Ирина Бэйли
Навстречу Мэй

Посвящается моим дорогим родителям,

сестре Олесе, крестнику Максиму и бабушке Вере.

За их любовь и поддержку.

Часть первая

Глава 1

Серебристый осколок небоскреба вонзился острым шпилем в середину темно-синего лондонского неба. У его подножья золотистой гирляндой поблескивал суетливый город. Темза, неизменно угрюмого цвета, неспешно виляя красивыми изгибами, уходила на север. На тридцать втором этаже горделивого стеклянного великана кипел предвыходными эмоциями роскошный ресторан.

– Это гениально, Зак. Старина, я не перестану повторять: талантливый человек талантлив во всем. Ты не только отличный режиссер и актер, но еще и гениальный сценарист!

Зак мягко улыбнулся, словно принял этот комплимент как что-то само собой разумеющееся, как будто ему говорили подобные слова каждый день и поэтому он не находил в них ничего вдохновляющего.

– Это не сценарий. И ты прекрасно знаешь это, Тайлер. Я написал книгу.

– Да, я знаю. Но из нее получился бы отличный фильм. Пока я читал, в моей голове то и дело прокручивались картинки. Ты знаешь, как я люблю кино. Хорошее, качественное кино. Так вот именно оно и получилось в моем воображении благодаря твоей книге.

– Я тоже, – замялся Зак и негромко добавил: – любил когда-то кино.

– Да хватит тебе. Сколько можно сидеть в подполье. Пора выходить на свет. И это, – Тайлер похлопал по стопке листов, аккуратно связанных черной тонкой веревкой, – именно то, что нужно. Качественное кино, срежиссированное и написанное тобой. Твое, авторское кино, Зак. Разве не об этом ты всегда мечтал, работая на кинокомпании, где ты получал заказы, которые ты терпеть не мог?

Получив в ответ лишь колючий взгляд, Тайлер внимательно посмотрел на Зака. Они не виделись несколько месяцев, и за это время в его друге произошли глубокие изменения. Неухоженность не шла ему. Раньше он всегда следил за собой и выглядел отменно, теперь же его темные густые волосы местами поредели и казались скомканными и неряшливыми. Серьезности ему было всегда не занимать, но этим вечером он казался не серьезным, а уставшим, придавленным реальностью, которая опротивела ему.

Его скучающий, отрешенный взгляд, говорил о том, что он и не пытался из этой реальности выкарабкаться. Сдавшись, он прогнулся под давлением собственной слабости. Он упал на дно надуманной безвыходности и в знак капитуляции вяло опустил руки, выпустив из них единственное оружие, которым владел в совершенстве, – кинематограф. Он стал собственной тенью. На нем была черная несвежая рубашка, скрывающая появившийся круглый живот, и джинсы с потертыми внизу краями. От его былой ухоженности остались только манеры. Именно они выдавали в нем человека, привыкшего к хорошей жизни.

А еще его медленные, величавые движения, когда он изучал меню, уверенный, сверлящий взгляд, когда слушал своего собеседника, расслабленные жесты официанту.

Тайлер ощутил чувство несправедливости. Ему было непонятно, почему величайшие умы отказываются от своего дара, обменяв его на мнимое состояние покоя. Почему они принимают решения во вред себе, совершают поступки, которые противоречат их природе. Ему вдруг захотелось вытащить своего друга из депрессии. И хотя подобные мысли ему самому показались эгоистичными, в этом эгоизме он ощущал смысл, как будто это желание ему навязали извне и он принял его, делая уступку целому миру.

– Тайлер, я дал тебе почитать книгу, потому что ты мой друг. И потому что у тебя нет времени читать, – вымолвил Зак, сделал глоток вина и поставил высокий бокал на стол. По прозрачному краю потекли густые красные капли, оставляя на стенке жирный след.

– И все же я читаю, но место в моей голове может быть занято только тем, чему я доверяю, Зак.

– Я рад, что ты доверяешь мне.

Зак опустил голову и посмотрел на черный экран телефона.

– Я готов выступить в роли исполнительного продюсера и вложить деньги. Я хочу создать что-то ценное, и когда я читал твою книгу, я осознал это. У меня был самый настоящий инсайт. Я вдруг понял, чего мне не хватает в жизни. Я с детства коллекционирую фильмы. Езжу на кинофестивали. Точнее, ездил, когда ты был на коне. И вот оно логичное завершение моей любви: сопричастность к рождению фильма. Вернее, участие в зачатии, сопровождении беременности, принятии родов, а затем и ответственности за совершенное.

Зак поморщился.

– Да уж. Не помню, чтобы ты когда-либо был столь красноречив, – сказал он и покрутил ножку бокала, наблюдая, как вино играет рубиновым цветом в приглушенном мерцании роскошных люстр. Он по-прежнему выглядел отрешенным и не проявлял никакого интереса к происходящему. – Я благодарен тебе за отличные слова, дружище, и рад, что тебе понравилась моя книга, но я не готов пока даже печать ее. Мне хотелось просто кому-то дать ее почитать. Такое, знаешь ли, глупое тщеславие, которое я до конца так и не истребил в себе. А поскольку я был уверен, что ты не будешь ее читать, то решил доверить ее именно тебе. Но, видишь ли, просчитался. Да уж. Как бизнес?

Он бесцеремонно перевел тему.

– Бизнес мой на том уровне, когда я могу позволить себе заниматься чем угодно. Например, купить моему хорошему другу киностудию и парочку достойных актеров, если он не изъявит желания играть сам.

Зак молниеносно взглянул на Тайлера, и в его глазах на мгновение загорелся слабый огонек.

– Давай сменим тему, прошу тебя. – Зак снова помрачнел. – Эта страница закрыта. Навсегда. Я подумаю о том, чтобы напечатать книгу, если она так хороша, как ты говоришь. Я рад, что мы увиделись. Время летит. Чин-чин. Отличный выбор ресторана. Ты любишь высоту.

Он слегка поднял бокал вверх и выпил остаток вина до дна. С кухни доносились запахи жареного мяса и пряностей. В зале было шумно, несколько человек, сидевших за столиками, оживленно беседовали, фоном им подыгрывала расслабляющая музыка.

Два бизнесмена, расположившихся у окна, казались сосредоточенными на чем-то важном.

– Зак, я тоже рад тебя видеть, но не думай, что я просто так от тебя отстану. Ты знаешь, что я привык добиваться своего, когда речь идет о бизнесе. Ты блефуешь, мой друг, и мне это нравится. Наслаждайся своим очередным триумфом. За тебя!

– Об этом не может быть и речи, я серьезно. И не пытайся на меня давить. Да и кино это не бизнес. Это искусство.

– Смотря какой бизнес.

Зак хмыкнул.

– Знаешь, что труднее всего дается в работе режиссера? Хорошего режиссера? Пропускать все через себя. А мне кажется, я больше не готов на это. Мой внутренний фильтр забился. Я больше не способен переживать.

Он посмотрел в окно. В соседних высотках хрустальные шапки крыш красиво переливались на фоне черничного неба. После трудового дня город загорался предвкушением долгожданных выходных.

– Осенью лондонские вечера становятся темными. А скоро совсем почернеют, – устало сказал он. – Хорошо, что есть бессонные огни на улицах. Только они и спасают, когда я возвращаюсь домой пешком. Хотя что толку в моей квартире в центре Лондона? Лучше уехать жить куда-нибудь на юг, а то и вовсе из страны.

– Мой новый год всегда начинается осенью. Вот и этот я хочу начать сегодня. С тобой, – не унимался Тайлер. – Успеешь уехать на юг. И к тому же: куда ты собрался из страны? Тебя сначала ждут великие дела. Со мной. В центре Лондона. Я уезжаю в понедельник в командировку, а после того, как вернусь…

– Я буду рад снова тебя видеть, – не дал ему договорить Зак и посмотрел на хорошенькую официантку с аккуратно сложенными сзади светлыми волосами и кукольным личиком.

– Ваше горячее, сэр, – поставив тарелки, нежным голосом с восточно-европейским акцентом пропела она. – Как вам вино?

Она аккуратно наполнила бокалы, бросив кокетливый взгляд на Тайлера.

– Оно превосходное! Мне очень нравится, – смущенно сказал Тайлер, нервно кашлянув.

