Белуха
Выпуск №3

Виктор Васильевич Свинаренко Редактор

Сергей Александрович Серебров Корректор

Елена Владиславовна Смолина Дизайнер обложки

Бесплатные Библиотеки Интернета Иллюстратор

© Елена Владиславовна Смолина, дизайн обложки, 2021

© Бесплатные Библиотеки Интернета, иллюстрации, 2021

ISBN 978-5-4496-8742-5 (т. 3)

ISBN 978-5-4496-3947-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КОЛОНКА РЕДАКТОРА

Дорогие друзья и товарищи! Уважаемые авторы и читатели!

Редакция альманаха «Белуха» посвящает этот номер альманаха Людмиле Максимовне Козловой, жизнь которой оборвалась 4 апреля этого года.

Людмила Максимовна Козлова родилась 16 июля 1948 года в г. Никольске Вологодской области. Среднюю школу окончила в с. Солоновка Смоленского района на Алтае, окончила Томский государственный университет. Работала учителем в средней школе, инженером, научным сотрудником НПО «Алтай», главным технологом ОАО «Востоквит». Кандидат химических наук, автор более пятидесяти научных работ и более 20 изобретений.

С 1974 г. член Бийского литературного объединение «Парус». Лауреат краевой премии им. В. М. Шукшина за «Поэму о древе» (1991), лауреат литературной премии им. Л. С. Мерзликина за книгу стихов «Я вернусь…» (2003) и премии Славянского общества в номинации «Литература» за повесть «Проклятые девяностые» (2005). Автор и руководитель издательских проектов для молодых писателей – книжной серии «Блиц» 2002—05 годов, литературного альманаха «Огни над Бией».

Лауреат Международной литературной премии им. Сергея Михалкова (2008), Международной литературной премии «Лучшая книга года» (2014, Берлин, Германия), лауреат премии Берлинского литературного института, премии Алтайского края в области литературы (2010), краевой премии им. В. М. Шукшина (1991), премии Славянского общества (2005), краевой премии им. Л. С. Мерзликина (2003), им. Н. М. Черкасова (2010), награждена Почётными грамотами Администраций Алтайского края, г. Бийска и Правления Союза писателей России. Награждена специальным Дипломом Берлинского литературного института им. А. П. Чехова за укрепление культурных связей с Германией (2014). Комиссией по награждению СП России и журнала «Бийский Вестник» награждена медалью «Василий Шукшин» (2015). За вклад в развитие литературы награждена медалью Ю. М. Лермонтова и Святителя Макария.

Автор более сорока книг поэзии и прозы, изданных в России и за рубежом. Победитель издательского губернаторского конкурса в 2009 и 2015 гг. Основатель и издатель журнала Бийского отделения СП России «Огни над Бией» (издаётся с 2004 г. и по настоящее время). Литературный редактор журнала «Бийский Вестник».

Активно сотрудничала с Фондом «Возрождение Тобольска». Ее произведения опубликованы в Дании, в Канаде, в США, в Венгрии, на Украине, в Белоруссии, в Германии.

Член Союза писателей России с 1994 г. С 2016 года – член Всемирной Корпорации писателей (ВКП). Председатель Совета Бийского отделения союза писателей России.

О литературе, литераторах

и ещё кое о чём существенном Людмила Максимовна в своей книге: «Письма Булгакову». Некоторые отрывки из неё.

Пупсик

Что называется – не верь глазам своим. Сегодня вдруг одна дамочка, которая пишет сладкие тексты – типа стихи высокодуховные, вдруг вывернулась наизнанку. Шлёт мне письма в почту и хамит. Вот вам и духовность, и музыка, и прочие красивости. Видимо где-то хорошо попраздновали 9 мая, и кто-то (из породы шариковых) что-то наговорил на меня. И эта красавица, килограммов сто двадцать весом, навалилась на жертву.

Да, беда всё та же – дураки и дороги. Нет ничего хуже безмозглых пупсиков, у которых шерсть и когти спрятаны внутрь до поры до времени. Всё те же дырчатые глазки неусыпных контролёров – это они каждый раз к 9 мая преподносят мне подарочки – типа за отца, который умудрился выжить в немецком лагере смерти, а потом и в советском гулаге. Привет, пупсик! Это тебе:

Людмила Максимовна, извините, позволил себе правку для понимания стихов читателем.

Позитив позитива

Смотрю на некоторых двуногих – до чего же обожают себя! Именно обожают! Занимаются только своим драгоценным здоровьем, говорят только о себе, носятся с каждым своим чихом. А посмотришь в реальности – здоровенная особь килограммов за сто. Всех переживёт! Но всё время жалуется на здоровье – то одно не в порядке, то другое барахлит, то третье никак в норму не придёт. Медики чуть не отправили её, эту особь, к… психиатру. И правильно бы сделали! Но всё не впрок! Любовь к себе непобедима.

Если раньше слово «эгоист» имело негативный смысл, то теперь эгоизм – главное достоинство. И у некоторых кроме вот этого нарциссизма не остаётся ничего другого. Для них все вокруг – уроды. А уродливость заключается в том, что они, эти окружающие, не любят ту самую особь так же самозабвенно, как это делает она сама. Уроды, действительно, уроды! Как можно не любить такую красоту! Не любить, не обожать, не жалеть, не идти на жертвы ради…

И вновь – на Патриарших

Восьмого мая 2015 года Пресненский суд Москвы признал Женечку – фигурантку уголовного дела о хищении трёх миллиардов в Минобороны, виновной и приговорил к пяти годам лишения свободы в колонии общего режима. Восьмого мая она была помещена в СИЗО. Но спустя три месяца выяснилось, что Женечки нет в тюрьме. СМИ пестрили сообщениями очевидцев – её видели нарядной и гуляющей, где бы вы подумали, Михаил Афанасьевич? – на Патриарших прудах. Оказалось, что Судоготский районный суд Владимирской области принял решение об УДО милой девушки. Чиновница, укравшая миллиарды у государства, то есть, у граждан, чудесным образом превратилась почти в ангела, ибо выяснилось вдруг, что, может быть, хищения и были, но Женечка при этом – лицо, скорее, пострадавшее.

И вот уже пострадавшая подаёт жалобу на арест её имущества, требует в своё владение пять арестованных квартир, требует вернуть ценности, в том числе – картины, отнятые ранее по решению суда.

Друзья мои, кто может помешать «вору в законе» в нашей стране? Ну, уж никак не суд! Михаил Афанасьевич, Воланда сюда! Только ему такое по плечу!

Ай, молодца! Браво, Женечка! Тем более что обворованные граждане моментально забыли о случившемся катаклизме. Другие великие дела вытеснили какую-то там кражу, в каком-то там департаменте. Военные действия в сопредельном государстве и в несопредельном – тоже, заслонили навсегда довольное лицо проворовавшейся VIP-персоны. А её сердечного друга и крышевателя, бывшего министра, так и вообще наградили новой высокой должностью – он стал директором по авиационной промышленности. Уж не поэтому ли самолёты сейчас стали падать с неба, как лысые горошины?

2015-ый, который пришёл и ушёл

Ловлю себя на мысли, что дракон информационной эпохи расставляет отточенным когтем свои метки на всём – на образе жизни людей, на их сознании, литературе и искусстве. Невольно замечаю всеобщие (и мои личные) перемены в отношении к художественной прозе. Есть ощущение, что изобразительность прежней художественной прозы становится избыточной и ненужной. Картинки, образы, на которых стояла художественная литература 19—20 веков, стали неинтересны, как и сама литература, которая что-то . Изобразительный ряд в литературе вторичен. Метафоры вторичны. Первично – слово, формула мысли! изображает

Сейчас интересен сам процесс мышления как инструмент развития и совершенствования интеллекта. Картинки реальности, изобразительность отданы в масскультуру видеоряда, то есть ушли на экран монитора и телевизора. Несмотря на кажущуюся потерю значимости литературы, сейчас именно наступило время торжества слова, как главного выразителя мысли, главного инструмента человеческого сознания. Поистине – вначале было СЛОВО!

Пришло понимание, что мне как читателю и почитателю художественной литературы постепенно стали неинтересны выдуманные персонажи, их характеры, сюжет. Мне интересен сам автор, его мысли о жизни, о человеке, о себе самом. Зачем мне вымышленный посредник между автором и мной. Посредник – это некая аберрация мысли, искажённое слово, просто фантом, с которого и взять-то нечего. Персонаж нужен в занимательных жанрах, в развлекаловке. Серьёзный разговор возможен только напрямую с автором.

Сейчас прозаику уже не спрятаться за картинкой, сюжетом, персонажем. Если автору нечего сказать мне, то словесная картинка не поможет. Те, кто прошли через дрессуру соцреализма, никак этого не могут понять. Пыжатся от собственной значимости – дескать, не могут писать современные прозаики, как мы. А современная проза не хочет быть изобразительной и художественной. Современная проза повзрослела и поумнела, перестала изображать и начала говорить о том, что важно по-настоящему, ушла на горизонты поиска и создания смыслов.

(Всё верно. Не надо учить писать, ибо такая учёба убивает индивидуальность автора. Если писатель талантлив, то ему не нужны формы и клише).

