Люиня и Ришелье, которые смогли добиться высшей власти.

Одним из доступных развлечений Парижа, был театр. Любимцами публики были итальянские актёры комедии дель арте и театр бродячего актёра Табарена, который совместно со своим собратом, бродячим лекарем-шарлатаном Мондором, устраивал представления на ярмарках, на площади Дофина и на Новом мосту. Их фарсы, пантомимы и сатирические диалоги, быстро снискали им известность и собирали толпы зрителей.

Также в Париже было множество игорных притонов, и азартным играм предавались все сословия. В таких заведениях играли в кости, в карты, реже в кегли, иногда в них практиковали игру в рулетку.

Ну и наряду с театром и игорными домами, в Париже были «весёлые дома» и кабаки, на любой вкус и кошелёк. Проституток самого низкого пошиба называли «девицами с Нового моста»: именно там они находили клиентов и порой здесь же, под мостом, и обслуживали. Публичные дома назывались также «лавками чести», в том смысле, что здесь торговали честью. Ну а таверны, где можно было выпить и поесть, и питейные дома, играли большую роль в жизни Парижа. В них, намного чаще, чем в каком-либо салоне, за сочинением стихов и беседе о литературе и театре, собиралась, чтобы хорошо посидеть и попить вина, французская интеллектуальная элита. И по человеку можно было судить по тому, какое заведение он посещает.

На улице Старой Голубятни находилось кабаре «Зелёный лис». На острове Нотр-Дам – «Рекрутирующий сержант», одна из самых знаменитых и приличных таверен Парижа. В квартале Мааре славились кабаки «Белый шарф» и «Рай в Мааре». Громкой славой пользовалось кабаре «Сосновая шишка» на улице Жюиври, неподалёку от собора Парижской Богоматери. Для элитной и денежной публики, была открыта кондитерская «Серебряная Башня».

Ещё одна мысль занимала де Бриана – по неписанному кодексу дуэлей, на поединок с де Тревилем, он должен был прийти с секундантом. Но для этого дела он ещё не нашёл подходящего человека. Он не хотел привлекать Шаньи. Во-первых потому, что ему хватило выволочки за желание отомстить, и не известно как Шарль, воспринял бы известие о его предстоящем поединке. Во-вторых, он не хотел подводить его под неприятности. Он наслушался о том, как сейчас власти преследуют дуэлянтов. А у графа Шаньи, было определённое положение в обществе, и де Бриан не хотел, чтобы Шарль рисковал всем ради него. Он испытывал к этому жестокому, суровому и к себе и к другим человеку, чувство дружеской привязанности и братской любви. Ему было даже немного жаль Шарля, хотя в этом чувстве он боялся признаться даже самому себе.

Жалость его появилась после одного разговора с графом. Тогда Шаньи, неожиданно завёл разговор:

– Александр, ты конечно уже понимаешь, что в Париже тебе не стоит рассчитывать, что милости и благоденствие посыпятся на тебя словно из рога изобилия. Также не стоит рассчитывать и на благосклонный приём при дворе и в особняках знати, у тебя нет больших денег, знатных титулов, влиятельного покровителя и других, столь «ценимых» там качеств. Честное имя, верная и твёрдая рука, отважное сердце, благородная душа, для этих людей ничего не значат. Да, иногда они ценят таких людей. Такие люди для них нужны тогда, когда под угрозой оказывается их честь, жизнь, либо им надо провернуть какое-либо дельце. Тогда, эти короли и королевы, герцоги, маркизы и графы, замечают нас, привлекают к себе, облагодетельствуют, льстят, ну а после выполнения порученного, ты опять никто и никому не нужен.

Приехав в Париж, я столкнулся с этим. Но тогда у меня хоть было уже дело, порученное мне. А когда я примелькался в Париже, когда обо мне и о моей деятельности, при дворе поползли слухи, я пытался с этим бороться, пытался кому- то что-то доказать, убил на дуэли пару-тройку особенно языкатых, но тогда, все остальные попросту отвернулись от меня и закрыли двери своих домов. Одни из немногих, кто не стал избегать меня, были твои родители. Я всегда был желанным гостем в их доме. За это, я всегда буду благодарен им.

Когда в Париже узнают, что ты приехал со мной, к тебе станут относиться настороженно и брезгливо. Постарайся не обращать на это внимание. Если конечно сможешь. И послушай моего совета. Для того, чтобы заявить о себе и прославить своё имя, иди в армию. Война, и не одна, не замедлит последовать. Уж я то, это знаю. На войне, ты сможешь отличиться, конечно, если Господь будет благосклонен к тебе и убережёт тебя. И тогда, все эти сплетники и интриганы Парижа, закроют свои рты. Я не желаю тебе своей Судьбы, и молю Бога, чтобы он уберёг тебя от того, через что пришлось пройти мне.

Нет, ты не подумай, я не о чём не сожалею… Но всё-таки…

После этого разговора, де Бриан понял, что Шарль одинокий человек и очень от этого страдает.