Он никогда не чувствовал себя уютно в окружении женщин. Он не находил в их обществе ничего пленительного и зачастую не знал, как поддержать разговор, чтобы не выдать своего стеснения. Поэтому он по возможности избегал любого соприкосновения с прекрасным полом.

– Так вот, после того, как я приеду из командировки, мне бы хотелось вернуться к нашему разговору, – спокойным голосом произнес Тайлер.

Зак все с тем же отрешенным взглядом, но с аппетитом справлялся с куском кровавого стейка и, казалось, совершенно не слышал, что только что сказал его товарищ.

По дороге домой Тайлер Найт решил прогуляться и зайти в food hall, один из самых дорогих универмагов мира, удобно соседствующий с его пентхаузом. Он поймал себя на мысли, что ему не хочется идти домой, хотя он пообещал своей жене Люсиль, что вернется сегодня пораньше. Растягивая вечер, он медленно, не глядя по сторонам, шел по оживленной улице и вдыхал теплый сентябрьский воздух.

После ужина с Заком внутри почему-то остался неприятный осадок. Тайлер не привык проигрывать, но столкнувшись с непробиваемой стеной, собственноручно выстроенной его другом, он ощущал досаду от поражения. Он видел в Заке Россе творца, которого ему всегда не хватало в самом себе. Его серый костюм, в котором он пришел прямиком из офиса на встречу, символизировал его жизнь – она была серой. Он много работал, ходил по ресторанам, путешествовал. Но делал это бесцельно. Он женился на красивой женщине, когда-то она его сильно привлекала, и он не мог понять, что именно изменилось в его отношении к ней за последний год. У них не было детей, но она и не хотела их рожать, опасаясь за свою точеную фигуру и свободное время. Она не замечала нарастающей отчужденности мужа или делала вид, что ничего не происходит.

      Тайлер вошел в универмаг, и облако дорогих духов, доносившихся отовсюду, окутало его сознание. Он прошел в комнату с винами, аккуратно уложенными на полках, словно младенцы в колыбели. Он оглядел бутылки, названия большинства которых были ему знакомы. И не ощутил ничего. Ни желания, ни радости, ни отвращения.

Он прошелся по магазину, переводя взгляд с улыбающихся белоснежными улыбками продавцов на свежую душистую зелень, разноцветные фрукты, аппетитные куски мраморной говядины, красиво упакованные сладости, и понял, что ему все еще ничего не хочется. И дело было не в ужине, который почти переварился. Он просто хотел отпраздновать выходные с Люсиль, а теперь ему хотелось прийти домой и лечь спать. Он вернулся в комнату с винами и купил самое дорогое шампанское для жены. Она любила ценники, а содержимое ее совершенно не волновало.

Тайлер достал из кармана телефон и надиктовал голосовое сообщение Заку Россу: «Я знаю, что ты еще не успел по мне соскучиться, но ты не поверишь, что со мной только что произошло. Я пришел в самый роскошный food hall, с самой дорогой едой, возможно, даже во всем мире, и понял, что могу позволить себе все, что угодно, но мне ничего не хочется. У меня нет аппетита. Бьюсь об заклад, что это хуже, чем голодать. Потому что когда ты не можешь купить себе еду, у тебя, по крайней мере, появляется стимул жить. Теперь я понимаю тебя, дружище. Но с этим однозначно нужно что-то делать. Конец связи».

Последние слова он договаривал, уже выйдя из универмага, двигаясь быстрыми шагами по направлению к дому. Пройдя мимо консьержа, расплывшегося в приветственной доброжелательной улыбке, Тайлер зашел в лифт и нажал на кнопку пентхауза. Еще несколько секунд можно было побыть наедине с собой, прежде чем вернуться в семейное гнездышко, безвкусно, но с огромным вдохновением, свитое его женой.

– Я уже думала, что никогда тебя не дождусь, дорогой, – пропела сладким голоском Люсиль.

Она была одета в шелковый серебристый халат и серебристые тапочки на небольших каблучках. Ее светлые, длинные волосы были распущены и идеально уложены. В ушах сверкали крупные бриллианты. Она театрально облокотилась на стену, выставив вперед длинную стройную ногу, и сложила тонкие руки на груди. В ее свежем, ухоженном лице не отражалась ни одна мысль. Тайлер никогда не мог угадать, о чем она думает и в каком прибывает настроении. Ее голубые глаза были влажными, но пустыми. Розовые пухлые губки были до неестественности накачены регулярными уколами и придавали ей вид вечно капризного ребенка.

– Я ужинал с Заком Россом. – Поцеловав жену в щеку, Тайлер прошел на кухню и открыл шампанское. В воздухе элегантно растворился дымок, а в высоких бокалах со сверкающими кристаллами в ножках заиграли искрящиеся пузырьки. – Мы обсуждали бизнес.

– Ну конечно, – недовольно сказала Люсиль, еще больше надув губы. – Что еще ты умеешь обсуждать, кроме бизнеса? Зак Росс? Тот депрессивный режиссер в отставке, которого бросила жена лет сто назад?

Она подошла к Тайлеру, обняла и неожиданно слегка стукнула его по груди:

– Я очень скучаю, когда тебе нет дома долгое время. Ненавижу твою работу.

Тайлер улыбнулся и прижал к себе жену. Он знал, что Люсиль сейчас разыгрывает перед ним спектакль, и его это забавляло.

– Зак Росс не депрессивный режиссер. Он гениальный режиссер. Надеюсь, что мой проект все же придется ему по душе и у вас будет много времени, чтобы лучше узнать друг друга.

– Что за проект?

– Расскажу, как все решится. Пока он даже не на стадии зарождения. Это связано с кино.

– Вся твоя жизнь связана с кино. И с бизнесом. Сейчас я покажу, какое шикарное платье я обменяла сегодня у Рашель на свое от Диор.

Она упорхнула в гардеробную вместе с бокалом шампанского. Ее настроение распогодилось, и казалось, что она совсем забыла, на что жаловалась еще пару минут назад. Спектакль закончился, и Люсиль стала самой собой, насколько у нее это получалось.

Захватив бутылку шампанского, Тайлер прошел в спальню. Его стало клонить в сон.

Квартира Найтов была верхом плохого вкуса в интерьере, но Тайлер не принимал в этом никакого участия. Он купил ее два года назад, сразу после свадьбы, и, отдав ключи жене, он предоставил ей полную свободу действий.

Люсиль обожала роскошь и терпеть не могла простоту. Ремонт был сделан с огромным размахом. Весь дом был словно спроектирован для проживания королевской семьи времен барокко cо всеми подобающими ей атрибутами: дворцовыми залами, мраморной лестницей и повсеместной безобразной лепниной.

Если это было зеркало, то обязательно в массивной, позолоченной раме, если светильник то в античной, причудливой формы подставке, если шторы – то тяжелые и громоздкие, если кровать то с резным, позолоченным изголовьем. Весь образ этого жилища никогда не укладывался в голове Тайлера. Он вызывал в нем тошноту и неприятие. Но все сомнения улетучивались, когда он видел сияющее лицо Люсиль, как и в тот самый вечер. Она появилась в спальне, модельно вышагивая в сторону Тайлера на высоких каблуках, в коротком красном платье с бантом впереди и приподнимающим пышную грудь декольте. Она остановилась перед ним, томно посмотрев из-под густых черных ресниц, и, повернувшись боком, кокетливо приподняла плечо, наигранно приоткрыв пухлые губы.

Тайлер расстегнул рубашку и притянул к себе за талию Люсиль. Усталость исчезла, пузырьки шампанского затуманили его разум, и позолоченные пилястры с хрустальными подвесками расплылись в блаженной истоме.

Глава 2

Элва выглядела еще выше, красивее и элегантнее, чем Зак мог ее припомнить. Медные, тугие локоны красиво спадали с ее гордо расправленных, изящных плеч. На ней было длинное, подчеркивающее стройную фигуру, изумрудное платье. В ее темно-зеленых глазах читалась насмешка. В руках Элва держала свежую утреннюю газету.