Именно в Год литературы как никогда заметным стало течение времени, и пришло понимание, что старые литературные формы, как и всё на свете, имеют срок жизни. Хочется это кому-то или не хочется, но новое время рождает и новые формы литературы. Оценивать этот процесс с точки зрения «хорошо-плохо» в корне неверно. Просто новая форма даёт автору новый инструментарий и требует иного языка и содержания. Откажется ли астроном от современного мощного телескопа, который создан в 21 веке? Так и писатель не может пренебречь новыми живыми формами слова, ведь они рождаются из океана общечеловеческой (космической) мысли подобно овеществлённым мыслеформам Станислава Лемма в «Солярисе». Виктор Шкловский ещё в 1933 г написал: «Стихи, рассказы, романы тоже пройдут. Пройдут не сразу. Будут какие-нибудь журналы, в которых старые литературные формы „застрянут“ на время, как „застряли“ в Австралии птице-звери». Но старая литература «застряла» не только в журналах, но и в учебниках.

Почему одной из основных проблем в Год литературы была объявлена проблема приобщения детей к чтению? Дети не читают книг или читают, но неохотно и мало. Называлось много причин тому, но пока никто не осмелился сказать, что причина, возможно, в том, что традиционная литература 19—20 веков быстро превращается в архаику. Неспешный ритм традиционной прозы не совмещается с ускорившимся ритмом жизни и абсолютно не попадает в ритм информационного потока, в котором человеку приходится существовать. Школьный и ВУЗовский курсы литературы построены так, как будто со времён 19 века ничего не изменилось.

Год литературы пришёл и ушёл. Неудобные мысли и вопросы остались. Михаил Афанасьевич, возвращайтесь – надо что-то менять, а мыслителей, кажется, нет. И не предвидится.

Новый Лев Толстой (Толстая) в нашем городе

Присылает сегодня одна дамочка, считающая себя не чуждой литературному таланту, лонг-лист одной из престижных премий. А там – её имя в числе лонг-листеров, причём за книгу – сборник произведений многих авторов, начиная с классиков, куда она поместила и свою некую сказочку.

– Как такое возможно? – спросит дотошный любитель чтения.

А так! Для этого надо всего лишь регулярно кататься в столицу и привозить в подарок нужным лицам чудо-лекарства, производимые из натурального сырья. Благо, фирма-то своя, родная в доску!

Вот такие времена 15D-реальности. Так что удивляться уже нечему, тем более что дамочка эта – лонг-листер, даже и грамматику знает плоховато. Пишет сказочки суконным языком, издаёт их на чужие деньги. Вот денежки с людей вытаскивать – это ей хорошо удаётся! Талант! Куда тут денешься?! Поздравляю наш город с новым великим Львом Толстым (или Лёвой Толстой)!

Так что, когда развиднеется, встретимся. А пока всё туманом подёрнулось, дресвой обсыпалось, во хляби ухнуло, и разгрести эти 3D, 4D, 5D, не говоря уже о 15D-развалинах Колизея, нет никакой возможности. Тут чем больше пытаешься разгрести, тем плодовитее становятся руины. Культура, одним словом! Великая русская литература!

А если серьёзно, Михаил Афанасьевич, то мне кажется, падать уже некуда – мы достигли дна во всём! В политике, культуре, литературе, морали и нравственности. Промышленность где-то рядом, то есть близко к нулевой отметке. Магазины пока ещё работают. Это единственное, что шевелится в просторах страны.

Что такое пошлость в литературе

Мой коллега, один из тех, кто когда-то прошёл через шпицрутены соцреализма, написал в Фэйсбуке: «Мой трудовой стаж исчислялся со дня вступления в СП, у меня была возможность иметь кабинет (два десятка метров доп. площади). Наконец, – и, может быть, это самое главное, – мои работы принимались или отвергались после оценки серьезными критиками (опять же – профессиональными!). Управление качеством (в том числе жесткое издательское сито) позволяло мне с чистой совестью пользоваться вышеперечисленными „благами“ и считаться профессионалом, зарабатывая на жизнь литературным трудом».

А вот мне думается иначе. Писательский кабинет, стаж, контроль за качеством, зарплата за просеянные через издательское сито книги, – если всё это критерии профессионализма, то, как так могло произойти, что при смене политики все профессионалы вдруг перестали быть таковыми? Значит, производился контроль не за качеством литературы, а проверялось многоступенчато что-то другое? Видимо, соответствие политической линии? Сменилась политика, и новая политика предложила новые критерии для литературы. Вместо соответствия писателя генеральной линии партии, теперь необходимо соответствие рынку. Так что такое профессионал в литературе? Профессионал тот, кто работает на идеологию государства, получая за это зарплату, или тот, кто выдаёт тексты, которые можно продать? Если и тот, и другой профессионалы, значит, литература – просто товар. А те, кто занимается производством такого товара – подмастерья. Мастером же в литературе становится лишь тот, кто умеет свободно мыслить и не зависит ни от кого, кроме бога. Государство при социализме (ленинизме, сталинизме, брежневизме) и теперешний рынок делают одно и то же – управляют процессом творчества, только с помощью разных рычагов. Одно ничуть не лучше другого. Тогда литература была товаром, который заказывало государство, теперь заказчик – рынок. Тогда государство сжирало таланты и ломало судьбы и жизни, теперь это делает рынок. Так что ничего не изменилось – только тогда спросом пользовались одни профессионалы, а теперь – другие. Вот и вся разница. Соответствовать линии партии ничуть не меньшая пошлость, чем соответствие рынку. Настоящая же литература обычно взрастает вне товарных отношений. Это истина, и не видят её лишь те, кто прошёл идеологическую дрессуру КПСС. Они так и не поняли, что произошло за последние 25 лет. Но, Михаил Афанасьевич, ваш Мастер жив, несмотря на всенощные труды шариковых.

Зачем нужна литература?

Литература (творчество вообще) есть главный инструмент, обучающий и писателя и читателя свободе мышления. Только свободно мыслящий человек способен развиваться, совершенствоваться. Именно в этом и состоит цель эволюции.

Какие книги надо писать в ХХI веке?

Первый и второй вопросы возникают лишь у дилетантов. Интеллектуальная поэзия и проза, нарушающие инерцию читательского восприятия – это то, что необходимо сейчас и всегда. Книги должны побуждать к размышлению о себе, о мире, о боге.

Над чем сейчас работаете Вы?

Пишу роман, который, условно можно назвать, используя формулу Олдоса Хаксли «О, дивный новый мир». Это не фантастика, но фантастика реализма, ибо реальность фантастичнее любой утопии или антиутопии.

Отвечая на четвёртый вопрос, я имела в виду как раз вот этот роман «Письма Булгакову», однако не стала ничего уточнять. Стоит лишь упомянуть Ваше имя, Михаил Афанасьевич, как все хомячки от литературы возбудятся и начнут кидать в меня, простите, экскрементами собственного производства. Это уж – к гадалке не ходи! Эти грызуны не терпят упоминания достойных имён вкупе с сегодняшним днём. Дескать, сегодня нет писателей. И литературы нет, да и нужна ли она? И организации не нужны.

Организации от государства, может быть, и не нужны. Но союзы творческих людей были всегда. Вспомним хотя бы древнегреческие философские школы или литературное сообщество «Арзамас», в котором Пушкин состоял ещё в лицейские годы. А по окончании лицея Пушкин принадлежал театрально-литературному сообществу «Зелёная лампа».

И ещё несколько слов о свободе мышления и свободе слова. Как уже сообщено выше, свободно мыслящий человек – есть субъект и объект эволюции, ибо он имеет возможность совершенствоваться. Нет свободы мышления и свободы слова – нет и развития. Так что наши «новые-старые» законы, затыкающие рот всякому мыслящему человеку, ни много, ни мало есть преграда эволюции. А что делает эволюция с преградами? Правильно – сметает их на обочину. Так что наше красное капиталистическое государство рукой незабвенного Иосифа уничтожает само себя. Ну, как всегда, под самыми разными благовидными предлогами – борьбой с чем-то международным. То ли с терроризмом, то ли глобализмом, а на самом деле – с самим собой, то есть с собственным народом.

Стоял на полке пупсик,
на домбре бренчащий —
круглый, розовый,
вечно смотрящий прямо.
Вывернулся вдруг наизнанку
монстром из чащи
лесной, а, может быть —
из кладбищенской ямы,
и зачем-то
на Бога и чёрта сетовал.
Вот и верь глазам своим
после этого!

Стоял на полке пупсик,
на домбре бренчащий —
круглый, розовый,
вечно прямо смотрящий.

Вывернулся вдруг наизнанку
монстром из чащи лесной,
а, может быть —
из ямы кладбищенской.

И зачем-то на Бога
и чёрта стал сетовать.
Вот и верь глазам своим
после этого!

Я буду, буду, буду…

Анатолий Кирилин

Будто вчера только держал в руках первый стихотворный сборник Людмилы Козловой «Дикая мальва». А на самом деле было это больше тридцати лет назад. Сама Людмила Максимовна вспоминает о времени первых поэтических шагов в «большом мире» так. «Появились первые публикации – сначала в «Бийском рабочем» (городская газета города Бийска – А.К.), потом в журнале «Алтай». Это был далекий 1974 год. Затем – краевые совещания молодых писателей в Барнауле, Всесибирский литературный семинар в Новосибирске, Всесоюзное совещание молодых писателей в Москве и прием в Союз писателей России. Всё шло естественным порядком – само собой. Однако требования к текстам молодых тогда были настолько высоки, что трудный путь в литературу могли пройти немногие.