Александр уже успел познакомиться с несколькими дворянами. Но ни один из них не казался ему подходящим человеком, который в трудную минуту прикроет его спину. Он уже подумывал, а не найти ли ему известного на весь Париж бретёра Франсуа де Монморанси-Бутвиля, познакомится с ним, и попросить стать его секундантом. Уж тот то, точно не откажется скрестить шпаги с кем либо, любя драться, только ради самой драки. Весь Париж говорил о том, как он в этом году, убил на поединке маркиза де Порте. Пока Александр раздумывал.

В один из серых сентябрьских дней, когда небо над Парижем было затянуто низко висящими свинцовыми облаками, проливавшими на город сильнейший ливень, Александр и Педро зашли чтобы поесть, выпить, обсушиться и переждать ненастье в «Рекрутирующего сержанта».

Пройдя огромную кухню, где в вулканических размеров очага жарились телячьи языки, окорока, большие куски говядины и баранины, и другая снедь, они попали в большой зал, где вдоль стен стояли столы, на которых плотными рядами выстроились бутылки, винные кувшины и тарелки, опустошаемые посетителями с пугающей быстротой. Заняв места поближе к камину, для чего весёлой кампании каких-то буржуа пришлось освободить им стол, проигнорировав их недоброжелательные взгляды, де Бриан и Педро сделали заказ мигом подбежавшей к ним прислужнице, и стали ждать, рассматривая посетителей.

Середину зала занимали танцующие, которые отплясывали котильон под истошные вопли скрипок, дудок и кларнетов. Другие клиенты таверны – возчики, мастеровые, гвардейцы, буржуа, а также знатные дамы, наряженные служанками, которым нравилось кокетничать с мускулистыми рабочими и красавцами-военными, ели, пили, шутили и смеялись, громко разговаривали, флиртовали, щипали женщин за округлые ягодицы и груди. В зале то и раздавались возгласы, крики, громкий смех и брань.

Когда прислуга принесла их заказ и стала уставлять стол блюдами с мясом и пирогами, тарелками и кружками, а также бутылками с вином, внимание Александра привлёк громкий вздох сожаления, раздавшийся из-за соседнего стола. Присмотревшись, в полумраке помещения, он разглядел вздыхающего. Это был дворянин, комплекцией не уступающий Педро, такой же высокий и по всей видимости сильный. Одет он был в поношенный и залатанный колет, расстегнутый на груди, из-под которого выглядывала не первой свежести рубашка, с грязно-чёрным воротником и обтрёпанными рукавами. Простой берет, лежавший на столе, украшенный общипанными перьями, простая кожаная перевязь и длинная рапира, дополняла наряд. В его глазах, когда он провожал взглядом прислугу, которая проходила мимо него, неся еду на стол де Бриану, плескался целый океан зависти.

Когда Педро раскупорил бутылку вина и наполнил кружки, ещё один вздох, долетел до слуха Александра. Повинуясь какому-то порыву, он перевёл взгляд на этого дворянина и обратился к нему:

– Сударь, не будете ли вы столь любезны, и не окажете ли мне честь, разделить со мною эту скромную трапезу.

Лицо дворянина вытянулось от удивления, оно выражало гордость и голод, но было столь распологающе-простодушно, что Александр улыбнулся, подтверждая своё приглашение. Было что-то в этом человеке такое, что нравилось ему. А то, что он без гроша в кармане и не может позволить себе даже скромный обед, ни о чём не говорило. Гордость не позволяла ему попрошайничать, но красноречивые вздохи говорили сами за себя. Голод оказался сильнее. И дворянин с готовностью пересел за стол к де Бриану. Педро наполнил ещё одну кружку, протянул её этому здоровяку.

Незнакомец единым махом осушил кружку и посмотрел на Бриана.

– Благодарю вас, сударь. Вы очень любезны. Позвольте представиться – Шарль де Фонтене.

– Рад с вами познакомиться. Барон Александр де Бриан.

– О, барон…

И Фонтене окинул взглядом не броскую, скромную одежду де Бриана, задержав свой взгляд на родовом перстне.

– Нет, вы не думайте. От моего баронства осталась лишь череда предков, баронский герб и титул. Мой родовой замок заложен, но у меня пока есть немного денег и я хочу разделить этот обед с вами, сударь.

Говоря так, Александр не кривил душой. Денег оставленных ему отцом и полученных от Зоргэса, осталось не много. И он пока отклонял предложения Шаньи располагать его кошельком, как своим собственным. Александр не отчаивался, он был молод, полон оптимизма и жизнерадостен, и верил в то, что всё образуется само собой. Он не заглядывал далеко в будущее, живя, да как и большинство молодых людей, сегодняшним днём, в будущем видя себя прославленным полководцем, знатным и богатым, окружённым почётом и уважением.

– Благодарю вас, барон. Вы благородны. Видите ли, так получилось, что я остался без денег, полностью проигрался, к чёртям собачьим. Я в Париже всего неделю, приехал из своего полка, из-под Ла-Рошели, чтобы уладить кое-какие семейные дела.

– Да, я всё понимаю. И теперь предлагаю нам не мешкать, и быстро уничтожить этих кур, паштеты, сыры и другое, пока они ещё окончательно не остыли.

И они с жадностью проголодавшихся молодых людей, которые никогда не жаловались на отсутствие аппетита, набросились на еду и вино. К концу вечера они перешли на «ты», и де Фонтене выразил согласие задержаться в Париже и стать его секундантом на дуэли с Тревилем.