– Худший фильм, худший режиссер, худший сценарий. Хорошо, что ты еще сам не стал в нем играть, а то бы еще заполучил титул худшего актера, – произнесла Элва, и в ее взгляде насмешка сменилась на отвращение. – Но тем не менее, ты додумался нанять играть в нем бездарей, чтобы они до конца обезобразили твое творение. Зачем, Зак? Я не понимаю, зачем ты это сделал? Все то же тщеславие? Но, может теперь, ты одумаешься и займешься наконец чем-то стоящим?

Она встряхнула перед ним газетой.

– Ты опозорил не только себя и семью, но испортил репутацию своей дочери как начинающего сценариста. Представляешь, какое пятно теперь на ее карьере? Ты о ней подумал, когда отправлялся на эту очередную авантюру? Очередную прихоть человека, которого ничего не интересует, кроме него самого.

Она отвернулась к окну, и мягкие лучи солнца осветили ее нежный профиль. Злость не портила ее одухотворенного красивого лица, а лишь придавала ей терпкости, словно выдержанному дорогому вину.

– И действительно, когда ты о ком-либо думал? – продолжила она. – Кроме себя. Я ухожу, Зак.

Она замолчала, и в ее позе можно было уловить ожидание. Как будто она хотела, чтобы он что-то сказал в свое оправдание, чтобы остановил ее. А возможно, даже схватил за плечи и прижал к стене, чтобы она наконец замолчала и сдалась.

Но Зак молчал и не шевелился. Раздражение, смешанное со стыдом, не давало ему выдавить из себя ни слова. Он понимал, что не может снова потерять жену, но откуда-то взявшаяся в подобной ситуации гордость не позволяла ему, если Элва уйдет, даже обернуться в ее сторону.

Элва бросила газету на стол и направилась к двери. Стук ее каблуков гулким эхом обрушился на пустоту зала с высокими стенами. В воздухе остался лишь легкий запах ее сладких духов.

Входная дверь хлопнула, и Зак ощутил на себе мертвенный холодок отчаяния. Он закрыл лицо руками и громко упал на колени, не чувствуя боли. Его словно захватила гнетущая пустота и теперь разрывала его тело на части. В голове появилась картинка дочери: Оливия стояла со слезами на глазах и с презрением смотрела на него. Потом Элва. И насмешка в ее глазах. Потом снова Оливия. И презрение. Элва. Отвращение. Потом откуда-то возник Тайлер Найт, громко смеющийся над ним, и много людей стояли за ним, одетые во фраки и вечерние платья, они кричали ему: «Позор!», «Полный провал!», «Худший фильм», «Худший режиссер»!

– Нет! – закричал Зак, проснувшись. Все его тело было холодным и мокрым, сердце гулко колотилось.

– О господи, это всего лишь сон. Только сон, – прошептал он, приподнявшись на кровати. Слабые лучи от луны пробивались сквозь шторы, рисуя белую тропинку на одеяле.

Дрожащими пальцами он взял телефон и посмотрел на время. Был пятый час утра. И сообщение на экране.

Зак упал на подушку и закрыл глаза. Сон ушел, а гнетущее чувство пустоты так и осталось в его теле. На его глазах выступили слезы. Не сумев уснуть, он поднялся с кровати и прошелся по квартире. Ему всегда нравились высокие стены и окна в пол, но на этот раз они казались ему удручающими. Он до сих пор слышал торопливый стук каблуков Элвы, глухо ударяющихся о них.

Он остановился перед комнатой, которая была запретной для входа на протяжении трех с половиной лет. Он посмотрел на высокие, тяжелые двери и впервые ему захотелось их толкнуть. Рука зависла в воздухе, но силы оставили его. Он опустил голову и обреченно побрел обратно в спальню.

Он все еще любил жену так же сильно, как теперь ненавидел кино. Те немногие моменты в его жизни, когда ему не надо было притворяться и когда он чувствовал себя в безопасности, были только рядом с его женой. Элва была для него всем, а он всегда вел себя с ней так, будто она была ничем. Он не мог справиться со своей болью, причиненной ее уходом. И ничто не помогало ему. В иных тяжелых случаях время не лечит.

Элва была права: она была несчастна рядом с ним. Так же, как он был несчастен без нее. Уйдя, она забрала у него самое главное: желание снимать фильмы. Точнее, он сам ей это желание отдал, а еще точнее – швырнул от злости ей вдогонку. Со всеми остальными желаниями. А она даже не обернулась. Ни разу. И единственное, чего ему хотелось каждый день, так это чтобы Элва снова была с ним. Но он ничего для этого не предпринимал. Ни единого шага. Он никогда ей не звонил и не писал, и она наверняка даже не подозревала, что для него значила. Он не умел просить прощения и ни разу в жизни этого не сделал, а если быть до конца честным, то попросту признавать свои ошибки и открыто заявлять, что был не прав. А что еще он мог сказать этой идеальной женщине? Этому ангелу с золотыми волосами?

Он ничего не хотел о ней знать. Особенно если она счастлива без него. Он не общался из-за этого с дочерью, оборвав с ней связь несколько лет назад. Оливия училась на факультете сценаристов. И наверняка даже не вспоминала о своем отце-неудачнике.

А что кино? Разговор с Тайлером растормошил то, что он изо всех сил старался запихнуть в самые потаенные ящики своей души. Он с ненавистью посмотрел на стопку листов распечатанной книги, ударил по ней рукой, и черно-белые листы, словно испуганные птицы, разлетелись по комнате.

Во что он превратился в свои сорок пять? Он уже и сам не понимал, редко смотрясь в зеркало и уже не помня, каким он был еще несколько лет назад. Он всегда раньше недоумевал, видя бесформенных людей, он удивлялся их обжорству, лени и отсутствию силы воли. Теперь же он сам был одним из них. От него плохо пахло его унылым образом жизни.

Писать книгу он стал, чтобы выговориться. Чтобы хоть кому-то рассказать о своих чувствах и, возможно, даже покаяться. Ему нужна была поддержка искусства, и если он отрекся от кино, то на помощь пришла литература. Он хотел отделить себя самого от собственных печальных мыслей и создал героя по своему образу и подобию, чтобы самому, в конце концов, не стать им в реальности.

Отдав все свободное время рукописи и сознательно заперев себя на пару лет в четырех стенах, он потерял интерес к повседневной жизни. Его не интересовали женщины, он пристрастился к выпивке и дешевой еде. Он почти перестал общаться с людьми, ограничиваясь редкими встречами с приятелями. Он придумал свой собственный мир, который полностью его устраивал. Он бился в нем со злом и побеждал. Он придумал идеальную любовь, которая возбуждала и была его личной фантазией о том, что бывают чувства выше физического удовольствия, выше удовлетворения ненасытного эго, выше материальных стенаний.

И теперь, когда он закончил рукопись, он не почувствовал облегчения, но ощутил себя вырванным из привычной действительности и совершенно не знал, куда идти дальше. Он запутался и заблудился. И выход не представлялся ему возможным. Сбережения постепенно заканчивались, и будущее не сулило ему ничего вдохновенного или хотя бы хорошего. Он внезапно понял, что лечебный эффект от писательства был кратковременным и теперь нужно как-то зарабатывать на жизнь. А у него не было на это сил.

Мир постепенно забыл о нем. Забыл о его заслугах и прежней блистательной славе. Он никому не был нужен… На этой мысли он споткнулся, и в голове снова всплыл разговор с Тайлером Найтом. И зачем этому богачу понадобился он, никчемный режиссеришка? Очередная прихоть? «Да что ты знаешь о жизни? Не все можно купить за твои дрянные фунты», – шепотом ответил на свои мысли Зак. «И даже вот это никому не нужное дерьмо я тебе все равно никогда не продам. Даже если мне придется жить в нищете». Он выпустил из рук сжатые до боли в пальцах листы рукописи и попытался встать на ноги, впервые почувствовав одышку. «И никому не продам эту чушь собачью», – уже во весь голос произнес он и лег обратно в кровать, снова посмотрев на часы на телефоне, на этот раз обратив внимание на голосовое сообщение. Оно было от Тайлера. Ему захотелось его прослушать.

Дослушав запись до конца он, подумал: «Худшее кино, худший режиссер, худший сценарий. Прости, дружище, но это все, на что я способен». И почему он вдруг так разозлился на Тайлера? Он ведь славный малый. И всегда был настоящим другом в отличие от многих других друзей, сразу забывших о нем после того, как он ушел из кинематографа и закрылся дома. Он не стал писать ответ Тайлеру. Лежа в кровати, посреди разбросанных листов рукописи, высоких одиноких стен и бледной луны, он смотрел на потрескавшийся местами потолок.