Людмила Козлова словно вступила в спор, начатый еще в 60-х годах прошлого столетия. Тогда, в период оживления культуры, литературы в частности, шли жаркие дискуссии о приоритетах физиков и лириков.

Людмила кандидат химических наук, автор многих научных работ и статей. Вроде бы уж точно – не лирик… Но не дает покоя ее «Дикая мальва», ее ранние стихи, которые заставили обратить на автора внимание маститых стихотворцев. Среди поэтов, которых Людмила называет своими любимыми, на одном из первых мест наш земляк, замечательный стихотворец Владимир Башунов. Вспоминая о нем, говоря о его стихах, Людмила Козлова отмечает: «…Ведь любой человек всегда чувствует, где ложь, а где правда. Когда лгут в стихах, это уже не просто чувствуешь – тошнить начинает. Ибо смысл слова в стихах возведен в степень. Слово поэтическое – сильно действующее средство». И словно идет перекличка поэтов, чьи души ощутили родство, «диким мальвам» Козловой отвечает Башунов.

Почти двадцать лет отделило первую книгу Людмилы Козловой от следующей. Что было за эти два десятилетия – знает сама Людмила да очень близкие к ней люди. Сдержанный она человек, может быть, даже скрытный. А всегда ли интересно нам, что за беда у ближнего? Всегда ли готовы мы сердцем отозваться на нее?.. Но вот пришли двухтысячные – и словно вторая жизнь началась у писателя, словно та мифическая птица восстала из пепла. Людмила работает с какой-то немыслимой энергией и упорством. Она пишет рассказы, повести, не оставляет поэтическое творчество, публикация за публикацией, книга за книгой… Людмила Максимовна человек с очень тонкой и чуткой душой, щедрый на чувства и на содействие в творческих делах собратьев. За свои деньги она выпускает один журнал, другой – и это не разовые вложения, речь идет о периодических изданиях. А сколько книг своих земляков она помогла выпустить!

Сегодня издательский «ареал» Людмилы Козловой простирается до столицы, Санкт-Петербурга, и аж до самой до Америки! Речь идет о печатных изданиях, но плюс к тому, она освоила интернет пространство, понимая, что бумажная книга не всякому доступна по целому ряду причин.

Похоже, я затеял очерк о замечательном человеке, а ведь моя задача, прежде всего, предварить книгу, которую вы держите в руках. Но книгу пишет человек, его судьба, его душевный опыт, в который переплавилась жизнь. Это и есть тот самый «кто-то», который, по словам Людмилы Козловой, пишет за нее.

Я привел стихотворение полностью (оно без названия – А.К.) не только потому, что не люблю вырывать отдельные строки, хотя и приходится делать это довольно часто. Здесь другое, здесь вся Людмила Козлова – с ее верой, надеждой с ее оптимизмом, который некоторым может показаться состоянием обратного знака. В том и секрет. «Отчаяние, родственное чуду, в Страну Надежды выгонит меня». Вот так, что бы ни было, силком, через не могу – к Надежде. И нет никакого противоречия в последних строках – «Не верю, не надеюсь, не боюсь!» Обратили внимание, что слова «не боюсь» вынесены в отдельную строку? Все правильно, «не боюсь!» – это ключевой знак поэта.

Скромные мальвы да шар золотой
дремлют, склонившись к ограде,
мальвы да шар – золотой, не простой —
возле избы в палисаде.
Все, что любовью овеяло нас,
детские дни осветило,
не выставляла душа напоказ,
но суеверно хранила…

Сухая осень. Зарево пожаров.
Полынный запах дыма поутру.
Берёзы лист, свернувшийся от жара…
А я жива. И завтра не умру —
ненужный фарс
свершиться не захочет.
Стоглазый Марс шатнётся от Земли.
И догорят оранжевые ночи.
И долетят до места журавли.
Я буду жить.
Я буду, буду, буду
на краешке минуты и огня.
Отчаяние, родственное чуду,
в Страну Надежды
выгонит меня.
Ужели так?
В погибели – Надежда
и перемен
миндальный горький вкус.
Забыла я всё то,
что было прежде.
Не верю, не надеюсь,
не боюсь!

Стихи Людмилы Козловой

ИЗ АЛЬМАНАХА «БЕЛУХА» №1

ИЗ КНИГИ «КОСТЁР ОСЕННЕГО РАЗЛАДА»

Мои друзья умники.

Мои враги – дураки.

Коля Остенбакен.

ИЗ КНИГИ «ВОРОБЫШЕК, ПТИЦА МОЯ»

Нет, милая, родная наша Людмила Максимовна, вы не ушли немой. Вы громко говорила, мы слышали, и всегда будем слышать вас! Лично мне – Виктору Вассбар, так я представился вам, вы помогли в становлении альманаха «Белуха», заставили поверить в себя как писателя. Спасибо, дорогая Людмила Максимовна!

Это стихотворение я посвящаю вам.

Stella de oro
Мой Ангел, мой страж осторожный,
Ты любишь полночный полёт —
Ведёт навигатор надёжный
Невидимый твой самолёт.
Снегов кимберлитовый пояс
И полюса роза видна …
Но всё же я сяду на поезд —
Вот здесь, в уголке – у окна.
Уеду в Испанию скоро,
Где Stella de Oro цветёт
На кромке соснового бора —
Вселенского Зла антидот.
Уеду! Мне «скучно и грустно,
И некому руку подать».
А впрочем-то – жизнь безыскусна,
И всё, что ни есть – благодать.
Мелькают тишайшие долы,
И мчатся, гремя, города.
И  что  в них – железно-весёлых —
Уже  не узнать
Никогда.
Прощайте – прибежища вздора,
Асфальтовый злой небосвод!
Уеду в Испанию скоро,
Где Stella de Oro  живёт.
Где Лорка под сенью оливы
В гитарной стремнине звенит.
И коршун – неторопливо —
Крестом улетает в зенит.

Ещё настанет время тишине,
ещё восстанут призраки заката,
и постучится в горницу ко мне
песчаный ветер
Ангелом крылатым.
Роняя листья,
вздрогнут дерева,
качнётся час последний невозвратно.
И будет жизнь наивная права,
не отдавая ничего обратно.
И всё же —
не поверю никому,
что сердце было в чём-то виновато.
Зачем тогда,
взрывая стоном тьму,
стучится ветер
странником крылатым?
Да вот оно, то место,
вот оно —
здесь плакала моя Душа – виола.
Но вот взвилась и
бросилась в окно,
и обернулась голубем весёлым.
*****
Хижину эту,
где в окна глядят снегири,
и заря так малиново
Жучкой дворовою лает,
Господи, Боже Мой, не отбери!
Ты мне поверь —
я, конечно, грешна, но незлая.
Дай же Ты  мне
не уйти в монастырскую ночь —
нет там Тебя —
за дверями, закрытыми  миру.
Там суета и возня —
там Антихриста дочь
мне поднесет и подарит
на Пасху просвиру.
Если возьму,
мне придется  и сердце отдать —
Тьмы и Позора, и Страха
навек причаститься.
Дай же мне, Господи,
в мире Твою Благодать —
хижину эту,
и в окнах – восхода частицу.

Потерялась в пространстве планеты,
заблудилась – не знаю пути.
Всё тенёта, приметы, приветы,
зазывающие уйти.

И ушла. И забыла, что было.
И не вижу, что будет. И пусть!
Самоцветом  холодным застыла
Самозванка по имени Грусть.

Я иду, я шагаю  по водам,
словно псуху – пусть и в миру. о
И пройду  по  годам и невзгодам,
и назло дуракам не умру!

Моим неизданным книгам посвящается

             Стучит, стучит
             мой маленький будильник,
             пока течёт потоком  «энердж». и
             И я, подобно
             знаменитым ссыльным,
             живу в избушке,
             в дикости, в глуши.
             Но ссылка их
             была не так жестока —
             не чужда человечьего лица.
             У  моего пожизненного срока
             не будет хэппиэндного конца.
             Всё ничего —
             но жаль мне книг любимых,
             рождённых мною
             только на беду.
             Они пришли
             слепыми и немыми,
             и я за ними вслед
            немой уйду.

В забвеньи пустота,
И в этом корень смерти!
Творил и жизнь была чиста,
В веках останешься бессмертен!

ЧАСТЬ 1. ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Пояснения

Маркшейдер, вице-маркшейдер – (геодезист), в царской России правительственный чиновник, наблюдающий за правильностью и точностью геодезических измерений при горных работах.

Шихтмейстер – на рудниках горный чин 14 класса, занимавшийся сортировкой руды.

Берггешворен – горный чин 7 класса, подчинялся бергмейстеру, наблюдал за ходом работ внутри рудника.

Гиттенфервальтер – горный чиновник 10-го класса, обер-гиттенфервалтерами – чиновник 8 класса. Служили при заводах.

Маркшейдер – чин равный военному штабс-капитану.

Плакатный паспорт – долговременный паспорт. Выдавался на два года и мог регулярно продлеваться. Обычно его получали купцы.

Бергайер – работник завода, рудника, прииска, служитель кабинета его императорского величества. Фактически – крепостной, принадлежащий императорской семье.

Кавалергары, кирасиры – тяжёлая кавалерия, грудь и верхняя часть живота закрывал металлический доспех – кираса, а основным вооружением был палаш – узкий меч с односторонней острой кромкой. Кавалергарды – элитная гвардейская часть тяжёлой кавалерии.

