Андрей Александрович Гагаев, Павел Александрович Гагаев
Тринитарное богословие и наука о воспитании (очерк проблемы)

Нашей маме Людмиле Никифоровне Гагаевой

©А. А. Гагаев, П. А. Гагаев, 2019

©Издательство «Алетейя» (СПб.), 2019

Введение

Для себя самих спасаем мы Троицу и спасаемся Троицею.

Григорий Богослов, Слово 30

Могу видеть вперед, по предшествовавшему надеяться о будущем, и знать его по умозаключению, как воспитанник Слова.

Григорий Богослов, Слово 42

Христианское воспитание. В чем оно обусловлено феноменом триипостасного Бога? Поразмышляем над этой, по одному основанию, изученной, по другому – во многом не познанной проблемой.

Изученность вопроса – в общей теоретической осмысленности христианского воспитания. Христоцентричность, внимание к душе человеческой, видение ее как богосозданной и богоподобной, самоусовершенствование, полагание в педагогическом воздействии на благодать, наставничество – эти и другие чрезвычайно емкие по содержанию черты христианского воспитания знакомы каждому, кто хоть в какой – то степени постарался всмотреться в историю и современность христианской педагогики. В этих реалиях, обусловленных прежде всего семантикой второй ипостаси Святой Троицы, явлены начала христианского воспитания.

Слабая изученность указанной проблемы в том, что принимаемые в теории христианского воспитания категории: христоцентричность, душа человеческая и пр. – строго не связаны с идеей тринитарного прочтения Создателя. Связь категорий воспитания с Троичностью Бога в истории педагогического дискурса практически не исследовалась. Многое в педагогике – теоретической и практической – соответственнно рефлексировалось.

В качестве иллюстрации к тезису о недостаточной исследованности проблемы приведем положение о провидении наставником (пастырем, учителем) своего ученика, о сопряжении в умозрении тринитарно мыслящего педагога настоящего и будущего его воспитанника. Тринитарное сознание обращено ко всей жизни человека. Его (сознания) предмет не малая задача обучения, социализации и пр., а все бытие человеческой духовности. Святая Троица есть преобразование мира в его началах, развитии и восхождении к своему пределу. Это и удерживает в себе тринитарная педагогическая рефлексия.

Иллюстрирует малую изученность вопроса и положение тринитариев (так будем называть богословов, оформивших учение о Святой Троице) о воспитании как непостижимо – бесконечной реалии. Человек бесконечен (у него нет предела) и непостижим. Бесконечен и непостижим, как и сама Святая Троица, как и Христос, изъявляющий Бога – Отца и полагающийся на Святого Духа [1, с. 536, 543, 557]. Бесконечен и непостижим человек как соучастник Евангелия (выражение апостола Павла, столь чтимого сторонниками тринитарного учения), как вступающий в братство со Христом [выражение Григория Нисского; 8, с. 232]. Соответственно, и воспитание его (человека) – реалия бесконечно открытая и становящаяся. В чем открытая и в чем становящаяся? Об этом размышляет тринитарное сознание.

Полагаем, интерес к проблеме обусловленности христианского воспитания идеей троичности связан не только с академическими соображениями, хотя и они значимы, но и с практической ценностью осмысления ее.

В работе постараемся выявить составляющие христианской педагогики в их обусловленности тринитарным учением. Опираться будем на труды отцов – каппадокийцев – Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского (IV век нашей эры). Благодаря каппадокийцам «христианское сознание овладело, насколько это вообще возможно человеческому уму, великой тайной Триединого Бога» [В.В. Зеньковский; 6, с. 154–155]. В сочинениях этих богословов тринитарная мысль, восходящая к Евангелию и апостольскому наследию, обрела свое формальное завершение и открытость для последующего осмысления.

Методологией примем субстратную рефлексию А.А. Гагаева, согласно которой в предмете следует увидеть его множественную антиномическую основу, его бытийную единичность и стремление к персонификации и во всем этом ответить на его (предмета) вопрошания к себе [3]. Названная рефлексия была использована в монографии «Христология», положения которой развертываются в настоящем исследовании [4].

Методологией избираем воззрения в богословской и педагогической сфере апостола языков Павла [см. нашу книгу; 2]. Апостола Павла тринитарии чтили и как богослова, и как пастыря. Их идеи и интуиции в главном суть развитие вопрошаний призванного апостола (стилистика апостола).

Методологически значимой в работе является концепция образа мира в определенной историко – культурной традиции Г.Д. Гачева [5].