Глава 3

Солнечный свет освещал просторный офис, свободно проникая внутрь через огромные окна и вальяжно разливаясь по белоснежным стенам. За окном вспыхивали металлическим синим стеклянные бизнес-центры Манхэттена. У их подножья расположились небольшие, ухоженные островки зелени, огороженные каменным подножьем, словно драгоценности, охраняемые в музее. В комнате стоял длинный, безупречный стол с белой поверхностью. На стене висели две картины, выполненные в абстракционистском стиле в светло-коричневых тонах. На столике стояла ваза с белыми ветками туберозы, источающими медовый маслянистый аромат.

Белый цвет всегда ассоциировался у Тайлера с невинностью и чистотой, с легкостью и божественностью. И именно этого ему так не хватало на данный момент в жизни. Его брак казался серым, а работа во всех остальных оттенках – от антрацита до дымчатого.

Был второй сентябрьский понедельник. Погода стояла отличная, и казалось, что осень совсем не тронула Нью-Йорк. Солнце ярким золотым блином распласталось на голубом небе, но уже не пекло. Бодрящий воздух напоминал о том, что уставшая после бурного лета земля совсем скоро погрузится в спячку.

Выходные в Лондоне были дождливыми и скучными. И такая перемена декораций была очень кстати. Тайлеру предстояло провести неделю в Америке. Неделю переговоров, аналитических расчетов и смет. Его дни были расписаны по минутам, и такое расписание было привычным для его жизни. Он не любил слоняться без дела. А все, что не приносило денег, он именно таковым и считал. В Нью-Йорке в нем нуждались, там был дефицит специалистов думающих, проверенных, грамотных, компетентных, – одним словом, людей с такими незаменимыми качествами, которыми он обладал в избытке. По итогам недели ему светило заключение многообещающего контракта. И хоть напряженной и ответственной работы будет на два-три месяца, по ее завершению он, например, смог бы позволить купить себе небольшой частный самолет.

Деньги с детства были для Тайлера союзником, они любили его и подчинялись его непреодолимой воле. Он зарабатывал легко, и многие его знакомые удивлялись, как это возможно, напрасно подозревая его в нечистых сделках и не веря его колоссальной работоспособности, потому что усматривали в ней заслугу наркотиков.

Он никогда не пробовал ни того, ни другого. Единственным его наркотиком был труд. На праздниках он испытывал ломки, находя всевозможные отговорки, чтобы исчезнуть с вечеринки для того, чтобы погрузиться в своем кабинете в бумаги и цифры. Единственной сомнительного качества сделкой был его брак с Люсиль.

На эти мысли его навела книга Зака Росса об идеальной любви, в которую Тайлер тоже где-то в глубине души отчаянно верил. Зак так и не ответил на его сообщение, и это не задевало Тайлера, а скорее огорчало. Он понимал и глубоко сочувствовал своему другу, но вместе с этим он испытывал разочарование, видя во всей красе обратную сторону искусства. Там всегда присутствовала нескончаемая драма, в то время как на его работе она если и случалась, то решалась схематичными способами устранения любых конфликтов.

В его браке тоже драмы не происходили. Люсиль считала, что ссоры плохо влияют на ее здоровье, и если они и случались, то без души, наигранные и по пустякам, потому что иногда так надо.

Тайлера воспитывала дальняя родственница, потому что мать отказалась от него, когда ему исполнилось пять лет. Он помнил, как временами им с матерью приходилось голодать. Он помнил, какой она была красивой и как от нее пахло сладкой рисовой кашей. Она не могла потянуть ребенка, связалась с сомнительной компанией и в итоге отдала его старой деве Джемме, учительнице начальных классов. Больше он никогда мать не видел и не знал, что с ней случилось. Именно тогда впервые он стал сильно заикаться, и Джемма приложила немало усилий, чтобы помочь ему, насколько это было возможно, излечиться от этого неприятного недуга.

Джемма посвятила свою жизнь чужим детям и никогда на это не жаловалась. Она полюбила Тайлера, как своего ребенка, и, видя в нем смышленого мальчика, она способствовала его становлению. Она с самого начала относилась к нему, как к серьезному, взрослому человеку и никогда не разговаривала с ним в неуважительной манере. Видя в нем склонность к точным наукам, а особенно к математике, она нанимала учителей, чтобы развивать в нем эти способности. Мальчик обожал цифры и уже в десять лет мог сложить в уме трехзначные величины. Он рос, глубоко погруженным в свой внутренний мир, и казалось, что человеческие отношения его совсем не интересуют. Он мало говорил и был одержим символами и знаками. Он помнил наизусть все свои пинкоды и номера телефонов всех своих знакомых.

Их любимым развлечением с Джеммой было ходить по выходным в кино. Каждый раз он с нетерпением ждал сеанса, изучив все, что мог, о режиссере и актерах. Больше всего он любил, когда гас свет, загорался экран и на нем появлялись долгожданные герои фильма. Он мало читал, только школьную программу, предпочитая смотреть фильмы. Одной из его любимых кинолент была «Уолл-Стрит».

Он всегда мечтал найти свою мать и много лет занимался ее поисками, но они так и не увенчались успехом. В нем, как в слепом котенке, двигающимся на запах матери, жило чувство, что она знает об этом, что она наблюдает за ним, давая ему шанс самому встать на ноги и научиться справляться с этим непредсказуемом миром. Ему сначала было больно от этого, но никогда – обидно. С годами он научился эту боль не замечать, и рана постепенно затянулась твердой кожей. Он не чувствовал себя надломленным, лишь иногда обозленным из-за своего бессилия найти мать и поделиться с ней своими карьерными успехами, поделиться с ней своими накоплениями, чтобы она жила до конца своих дней, как королева. Он ненавидел тот факт, что матери, возможно, приходилось туго, он хотел навсегда избавить ее от нужды. Эти мысли руководили его жизнью, его ежедневными действиями, и он никогда не терял надежды однажды ее отыскать. Он просыпался и засыпал, складывая в уме цифры и делая расчеты. В то же время его мир был заполнен любовью, заботой и пониманием Джеммы.

Она была невысокой женщиной средних лет, тогда еще с седыми полосками на темных волосах. Вела она себя всегда медлительно и неэнергично, как будто в ее худом теле был спрятан какой-то груз. Она обладала приятной внешностью, но ее глаза были невыразительными, и Тайлер никогда не мог припомнить их точный цвет. Она не встречалась с мужчинами и иногда, обычно по праздничным дням, к ним в гости приходила женщина. Коротко стриженная, с татуировками на обеих руках. Она разговаривала громким низким голосом с хрипотцой и когда смеялась, эта хрипотца становилась сильнее и веселила всех вокруг. Когда это случалось, потухшие глаза Джеммы загорались, и она казалась счастливой. Женщины много болтали, а Тайлеру вдоволь доставалось подарков и сладостей.

Он рано повзрослел и заработал первые деньги в шестнадцать лет рассыльным. Ему нравилось наблюдать за успешными банкирами, одетыми в дорогие синие и серые костюмы, как они с важным видом несли кожаные портфели из дорогой кожи. Иногда, проезжая на велосипеде мимо роскошных ресторанов, он останавливался и смотрел через окно на людей, с вальяжным видом обсуждающих что-то с официантом, и как официант, раскланиваясь и улыбаясь им, уходил выполнять заказ. А летом, когда открывалась веранда, он вдыхал запахи запеченных лобстеров, мяса и пенного шампанского. Он мечтал однажды привести туда мать и Джемму, накормить и напоить их досыта.

Он занимался спортом, и в голове у него всегда была единственная фраза: «Я одержу победу, я чемпион», он не оставлял никому никаких шансов, потому что знал, что если ты силен в спорте, значит тебя не будут дразнить и задирать. Из-за того, что он рос без родителей. Он больше всего боялся быть из-за этого изгоем, но не боялся быть не таким, как все, напротив, он этого желал. А для этого нужно было становиться чемпионом. Он падал и тут же поднимался, превозмогая боль.