Весь конец сентября, надеясь что Тревиль человек чести, а он таким и показался, и думая, что он уже в Париже, де Бриан потратил на поиски герцогини Марии де Шеврез, полагая, что раз она покинула Париж вместе с де Тревилем, то и вместе с ним она могла и вернуться.

Совместно с де Фонтене они побывали возле дома на улице Сен-Тома-дю-Лувр, купленного для своей жены покойным Люинем. Расспросив прислугу и понаблюдав за домом, они пришли к выводу, что герцогини нет. Также безрезультатно закончилось посещение замка Дампьер в Шеврезе, близь Парижа, принадлежавшего герцогу де Шеврез. И, несмотря на все уговоры и просьбы, в Лувр их не пустили швейцарские гвардейцы.

Де Бриану всё больше импонировало добродушие Фонтене. А пофехтовав с ним, он убедился, что он не плохой фехтовальщик, правда, больше полагающийся на физическую силу, чем на мастерство.

Фонтене рассказал де Бриану немного о себе. Он был опытным солдатом, пойдя в армию ещё в четырнадцать лет, и успев повоевать в начале двадцатых годов с гугенотами.

Незаметно, несмотря на то, что Фонтене был на восемь лет старше Бриана, лидером в их дуэте стал Александр. Шарль де Фонтене всецело полагался на его ум и проницательность.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ДУЭЛЬ

«Франция – родина дуэлей, – писал граф Иоганн Церклас фон Тилли, фельдмаршал Священной Римской империи. – Я объездил большую часть Европы, побывал в Новом Свете, жил среди военных и придворных, и никогда и нигде больше не встречал такой роковой обидчивости, печальной наклонности считать себя оскорблённым и желания отомстить за оскорбление, по большей части химерическое… Установился предрассудок о том, что нет ничего благороднее и величественнее отваги такого рода, её блеск затмит собою всё, и бесчестный человек, который хорошо дерётся, не такой уж и бесчестный».

На дуэлях дрались не только дворяне, дрались все – от профессиональных солдат-простолюдинов и студентов университетов, до вельмож и титулованных особ. Участие в поединке считали хорошим тоном, данью моде, для молодых дворян он стал своего рода экстремальным и опасным развлечением, способом обратить на себя внимание.

Но времена, когда дуэль играла роль судебного поединка, то есть средства наказать зло или отстоять свою правоту, постепенно отходили в прошлое. К началу XVII века, такой самосуд уже преследовался и властями, и церковью, хотя дворяне, были твёрдо убеждены, что «честь человека со шпагой можно защитить только шпагой».

С 1598 по 1608 год, несмотря на суровые законы, на дуэлях погибло восемь тысяч дворян, то есть больше, чем за все годы Религиозных войн, сотрясавших Францию с 1562 по 1598 года. В среднем за год погибало на дуэлях 220 дворян.

В первые годы правления Людовика XIII, дуэли были столь обыденным делом, что при встрече утром, люди спрашивали друг друга: «Кто вчера дрался?», а после обеда: «Не знаете, кто дрался сегодня утром?».

Во время Генеральных штатов 1614 года, делегаты от Парижа, по большей части магистраты и чиновники, в своём наказе потребовали строгих и неумолимых мер против дуэлей. И королева – регентша и юный Людовик XIII их в этом поддержали.

Король, вообще занял непримиримую позицию к поединкам. Франция постоянно вела войны то с внешним, то с внутренним врагами, и убивать друг друга почём зря, вместо того, чтобы отдать свою жизнь за короля, он считал просто предательством.

В 1613, 1617, 1623 годах, королевская власть пробовала бороться с поединками, издавая декларации и эдикты о том, что оскорблённые дворяне вместо дуэли обязаны в течение месяца подать жалобу в суд маршалов. Эдикт от 1624 года, предоставил парижскому парламенту юридическое основание для осуждения дуэлянтов на смерть заочно.

Но угрозы, выраженные в декларациях и эдиктах, помогали мало. Никто не верил, что власть и в самом деле пойдёт на крайние меры. В обществе поединки не встречали безусловного осуждения, считая бесстрашие, главным качеством мужчин. При этом, с рыцарским поведением на дуэлях было давно покончено, и чётких дуэльных правил не существовало. Например, знаменитый дуэлянт Франсуа де Монморанси-Бутвиль, успевший к двадцати пяти годам сразиться на двадцати поединках, однажды предложил своему противнику снять шпоры, и когда тот, последовав его совету наклонился, проткнул его шпагой.

Анри де Талейран де Перигор, граф де Шале, был оскорблён куплетами задевавшими честь его жены. Встретив на Новом мосту своего обидчика – графа де Понжибо, предположительно одного из авторов этих куплетов, – Шале вызвал его, и не откладывая дела, не дав противнику даже обнажить шпагу, тут же убил.

Поединок уже не вёлся до первой крови, а до тех пор, пока сражающиеся могли держать в руках шпагу. Любые приёмы и удары были дозволены, даже ношение защитного нагрудника или неожиданно выхваченный пистолет. Щадить противника не считалось хорошим тоном, допускалось убийство упавшего и обезоруженного. Мало кто проявлял благородство и позволял противнику поднять выбитое оружие, подняться после падения или получить помощь при ранении.