Коммерц-советник. (Коммерции советник) – почётный титул, которым удостаивались купцы, пробывшие в 1-й гильдии не менее 12 лет. Этот титул приравнивался к гражданскому званию 8 класса и давал возможность поступления на государственную службу.

Штафирка – презрительное название штатского человека офицерами царской армии.

Заводские служители. Крепостные работники рудников и заводов. Среди них бергайеры (бергалы) – непосредственно работавшие на добыче или выплавке руды и просто служители на подсобных работах. Работники не имели права покинуть место жительства, место работы и были фактически на положении рабов. Их обеспечивали пищей и одеждой и давали небольшое денежное содержание. Заводские служители либо становились таковыми по наследству, либо в результате рекрутских наборов среди заводских крестьян.

Заводские крестьяне и заводские приписные служители. Тоже крепостные, но принадлежали они не конкретному барину, а императорской семье, имуществом которой управлял кабинет Его Императорского Величества. Заводские крестьяне платили налог в императорскую казну и были обязаны исполнять повинности на «заводских работах» – это подвозка руды, строительство, ремонт дорог и мостов. Их положение было несколько свободнее, чем у заводских приписных служителей, так как они были закреплены не за конкретным заводом, а за землёй, находившейся в ведении Округа, и могли в этих пределах переезжать из деревни в деревню и брать разрешение на походы в тайгу на охоту или добычу кедрового ореха.

ВАССБАР И ЛОБАНОВ

Государевы преступники
(Пповесть. Продолжение. Начало в №№1 и 2)

Глава 5. Месть кама

Проводив мальчиков, Эркемей взял лук, замотал его в тряпицу, в другой лоскут уложил колчан со стрелами. Стрелы у него были всякие, и для разных надобностей – с острым железным наконечником на зверя, с костяной вилкой на крупную дичь, с тупым деревянным набалдашником, чтобы бить белку. Вынес своё охотничье орудие из аила и спрятал под кустом напротив единственного маленького окошка, затянутого бычьим пузырём. Потом собрал в котомку курт, баурсаки, вяленое мясо, толкан, кринку с топлёным маслом, мешочек с солью, две замотанные в тряпочки пиалы. Уложил в котомку нефритовую табакерку, доставшуюся от деда, тибетскую книгу по врачеванию, кое-что из одежды, русские и китайские деньги, привязал к мешку котелок и топор. Всё это положил рядом с луком и стрелами. Велел и Айланыс собрать необходимые пожитки.

– Вот и всё! – сказал, потом подумал, и оторвал край бычьего пузыря на оконце.

Проделав всё это, заговорил с Порфишкой и Филькой, а также раненым, которого звали Гришкой. Сказал, что их сморила сытость, усталость и духота, велел, чтобы ничего не помнили, и велел проснуться.

День закончился, другие разбойники не пришли, но и «гости» не ушли, вся шайка собралась лишь утром. Айланыс только успела подоить корову. Выходили они из тайги один за другим, молча. Последним, ведя в поводу лошадь, вышел медвежьеногий, его Эркемей узнал сразу.

Разбойники привязали коней, осмотрелись, заглянули в аил, поздоровались с товарищами, у Гришки справились как дела с его раной.

Ответил, что боль уже терпима и рукой двигать может.

Потом длинноносый атаман отсчитал из кошелька монеты.

– Это тебе за приют и лечение нашего человека, – сказал, отдавая деньги Эркемею.

– Не к добру, разговаривает как с сообщником, – подумал Эркемей, но деньги взял.

– А это тебе, – атаман протянул бумажную ассигнацию, – за корову. Не горюй, у тебя тёлка подрастает, а на эту бумажку ты двух коров купишь. Это было правдой, и Эркемей взял и эти деньги.

Разбойники развели большой костёр на поляне, забили и освежевали корову и стали резать мясо на куски.

Эркемей с горечью посмотрел на истоптанную, испоганенную коровьей кровью, помётом и мочой, заплёванную разбойниками поляну и ушёл в аил, где, забившись в угол, плакала Айламыс.

– Нет, жизни здесь не будет, – подумал дед, успокоил внучку и стал наказывать ей в каком случае, что делать.

Закончив наставления, вышел к разбойникам.

А разбойники уже напекли мяса и уселись пировать. Откуда-то появилась бутыль с водкой, повытаскивали из котомок кто что имел, кто мутный зелёный штоф, кто глиняную пиалу, кто фарфоровую чашку, а кто и деревянную плошку. Не утерпел и раненый Гришка, тянется к водке с глиняной плошкой. Налили и Эркемею – «для уважения». Эркемей опустил губы в чашку, глотнул, но всё пить не стал и незаметно выплеснул её содержимое себе под ноги.

Немного времени прошло, а господа разбойнички уже пели про державу росийску, про царя батюшку, наградившего доброго молодца дубовыми столбами с кленовой перекладиной и шёлковой петелькой.

Филька и ещё какой-то мужик пошли в пляс, а главарь и этот, медвежьеногий с кистенём, ремень которого опоясывал поясницу, пошли к аилу. Эркемей насторожился, но они в аил не вошли, не пошли и дальше, а остановились у стены для обычного мужского дела.

Эркемей перевёл дух. Подумал: «Может обойдётся».

– Мужики, а давайте окрестим этого колдуна, – раздался чей-то пьяный голос.

– Правильно, нечего делать нехристю среди православных! – поддержал «правоверца» изрядно захмелевший Гришка.

– Да я крещён, братцы! – воскликнул Эркемей, подумав, – бог его знает, что взбредёт на ум пьяным и вытащил из-за пазухи крестик.

– А раз крещёный, значит, пей! – не унимался первый разбойник.

– И до дна! – выкрикнул Филька, надвигаясь на Эркемея с полной чашкой водки, но увидев, что сnарик воротится, вскипел. – Братцы, он с нами пить не желает!

– Ах ты, морда кыргызская! Туда же, барина корчишь. Насильно поить его, братва! – взъярился организатор злобной выходки.

Два мужика схватили Эркемея за руки, а третий, взял бутылку и нож, надвинулся на Эркемея.

К счастью, мужики не вывернули ему руки, а просто за них ухватились. Эркемей ловко извернулся, сказалась выучка боя без оружия, повис у разбойников на руках, пнул того, что вплотную надвинулся на него с водкой, под дых и, не давая опомниться державшим, одного пнул пяткой, удар пришёлся по берцовой кости, мужик ойкнул и опустил руку Эркемея, а второго ребром ладони стукнул по носу. Освободившись, кинулся в тайгу.

Забежав за кусты, потрещал немного сучьями, обошёл поляну, зашёл за аил и вытащил из тайника лук со стрелами. Колчан со стрелами перекинул через плечо, на спину забросил котомку, вложил в лук стрелу с металлическим наконечником и подошёл к аилу, откуда слышались ругань и шум. Заглянул в окошко и тут же пустил туда стрелу.

Два злодея гонялись за Айламыс, а третий стоял в дверях. Ему-то в горло и попала стрела, только в него и можно было стрелять, не боясь попасть в Айламыс. Разбойник захрипел, схватился за шею, и Айламыс проскочила у него под рукой.

Дед выглянул из-за аила, и махнул Айламыс луком. На поляне сидели и охали два его «крестника», остальные, с пьяных глаз, кинулись ловить его в тайгу, а Эркемей и Айламыс пошли совсем по другой тропе и совсем в другую сторону.

Эркемей вознамерился идти в Барнаул. От своего народа он давно уж оторвался, проживёт среди русских. Жил же он среди монголов и китайцев, но прежде чем идти в Барнаул, надо было отмстить за смерть сына и кое-что вызнать.

Айламыс сказала, что главарь шайки, и тот страшный, которого звали Клеймёным, стоя у стены, говорили о каком-то золоте. Клеймёный твердил главному, что золото надо выкапывать, а главный противился, говорил, что погодить надо.

Оставил Эркемей Айламыс у вдовы, что чуть не стала его невесткой, и снова отправился в путь.

Десять дней шёл последам шайки, которая шла на север. Дошёл по их стопам до долины Чумыша. Спал рядом со стоянками разбойников, только чуть подальше, чтобы не наступил на него отошедший по нужде ночлежник. Костёр, конечно, не разводил, мог и без него даже в мороз выжить. Завернувшись в шубу, в пол-уха, чутко прислушиваясь к каждому шороху. Выжидал и, наконец, дождался. Ванька Клеймёный встал раньше других и, не особенно торопясь, зашагал по тропе, переваливаясь, к ямке по нужде.

Эркемей стороной, за кустами, по сенокосному лугу, обогнал его, вышел вперёд и неспешно пошёл по поляне. Когда на поляну вышел Клеймёный, Эркемей глянул на него, громко охнул и побежал, немного прихрамывая. Видел косолапый, лука у старого киргиза не было, а ножа и его приёмов он не боялся. Кистень всегда при нём был, а с его помощью он разобьёт и руку и голову, не дав противнику и на три шага приблизиться.

И Ванька Клеймёный побежал за Эркемеем. Старик бежал быстрее, но Клеймёного это не тревожило. Долго старик, да ещё прихрамывая, не пробежит, запыхается, здесь не тайга, по росной траве и по листьям сразу найдёт, если тот свернёт с тропы.

Эркемей бежал к маленькой речке. В месте впадения её в Чумыш, низко над водой склонился толстый ствол ивы, с которого на другой берег было перекинуто брёвнышко. Перешёл по нему Эркемей и сбросил, но Ванька, в пылу погони, не остановился, решил догнать старика.