У них не было глубокой эмоциональной связи с Джеммой, не было привязанности друг к другу, но они всегда оставались лучшими друзьями. С ее помощью он поступил по случайно сработавшей рекомендации и по стечению обстоятельств хорошо проявил себя на вступительных экзаменах в лондонский колледж, чтобы изучать экономику, и, с отличием закончив его, поступил в университет, где главным предметом для него стали финансы. Он занимался конным спортом, бегом и стрельбой. Спорт всегда был его единственной отдушиной среди насыщенной университетской учебы.

Его не интересовали девушки. Сначала он стеснялся, что если занервничает, то начнет заикаться, но с годами понял, что их все равно привлекают только деньги. По мере этих встреч, а также анализируя круг, в котором он вращался, он рискнул предположить, что многие женщины продажны. И этот факт казался ему скучным и безобразным.

Он не знал, как произвести на девушек впечатление и установить с ними контакт, зато точно знал, как это можно сделать на финансовом рынке. Его лучшими подружками были ценные бумаги, и это была взаимная любовь.

Свою первую настоящую работу он получил в двадцать два. Он проводил дни и ночи в офисе, испытывая сильное чувство удовлетворения при получении точных расчетов и от достоверности собственных прогнозов. Он делал это не ради начальства, не для того, чтобы его заметили. Он делал это, потому что по-другому не мог, потому что чувствовал финансовую одержимость. Богатство мерцало на огромном небосклоне его жизни яркой путеводной звездой.

Когда его коллеги шли в паб, чтобы выпить пинту-другую пива после тяжелой рабочей недели, он оставался в офисе и допоздна вычислял финансовые риски компании. Начальство видело его исполнительность, настойчивость, его умение быстро извлекать и обрабатывать нужную информацию. Он был как бы придатком аналитической системы их компании. И они загружали его работой, они ставили перед ним, казалось бы, непосильные задачи, но каждый раз он справлялся лучше, чем в предыдущий.

Его опыт рос не по дням и не по часам, а по минутам. Он научился просчитывать риски, развил отменное чутье и узнал, как просчитывать и предугадывать движение графиков в условиях неопределенности.

Свою небольшую компанию он основал, когда ему исполнилось тридцать лет, и теперь, благодаря его трудолюбию и одержимости, она процветала и с каждым годом набирала обороты.

Его жена Люсиль не интересовалась благотворительностью, и этот момент казался Тайлеру в их отношениях досадным. Он помогал состарившейся Джемме, родителям Люсиль, жертвовал огромные суммы в фонды сирот. Но ему хотелось большего. Ему хотелось самому быть вовлеченным во что-то, что пробудило бы в нем желание жить среди людей, а не существовать. Потому что он жил среди цифр, в окружении ценных бумаг, а среди людей существовал.

Он вспомнил, что забыл написать Люсиль, что благополучно приземлился и готов к рабочей неделе. Он хотел было позвонить ей, но задумавшись о чем-то, не обратил внимания, что на часах было девять часов, а это означало, что жена еще спит. Обычно она просыпалась не раньше полудня, но окончательно оживала только в обед.

Командировки в Нью-Йорк случались у Тайлера и раньше. Однажды он взял с собой Люсиль, но совместная поездка пошла насмарку, потому что он целыми днями пропадал на работе, а Люсиль пришлось большую часть времени провести одной и зачастую в нетрезвом виде. Раскапризничавшись, она сказала, что никогда больше на это не пойдет, на что Тайлер спокойно пожал плечами.

Глава 4

Ветер кружил пожелтевшие листья в плавном прощальном вальсе поздней осени. Желтый свет фонарей придавал городскому пейзажу монохромность. Холодный воздух бодрил, а свежий запах мокрых улиц напоминал о предстоящей зиме.

Зак Росс возвращался домой после длительной вечерней прогулки. Проголодавшись, он решил заглянуть в одну из китайских закусочных, чтобы купить себе поздний ужин. Последние пару часов в его голове была жвачка из мыслей. Он не нашел в ней ни одной новой идеи, все та же повторяющаяся назойливая сумятица. Завернув в очередной закоулок, он увидел парочку. Было темно, но он мог разглядеть, что парень прижимает девушку к стене, а она даже не пытается вырваться. Проходя мимо, Зак услышал, как девушка если слышно произнесла «помогите». Он подумал, что ему это померещилось, но на всякий случай замедлил шаг и обернулся.

– Отпусти меня, – осмелев, выкрикнула пленница и попыталась вырваться.

– Заткнись, я тебе сказал, – прошипел преступник.

– Ты слышал, что тебе сказали? – повернулся к нему Зак и пошел по направлению к ним. – Отпусти девушку, приятель.

– Чего еще? – сморщился парень. – Вали отсюда, папаша.

– Отпусти девушку, – повторил Зак, – или тебе не поздоровится.

Девушка высвободилась, а парень навел нож на Зака.

– Это тебе сейчас не поздоровиться, толстяк.

Мгновенным движением Зак вышиб нож и ударил кулаком в лицо обидчика. Парень упал, но тут же, громко выругавшись, вскочил и побежал прочь.

– Вы в порядке?

Зак обернулся к девушке и тут же от неожиданности застыл на месте. Мягкие золотые кудри, рассыпанные на плечах, вздрагивали, по испуганному лицу был размазан макияж. Она хотела что-то сказать и, казалось, даже броситься на шею своего спасителя, но осталась стоять на месте.

– Оливия? – произнес Зак, чувствуя, как агрессия меняется на тревогу и шок, – это ты?

Девушка молчала.

– Что ты здесь делаешь в такой поздний час? Кто этот парень?

– Спасибо, папа, – ответила она и бросилась ему на шею. Зак чувствовал, как ее тело содрогалась от рыданий. – Он хотел отнять у меня деньги и телефон, а я сопротивлялась.

– Глупышка. Давай позвоним в полицию?

– Нет. Пожалуйста, давай поедем домой.

– Конечно, Ливи, – тихо ответил Зак, крепко обняв дочь. – Я отвезу тебя.

– Можно поехать к тебе? Пожалуйста, – всхлипывала она, вытирая рукавом пальто слезы. – Я сейчас живу одна, мама уехала в Ирландию, так как бабушке не здоровится. Я не могла поехать с ней из-за тестов и экзамена, который я сегодня завалила. Можно я останусь у тебя? – взмолилась она. – Мне страшно.

– Конечно, я и сам хотел тебе это предложить, Ливи, но не был уверен, что тебе понравится эта идея. Давай только заглянем куда-нибудь перекусить? А то у меня дома пустой холодильник.

Пока Оливия была в душе, Заку стало впервые стыдно перед самим собой за свою квартиру. Он осмотрелся вокруг: словно никудышный пьяница, вернувшийся домой после капельницы.

Стол в гостиной, за которым он писал, был заляпан желтыми заскорузлыми пятнами и завален пустыми банками кока-колы, некоторые из которых были уродливо сжаты и валялись на полу. Посреди комнаты вот уже несколько дней стояла корзина с постиранным бельем. Повсюду валялись вещи, книги и разоренные коробки из-под печенья.

На кухне дела обстояли еще хуже. Грязная посуда, пустые консервные банки из-под тунца и гнилой запах невынесенного мусора. И это была реальность. И Зак наконец-то увидел себя в ней. Он осознал, что происходило у него на душе и как там пахло. Еще сегодня, перед прогулкой, бардак был привычным и незаметным, а сейчас казался чем-то омерзительным и инородным.

Он понимал, что ему не хватит и недели, чтобы навести в доме чистоту, но он и не чувствовал сил на это. В груди снова появилась щемящая тоска. Оливия была именно такой, какой он ее себе представлял. Он редко заходил на фейсбук, но каждый раз, когда он это делал, то украдкой просматривал станицу дочери. От него она взяла темные глубокие глаза, но во взгляде была мягкость Элвы. Красивые, золотистые волосы, вьющиеся на концах, тоже достались ей от матери. Она была невысокой и все еще казалась по-детски пухлой, хотя ей не так давно исполнилось двадцать лет.

Шок закончился, и ситуацию, скорее, можно было назвать неловкой. Зак мыл посуду и от щедрой пены, которую он разогнал в раковине, по кухне то и дело летали маленькие переливающиеся пузырики с запахом лимона.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Зак, обернувшись к дочери.