Формат книги – очерк проблемы. Нами осознается, что книга – лишь начало размышления о большом и сложном. Надеемся, кто – то продолжит начатое нами.

Заметим: книгу писали как очерк, как нечто важное, но ставящее в себе самом пределы своего развертывания. С каждой страницей она увлекала нас, увлекала своей темой и своими вопрошаниями, и тогда нарушались нами законы жанра. Ей (книге) благодарны мы за встречу с вдохновенными интуициями великих тринитариев.

Работа обращена ко всем интересующимся судьбами христианства и христианской педагогики.

Работу обращаем к тем, кто без оглядки на внешний авторитет, без сословного – церковно – сословного – высокомерия ищет Христовой истины в образовании.

Работу адресуем тем, кто не ищет себе выгоды во всяком деле.

1. О ликах тринитариев

Ими искалась, обреталась и утверждалась истина.

Из речи христиан

Какими были они – отцы – тринитарии, или великие каппадокийцы (так их по географическому признаку называли современники и потомки)? Постараемся очертить – не более того – их возвышенные лики, памятуя о том, что черты духовности человека отражаются в его интуициях и суждениях.

Все трое: Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский (брат Василия Великого) – связаны с Каппадокией, провинцией Римской империи (IV век нашей эры). Все – из знатных семей. Все – глубоко образованные люди. Все трое Божиим промыслом стали епископами. Все трое жизни свои посвятили служению Христовой истине и Церкви. Все несли крест ответственности утверждения Православия во вверенных им Провидением землях (епископское служение).

Их трудами, их подвигом совершенствуется и утверждается догмат о Святой Троице на Втором Вселенском соборе (Константинополь, 381 г.).

Василий Великий

Божественная и безукоризненная душа… Так о нем отозвался друг его и сподвижник – Григорий Богослов [1, с. 751].

Василий Великий пользовался непререкаемым авторитетом у своих современников, включая и тех, кто не разделял его взглядов. Уважение Василий Кесарийский обрел глубиной своей натуры, образованностью, честностью в епископском служении, любовью к людям и – главное – верностью Святотроицевой истине [ «спасительному учению»; 1, с. 755].

Был он глубок, мужествен и милосерден. За эти качества современники прозвали его Великим.

В «великой борьбе» за веру [выражение Григория Богослова; 1, с. 756], за троичную истину не дрогнул Василий: повел себя как воин, явил пример действия и верного слова. Его пониманием Учения Христа, его провидением людей и происходившего в Церкви в IV веке нашей эры собиралось Православие, единилось и крепло. Его прежде всего усилиями собран Второй Вселенский собор и утвержден догмат о Святой Троице.

Отвага и смелость, гражданская и духовная, сопрягались в Василии с удивительным прозрением будущего. Был он человеком, «который не смотрит на одно настоящее, но заботится о будущей благопокорности» [1, с. 763]. Провидел святой Василий будущее своей Кесарии, Константинополя и всей Вселенной (всего человечества). Провидел и приближал его. Приближал своим неустанным подвигом. Подвигом христианского епископа и подвигом души человеческой.

О людях болела душа Василия Великого. О всех людях. И прежде всего о бедных, убогих, слабых, больных и пр. О тех, о ком некому было позаботиться. Их в своем величии никогда не забывал христианин Василий Кесарийский. Им в силу своей должности и уважения к нему со стороны современников помогал он: кормил, одевал, лечил, ласкал добрым словом.

В помощи бедным не искал себе выгоды Василий Кесарийский. Был он, по выражению его друга Григория Богослова, «милостив даром» [1, с. 760].

Милостив был Василий и с теми, кем приходилось ему управлять. Не строгостью, но «пощадою» покорял он людей своему слову и деянию [1, с. 763].

Величие и забота о людях в Василии Великом явили себя в его переживании и утверждении библейской истины «Внемли себе» (Втор. 15: 9). В человеке, в его всматривании в себя, в очищении себя от отвратного видел Великий Василий врачевание душ человеческих и всех нестроений мира людей. Видел и не ошибался.

Величие (разум и мужество) и милосердие Василия влекли к нему его современников. Люди с умом и сердцем предпочитали быть его сторонниками, «быть с ним и под его начальством» [1, с. 763]. Отчуждение от него почитали они «отчуждением от Бога» [1, с. 763].

Ушел из жизни Василий Великий, оставив о себе память как о человеке, сумевшем «объять всю Вселенную» [1, с. 764], объять и привнести в нее Святотроицево согласие и милосердие.