Вода прозрачная, видно песчаное дно и только у правого берега дно тёмное, смотрится мутно – всё это Эркемей разглядел загодя, но Ваньке глядеть ни к чему. Влетел с размаха в омут, завяз ногой в мягком, податливом песке. В запарке пытается вытащить её, но другая нога вязнет. Дёргается Клеймёный, перебирает ногами, да только ещё сильнее вязнет. Вот уже и ногами толком двигать не может, увяз по колени.

Зыбучие подводные пески. Но разбойнику не страшно, ещё не осознаёт опасности. Думает: «Речонка маленькая и берег рядом, можно даже дотянуться до листочков, что на ветках нависшего над водой тальника.

Рвётся вперёд, тянется к ветвям дерева, но ещё сильнее вязнет, теперь уже немного, чуть – чуть. Клеймёному становится спокойнее, думает:

– Зыбучие пески здесь неглубокие, с головой не скроет. Покричу, придут свои, вытащат.

Ему бы сообразить, – лечь на спину и понемногу вытаскивать ноги. Да и сейчас ещё не поздно, вдохнул глубоко и замер, почувствовав себе чей-то взгляд. Из-за раздвинутых ветвей на него смотрел телеутский знахарь. И жутко стало Ваньке от взгляда его тёмных узких глаз.

– Молчи, – негромко сказал Эркемей, но громом отозвались эти звуки в голове Ваньки.

– Молчи, ты не сможешь по своей воле сказать ни слова. Ни слова! У тебя язык присохнет к нёбу, если ты попробуешь что-то сказать или крикнуть по своей воле. Ты будешь только отвечать мне, и отвечать негромко.

– Ты в позапрошлом году в Тогуле был?

– Был, – почему-то сказал правду Ванька, хотя вовсе не собирался.

– Ты убил молодого телеута весной?

– Я.

– За что ты его убил?

– По пьянке, про золото проболтался.

– Какое золото? Рассказывай всё, что знаешь.

– Когда то, при царице Елизавете, когда демидовские заводы отписывали в казну, три демидовских приказчика припрятали золото и серебро с Барнаульского завода. Место, где спрятали, указали на чертеже, с чертежа всё переписали в книжечки, а сам чертёж сожгли. Снова его составить можно, если есть книжечки всех трёх приказчиков.

Одна книжечка у нашего атамана. Мы с ним на каторге в Нерчинске были, вместе бежали. Атаман правнук одного из приказчиков, внук второго на Салаирском руднике. Он даже и не знал что за книжка, мы купили её за гроши вместе с другим барахлом его деда.

А у третьего в Барнауле ещё сын живой, он родился при царе Петре третьем, но должен знать, где книжечка. Мы сейчас за ней идём. А где этот человек, кто он – я не знаю. Атаман знает.

– А сына моего за что убил?

– Я и говорю – в кабаке были, я по пьянке ему всё и ляпнул. А потом хмель то прошёл, вспомнил, что он говорил, будто ночевать будет в Верх-Тогуле, вот я твоего кыргызца опередил и тюкнул по башке.

– Ну, тогда ладно. Однако, молчи. Совсем молчи. Сейчас ты умрёшь. Тебе очень захочется закричать, но ты не крикнешь. Тебе будет страшно, очень страшно.

Чем же это он убивать собирается, подумал Клеймёный:

– Руки вроде пустые, – но страх всё более холодил душу, выгонял мысли и, наконец, не осталось ничего, кроме страха.

– Твой страх будет так силён, что будет легче умереть, чем переносить его.

И ужас охватил убийцу сына Эркемея. Ужас, от которого стало стальным голубое небо и почернели ветки ив, и вода в реке почернела, и блики просыпающегося солнца, играющие на ней стали серыми, только глаза старика, ставшие вдруг огромными, остались тёмно-карими.

– А-а-а! закричал Ванька, но голоса не было, и напрасно он раздирал мышцы и связки, из горла вырывался только слабый хрип. Забился, задёргался злыдень, а песок всё глубже затягивает. И вот тут-то и появилась у него мысль о смерти. Взвыл мысленно Клеймёный, думая: «Когда же она, наконец, будет! Смерть – избавительница от мук моих!» Подумал, и за миг до смерти, после сильной, страшной боли, когда сердце разорвалось, успел узнать её. Показалась она ему совсем не страшной по сравнению с пережитым ужасом. Лицо Ваньки обмякло, остекленели его глаза, и он откинулся на спину, и лицо его скрылось под водой, взбаламученной его последними конвульсиями.

Эркемей поднялся и медленно побрёл прочь. Он впервые почувствовал себя стариком. Тело стало слабым, походка шаркающей, сердце глухо колотилось о рёбра. Когда он глядел в глаза убийцы сына и вёл его к смерти, была только сосредоточенность и где-то в глубине ненависть. Сейчас пришла брезгливая гадливость, как после убийства бешеной собаки или чумного торбагана, опустошение и жалость. Ведь и убитую бешеную собаку жалко.

Но дело сделано, и надо было идти к внучке.

Глава 6. Барнаул

А тем временем, дело «о предерзостном употреблении…» и «преступном упущении…» катилось своим чередом. Шангин выехал вести следствие.

Выяснить ему надлежало следующее: прежде староста Филонов (вот уж усердие не по разуму) во время январских допросов показал, что Кузинский не только слушал предерзостные слова Морозова и оставил их без внимания, а ведь ещё три года назад он, Филонов, подавал рапорт Кузинскому на крамольные речи Морозова.

Вот и надо Шангину найти этот рапорт во входящем регистре 1797 года в записи управительских дел, найти свидетелей проходящих по этому делу, узнать у них когда, где и при каких обстоятельствах Морозов разводил крамолу.

Разыскать надо было приказных служителей, что находились при Кузинском для исправления письменных дел и расспросить у них о том рапорте старосты. Потом ещё надлежало вести разговор с получившим донос управителем Ахвердовым, узнать, было ли ещё доносимо о том происшествии, и кто из людей слышал разговоры Кузинского и Морозова. И, наконец, провести пренепреятнейшую процедура конфискации имущества у Кузинских и Морозовых.

Шангин делал всё, что мог, чтобы спасти Кузинского от каторги, но спасти его семью от разорения было выше его сил. Снова перечитал опись скудных пожитков: «Ящик деревянный, иконы, мундир, фрак, две женские шубы, три платья, три простыни, три полотенца, одно одеяло, шесть рубах женских, шесть мужских. Поношенные: мантилья, шаровары, куртка, халат да четверо портов, три чайных чашки с блюдцами, туалетное зеркало, казачья сабля, один стакан, одна рюмка да денег медных три рубли шестьдесят копеек… И горестная приписка со слов Анны Ивановны Кузинской о том, что ничего кроме описанного не имеется, ибо хотя и было сколь немного посуды медной, оловянной, стеклянной и серебряной, а также и столового прибору – серебряных ложек и прочего имущества, то со времени снятия мужа с должности, по неимению надежды к проживанию, оное разным людям распродано, а вырученные деньги посланы при прошении за дом и за сына Степана к его благородию господину начальнику Василию Сергеевичу на подорожную.

– Это он, Шангин, посоветовал Анне направить деньги в канцелярию, хоть какая-то надежда, что пойдут на семью, а не будут конфискованы.

– Что делать-то будешь, Анна Ивановна? – спросил Шангин, когда все формальности были позади.

– Да что… уж тут… Где жить, не знаю. Сына бы куда пристроить, без избы-то как оно и не знаю. Новые хозяева согласились подождать до осени, с огорода соберу, а там к богатым мужикам в работницы, всё какой-то угол. Только возьмёт ли кто, да ещё с дитём.

– Вряд ли возьмут, – подумал Шангин. – Кому нужна чиновничья дочь и жена, не привыкшая ни в поле работать, ни скотину обиходить.

– Не кручинься, что-нибудь придумаем. Попробую Степана на службу пристроить, а там и ты с дочерью возле него прокормишься. А то, дай бог, и Петру помилование выйдет, – и поднялся, чтобы не слышать обычных в таких случаях женских причитаний: «Век богу буду молиться, вы уж только похлопочите, а я уж за вас»…

Хлопотать было пока рано, но кое-что Шангин попытался сделать.

Конечно, прежде всего, надо было показать своё старание и усердие начальству, а во вторых он постарался запутать дело, вовлекая в него побольше свидетелей и косвенных участников, среди множества мелких проступков которых вина Кузинского покажется не столь уж большой. Жаль, дело уже не замнёшь, ему дан законный ход, да и староста Филонов продолжает твердить, что подавал рапорт Кузинскому в руки. Но где этот рапорт, почему его нет в бумагах волостного суда, почему ему не присвоили номер и его не внесли в список?

Шангин переложил бумаги, глянул на свой рапорт начальнику Колывано-Воскресенских заводов от мая 27 числа 1800 года.

«Департаментом по входящему при управительских делах 1797 года регистру выправка самими нами учинена, однако подаваемого в том году от старосты Филонова управителю Кузинскому о изречении крестьянином Морозовым произнесённым не оказалось.

Из числа принятых по приказанию вашего высокородия из нас секретарём Шемелиным от Барнаульской заводской конторы на прогоны денег пятидесяти рублей употреблено на платёж всего 16 рублей 4 копейки.

Советник Пётр Шангин.

Секретарь Михайло Шемелин».