– Если честно, то скверно. Никак не приду в себя после этого нападения. У меня и денег-то было совсем ничего. Надо было просто их отдать. День не заладился с самого утра, я провалила экзамен, мой уже второй по счету сценарий был раскритикован. Вечером я рассталась со своим парнем. И тут этот мерзавец. Значит, я это заслужила. Я никчемный человек, папа.

Заку хотелось сказал, что если кто и был никчемный из них двоих, так это он, но вместо этого он произнес:

– Какие глупости, Ливи. Ты знаешь, что для молоденькой, хорошенькой девушки Лондон ночью не самое безопасное место для прогулок в одиночестве.

– При чем здесь это, папа? Он хотел деньги, а не меня. Но даже такому человеку я неинтересна.

Зак удивленно посмотрел на дочь. Она опустила голову, и слеза капнула на стол. Копна непослушных янтарных волос на мгновение содрогнулась. Оливия быстро вытерла слезы, высморкалась в салфетку и, посмотрев на отца, улыбнулась.

– Я сразу тебя узнала и так испугалась за тебя. Больше, чем за себя.

– Как у тебя дела? – перевел тему Зак, ощутив резкий укол чувства вины.

– Мы так давно не виделись, я много раз хотела позвонить…

– Я знаю, – прервал ее Зак.

Ему было не по себе, и казалось, что недавний сон начинает сбываться, только в реальности он получил награду за роль худшего отца. Ему хотелось сказать «прости», но он не умел этого делать. Он никогда не просил прощения. Буквы не складывались в нужном порядке.

– У меня все нормально, – выдавил он, понимая, что в окружающей обстановке его ответ звучал по меньшей мере нелепо.

В воздухе повисла тишина. По стене вверх пополз маленький паук, а лампочка замигала.

– По-моему, надвигается шторм.

– Ты больше не снимаешь кино?

– Нет.

– Ты больше никогда не будешь его снимать?

– Нет.

Казалось, что неприятный день Оливии был официально завершен на подходящей этому настроению ноте.

– Я постелю тебе. Ложись спать, Ливи, – сказал Зак. – У тебя был длинный день.

Оливия смотрела на него не мигая, как будто хотела услышать что-то еще, но он поспешно вышел из кухни.

Зак впервые спал хорошо, но совсем недолго, потому что уснуть ему удалось только под утро. По крыше и окнам тяжелыми каплями ударял дождь, а ветер яростно заставлял уставшие, измученные деревья тревожно шуметь. Шторм бушевал всю ночь, и Зак, как ночной сторож, прислушивался к комнате, где спала Оливия, словно охранял ее сон. Его глаза привыкли к темноте, и он больше с ней не боролся.

Как круто и в одно мгновенье может порой измениться жизнь. Зак даже представить себе не мог, что эту ночь он проведет в одной квартире с дочерью. Он попытался проанализировать происходящее, но мысли как назло не слушались его, и он не мог ясно рассуждать.

Его привычная мысленная жвачка наконец-то кончилась, и события вечера привнесли в его голову новые мысли. Зак не мог понять, счастлив ли он или напуган и сметен. Он не знал, о чем говорить с Оливией, и не погружался в сон, словно чтобы продлить ночь до бесконечности.

Дочь не казалась обиженной на него, скорее она была расстроена из-за собственных неудач. Мог ли он ей как-то помочь? Наверное, мог. Но он понятия не имел, каким образом. Он не знал, как себя с ней вести, как не ляпнуть что-нибудь неуместное.

Утро забрезжило тусклым молочным светом. Шторм по-прежнему не унимался. Ветер за окном завывал, прерываясь на то, чтобы собраться с новыми силами и налететь на затаивший дыхание город. Зак очнулся от беспокойной дремы и поспешно встал с кровати. Он увидел, что комната, где спала Оливия, пуста. Он прошел на кухню, но там тоже было пусто. Оливия словно испарилась. Зак заволновался, что она могла уехать, но ее вещи были на месте. Ветер глухо забился в окно, и вслед за ним, как по команде, обрушился ливень. Солнце пробивалось через холодные серые тучи, освещая прозрачные блестящие капли, размазанные по стеклу. Сердце Зака заколотилось, и он увидел, что тяжелые, высокие двери запретной комнаты были приоткрыты. Он понял, что Оливия была там. Он подошел к дверям и твердо сказал:

– Доброе утро, Ливи. Как спалось?

Ответа не последовало, и Заку пришлось повторить.

– Доброе утро, Ливи, – прокричал он, и голос его задрожал от раздражения и досады.

– Доброе утро, папа, – донесся до него беспечный голос дочери.

Она вышла из комнаты, и он увидел, что ее свежее, румяное лицо светилось. Ее озорные карие глаза искрились, а золотые волосы непослушно торчали в разные стороны.

– Папа, я так горжусь тобой, – произнесла она и бросилась ему на шею.

Былое раздражение Зака улетучилось. Не заглядывая внутрь комнаты, он с грохотом закрыл двери и вместо того, чтобы произнести заготовленную за эту минуту порицающую речь, мягко посмотрел на Оливию и сказал:

– Пойдем куда-нибудь позавтракаем?

Глава 5

– Иногда мне кажется, что ты железный человек, Тайлер. Ты ведь только сегодня утром прилетел, – сказала Люсиль, увидев мужа, входящего в дом после пробежки, с налипшей на твердые мышцы футболкой. Она вальяжно раскинулась на кремовых простынях, как царица.

– Чьи это часы я нашел в ванной? Они мужские, – спокойно произнес Тайлер, вынимая из ушей наушники.

На лице Люсиль появился хитрый взгляд, а пухлые губы сомкнулись и на них словно застыла насмешка.

– Это Шона, моего персонального тренера. Помнишь, я тебе про него как-то рассказывала, – уклончиво ответила она.

Тайлер не помнил.

– Что тогда этот Шон делал здесь, пока я был в командировке?

Люсиль встала на кровати на колени и притянула к себе мужа.

– Ну хватит тебе, тигренок. Тебе совсем не идет строгий тон. Только не говори, что ты злишься. Мне просто было лень выходить из дома в такую серую дождливую погоду. Ты же не хотел бы, чтобы твоя малышка утруждала себя?

– Я думал, что ты занимаешься в спортзале в нашем здании.

– Иногда. Но мне никто там не нравится и не дает таких советов и результатов, как Шон. В этот раз он любезно согласился потренировать твою жену у нее дома, чтобы к твоему приезду она была аппетитная. Смотри. – Она отбросила одеяло, обнажив стройную фигуру. – Видишь? То-то же, дорогой.

Тайлер не стал спрашивать, почему часы тренера были именно в ванной. Кстати, он обратил внимание, что они были дешевые и безвкусные, а глаза его жены пустые и недоумевающие. Он не знал, что у нее на уме, и вдаваться в такие подробности не собирался. Ему никогда не приходили в голову мысли следить за ней или прослушивать ее телефон. Он не считал брак тюрьмой, а свою жену заключенной. На его взгляд, если даже она нашла кого-то на стороне, а в данной ситуации это почти наверняка был Шон, значит их отношения точно провал, хотя он и не сильно старался в них вникать.

Да, он много отсутствовал, но при этом Люсиль ни в чем не нуждалась. Ему было не в чем себя винить, она прекрасно знала, на что идет, когда выходила него замуж. Они всегда виделись редко, но ее это устраивало. Тайлер не изменился ни в лучшую, ни в худшую сторону. Он оставался самим собой.

– Когда ты в следующий раз уедешь? – спросила Люсиль. – Я хочу сделать химический пилинг. Ты не должен видеть его последствий, дорогой.

Тайлера неприятно кольнули слова жены. Он почувствовал себя чужим в царских покоях Люсиль. И в этот раз его не привлекала ее обнаженность. В ней было что-то неправильное, что-то неуместное.

– Я иду в душ, – сказал он, высвободившись из ее объятий.

Он подошел к окнам и резко раздвинул шторы. Солнечный свет побежал по комнате, тщетно пытаясь оживить позолоченные декорации.

– Я сварю тебе кофе, тигренок, – сказала Люсиль, брезгливо поморщившись от света, и лениво потянулась.

– Не утруждай себя, дорогая, – донеслось до нее. – После душа я сразу убегаю в офис.