Отъявленные бретёры затевали драку по любому поводу, а если им не удавалось спровоцировать противника, напрашивались к кому-нибудь в секунданты – лишь бы получить возможность подраться. Секунданты не следили за соблюдением правил поединка, которых попросту не было, а дрались сами. Пригласить человека в секунданты, считалось дружеским жестом, проявлением доверия.

Барон Луи де Клермон де Амбуаз де Бюсси, знаменитый поэт того времени, дрался на дуэли, поспорив о форме узора на шторе. Монморанси-Бутвиль, мог вызвать человека на поединок, просто чтобы проверить его храбрость, а однажды вызвал своего соперника на поединок за то, что некая прекрасная дама назвала того более ловким, чем он. Каждое утро, в большом зале его дома, собирались бретёры. Для них уже были заготовлены хлеб и вино на столах, после чего они приступали к упражнениям в фехтовании. Возглавлял это общество Ахилл д'Этамп де Балансе, преданный слуга кардинала Ришелье.

Как писал всё тот-же Луи де Бюсси, повод для дуэли мог быть самым незначительным – «уместиться на лапке мухи». Дуэли, продиктованные соперничеством в любви, чаще всего являлись заурядной местью отвергнутого претендента. Вызов мог получит и счастливчик, удостоенный должности, награды, большей части наследства или имущества. Дрались из-за места в церкви, на балу или королевском приёме, поспорив, чья охотничья собака лучше, чьи земли плодороднее. Повод и мотив не различались. Честь дамы, например, полагалось отстаивать в любом случае, какой бы шлюхой она не была.

Враждебные намерения, расцениваемые как вызов, демонстрировали рукой, во время разговора положенной на эфес шпаги или рукоять кинжала, жестом, имитирующим извлечение шпаги из ножен, резким движением в сторону собеседника, приближением вплотную, лицом к лицу.

Аналогичную роль играли и манипуляции с предметами одежды: поворот шляпы назад, наматывание плаща на левую руку и тому подобное.

В лице кардинала, король встретил горячего союзника в отношении дуэлей. В семействе Ришелье произошла личная трагедия – его старший брат Анри де Ришелье, в июне 1619 года был убит на дуэли капитаном гвардейцев королевы-матери Шарлем де Лозьером де Темином. Новорожденный сын маркиза Анри де Ришелье, скончался через месяц после своего рождения и гибели отца, его жена умерла при родах, и прямой род Ришелье по мужской линии пресёкся. Но несмотря на это, кардинал советовал королю, соизмерять наказание с виною, и не карать всех дуэлянтов смертью, а ограничиться лишением должностей, жалованья и пенсий дарованных короной, и лишь в случае смерти одного из участников поединка, отдавать второго под суд.

Немало способствовало поединкам и повальное пристрастие с малых лет французов к вину. Ведь чаще всего, шпагу обнажали в кабаке, после попойки, когда разгорячённая добрым анжуйским вином кровь, просто бурлила в жилах.

2 октября, ровно без четверти четыре, так как прийти раньше было признаком дурного тона, а опоздание приравнивалось к поражению, Бриан и Фонтене вышли на пустырь возле монастыря кармелиток Дешо, неподалёку от Люксембургского дворца. Одновременно с ними, здесь же появился и де Тревиль, в сопровождении молодого дворянина. Оба они были одеты в голубые плащи королевских мушкетёров, с большим серебряным крестом на груди и спине.

Педро, который до последнего не был посвящён в планы относительно дуэли Александра, с тревогой и беспокойством осматривал мушкетёров. Его и слугу Фонтене, разбитного бургундца Гийома, оставили на окраине пустыря. То же велели своим слугам и мушкетёры.

Подойдя, Тревиль и Бриан, поприветствовали друг друга поклоном головы.

– Рад вас видеть господин барон.

– Я тоже, очень рад вас видеть, господин де Тревиль.

Сторонний наблюдатель, глядя на эти молодые, улыбающиеся, добродушные лица, решил бы, что встретились старые, добрые друзья. И что вот сейчас, они кинуться друг другу в объятия и пойдут праздновать встречу в один из кабачков. Сейчас, никто не мог бы и подумать, что через минуту, они будут стремиться убить друг друга.

– Позвольте представить вам моего друга – королевский мушкетёр Жак де Террид.

И де Террид, молодой мушкетёр, может быть года на три или на четыре старше де Бриана, учтиво поклонился.

– Шарль де Фонтене, солдат Пикардского полка, мой друг.

– Прежде чем мы начнём, господин барон, позвольте задать вам один вопрос?

– Да, пожалуйста, спрашивайте?

– Вы меня конечно простите, но, сколько вам лет?