Ушел из жизни Василий Великий, оставив о себе память как о том, кто, по Григорию Богослову, занимался не только богословием, но и Христовым человечеством [1, с. 787].

Григорий Богослов

Святителя Григория при жизни почтили именем Богослова. Почтили в знак его глубокого богомыслия. Богословие в его время было не учением только, но жизнью человеков, жизнью тех или иных социальных институтов. Богословствованием (богомыслием) жила вся Римская империя. Жила драматически, ища себя самое, ища согласия в себе самой, ища своего обетования, не думая о будущем людей, но творя его в своем драматическом поиске.

Все и вся в богословии было внятным епископу Григорию. Обо всем, и самом сложном и драматическом, мог говорить он право и согласительно. Мог, потому как был любомудрым [его выражение; 1, с. 463]. Любомудрость, в его прочтении, есть то, что дает человеку способность все и вся преодолевать. Преодолевать сложности в постижении непостижимого, препятствия жизненные, личные немощи, козни и злобу врагов, искусы и соблазны и пр. «Непреодолимы только Бог и Ангел, – писал святитель, – а в – третьих, – человек любомудрый, невещественный в веществе, неограниченный в теле, небесный на земле, бесстрастный в страданиях, всему уступающий победу, кроме самомнения, и тех, которые думают овладеть им, побеждающий своим низложением» [1, с. 463–464].

Святитель Григорий стремился в жизни стать истинно любомудрым [1, с. 461]. Стремился: много трудился над собою, над поддержанием в себе образа Божия [там же] – и стал таковым. Потому и смог, как никто другой, в богословии явить правое и согласительное слово. Смог явить слово о догмате Святой Троицы. Смог явить его тогда, когда многое и многое делалось людьми, арианским епископатом, для того, чтобы предать забвению Никейский символ и в этом забыть Христово обращение к человекам.

Каким был еще святитель Григорий? Характерная его черта – достоинство мыслящего человека – достоинство мыслящей Боговой духовности. «У всех высоких, о человек! – пишет Григорий Богослов, – одно отечество – горний Иерусалим, в котором сокрыто житие наше» [1, с. 591]. Все суть люди. Все суть Боговы творения. И в этом всякий должен блюсти себя самого. Себя самого как творение Богово, как чадо Божие. Блюсти свою совесть, искать правости в своих мыслях и поступках и во всем этом беречь свое имя христианина.

Григорий Богослов свято следовал указанной максиме. Святитель не искал легких путей, встречал с отвагою удары судьбы (превратности в его христианском служении), хулу недругов. Святитель никому не позволял чернить свое имя (см. его Слово «Против ариан и о самом себе»). Святитель высоко нес достоинство человека, свободно принявшего заповеди Христа и Святую Троицу. И эта его черта никак не противоречила присущему ему как христианину смирения. Смиренно принимал он хулу в свой адрес, не злобою отвечал на злобу. Словом о достоинстве своем как исповедующего Святую Троицу отвечал он своим гонителям и недругам. В этом было его «дерзновение» [1, с. 584]. В этом являл себя он и как христианин, и как богослов.

Как человека с достоинством принимали Григория Богослова его современники.

Укажем и еще на одну черту возвышенной души Григория Богослова – поэтичность его натуры. И она (черта) наложила отпечаток на его творения.

Григорий Богослов разделяет с вдохновенными своими современниками – христианами раннего средневековья – способность поэтически воспринимать явленное людям Спасителем в первом веке нашей эры. Григорий Богослов верует в Бога, верует как поэт. Верует светло, самозабвенно, с упоением. Бог для него – Художник, творящий и любящий свое создание (человека и мироздание). «Не художник ли всего, не тот ли, кто во все вложил закон, по которому все движется и управляется? – вопрошает Григорий Богослов. – Не тот ли, кто сотворил и привел в бытие?» [1, с. 488].

Все созданное Богом прекрасно и светло! Бог и творимое Им, для Григория Богослова, есть дарующее человеку (эстетическое [1, с. 498]) наслаждение и отдохновение. Бог есть совершенство. Совершенство духовное, нравственное. Бог на это в Себе указывает человеку. Бог этому учит человека. Человеку надо восхищаться и восхищаться созданным Богом. С этим чувством связано светло – светлое в человеке.