Бархатистая темнота спустилась на промерзший до самых костей Лондон. Темно-синее небо заволокла серая дымка, словно паутина, на которой налипли лучи мерцающих звезд. Небоскребы, будто черные статуи, погружались во мрак, сражаясь с ним своими тусклыми желтыми огнями. Воздух рассекали истошные звуки сирен и ревущие моторы спортивных машин.

Тайлер сидел на террасе своего пентхауза и наблюдал за городом, погружающимся в сон. Ему нравилось проводить здесь редкие минуты полного одиночества, слушая дыхание мира. Так трудности на работе и разочарования в браке казались ему незначительными. Он словно возвышался над ними.

Рядом с ним стояла чашка цветочного чая, дымок из которой слабо рассеивался в темноте.

– Дорогой, ты не замерз? – спросила Люсиль, появившись на террасе.

– Нет, мне не холодно.

– Вообще-то мне надо с тобой поговорить. Это можно сделать сейчас?

Вырванный из своих дум, Тайлер вернулся в реальность. Он сделал глоток чая, и его вкус ему показался нестерпимо горьким.

– Что случилось?

Люсиль облокотилась на перила, и ее очертания рельефно вырисовались на фоне темного неба. Ее длинные белые волосы казались бесцветными. До него донеслась волна тяжелых сладких духов. На плечи Люсиль была накинута меховая накидка из шиншиллы.

– Моя подруга Вивьен пригласила нас на премьеру пьесы, в которой играет ее возлюбленный. Я бы хотела, чтобы ты ничего не планировал в этот день, поэтому предупреждаю заранее. Пожалуйста, будь добр составить мне компанию: чтобы мне не пришлось притворяться, что я замужем и муж меня не бросил.

– Хорошо, – произнес Тайлер. – Я пойду с тобой.

– Это будет в конце месяца. Вивьен хочет протежировать своего бойфренда, поэтому для нее важно собрать все сливки общества нашего города. Я не хочу ее подвести.

– Никогда не считал себя сливками общества.

– Я утрирую, дорогой. Ты ведь понимаешь, о чем я.

Он не понимал. Слово «утрирую» не соответствовало образу Люсиль.

– Это скромный театр. Ничего выдающегося. Неизвестные актеры, незатейливый интерьер. Но для Вивьен важен лишь талант ее возлюбленного. Она говорит, что он может далеко пойти, если его разрекламировать. В этой постановке он играет бедного американского солдата, влюбленного в гейшу. Ты знаешь, что гейши, оказывается, не проститутки. А я именно так всегда про них думала, представляешь? Да что уж тут говорить, и американские солдаты тоже так думали. Вивьен развеяла мои… Забыла это слово, но и неважно. Она сказала мне, что я неправильно думаю об этом. Что с гейшей может быть не каждый мужчина, а только богатый и из высшего общества.

– Мило, – произнес Тайлер и зевнул.

Люсиль подошла к нему и села на колени. От нее пахнуло алкоголем.

– Я хочу еще шампанского, тигренок. Посмотри, какой вечер. – Она взмахнула рукой, на которой заиграли в лунном свете крупные бриллианты. – И наконец-то нет дождя. Я уже думала, что он никогда не закончится. Давай отметим это. Представляешь, бойфренд Вивьен даже брал уроки американского акцента. Как будто он звезда мирового уровня. Хотя меня это не впечатлило. Не понимаю, как она могла влюбиться в ничего из себя не представляющего актеришку? Я видела его однажды. Он выглядел грустным и болезненным.

– Я принесу тебе шампанского, – сказал Тайлер и исчез в доме.

Вернувшись, он застал Люсиль снова облокотившейся на перила.

– Я такая везучая, – игриво объявила она, обвивая Тайлера руками, так что он утонул в сладком облаке ее духов. – У меня идеальный муж.

Неподалеку пролетел вертолет, вспыхивая белыми огнями на черном небе. Тайлер посмотрел на жену. Она не была такой, когда они познакомились. Тогда ее волосы были живыми, лицо естественным, она больше смеялась. Теперь ее движения были нарочито вальяжными, взгляд высокомерным, а слова фальшивыми. Она регулярно делала пластические операции, наращивала ногти, волосы и ресницы. Тайлер едва ли мог припомнить, каков был оригинал, на котором он женился.

Они встретились на автошоу на юге Франции, куда приятель затащил его на выходные, а Люсиль отдыхала там с подружками. Она сразу покорила его белоснежной улыбкой и заразительным смехом. Она смотрела на него восхищенными глазами, когда он что-то говорил, а после не менее восхищенно восторгалась его умом. С ней было легко. Он никогда при ней не заикался. На второй день знакомства они пошли на пляж и она сняла с себя легкое розовое платьице, обнажив стройную фигуру с круглыми гладкими формами.

Тайлер в то время очень уставал, у него были большие перемены в бизнесе, на него легло много ответственности. Легкая, загорелая Люсиль, бегущая навстречу бирюзовым волнам, показалась ему эдемом на земле. Ему захотелось расправить плечи и больше ни о чем не думать. Хотя бы одни выходные. Он хотел просто чувствовать себя мужчиной. А с Люсиль именно так он себя и ощущал. Она смогла заставить его забыть о работе, и, вернувшись в Лондон к рабочей рутине, он понял, что хочет повторения прошлых выходных. И он их повторил. А потом еще раз. А затем просто привык к ним. Он не хотел больше никого искать, а Люсиль была счастлива жить в роскоши. Она бросила работу секретарши в небольшой компании, которая ей никогда не нравилась. Она уставала от нее, а уставать она ненавидела.

Она ходила с Тайлером на кинопремьеры, не менее ста раз в год, каждый раз меняя наряды. Он видел на своей подруге вожделенные взгляды других мужчин. Теперь он думал, что ему это лишь казалось. Как и то, для чего он женился на ней. Она больше не казалась ему сексуальной, скорее скучной и неоригинальной. Он не мог отыскать в ней ничего, что как-то бы привлекало его как мужчину и как человека.

Всецело сосредоточившись на своей внешности, Люсиль не замечала, как обрастала комплексами и взращивала в себе ненасытность. Она не понимала, что черная дыра, которую она тщательно заполняла вещами, никогда не заполнится счастьем. Но она уже не могла остановиться и упорно старалась эту дыру заполнить, сбрасывая туда кукольную внешность, бриллианты, машины и роскошные наряды. Для нее больше ничего не существовало.

Хотя она могла инвестировать свои усилия и деньги мужа в развитие своей души. Однако чем больше она себя лепила, тем нестерпимее становилось желание еще что-нибудь подправить с помощью лучших европейских косметологов и пластических хирургов.

Впрочем, все равно у Рашель, у Вивьен и многих других ее подруг было что-то лучше, чем у нее, и это не просто расстраивало ее, это изматывало и не давало полноценно жить. Это превращалось в гонку, в которой расслабиться не представлялось возможным, потому что сразу грозила дисквалификация. Хотя эта гонка все равно не имела финишной прямой и в ней не было главного приза, а борьба не стоила затраченных усилий и вообще не имела никакого смысла. И ничто не способно было заполнить черную дыру.

Зыбкий мираж женского счастья появлялся лишь на мгновение. Головокружительный и блистательный, он сначала заманивал, а затем рассеивался, оставляя после себя безжизненную, бесформенную пустоту.

Глава 6

На барной стойке возвышалась ваза с ярко-оранжевыми подсолнухами. Некоторые из цветов бодро смотрели вверх, а некоторые, словно пригорюнившись, опустили голову. Позади барной стойки на полках бравой шеренгой лежали несколько апельсинов, стояли бирюзовые заварные чайники, банки с приправами и стакан с плотно упакованными трубочками. Над баром свисали три лампы в черных жестяных абажурах, а внизу за стеклом зазывали гостей нарядные торты и пирожные.

Рядом, на стене, располагались разноцветные бутылки вина, уложенные в ряд и смотревшие в одном направление, словно снаряды, которые в любой момент могли выстрелить. За ними висела картина в абстракционистском стиле: чудаковатые пятна, наслоенные друг на друга, смутно напоминали улыбающиеся физиономии на квадратных телах.

Пахло яичницей и свежесваренным кофе. Официанты сновали между столов, улыбаясь и раздавая меню голодным посетителям.