Де Тревиля, этого опытного и храброго солдата, многократно отличившегося в сражениях и на поединках, представленного королю и обласканного им, тревожила молодость де Бриана. Он, Жан Арман дю Пейре, происходивший из рода разбогатевших буржуа, из поколения в поколение занимавшихся ремеслом каменщика и торговлей, будучи дворянином только по матери, урождённой Марте д'Арамиц, да владея, в родном Беарне, поместьем Труавиль, купленном отцом в 1607 году, что позволило им причислить себя к благородному дворянскому сословию, так как в Беарне, титул дворянина приравнен к земле, очень дорожил своей репутацией. Если он убьёт барона, то весь Париж будет говорить, что храбрый Тревиль убил мальчишку. Ну и если произойдёт невероятное, и де Бриан победит, то опять же, все будут говорить, что над отважным Тревилем, одержал верх ребёнок.

– Я понимаю, что вас тревожит Тревиль, – проявив интуицию и усмехаясь, сказал Александр. – Можете быть спокойны, мне уже достаточно лет, чтобы скрестить с вами шпагу. Я уже давно не ребёнок и видел смерть врага, могу вас заверить. А теперь, может хватит болтать, а?

– Да, вы правы, господин барон, – де Тревиль и де Террид отступили на шаг, скинули плащи и колеты, и обнажили свои шпаги. Бриан и Фонтене последовали их примеру. Все четверо были вооружены рапирами и дагами, причём у Фонтене, была хитрая немецкая трёхлезвийная дага.

С первых мгновений поединка, Александр понял, что Тревиль опытный и умелый фехтовальщик. Но у него было преимущество, данное ему противником. Тревиль, явно недооценивал его, и старался даже щадить, считая его всё-таки зарвавшимся мальчишкой. Де Бриан, пока старался не разубеждать Тревиля, а медленно отступал, уклоняясь и отбивая все его удары. Помня, о чём ему не раз говорил Шаньи, что главный его враг в поединке – отсутствие хладнокровия, Бриан не теряя головы, старался не раскрывать перед противником своих умений. Даже наоборот, делал вид, что он неуклюже владеет шпагой, что он начал уставать и стал бояться де Тревиля.

Тревиль с лёгкой усмешкой на губах, теснил де Бриана. Поначалу недоумение, вызванное тем, что барон ловко избежал его выпадов, сменилось пренебрежением к противнику. Ха, мальчишка, который наверное у своего учителя нахватался основ фехтования, но не имеющий опыта, силы и выдержки. Тревиль играючи отбил пару его выпадов. «Пора заканчивать, пора преподать этому мальчишке, урок». Тревиль решил, что не будет его убивать, а просто обезоружит и принудит к сдаче. Тогда, его репутация, уж точно не пострадает.

Краем глаза де Бриан видел, как проходит поединок у Фонтене и Террида. Шарль, легко раненный в руку, но не обращающий ни малейшего внимания на свою рану, благодаря своей огромной физической силе, заставлял Террида отступать, окружив его каскадом ударов, уколов и выпадов, нанося, по большей мере, какие то яростные рубящие удары, что заставляло мушкетёра держаться от него на большом расстоянии. Наконец, один из ударов Фонтене достиг цели. Он глубоко разрубил бедро де Террида, а следующим ударом выбил рапиру у него из рук и приставил острие своей рапиры к горлу мушкетёра.

– Признаёте ли вы себя побеждённым, Жак де Террид?

Скрипя зубами от боли и от гнева, Террид простонал:

– Да, тысяча чертей. Вы же видите, что я не могу продолжать поединок. Прошу вас, помогите.

Фонтене отсалютовав Терриду своей рапирой и отошёл, когда подбежавшие слуги начали оказывать ему помощь.

Тревиль, находящийся спиной к Терриду и Фонтене, не видел, что его друг потерпел поражение, и продолжал теснить де Бриана, выжидая момент, когда он допустит ошибку и даст ему возможность осуществить свой план. Но барон, ловко уклонялся от всех выпадов де Тревиля, а затем, неожиданно для мушкетёра, перешёл в стремительную атаку. Тревиль попытался его сдержать, но был вынужден отступить на пару шагов, чтобы передохнуть. Но Александр, не дал ему этой возможности. Каким-то скользяще-плавающим движением, он сократил расстояние между ними, и провёл удар «дритто скуалембратто» – косой удар в правую ключицу, и продолжая атаку, резкий выпад дагой под мышку противнику. Обливаясь кровью, Тревиль зашатался, колени его подкосились, и он упал. Он попытался подняться, но снова упал. Тогда он с трудом, приподнял голову. Его глаза были открыты и смотрели на де Бриана.

– Вы переиграли меня, господин барон – хрипя, но достаточно громко, произнёс де Тревиль.

– Согласен. Но и вы допустили ошибку, недооценив соперника. Благодарю вас, господин де Тревиль, я удовлетворён. Вы хороший боец, и должен вам сказать, что по праву считаетесь одним из лучших фехтовальщиков Франции. Я оставляю вам вашу шпагу. Вы потерпели поражение Тревиль, но не были побеждены.

– Спасибо вам, за ваше благородство, барон де Бриан… Я… ценю… Расстанемся…если и не друзьями, то и… не врагами…Я… – Тревиль хотел сказать что-то ещё, но силы оставили его и он потерял сознание.

Подбежавший Педро осмотрев де Бриана и убедившись, что на нём нет ни царапины, занялся раной Тревиля, отогнав его слугу, бестолковая суета которого, только мешала.