Григорий Богослов глубоко переживал дарованное ему свыше как человеку чувство прекрасного. Свято и бережно нес он его в своей душе. Светилось оно – дивное чувство – в его мыслях и словах о Боге, о Святой Троице, о Спасителе, о Христовой Церкви, о Пасхе, о его пастве, о его старшем друге Василии Великом, обо всем, что явилось предметом его внимания [см., к примеру, его размышления о Пасхе; 1, с. 803–827].

Глубоко переживал Григорий Богослов блистательность и светозарность созданного Триединым Богом [1, с. 804], переживал, потому и постигал промысленное Творцом. Потому и мог стать Богословом.

Григорий Нисский

Григорий Нисский, младший брат Василия Великого. Каким был этот учитель Церкви? Определяющими чертами его возвышенной души были, полагаем, ревность о Боге, философичность, чувство прекрасного и достоинство.

Аскетико – поэтическая душа Григория Нисского искала единения с Богом, содружества с Создателем [его стилистика; 8, с. 68]. Искала до самозабвения. Потому и обратилась к девству.

«Обманчивость жизни» отринула душа мыслителя и приняла обет безбрачия [8, с. 77]. Богу себя посвятила она. Посвятила и свято следовала своему обетованию. Удалился от жизни Григорий, младший брат Василия Великого, и начал служить Богу с данным ему талантом. Служить свято и действенно. Служить словом, глубоким и убедительным. Служить деяниями своими: стал он по желанию брата своего Великого епископом Нисским. Деяниями, выверенными и необходимыми для Православия, для утверждения догмата Святой Троицы.

«Жить только душой и по возможности подражать жизни бесплотных сил, в которой не женятся, не посягают (Мф. 22: 30; Мк. 12: 35), но для них и дело, и труд, и подвиг – созерцание нетленного Отца и крашение своего образа по подобию первозданной красоты чрез подражание ей, по мере возможности» – вот максима жизни святителя, вот то, чем жила его религиозно – поэтическая душа [8, с. 84].

Григорий, конечно же, по природе своей был философом. Мысль как чудно – чудная реалия влекла его к себе. Всмотреться в искомое, большое и сложное, высветить его составляющие, удержать их связь между собою, удержать ускользающее от невнимательного взгляда движение предмета, вступить в его (предмета) жизнь, вступить, не нарушая ее движения, отозваться на ее (жизни) вопрошания)… – все это и есть дорогое для Григория Нисского. Как философ всматривается он в себя, в Бога, в Святую Троицу, в жизнь Римской империи, в свою семью, в окружение своего брата, в свою паству, во все…

Как философ и как исповедующий Святую Троицу знает он и границы своего философствования: к Богу, к «неизреченному свету», к красоте, «недоступной постижению» приступает он со смирением и благоговением [8, с. 96].

Прекрасное вело Григория по жизни. Бог как совершенство, как «первообразная красота», как «непостижимая красота» [8, с. 96] – этим жила вдохновенная душа мыслителя. Все и вся им поверялось этим великим чувством. Пишет он о сестре своей – преподобной Макрине, о девстве, о брате, о другом некоем – все становится предметом его любования. Любования совершенным, принимаемым Богом, соотносимым со Святою Троицею.

Прекрасным жила душа вдохновенного мыслителя. Может быть, потому ничто плохое не пристало и не могло пристать к ней в его жизни, конечно же, не лишенной столкновений, хулений и прочего, прочего человеческого.

Григорий Нисский являл собою (жизнью своею) достоинство человека – христианина. В своих письмах обстоятельно он говорил о том, что никому не позволено унижать достоинство другого человека. Всякий из людей – образ Божий. В этом он (всякий) уже достоин уважения. «Обида в отношении к свободным не извинительна», – пишет святитель [8, с. 247]. Страстные, глубокие тексты святителя суть развертывания мыслей человека с высоким достоинством.

Чтящий себя как Богову духовность (человек) и может, по Григорию, говорить глубоко и ответственно и о Святой Троице, и о людях, и о жизни. Это читается в его (святителя) поведении и словах.

…Всех каппадокийцев – тринитариев объединяет дивная черта – открытость их душ движениям человеческой души. Да, да, именно так. Все богословы были волею своею, избранничеством своим монахами. Тем не менее, каждый из тринитариев в трудах и молениях не только не отгородился от жизни человеков, но и жил человеческими переживаниями и поступками, разумеется, в мере, каковая позволительна для монашествующих. Но так ли это? Приведем характерные высказывания мыслителей.