Выходило, что кроме слов Филонова против Кузинского ничего не было. Мужики, которых он допрашивал, слава богу, оказались не без понятия, и знать ничего не знали, и ведать не ведали, и вообще не могли взять в толк, чего от них барин хочет.

Писчики Лебедев и Макопоков проявили изрядное рачение в помощь следствию (на службе так бы радели) и подробно обсказали что, где и когда слышали от Морозова и хотели что-то там о Кузинском сообщить, но Шангин построжился на них: «Пошто, слыша противозаконные изречения Морозова, тотчас их не пресекли и не донесли начальству, оставив сие преступление в безгласности». Притихли, ибо знали, что это не единственное их упущение по службе. Кроме того, поняли, хватило ума сообразить, что господин советник вовсе не желает, чтобы они вспоминали о какой-то Филоновской бумажке. После чего стали распространяться о Морозове менее охотно. Конечно, скажи они об этом документе, Шангин всё бы занёс в протокол, и доложил бы о них растяпах, не достойных повышения до 14 класса. А так все разошлись ко всеобщему удовольствию.

Приехав в Барнаул, и доложив о деле Чулкову, послал своего дворового человека к Герихам. Слуга всё сказал им как надо, не перепутал, и на следующий день Пётр встретил отроков на берегу пруда, но были они не одни. На берегу пруда рядом с ними сидел старый кыргыз с девочкой. Мальчики удили рыбу.

Кыргыз, похоже, был ровесником Шангина, или чуть постарше. Верно Эркемей с Айламыс, подумал Шангин.

Подошёл, поздоровался, познакомился с Эркемеем и обратился к мальчикам:

– Ну как, отроки, обжились в Барнауле?

– Пётр Иванович, дай вам Господь здоровья и премногая благодарность Амалии Карловне.

– Ну, а как Тобольск, не раздумали ехать?

– Пётр Иванович, сколько можно дармовой-то хлеб есть?

– Допустим, не совсем дармовой. Я знаю, что вы и на огороде трудитесь, и по дому. Но всё же верно, пора вам на службу определяться, а в Тобольск ехать ни к чему. Морозова, верно, определят в Нерчинск. – Шангину как-то неловко было прямо в лоб сказать Фёдору, что его отца отправят на каторгу, – а твоего отца, Стёпка, вероятно, в ссылку, а вот куда и когда – одному богу известно. Вот когда станет известно, тогда можно и ехать. А Фёдору вообще нет смысла ехать, отцу ты не поможешь. Есть место в заводской лаборатории, пока на время, а там, дай бог, определим в пробирные ученики. Ты ведь читать-писать обучен? А ты, Степан, будешь пока помогать служащим заводской канцелярии, а как только в округе освободится должность копииста, поедешь туда. Может и в другую сторону от Тобольска, но тебе придётся кормить мать и сестру, старших братьев, как у Морозова, у тебя нет. Вот так-то. Завтра с утра подходите к канцелярии, вас определят куда надо. – Чтобы никто из близ находящихся людей не подумал, что высокий чиновный человек по секретному делу подходил к детям и старику, Шангин громко проговорил – Ну, что понурились? Рыбка не клюёт? Попробуйте у того обрывчика, там не только карасики, но и лини попадаются.

Мальчики встали и направились в указанную Шангиным сторону, вместе с ними пошла и девочка. Провожая их глазами, Пётр Иванович внимательно взглянул на Эркемея, оставшегося недвижимым.

– Хочет о чём-то спросить или просить, – подумал Шангин.

Старик поселился на правом берегу пруда у давно вдовевшей старухи Бурнашёвой. Старуха слыла знахаркой, но последнее время сама часто болела, и Эркемей снискал её расположение, показав знание трав и умение заговаривать боль. Помог Эркемей кое-кому из соседей и маленький домик Бурнашёвой вновь обрёл свою тайну и боязливую в народе славу.

Однако Эркемей понимал, всё это может быстро кончиться, стоит лишь церковникам заподозрить его в чернокнижии. Что прощалось рождённой в православии вдове, могли не простить вновь крещёному инородцу. А всё, потому что деньги и дары за лечение проходили мимо ненасытных попов. И хотя он в церковь ходил почти ежедневно, и свечки ставил, на это могли и не посмотреть. Вот и хотел Эркемей поступить на службу, заручиться поддержкой властей.

– Ваше превысокоблагородие. – Эркемей не знал, как надо обращаться к столь важному человеку, подошедшему к мальчикам, и добавил, на всякий случай, приставку превысоко, – позвольте обратиться.

– Ну что ж, пройдёмся. Зови меня Петром Ивановичем или господином Шангиным.

И они пошли по тропке вдоль берега пруда.

– Господин Шангин, канцелярии толмач не нужен? Или лекарь?

– Хм, – хмыкнул удивлённо Шангин, одновременно подумав, – толмач, а вслух спросив, – и что ты можешь?

– Я в Джунгарии в монастыре учился ремеслу врачевания, знаю язык алтайских племён, монгольский, немного китайский, разбираю тибетскую грамоту, русскую грамоту учу. Печатный текст разбираю свободно, а письменный пока плохо, и письмо плохо выходит, но я стараюсь.

– О врачевании в госпитале и думать забудь, нас епархия со свету сживёт. Скажет, что колдуна-язычника к такому господнему делу приставили.

– Я, господин Шангин, крещён.

– А вот к своему христианскому имени так и не привык, Эркемеем представляешься. Крещён это одно, а вот искусство твоё языческое и его не окрестишь, – и поразмыслив, – А вот толмачём… Толмачём это надо подумать. Приходи-ка завтра после полудня в канцелярию. Запишем тебя Пантелеймоном Эркемеевым. Постоянной работы для толмача в канцелярии нет, будешь выезжать летом с партиями, тогда и деньги будут платить. Запишем при канцелярии, а это, значит, будешь ты человек казённый, а не просто знахарь инородец.

– Есть у меня ещё дело, господин Шангин. Дело тайное. Я знаю, Федя и Стёпа говорили о разбойниках.

– Говорили, и ты знаешь, где они?

– Нет, но знаю, где они скоро будут.

– И где же?

– Скоро они придут в Барнаул за золотом и серебром.

– Серебряный караван, что ли грабить? Пустая затея. Неужели не знают, что он ходит под надёжной охраной.

– Нет, господин Шангин. То серебро демидовские люди спрятали. Сделали чертёж, записали его тайнописью, а после сожгли. Тайнопись в трёх местах, и пока все части не соберёшь, плана не начертишь. У атамана две бумаги, а третья в Барнауле. Я не знаю у кого, но это сын демидовского приказчика.

– И когда они прибудут в Барнаул?

– На днях, однако. Не знаю, все, или только атаман. Зовут его Василь Никанорыч, а его ли это имя – никто не знает. Но я его видел, помню. Коль его поймать, можно выведать и про клад. Но раньше надо вызнать у кого могут быть недостающие записи, пока не пришли тати.

– Я подумаю, кто бы это мог быть, и расскажу обо всём Чулкову.

– Вы что же, хотите отдать клад в казну?

– Шангин вдруг остановился и задумчиво посмотрел на заводской дым.

Он даже не подумал, что можно поступить иначе. Он всю жизнь был казённым человеком. И всё что он имел – достаток, слуг, почёт, чин и звание члена-корреспондента – всё это дала ему казённая служба.

Конечно, и он не без греха. Будучи начальником рудника, распределял мужиков на подвозку руды, это входило в условия казённой службы, хоть и не оговаривалось в инструкции, но всеми понимали, что за это надо платить. А чтобы присвоить казённое добро?..

– Пётр Иванович, то серебро и золото ничьё. Те люди давно померли, да и не их это добро было, – увидев колебание в душе Шангина, проговорил Эркемей. – Давайте, разделим между собой. И отрокам надо выделить толику, хоть они ничего и не знают, но много претерпели от злодеев разбойников.

Пётр Шангин молчал. С одной стороны, вроде бы и в самом деле ничьё золото, с другой стороны – демидовское, а раз демидовское имущество отошло в казну, значит, казённое, но и лишить Эркемея и мальчишек возможности выбраться из нужды тоже как-то жалко. Да и ему самому лишние денежки бы не помешали.

– Не знаю, – задумчиво ответил Шангин. – Пока скажу Чулкову только о разбойниках, а коли и в самом деле добудем золото, тогда и решать будем.

Глава 7. Тати в городе

Август подходил к концу. Появились первые жёлтые листья и первые заморозки белили утрами траву, но просыпалось солнце, согревало своими лучами продрогшую за ночь землю и закоченевшая под луной трава сбрасывала с себя изморозь и протягивала к теплу свои тонкие пальцы. Флора оживала и вносила в мир людей покой, умиротворение и желание приносить окружающим добро, но, к сожалению, не у всех просыпающихся по утрам было радостное настроение. Были такие люди, которые думали лишь о собственной выгоде и готовы были пойти ради своих низменных потребностей даже на злодейство. Не видели они ни солнца, ни зелень травы, да и жизнь свою тоже.

В один из таких дней Айланыс поднималась по крутой улочке Иванова Лога. Дед велел набрать трав, да и хотелось, в который уже раз, полюбоваться на Обские дали. Дед Эркемей говорил, что с Алтайских гор видно ещё дальше, и ещё красивее.

Айланыс подходила к концу улочки, оставалось всего три дома, когда услышала оклик: «Эй, девонька! Подь-ка ко мне!»