Перевязав раны мушкетёров, слуги наскоро соорудили носилки и отнесли их в монастырь, поручив раненных заботам кармелиток.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ФРАНЦИИ ЛЮДОВИК XIII. ДЕТСТВО

Король был в ярости.

Дуэль де Тревиля наделала шума в Париже и короля бесило не то, что были, самым наглым образом, нарушены строжайшие эдикты запрещающие дуэли. Больше всего его выводило из себя и заставляло негодовать то, что поражение потерпел его фаворит, человек обласканный и приближённый им, считавшийся храбрецом и мастером клинка. И кем? Неизвестно. Теперь, все будут шушукаться за его спиной, усмехаться и поговаривать, что ему, королю Франции, служат неумёхи и слабаки. Что он сам, настолько беспомощен и слаб, что не может привлечь на свою сторону достойных людей.

Сейчас, за тяжело раненным де Тревилем, ухаживали его личные врачи Жан Эроар и Ги де ла Бросс.

Людовик был в ярости!

Казалось, самой судьбой было так задумано, что ему не суждено было править. На протяжении всей его жизни, Судьба, на его пути к трону, ставила ему преграды. Но вопреки ей, он добился трона, принадлежавшего ему по праву, и вот уже восемь лет, управляет Францией самостоятельно.

Людовик родился 27 сентября 1601 года в Фонтенбло. Он был первым ребёнком Марии Медичи и первым законным наследником Генриха IV.

При родах королевы присутствовали принцы крови – принц де Конти Франсуа де Бурбон, граф де Суассон Карл де Бурбон, герцог де Монпансье Генрих де Бурбон. Людовик родился очень слабым и вялым. Тогда повитуха Луиза Буржуа, обратилась к Генриху IV:

– Сир, если бы это был другой ребёнок, я бы набрала в рот вина и дала бы ребёнку несколько капель, чтобы он не был таким слабеньким.

Король приставил бутылку с вином к её рту и сказал:

– Поступай так, если бы это был другой ребёнок.

Луиза Буржуа набрала в рот вина и влила в ребёнка, в то же мгновение он прибодрился и стал глотать вино.

Именно так, сделав глоток красного вина, вступил в жизнь будущий король Людовик XIII.

После этого, король Генрих, открыл двери спальни, и туда, взглянуть на долгожданного наследника престола, ринулась толпа придворных из двухсот человек. В спальне, едва можно было повернуться, чтобы перенести королеву с родильного кресла на постель. Повитуха было возмутилась, но король похлопал её по плечу и сказал:

– Молчи, молчи и не сердись. Этот ребёнок принадлежит всем, все должны радоваться!

Здесь следует сказать, что Франция, целых 46 лет была лишена рождения ребёнка мужского пола в правящей династии. Ещё 18 марта 1555 года, королева Екатерина, супруга короля Франции Генриха II Валуа, родила своего четвёртого сына Эркюля Франсуа. Но все её дети, которые наследовали своему отцу – Франциск II, Карл IX, Генрих III и не ставший королём Эркюль Франсуа герцог Анжуйский, умерли или погибли, не имея детей. Брак Генриха де Бурбона, будущего короля Генриха IV с дочерью Екатерины и Генриха II, Маргаритой, просуществовавший с 1572 по 1599 годы, также был бездетным. Теперь, спустя 46 лет, двоюродная внучка королевы Екатерины – двадцатишестилетняя королева Мария, с честью выполнила возложенную на неё обязанность, и подарила своему мужу Генриху IV и Франции долгожданного наследника.

У короля Генриха IV, до рождения Людовика, были дети от его многочисленных фавориток, которых он даже наделил титулами. Но Людовик, всегда ставил себя и свою сестру Елизавету выше бастардов, всегда восставал против одинакового обращения короля со всеми своими детьми, и отказывался признавать детей от последующих любовниц отца своими братьями и сёстрами.

14 сентября 1606 года, в Фонтенбло, состоялась торжественная церемония крещения дофина Людовика и его сестёр Елизаветы и Кристины. По традиции, она должна была проводиться в Соборе Парижской Богоматери, но в Париже свирепствовала чума. В четыре часа утра кортеж выступил в путь, сообразуясь с указаниями главного церемониймейстера – впереди шли швейцарские гвардейцы с факелами в руках, за ними следовали сто придворных дворян, затем флейтисты, барабанщики, гобоисты, трубачи и девять герольдов, потом великий прево двора, рыцари ордена Святого Духа и наконец, три виновника торжества. Принц Генрих де Конде держал Людовика за руку, которого нёс на руках гувернёр де Сувре. Герцог Карл де Гиз нёс шлейф горностаевой мантии, за ним шествовали двадцать вельмож, освещающих дорогу факелами. Следом шли господин кардинал Франсуа де Жуаез, который представлял крёстного – папу Римского Павла V, и госпожа герцогиня Элеонора Мантуанская, крёстная, сестра королевы Франции Марии Медичи. Принцессы крови замыкали шествие. Гарда шпаги герцога д'Эпернона стоила более 30 тысяч экю. Плащи, шапочки, пуговицы и шпаги принцев и вельмож, украшенные драгоценными камнями, сверкали и переливались в свете факелов. Уборы принцесс и придворных дам были великолепны, в особенности платье королевы Марии, усыпанное 32 тысячами жемчужин и 3 тысячами бриллиантов.