«Друга верного нельзя ничем заменить, – пишет Григорий Богослов, – и нет меры доброте его. Верный друг – крепкая защита (Сир. 6: 14, 15) и огражденное царство (Прит. 18: 19); друг верный – сокровище одушевленное. Друг верный дороже золота и множества драгоценных камней… Друг верный – пристанище для упокоения. А если он отличается благоразумием, то это еще драгоценнее!..» [1, с. 234]. О Григории Нисском – о друге своем – пишет святитель. Пишет не как монах. Пишет как просвещенный христианин и живой человек. Тепло и поэзия его души светятся в избираемых им фразах и заимствованиях. Не скрывает святитель своего чувства, лелеет его и являет в своей речи.

Григорий Нисский в одном из писем разражается речью о причиненной ему несправедливости со стороны одного из епископов. (письмо Епископу Флавиану). Гневается явно святитель, изливает свои переживания в связи с творимым в отношении его епископом – собратом. «Но оскорбление людей свободных и нанесение бесчестия равночестным, какими законами узаконено?» – восклицает Григорий [8, с. 247]. Сдерживается святитель, но не лицемерит и – возмущается, возмущается. Кипучая и честная его натура никак не может забыть нечестия в отношении себя, не может, и волю ей дает наш святитель, не видя в том укора себе как монашествующему.

Василий Великий более сдержан в своих речах в сравнении со своими сподвижниками. Но и его живая, полная чувств, переживаний натура заявляет о себе в его словах. Василий ищет «объять всю вселенную» [выражение его друга Григория Богослова; 1, с. 764]. Объять – и это важное – братски, с пристрастием, с любовью, с желанием поддержать все и вся, уврачевать нестроения и боли (в этом его полная любви к человеку натура).

Вот Василий взывает к человеку, чтобы он внял себе самому и в себе открыл Божий мир. «Внемли… и подивись, какое приличное виталище устроил разумной душе наилучший Художник… [10, с. 125]. Вот обрушивается он – именно обрушивается! – на ищущих богатства, корысти людей. Ср.: «Промышляй о настоящем и о будущем, и не утрать последнего ради гнусной корысти» [10, с. 190]. Вот проговаривается Василий, что не любит (не любит!) незаконченных дел [10, с. 140]. Вот пишет он постигшем человеков голоде, пишет о том, как плакал он о бесплодии полей [10, с. 177]. Вот задерживается его взгляд на том, что и сам Христос плакал (о Лазаре; Ин. 11: 35). Вот замечает он, что Господь «вкушал и вкушал, и пил, не Сам имея в том нужду, но (нам) оставляя меру и предел необходимых ощущений души (разрядка авторов)» [10, с. 131].

Во всем, что ни становится предметом его мысли, являет себя Василий человеком, в котором богословие не вытеснило интерес и симпатию к живому.

Приведенное о тринитариях – приведенное о живости их душ – видится не случайным, но выражением утверждения и развития ими учения о Святой Троице. Святая Троица, в отличие от Бога ветхозаветного, не требовала от человека забвения человеческого в нем, что порождало такую реалию, к примеру, как фарисейство (хладное богословие и лицемерная жизнь). Напротив, Святая Троица востребовала в детях своих – людях – радость и приятие жизни. Приятие жизни, в коей светло сопрягаются и любовь к Богу, и переживание светлых человеческих чувств (последние освящаются единением с Создателем).

…Возвышенные души Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского… Сколь запечатлелись движения их в деяниях и мыслях святителей!..

2. Троичность сознания и бытие человека

Единой является жизнь наша, которая достигается чрез веру во Святую Троицу.

Григорий Нисский, Послание не доверяющим православной его вере, по просьбе христиан Севастии

О святой и блаженной Троице ныне имеем некоторое познание.

Григорий Богослов, Слово 43

Святая Троица… Какие чýдные смыслы несет в себе эта (ир) реалия? Постараемся развернуть их, опираясь на святоотеческую традицию.

2.1. Святая Троица

Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца Небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго господа Иисуса Христа, Сына Божиего, Единородного, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век, Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша: нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, вочеловечшася: распятого же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребена: и воскресшаго в третий день по писанием: и возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца: и паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца; и в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже с Отцом и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки…

Нами приведены формулировки Константинопольского Символа веры [9, c. 279].