Что-то не понравилось ей в этом оклике. Не оглядываться, идти, будто не слышит, может быть и обошлось. Нет, оглянулась и обмерла. Какой-то бородатый мужик, она не сразу поняла, где его раньше видела, стоял у калитки и показывал на неё пальцем.

– Вот она, кыргызка, имай! – донёсся до девочки ор мужика, и Айланыс увидела, как бородач устремился в её сторону.

Будто прутом стегнули её, и побежала она вверх по улочке, к яру. На бегу увернулась от второго мужика, перескочившего через изгородь и кинувшегося ей наперерез.

Теперь она вспомнила, где видела и того, и другого.

– Разбойники, – пронеслась мысль в её голове.

Эх, не туда бы ей нужно было бежать, проскочить бы мимо разбойников, да вниз, в город, к людям, а Айланыс побежала в степь.

Выбежала наверх, оглянулась. Сзади четверо бегут, в руках что-то держат. Теперь уже ни к городу, ни к кладбищу не пропустят.

Грянул выстрел, и услышала Айланыс свист пули. Никого не обрадует этот свист, и Айланыс испугалась, заметалась.

Больше не стреляли, но понемногу стали настигать, ведь они не шарахались из стороны в сторону. Бежали саженях в пяти и прижимали к обрыву, круто падающему в Обь. В руках пистолеты, между ними не проскочишь.

Айланыс подбежала к обрыву, легла на край, глянула вниз. Стена обрыва была сажени полторы, потом крутой склон, поросший лебедой, полынью, дурманом, а кое-где и кустами акации, за ними сразу река. Страшно, но всё ближе топот ног, а он ещё страшнее.

Развернулась, ухватилась за край обрыва, повисла, но спрыгнуть не успела – земля обвалилась. К счастью, самый краешек отвалился от края обрыва, и Айланыс не упала на спину, а заскользила по песчаной стене, цепляясь руками за всё, за что можно было ухватиться. Что-то дёрнуло плечо, больно обожгло ладонь, падение прекратилось. Встала Айланыс на четвереньках, глянула вверх. На обрыве пока ещё никого не было. Встала и побежала наискосок по склону в сторону города, напрямик было слишком круто, и вдруг увидела, что наперерез ей по склону спускается разбойник, отрезая путь к городу. Развернулась и побежала в другую сторону, к реке. Вскоре бежала уже вдоль берега. От весеннего паводка и коренной воды давно уже не осталось и следа, откатила река, оголив берега, и между рекой и обрывом образовалась широкая полоса слежавшегося песка, по которому было легче бежать, нежели по траве и меж кустов. Изредка попадались пятаки жирной, ещё не просохшей глины, на ней было скользко, два раза Айланыс упала, а тут ещё вымоины, того и гляди подвернётся нога, но Бог миловал. Бежала, изредка оглядывалась, и видела, что всё дальше и дальше уходит от преследователя, всё реже он показывается из-за поворота, но не останавливалась, хотя бежала из последних сил. Впереди был овраг, зарастающий мелкой травой, чахлым кустарником и ивой. Добежала до него и бросилась по тропе вверх, в желании логом уйти от злодеев, а потом к кладбищу и в город, но в верховьях оврага замаячили головы, и беглянка шарахнулась назад. Метнулась в отвершек  с крутыми суглинистыми стенками и в этой стенке увидела тёмную дыру, не думая, забежала туда. (боковой овражек, впадающий в главный овраг)

Это была небольшая пещера, промытая водой в лёссовой суглинисто-песчаной породе. Сажени полторы Айланыс прошла, не сгибаясь, можно было и руку поднять, потом пещера повернула вправо и ещё сажени две  была выше роста девочки. Закончилась пещера узким ходом, уступом идущим круто вверх. (сажень = 2.1336 метра)

Села Айланыс на корточки, отдышалась от быстрого бега, осмотрелась и поняла, что загнала себя в ловушку.

– Не надо было лезть мне сюда, в эту ловушку, но что уж теперь… Может, не заметят, – подумала, а на душе жутко страшно от могильной прохлады накинувшейся на хрупкое тельце.

Сумрачно, безмолвно и хочется плакать от безысходности и страха, громко, так чтобы обрушить этот зловещий покой, но снаружи были преследователи, которые, как поняла Айланыс, желали ей не добра, а, вполне возможно, смерти.

Вот у входа послышались голоса.

– Здесь она. Больше негде быть. Надо факел сделать из бурьяна сухого. Выловим!

Айланыс протиснулась в узкий лаз, поднялась по нему, сколько могла, подтянула ноги.

– Чёрт, не видно ничего, больше дымит, чем светит.

– Выкурить бы её дымом.

– Это ж половину лога надо выпластать, чтобы столько сухой травы набрать.

– Стрельнуть в эту дыру пару раз и все дела.

– Ты что, сдурел? Всех нас завалит.

– Слышь, мужики, пошли на выход, завалим вход, век ей не выбраться.

– А и то верно, – согласились остальные.

Стихло.

К счастью, у разбойников не было длинных фитилей, и пороха было мало, да и боялись они заложить заряд в конце пещеры – могли не успеть выскочить из лога, и их самих бы завалило, но на выходе они увидели, что по потолку пещеры прошли трещины, туда они и заложили два заряда. Сделали лунки, положили мешочки с порохом, подвели сухие трубки из сухой травы, также с порохом, забили всё это глиной и подожгли, прокричав в пещеру: «Чтоб тебя черти сгрызли, басурманка косоглазая», – подожгли самодельные фитили и отбежали подальше.

Сначала треснул один взрыв, следом второй, зашелестело, и глухой удар потряс стенки пещеры. Воздушная волна пошла по убежищу маленькой беглянки, принесла запах пороха, сырой глины и, уходя по щели вверх, отхлынула, уже слабая, еле заметная, назад, увлекая за собой мелкие глиняные комочки.

Айланыс спустилась вниз.

– Неужели всё? – подумала она.

Но рухнул только потолок начального входа, за поворотом потолок удержался. Но вряд ли это было лучше. Вход был закрыт наглухо.

Разбойники, тем временем, довольные своим делом, смотрели на заваленный вход.

– А вдруг выберется? Атаман, глянь, тут сверху какая то щель.

– Наверху жердь валялась, сбегай, принеси, – приказал атаман.

Когда жердь принесли, сказал:

– Ну, что зыришь!? Тычь её в щель, проверим.

– Поковыряв расщелину и убедившись, что далее полуметра жердь не входит, сказал: «Не лезет, с полметра вошла и всё! Хана девке!»

– Дай-ка, сам проверю! – оттолкнув толкача жерди, сказал атаман и стал шуровать палкой расщелину. – Это точно, наглухо забита!

И тут что-то глухо ухнуло под землёй, дёрнулась жердь в руках атамана.

– Придавило окончательно, пошли, – высвободив палку из рук, проговорил он и направился на выход из лога.

Расшевелил-таки атаман потолок и он рухнул, прижав девочку к стенке воздушной волной. Чуть-чуть не достали её тяжёлые глыбы, загородившие оставшуюся часть пещеры почти вровень с её ростом. Айланыс, смирившаяся со своей горестной участью, не очень-то испугалась, только горький гомок подступил к горлу, вызывая отчаяние.

– Чего уж теперь, Умирать буду, – проговорила, и в отчаянии заколотила кулачками по глине. Причитая, вскарабкалась на глыбы. – Что это?! Почудилось?! – воскликнула, протирая глаза.

Перед глазами среди кромешной тьмы призывно мигало мутное серое пятно. Второй обвал выровнял потолки входного тоннеля и того, что был изогнут вправо, и слегка приоткрыл выход. Образовался лаз, по которому, кое-где расширяя, мог проползти только такой, как Айланыз, худенький ребёнок, но этого ей было достаточно. Ломала пальцами, царапала ногтями, даже грызла от злости и нетерпения мокрый липкий суглинок с хрустящими на зубах песчинками, набирала полные горсти глины и бросала назад, но всё же выползла. Вывалилась, выкатилась из подземелья хрупкая, но сильная девочка к желанному солнышку. Осмотрелась, тихо. Ушли разбойники, вот только теперь спокойно вздохнула, поняла, что ушла от неё смерть, значит, подумала: «Теперь можно идти домой и всё рассказать дедушке, а он знает, что делать надо!» Сказала и заплакала. Казалось, вдоволь наплакалась после первого обвала и когда, ломая ногти, выцарапывала себе путь к жизни, но здесь, увидев овражные, уже не сыростью, а пылью пахнувшие стены, а по склонам травы с горьким и медовым запахом, а дальше сырой, рыбный запах обских лугов, и дальше, где жизнь, заплакала снова. Заплакала навзрыд, но это были уже другие слёзы, слёзы радости жизни.

Выплакавшись, пошла в город, но не прямиком, – старой дорогой, по которой бежала от преследователей, а от березняка к березняку и в бор. По нему, узкими тропами добралась до города, далее до речки Барнаулка и до заводского пруда, на берегу которого её дедушка снимал комнату в доме старой одинокой женщины.

(Где же под Барнаулом карст, в которой Айланыс пряталась? Увы, берег 1800 года на юго-восточной оконечности Барнаула, называемой Горой, давно размыт. Рухнул и берег шестидесятых годов XXI века. Ещё недавно, казалось бы, в советское время работала на Горе Барнаульская ВДНХ (любимое место отдыха горожан), а на ней стояла бетонная монументальная скульптура «Колхозница со снопом», и вот её уже нет. Обрывистый берег оседал, качнулась скульптура и воткнулась головой в песок. За ней потонули в этом песке узлы и детали машин с этой же выставки достижений народного хозяйства.