Страстью к охоте Людовик заболел с детства, в возрасте шести лет он со знанием дела рассуждал о псовой охоте, поражая знатоков. 22 мая 1607 года, едва расставшись с детским платьицем, дофин впервые участвовал в большой королевской охоте на оленя, и получил в подарок от Генриха Стюарта, принца Уэльского, ручной мушкет и двух спаниелей.

Но не только развлечения входили в досуг дофина. Его отец Генрих IV, частенько брал своего наследника на заседания Государственного Совета, где Людовик, должен был учиться постигать премудрости управления государством.

Можно сказать, что 14 мая 1610 года, когда кинжал Равальяка смертельно ранил Генриха IV, закончилось детство Людовика. Когда окровавленного Генриха IV внесли в Лувр, королева Мария в панике подбежала к нему:

– Что с ним? Убит? Умер? О, Господи, король умер!

Тогда канцлер Брюлар де Силлери, взял за руку Людовика и подвёл к матери:

– Государыня, во Франции короли не умирают, вот НАШ КОРОЛЬ, а по воле вашего супруга, вы должны быть правительницей королевства до его совершеннолетия!

По французским законам, одной коронации, которой так добивалась королева Мария, и которая торжественно состоялась буквально вчера, 13 мая 1610 года, было не достаточно, требовалось соответствующее решение парламента – судебной палаты наблюдавшей за соблюдением законодательства. Но Марию это не беспокоило, так как в парламенте, огромным влиянием, пользовался её сторонник, пятидесятишестилетний герцог Жан-Луи де Ногаре, сеньор де Ла Валетт и де Шомон д'Эпернон.

Но всё таки, в день, когда проходило заседание парламента по «её вопросу», королева не находила себе места. Она судорожно металась по дворцу, заламывая руки и кусая губы. Наконец, ближе к обеду, во дворце появился герцог. По его довольному виду она поняла, что всё прошло именно так, как ей и хотелось. Д'Эпернон зачитал следующий документ: «В связи с тем, что король умер в результате жестокого и бесчеловечного покушения на свою священную особу, стало необходимо для государства, чтобы управление в нём осуществлялось королевой, его вдовой, вплоть до совершеннолетия её сына, наследника королевства. Мать нового короля провозглашается регентшей Франции, и она будет руководить всеми делами королевства, вплоть до вхождения её сына в соответствующий возраст, имея для этого все прерогативы, всю полноту власти и ответственности».

Темпераментная флорентийка, готова была броситься герцогу на шею и расцеловать его, но вовремя сдержала свой порыв – придворные могли не правильно его растолковать. Единственное, что она позволила себе, так это мимолётную счастливую улыбку. Отныне ОНА, единоличная правительница Франции, и так будет, пока её сын не достигнет совершеннолетия! А там, посмотрим!

Как ни странно, перспектива управления такой огромной страной не пугала самоуверенную женщину. Её покойный муж иногда посвящал её в свои государственные дела, и она не раз присутствовала на заседаниях Государственного совета. Правда, она мало что понимала из того, что там говорилось, но решила, что быстро приобретёт нужный опыт. А вот мысль о том, что опыт обычно приобретается ценой ошибок, а в управлении государством ошибки порой оплачиваются кровью, не приходила ей в голову.

При активном содействии д'Эпернона, вслед за парижским парламентом и парламенты провинций, города и общины Франции, принесли клятву верности юному королю и подчинились королеве-регентше.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ ФРАНЦИИ ЛЮДОВИК XIII. РЕГЕНТСТВО МАРИИ МЕДИЧИ

Людовик был коронован 17 октября 1610 года в Реймском соборе. Вернувшись в Париж после коронации, он официально объявил свою мать королевой-регентшей, и поручил ей государственные дела. Сразу же был организован регентский совет, куда помимо королевы Марии, вошли герцоги д'Эпернон, Генрих де Майен и Карл де Гиз.

Когда в 1600 году Мария Медичи приехала во Францию, она привезла с собой свою свиту, где наряду с достойными людьми, было и большое количество разномастных авантюристов. Среди этой своры бессовестных типов были двое, мужчина и женщина, которым вскоре предстояло сыграть во Франции катастрофическую роль.

Её звали Леонора Дози Галигаи, и она была молочной сестрой королевы (её мать была кормилицей Марии Медичи). Маленькая, очень худая, очень смуглая, но хорошо сложенная, с резкими, но правильными чертами лица, а также ловкая, честолюбивая и умная, Леонора пользовалась большой благосклонностью Марии Медичи, которая только и думала, как бы ей угодить.

Он – Кончино Кончини, тщеславный, хвастливый, гибкий, смелый, хитрый, честолюбивый, исполнял при Марии Медичи обязанности шталмейстера[19].

Во время путешествия из Италии во Францию, Леонора влюбилась в Кончини, и завлекла его в свою комнату. Кончини, польщённый вниманием дамы, бывшей в столь близких отношениях с будущей королевой, быстро прикинул преимущества, которые ему может дать эта связь, и легко уступил.