Бог Отец, Бог Сын и Святый Дух… Святая Троица. Реалия, сменившая Бога Ветхозаветного, Того, Кто был Один, без Сына и без Святого Духа (в Его новозаветном прочтении), Кто был недосягаем для человека и в этом далек от него? Что изменила Троица в восприятии человеком мира и самого Бога? Изменила все. «Услышав об Отце, – пишет Григорий Нисский, – мы подразумеваем причину всего; узнав о Сыне, познаем силу, воссиявшую из первой причины для устроения вселенной; узнав о Духе, постигаем совершительную силу того, что приведено в бытие творением от Отца чрез сына» [8, с. 297–298].

Знание о Троице (Григорий Нисский пишет о познании, о постижении и пр.) и приятие Ее в качестве своего духовного опыта ввело человека в его подлинное бытие. Это важнейшее, что следует из догмата о Троичности Бога.

Ветхозаветный Бог (Бог иудеев) человека не допускал к познанию мира и его самого (человека), не допускал к познанию мира и участию в его бытии. Человек слепо шествовал в своем заблуждении со времен Адама по просторам мироздания. Не видел ни себя, ни мира, ни Бога. И вот Святая Троица обращается к человеческой духовности и сосредоточивает ее внимание на причине всего и вся (на Боге Отце), на ней самой (человеческой духовности) – на Спасителе, вочеловечившемся и спасающем ее своей любовью к ней и на утверждающейся среди мира людей и всей твари свершительно – животворящей силе (Святом Духе).

Всему есть начало, и начало светлое (Бог Отец). Все устраивается не случайно, не зыбко, но прочно и со светлым замыслом (Вторая ипостась). Все свершается непреодолимою животворящей силою (Святый Дух). Этим – тринитарным – знанием и любовью к себе Тринитарного Бога высвобождается человек из своей духовной слепоты и слабости. Григорий Нисский указанные реалии в их сопряжении друг с другом (знание и любовь Бога к человеку) трактует как определяющее бытие новозаветного человека [8, с. 176].

Тринитарная вера не отвела взор человека от единого начала в мире (Троица онтологически есть единое), но открыла пред ним (перед взором) внутренне присущее человеку и мирозданию – стремление к обновлению всего и вся. Человек сосредоточился на себе и обрел ориентир этого сосредоточения – преобразование себя на началах Троичности. Себя человек стал постигать как выражение чего – то высоко – высокого, как ведомое высоким [Григорий Нисский; 8, с. 208 и др.], ведомое любящим его и как принимающее Ведущее себя, как встречающее в себе животворящее начало.

Тринитарная ирреальность – и в этом интуиция Святых Отцов – свою светлую особенность являет прежде всего во второй своей ипостаси. «Святая Троица, – пишет Григорий Богослов, – (есть) в самом Христе Господе нашем, Которому слава и держава во веки веков» [1, с. 370]. Христос, в святоотеческой традиции, есть Слово. Христос есть Слово, «потому, – пишет Григорий Богослов, – что изъявляет Его (Бога Отца)» [1, с. 536]. Христос есть изъявление (привнесение в мир) божественной воли, божественного предначертания. Христом – Его деянием – держится мир как мир доброго Бога, мир светлого благого замысла. «Сын, – пишет Григорий Богослов, – именуется Словом, так соприсущий всему сущему. Ибо что стоит не Словом» [1, с. 536].

Христос как вторая ипостась Троицы объял в себе ожидаемое миром и человеком в новозаветные времена. В Боге Сыне милосердие и любовь вступили в очерствевшее сердце человеческое и дали ему надежду на новую жизнь (пасхальность святотроичного восприятия мира).

В тринитарном видении Бога человек обрел свое подлинное бытие. В этом все для него стало другим. И Бог, и мир, и он сам, и вся тварь – все стало внятным для обретшего подлинное бытие человека.

Святая Троица… Живо – живое, не поддающееся формализации и в этом оживотворяющее мир человека и всей другой твари. Реалия, каковая открылась и открывается еще человеку. И это глубоко переживали первые тринитарии. «О святой и блаженной Троице ныне имеем некоторое познание», – замечает Григорий Богослов [1, с. 795]. Имеем некоторое познание…

Не все еще о себе Святая и Блаженная Троица открыла нам, людям. Нужно еще много – много потрудиться, дабы открылись человеку и другие глубины Троичного бытия мира…

2.2. Воздействие

Как Святая Троица в ее целостности и полноте (Символ веры) воздействовала на образ воспитания в христианской традиции?

Опираться в решении поставленного вопроса будем на близкую нам схему осмысления предмета постижения – онто-, антропо-, аксио-, гносео- и психологию и эстетику познаваемого (схема восходит к идее Гачева Г.Д. [5]). Посредством этой схемы и ее реализации выявим существенное в христианском воспитании в его обусловленности тринитарным прочтением Бога.