Но другие пещеры, подобные той, какая описана выше, можно найти и сейчас. Только лазить не рекомендуется. Они песчаные, легко обрушаются и без порохового заряда, и исчезают быстро, как и возникают, порождаемые и губимые водой, растворяющей известь и выносящей тонкие глинистые частицы.

Профессор Трепетцов (был такой знаток геологии Барнаула) писал о двадцатипятиметровых пещерах, но чтобы засыпало, и трёх метров хватит. И засыпало. Это на памяти автора, когда ему было 12 лет в 1960 году. В те годы он сам неоднократно лазал по крутому обрывистому берегу и видел те пещеры, в одной из них, как-то завалило одного мальчонку. Достали, но уже бездыханного).

Шангин внимательно выслушал Эркемея, ещё раз сам расспросил Айломыс о том, где она встретила разбойников, сколько их было, какие они из себя.

Дело становилось зримым и опасным. Стало явно понятно, разбойники надеются добыть недостающую книгу и найти зарытые сокровища, а свидетелей своего присутствия в городе хотят убрать.

Не медля, взял Шангин из городского гарнизона шестерых солдат, сам вооружился двумя пистолетами и отправился в дом, указанный Айломыс.

Жил там, Шангин это знал, Иван Максимов, и в самом деле сын демидовского приказчика. Было ему пятьдесят шесть лет, но выглядел он старше, жил бобылём и крепко пил.

Шангин сразу к Максимову не пошёл, велел двум солдатам встать у двери, а остальным по углам покосившейся избёнки.

– Выскочит кто, бей прикладом и вяжи, – дал указание служивым, а сам пошёл к соседу.

Хозяина дома не оказалось, а хозяйка, с тронутым оспой лицом, на вопрос Петра Ивановича, где соседские гости, ответила: «Были у соседа гости, шумели, а сейчас тихо, а ушли или напились да спят, не знаю и не ведаю».

Шангин вернулся к избе. Один из солдат показал прикладом на замок – заперто, ваше благородие!

– Сбивай! – приказал Шангин.

В избе вроде всё было как надо. Стол, лавки, сундук, шкаф, большая русская печь, на печи тряпьё, закрытые занавесью полати.

Вот только иконы в красном углу смотрелись как-то не так.

Шангин взял большую икону, и она развалилась у него в руках. Оклад и доски были кое-как сложены вместе.

– Зачем икону то сломали? – подумал. – Не иначе искали в иконе тайник.

Обошёл избу, отодвинул занавеску на полатях. На полатях в беспорядке были разбросаны тряпки, чашки и даже чугун.

– Каким бы разиней ни был бобыль Максимов, но такого у него быть не могло, всё-таки человек и спал не на полу, – подумал Шангин. – Если прибирался, ожидая гостей, то мог бы и попристойнее всё разложить, а коли лень, то всё в избе было бы не тронуто, что на столе, что на полу, что на полатях. А убирают всё с глаз долой – впопыхах, когда видят, что идут незваные, но важные гости. Пьянице Максимову видимость порядка совсем ни к чему создавать, не иначе это люди чернявого атамана искали шифрованный чертёж, а потом заметали следы, чтобы тот, кто заглянет в окно, не заподозрил беды. Но где же хозяин? Увели? Или соблазнили добычей, пообещали взять в долю? Так, так! – задумался Пётр Иванович. – А не заглянуть ли нам в подполье?! А ты зажги свечку, да посвети сверху.

Из подпола пахнуло сыростью, прелью и каким-то ещё слабым, слегка сладковатым, но тревожным запахом.

– Слазь, посмотри там, что к чему, – приказал солдату не по военному.

– Ваше благородие, – голос солдата перепуганный. – Убили его.

Осмотр и вскрытие в барнаульском госпитале показали, что Максимова мучили, и он умер, не выдержав страха и боли от разрыва сердца.

– Выпытывали у него, конечно, тайну шифрованных записей, из-за них и в избе всё перерыли. А вот нашли или нет – бог его знает. Хотя и бога поминать при таком дьявольском деле как-то не пристало, – размышлял Шангин.

Чулкова известил в тот же день, сняли допросы с Айламыс, по новой допросили Эркемея и мальчиков, соседей Максимова, оповестили кого можно о приметах супостатов, но тех уже в городе не было.

– То ли не нашли они тайной записи, то ли решили выждать, пока не уляжется переполох после смерти Максимова, то ли клад был спрятан за городом, то ли они его уже забрали, неведомо. Одно ясно, из города они ушли, и это точно! – Такой подвёл итог своего неудавшегося ареста разбойников важный государственный чиновник Пётр Иванович Шангин.

Со временем стало всё забываться, и даже Айланыс, которая первое время билась и кричала во сне, после дедовских трав и заговоров успокоилась.

В самом начале сентября из Тобольска пришла весть о том, что Морозов приговорён к отправке на каторгу, на Нерчинские рудники.

(Продолжение в следующем номере альманаха).

Дом у реки
(Рассказы старого бича)

На обрубке дерева сидел человек. Его задумчивый взгляд, устремлённый вдаль поверх плавно плывущей реки, и лёгкие движения губ говорили о мысли и о том, что он ведёт беседу с кем-то видимым только ему.

Человек – мужчина, явно родившийся в конце первой половины двадцатого века, – об этом говорил не только его телесный облик – редкая борода с буйной проседью, колышимые лёгким ветром хилые седые волосы головы, лоб, покрытый густыми глубокими морщинами, глаза наполовину закрытые нависшими на них старческими веками, склонившаяся к земле спина и руки, вяло опущенные на острые колени, но и одежда – некогда яркая красная рубашка с длинными острыми кончиками воротника; двубортный пиджак с широкими лацканами, лет пятьдесят назад нёсший парадную нагрузку, а ныне пошарканный и залатанный на локтях; расклешённые брюки без манжет, потёртые на коленях и тирольская шляпа с разноцветной кисточкой на узкой витой ленте по нижнему краю кроны.

Июль, 2018 год, мужчине далеко за…

Глубоко втянув в себя тёплый воздух вечерних сумерек, старик прокашлялся и тихо проговорил: «Что, решили про бичевскую жизнь послушать? Правильно решили. Сейчас уж и бичей-то нет. Мы, старики вымрем, и всё на этом закончится. А кто мы такие, почему именно нас послушать надо, вот об этом и толковать хочу. Старики мы, бывшие бичи. Сейчас уже не бичую. Какая-никакая, а избёнка есть, вон, – кивнув головой за спину, – стоит на бережку. Справа и слева соседи, у них дома большие, двор крытый, у Петра Васильевича лошадь, а мне много не надо, комната, сенцы, погребок. Огородик есть, морковка, огурчики, малина и смородина это конечно, ну и коза. Куда без неё? Как другие, с кем довелось в экспедициях мотаться то не ведаю. Давно уже растерял связи с ними, да… и живы ли… жизнь-то она… не Микешка. Оно, конечно, кто-то, как я, к примеру, осел, кто-то в бомжи подался, а кто и помер».

Семён вновь тяжело вздохнул.

– Вот вы говорите, что бичи это отбросы общества. А вот вдумайтесь, почему их так прозвали. Вот то-то и оно, что ничего-то вы не знаете. Бич, это вам не бомж, что не имеет места жительства, бомж это трутень. Бич – работяга, он вкалывает как бич пастуха, который всегда в работе. Как в песне «мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз». На бичах вся геология держалась, да, – махнув рукой, – и не только… А потом горных работ почти не стало, ручного бурения тоже, на буровых вахтовый метод. Одно это бичевскую жизнь под корень подкосило. А сейчас уж ни Союза, ни геологии, где ж тут бичам выжить. Вот и мрут бичары, от тоски мрут. Не могут они без работы, в ней была и есть вся их жизнь.

Вы вот вдумайтесь в вопрос, когда человек умирает? А я скажу вам. Тогда, когда его жизнь никому, а тем более ему самому ненужной становится. Умирать оно, конечно, страшно, но и жизнь такая в тягость. Вот и создаёт в этом случае организм такого человека какую-либо болезнь. А тут не просто человек, жизнь которого в тягость стала, а весь класс бичевский ненужным стал. Вот и вымер.

Но я держусь, хвост пистолетом! Это оттого, что жизнью дорожу, вот и не берут меня никакие хвори… покуда. А может оттого и живу, что сказать много надо. Помру, кто вам поколению нынешнему, беззаботному, о старой бичевской жизни расскажет? Я как последний абориген своего клана – клана бичей.

С чего начать? А вот посижу, покуда совсем не стемнело, подумаю, да и скажу слово. Начать-то оно завсегда труднее всего, а уж, когда сказал слово, потом разговор сам покатится, слово одно за другое цепляться будет, тогда главное в мелочах его не утопить, важного не упустить.

Семён потянулся.

– Спина, будь она неладна, к земле гнёт, да и ноги уже не те стали. Э-хе-хе! – Глубоко втянул в себя воздух. – Последнее время что-то не стало воздуха хватать, курил по молодости много, правда, лет десять как бросил, но отголоски курения дают о себе знать одышкой и частым протяжным с хрипом кашлем. У реки легче, поэтому и обустроился в маленьком посёлке Кармацком, что на берегу старой Оби. А начну-ка я с собак. Как-никак, год собаки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.