Теперь он, через посредничество Леоноры, на которой вскоре женился, руководил Марией Медичи.

Король Генрих IV, вместо того, чтобы отослать обратно в Италию, всех этих шумных, болтливых и амбициозных «ветрогонов», прибывших во Францию с одной лишь целью – поискать удачи – упустил эту возможность, и позволил многому войти в привычку. Итальянцы уже прочно сидели на своих местах. Леонора Галигаи стала камеристкой королевы, а во Франции этой должности удостаиваются только дамы из высшей знати. И таким образом, в руках у Кончини, оказалась вся свита Марии Медичи. Он пользовался таким расположением королевы, что Генрих IV, несколько раз, грозился выслать его из Франции. Амбициозный, хвастливый, не имеющий совести, льстивый с вельможами, высокомерный с теми, кто ниже его, Кончини сумел добиться множества влиятельных постов. К моменту смерти Генриха IV его состояние было одним из самых крупных в Париже. На улице Турнон ему принадлежал великолепный особняк, стоимость которого оценивалась в сумму около 200 тысяч экю. В этом особняке он закатывал грандиозные, поистине княжеские празднества.

Под мощной защитой королевы, которая осыпала его бесконечными милостями и отдавала почти все имеющиеся у неё деньги, он очень скоро стал нетерпим и ненавистен для всех. Не раз и не два дворяне, с которыми он вёл себя нагло, поручали наёмникам как следует отколотить его. Но это не служило ему уроком. Он продолжал властвовать во дворце и держаться так бесцеремонно, что за его спиной не утихал ропот возмущения.

Ну а теперь, когда королева Мария стала регентшей, в его руках оказалась и вся Франция. Он стал любовником королевы, и одной из самых могущественных фигур при дворе.

Между тем, королева-регентша, поудобнее устраивалась на троне. Она начала с того, что прогнала в 1611 году в отставку, верного и преданного министра и друга Генриха IV – Максимильена де Бетюна, герцога де Сюлли. И стала оказывать доверие только одному герцогу д'Эпернону.

Посол Испании в Париже теперь получил право принимать участие в заседаниях Государственного совета, проводимых под председательством королевы-регентши.

В 1610 году ей потребовалась немалая сумма денег, но взять деньги из Королевской казны можно было только с разрешения Счётной палаты. Счётная палата трижды отказывала ей. Тогда в результате, дюди Марии Медичи просто приехали и вывезли на сорока повозках 400 тысяч экю, оставив в казне ровно такую же сумму.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

пер. с лат. «Все дела благие»

Вернуться

2

Петриналь – короткое кавалерийское ружьё XV–XVI века, не имевшее воспламенительного механизма. Оно стреляло каменными пулями, и отсюда получила своё название – петрос, что в переводе с греческого означает камень

Вернуться

3

Альгвазил, альгвасил, алгвазил – в средневековой Испании младшее должностное лицо, полицейский чиновник, ответственный за выполнение приказов судов и трибуналов.

Вернуться

4

Алькайд, алькальд – в средневековой Испании и Португалии высший полицейский чиновник города

Вернуться

5

Коррехидор – назначался королём, обладал высшей административной и судебной властью в городах и провинциях

Вернуться

6

итал. пастух – крестьянин

Вернуться

7

Алессандро Фарнезе, Амброзио Спинолла – знаменитые испанские полководцы конца XVI – начала XVII вв

Вернуться

8

Парвеню – богатый человек незнатного происхождения, подражающий аристократам в своём поведении, манерах, одежде

Вернуться

9

Гаспар де Гусман-и-Пиментель, граф-герцог де Оливарес (1587–1645) – испанский государственный деятель, фаворит короля Филиппа IV

Вернуться

10

Лье – старинная французская мера длины, 1 лье – 4 километра

Вернуться

11

А может и нет, так как по Парижу ходили слухи, что Фламель изобрёл эликсир бессмертия, чем обеспечил себе вечную жизнь, и философский камень, что позволяло ему безбедно существовать.

Вернуться

12

Аллегория – от др. греч. – иносказание

Вернуться

13

Екатерина Медичи, хоть и жила в отдельном дворце, но всегда желала быть рядом со своими венценосными сыновьями

Вернуться

14

От названия этого города, произошло привычное – фаянс

Вернуться

15

В 1624 году, Бэкингем и наследник английского престола Карл Стюарт, предприняли авантюрную поездку в Испанию. Считается, что именно конфликт Бэкингема с испанским королевским двором, послужил причиной срыва переговоров о браке Карла Стюарта с Марией-Анной, дочерью короля Испании Филиппа III, и последующего объявления Англией войны Испании

Вернуться

16

Ораторианцы – католическое общество, возникшее в 1558 году в Риме. В него принимались как священники, так и миряне. На своих встречах они вели богословские беседы и пели псалмы. Помимо этого, каждый член общества занимался и самообразованием – изучением и сочинением церковной музыки, изучали и писали историю христианской церкви. Общество также, занималось и широкой благотворительной деятельностью

Вернуться

17

Министром ответственным за ведение иностранных и военных дел

Вернуться

18

Маленькая Польша

Вернуться

19

Шталмейстер – главный конюший

Вернуться