2.3. Онтология

Бытие мира, сотворенного и направляемого Триединым Богом… Какое оно? И прежде всего в сравнении с бытием мира Бога Ветхого Завета?

Мир со Святою Троицею стал другим, чем был он в ветхозаветные времена. Бог Отец изменил свое участие в жизни своих чад. Бог, заботясь о людях, обратился к «сильнейшему средству [1, с. 810]. К людям Он посылает Своего Сына. «Само Божие Слово, – пишет богослов, – превечное, невидимое, непостижимое, бестелесное. Начало от Начала, Свет от Света, источник жизни и бессмертия, Отпечаток Первообраза, Печать непереносимая, Образ неизменяемый, определение и слово Отца, приходит к Своему образу, носит плоть ради плоти, соединяется с разумной душой ради моей души, очищая подобное подобным, делается человеком по всему, кроме греха… О новое смешение!» [1, с. 810].

Мир с приходом Спасителя кардинально преобразуется.

Святый Дух засвидетельствовал грядущее изменение. И вся тварь в мире вздохнула и воспела. Все в мире стало возможным. И все как доброе. Не око за око, а по милосердию стали твари друг с друга испрашивать желаемое.

Мир с Триединым Богом поверил в свое светлое единство и рванулся к высокой соборности. Соборности живой и творческой. Всякая тварь обрела смысл своего существования. Не одна (отныне) она. Она с Богом – со Святою Троицею. Она со всеми другими тварями, она – с человеком, обновленным (обновляющимся) и болеющим за все живое. Общее бытие (ранее его не было, мир был разобщен) объемлет все и вся. Высокая соборность составляет основание мира. «В самом деле, не примечаешь ли, – пишет Григорий Богослов, – что закон любви управляет небом, когда оно в стройном порядке сообщает воздуху свет и земле дожди? А земля и воздух не родительской ли любви подражают, когда дают всем животным – одна пищу, другой – возможность дышать, и тем поддерживают жизнь их? …Если все это бывает так и распоряжается, и управляется по первоначальным законам гармонии, так как бы все вместе текло, одно имело дыхание, то можно ли сделать из этого другое заключение, кроме того, что все проповедует нам о дружестве и единомыслии, что все предписывает нам закон единодушия?» [1, с. 185–186]. Это в мире начинает отчетливо видеть поверившая в Святую Троицу душа человеческая. Начинает видеть и верует в утверждение «дружества и единомыслия» в мироздании.

Рознь и вражда уходят из мира. Во всяком случае, мир времени тринитарного сознания движется к этой светлой реалии.

Мир с Триединым Богом подвинулся к персонификации себя самого. Все и вся в нем стало искать личного своего бытия. Бог – Спаситель – ищет личного участия всего и вся в собственном спасении. Ищет и востребует светлой персонификации. И вся тварь, и прежде всего человек, откликается на призыв Спасителя. И стремится к высокой персонификации, к высокому самоусовершенствованию. Концепты «мы», «я», «наше» и аналогичные в соответствующем контексте последовательно присутствуют в текстах тринитариев. Ср., к примеру: «Итак, когда уничтожится междоусобная брань в нашем естестве, тогда мы, примирившись с собой, станем «миром» и покажем, что истинно и действительно носим на себе сие имя Христово» [8, с. 221].

Человек как персонифицированная духовность становится демиургом происходящего во вселенной.

Очерчивая онтологические воззрения тринитариев, необходимо рассмотреть проблему предопределенности бытия и, соответственно, человека в нем.

Нет предопределенности бытия, в прочтении тринитариев. Павлова мысль о даровании человеку свободного искания истины в себе и мире (и преобразования второго) воспринята и развита последователями догмата о Святой Троице. Все в мире и в человеке по Божиему промышлению (или по попущению). Все от милующего Бога [1, с. 627]. И никого – это важно в промысле Божием – Бог не относит заведомо к тем, кто не спасется или спасется. «Превратно мнение, – пишет тринитарий, – что одни по самой природе назначены к совершенной погибели, а другие – к спасению…» [1, с. 626]. Бог решает, как поступить отношении того или иного человека (народа, человечества, мироздания). Его решение – так нами прочитываются мысли тринитариев – зависит и от твари (от человека, от мира). Так угодно Создателю. «Ибо, – пишет святитель Григорий Богослов, – надобно, чтобы дело спасения зависело как от нас, так и от Бога» [1, с, 626].

Бог, получается, не судейски – хладной мерою – дарует спасение, но дарует, во – первых, по милости своей. Она (милость) одна может быть принята во внимание Богом, по его неведомым человеку соображениям [см. утверждаемое святителем об Иремии; 1, с. 627]. И, во – вторых, дарует спасение достойным [выражение Григория Богослова; 1, с. 628]. Достойные – те, кто идет, по святителю, навстречу Богу [там же].

Святая Троица открыла для мира новое небо и новую землю. И небо это, и земля – богочеловековы. Этими реалиями стал жить мир сотворенный.

2.4. Антропология

С рождением прежде всех веков Бога Сына и исхождением от Отца Святого Духа кардинально изменяется срединная тварь мироздания – человек. Человек соравняется с Богом. Бог воплощается в человека. Этого не мог вместить разум иудея. Бог (для иудея) бесконечно далек от человека! Иудей подобное приближение человека к Богу воспринимает как чудовищность [7, с. 787]. Христианин (иудей, эллин и пр.) с благоговением принимает это. Христианин устами Григория Нисского вступает в «братство со Христом» [8, с. 232]. Могло ли это быть во времена Моисея?

Наступает эра богочеловеков.

Человек чрез Спасителя – Бог Отец Сына Своего к людям посылает – восстанавливает свою природу. Внутреннее его (внутренний человек; выражение апостола Павла: Рим. 7:22) объемлет всю его духовность. Человек овладевает собою. Собою как не ищущим себе выгоды и власти над людьми и тварями земными. Собою как обязанным соучаствовать Евангелию (1 Кор. 9:23).

Человек обретает свободу – свободу искания себя как чада Божия. Любовь, милосердие, бескорыстие, приятие ближнего, чистота помыслов, смирение, труд, самоусовершенствование – этим начинает жить его духовность. Человек обретает уверенность в себе. Лучшее в нем развертывается. «Творческий замысел» о нем Создателя реализуется [8, с. 175].

Человек не гибельное создание. Нет предопределенности его к гибели (см. суждения о предопределенности Григория Богослова в предшествующем параграфе). Человек предрасположен к своему спасению. Он любовь и радость Бога. Радость не успехами земными своими, а своим восхождением к Богу, соработничеством с Ним.

Все и вся становится внятным человеку. Все и вся он может. Удел его – вселенские задачи. Ему надлежит «небесное благоустройство изображать на земле» [10, с. 320]. Этим полнится его душа. Это – средина его бытия.

Человек открывает в себе беспредельность и становится светло непостижимым в своей потенциальности (возможности). Человек как создание по образу и подобию не может быть сведен к той или иной данности. Он – существо становящееся. Восходящее в своем приближении к Создателю. Постичь его не представляется возможным (см. мысли Василия Великого об открывающихся человеку мирах через Святотроицевое учение [10, с. 387–388]). Можно лишь удержать его движение к себе истинному. В этом одна из сокровенных мыслей тринитариев о человеке.

Светло – великое в человеке дается не даром ему. Вторая ипостась Бога указала путь человеку в его спасении (Святый Дух являл это через пророков) – путь подвига, путь избранничества к жертве, путь борения с самим собою, путь обожения.

Человек чрез Троичность Бога познал свою склонность к изменчивости [8, с. 237]. В ней увидел он свою и пагубу, и свою возможность вступить в высокое. «Изменяемость, – писал Григорий Нисский, – производит и прекраснейшее дело – возрастание в добре, когда изменяющегося к лучшему изменяемость в сторону добра постоянно приближает к Божеству» [8, с. 237]. Борение с собою, со своими страстями ведет человека к высокому.

Святая Троица внесла в жизнь человека и тему ответственности. Ответственности его за все и вся в мироздании. «Человек «подвергается ответственности», – пишет Василий Великий [10, с. 320].

Святая Троица своим вниманием к человеку, заботой о нем, доверием к его свободе, его способности любить и отвечать за все живое – подвигла род людской к великой работе над собою и великой ответственности за все и вся. Человек принимает обращенное к нему Триединым Богом и начинает своей вселенский труд – труд преобразования себя самого и мира.

Человек из ведомого – слепо следующего закону – преображается в существо творящее. Со Спасителем, со Святою Троицею вовлекается он в великую мистерию обретения нового неба и новой земли.

Вся последующая история европейской цивилизации с ее дерзновениями и драмами будет вершиться святотроицевым человеком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.