За окном распогодилось, и харизматичный Лондон радостно вздохнул и расправил плечи, встряхнув с них последние капли надоедливого дождя. По начищенным тротуарам растекалась беспорядочная толпа, группа бизнесменов в серых костюмах, подросток в шлеме, ведущий рядом с собой велосипед, пожилая парочка, медленно вышагивающая, словно им было некуда торопиться.

Соседние невысокие здания утопали в зеленых листьях и самых разнообразных цветах. Деревья торжественно оделись в яркие краски от ярко-желтого до кровяного бардового.

Черные такси со светящимися на крыше, словно короны, оранжевыми табличками, не спеша плыли по улице, унося своих пассажиров в самую гущу бурлящего мегаполиса, изредка сигналя соседям по дороге.

Зак посмотрел на дочь. Ее рассыпчатые золотистые волосы были сложены в пучок на самой макушке, и лишь пушок надо лбом кудрявился и непослушно торчал в разные стороны. Она что-то выбирала в меню, в то время как Зак совсем забыл это сделать, засмотревшись на нее. Пришлось отослать официанта, попросив у него еще пару минут.

– Я такая голодная. Еле сдержала себя, чтобы не заказать больше, – засмеялась Оливия, обнажив небольшие белые зубы.

Она смеялась в точности, как ее мать. Зака передернуло то ли от сквозняка, то ли от этой мысли.

– Вчера ночью хотела подумать над происходящим, но не успела. Слишком быстро уснула, – сказала Оливия. – А подумать на самом деле много было о чем.

– Думать вредно, – сказал Зак и посмотрел в окно. Он увидел, как светофор замигал желтым и густой поток машин ринулся вперед. – Ты прекращай уже это.

Оливия недоуменно посмотрела на отца и продолжила.

– Первым делом, когда мама вернется из Ирландии, я хочу с ней поговорить о своей учебе. Точнее, сообщить ей, что собираюсь бросить колледж перед Рождеством.

Заку стало неприятно, что его это не касалось и его мнение на это счет ее не интересовало. Оливия собиралась поговорить на эту тему с матерью, а вовсе не с ним. Но ситуация была логичной. Кто он был для Оливии? Проходимец с большой дороги. Вполне возможно, что она даже не позволит ему заплатить за завтрак. Он посмотрел на омлет с беконом и запеченной фасолью. Он не помнил, когда в последний раз к нему приходил аппетит за завтраком. Он обильно ужинал, и казалось, что количества съеденного вечером хватало на целые сутки.

– Ты хочешь бросить учебу? – спросил Зак, ковыряясь вилкой в пахнущей томатным соусом фасоли.

– Ага, – расправляясь с тостом с авокадо, ответила Оливия. – Пойду работать.

– Но тебе осталось учиться совсем недолго.

– А что от этого толку? Только штаны там протирать. У меня нет к этому талантов. Я самая настоящая бездарность. Телевидению только и не хватает еще одной посредственности, сочиняющей белиберду. Ты же сам таких встречал, помнишь? И всегда был недоволен, что они лезут к тебе со своими горе- сценариями.

Зака снова передернуло. На этот раз точно от слов дочери: как она это помнила? То и дело открывающаяся входная дверь раздражала его. По спине дуло, и ноги начали замерзать. Кафе оживилось, и не осталось ни одного пустого столика. Посетители громко разговаривали, словно сомневались, что их могут услышать все соседи. Повсюду гремели столовые приборы, звенели бокалы и жужжала кофемашина.

Зак по-прежнему был недоволен, но только не бездарными сценариями. Он просто всегда был таким. Недовольным. Он тихо откашлялся и произнес:

– Кто тебе сказал это? Что ты бездарность?

– Никто. Да я и не верю словам. – В ее темных глазах появилась грусть. – Это практика показала. Мои сценарии полная дрянь, актриса из меня никудышная, а еще у меня провальный роман с однокурсником, который как раз в отличие от меня очень талантлив. Его постоянно хвалят учителя. А еще почти все в колледже знают, что ты мой отец. Выдающийся режиссер, работавший со многими звездами, источник вдохновения для многих. И поэтому жалеют меня, не говорят правды, а лишь недоуменно пожимают плечами. Я не хочу опозорить тебя, папа. Стоит закончить эту агонию как можно быстрее.

Она посмотрела на Зака и, опустив глаза, сказала:

– Но я честно попробовала. Помнишь… – Она на мгновение замешкалась, словно проверяя собственные мысли на уместность. – Я всегда любила читать и писать. С самого детства. На горшке сидела всегда с книжкой. – Она грустно улыбнулась. – Вспоминаю, что даже соседа нашего заставляла читать, пока тебя не было дома.

А Зака не было дома почти всегда. Возможно, она могла называть отцом того самого соседа, который имел на это полное право. В отличие от Зака. Ему нарисовалась картинка пухленькой девочки с золотыми кудряшками. Всегда веселой и рассудительной. Он вспомнил, как однажды она подошла к нему и сказала, что написала историю про котенка. А он даже, нисколько не вникнув, оттолкнул ее и сказал, чтобы она отстала от него и что ему некогда. Он изучал сценарий какого-то подающего надежды молодого автора, по которому собирался снимать фильм. Ему этот момент и запомнился только потому, что дочь бесцеремонно помешала ему наслаждаться его будущим триумфом. Оливия оставалась стоять рядом с ним еще пару минут, а потом ушла. И он никогда не узнает, какие мысли были тогда в ее маленькой голове, обрамленной золотой гривой. Комок подступил к горлу Зака, и чувство вины ощутимо заполнило грудь.

– Это логичное завершение моей страсти к чтению и сочинению историй, которое показало мне, что я выбрала неправильный путь. Только и всего. Я могу помогать маме с ее работой, а потом посмотрим. Может, захочется попробовать себя еще в чем-нибудь.

Она положила в рот кусок сэндвича и с безразличным видом отвернулась в окно, как будто сама не поверила в собственные слова, произнесенные только что вслух. Солнце спряталось, и улица теперь казалась серой.

Заку разговор с дочерью был неприятен. С одной стороны, ему хотелось подбодрить ее и убедить в том, что она не права, а с другой – кто он такой, чтобы читать ей морали? Полуотец, превратившийся в разжиревшего неудачника. Что на эту тему думала Элва, он и вовсе не хотел знать. Он подумал, что ее имя он не смог бы выговорить вслух даже под дулом пистолета.

Еда ему упрямо не лезла в горло. Он изо всех пытался заставить себя съесть хоть что-нибудь. Но тщетно. Позвав официанта, он попросил принести ему кофе.

– Ты совсем ничего не ешь, – сказала Оливия, и в ее тоне было удивление, а не укоризна.

В этих словах был парадокс, судя по тому, на что теперь была похожа поплывшая фигура Зака.

– Нет аппетита, – ответил Зак и оперся подбородком о руку, пристально глядя на дочь, словно пытаясь прочитать ее подсознание. – Можно мне прочесть что-нибудь из написанного тобой?

Оливия подняла голову, и в ее глазах появилась нежданная радость.

– Ты сейчас серьезно, папа?

– Конечно, Ливи. Мне очень хочется почитать, что пишет моя дочь.

Ему хотелось добавить «моя родная дочь», но слово «родная» не подходило к его поведению и отношению к ней.

Оливия снова засветилась, как сегодня утром, когда побывала в его запретной комнате. Но спустя мгновение она снова погрустнела.

– Нет, даже не проси об этом. Мне нечем похвастаться перед тобой. Я не посмею предложить тебе прочитать мои истории. Не хочу тебя отвлекать, наверняка у тебя есть дела поважнее, чем то и дело разочаровываться, пролистывая дурацкие попытки творчества Оливии Росс.

Зак подумал, что у него не было дел поважнее. У него вообще не было никаких дел. И ему впервые показалось, что если даже они и были, он больше не променял бы их на время, проведенное с Оливией.

– Я настаиваю, – спокойным тоном объявил Зак. – У тебя есть с собой что-нибудь?

– Нет. Вчера оставила в колледже. Есть только дома.

– Тогда после завтрака поедем за твоими сценариями. Уж очень мне хочется посмотреть, чего ты там такого натворила, что заставило учителей пожать плечами, а тебя бросить учебу. Только можно прежде я задам тебе один единственный вопрос, на который ты ответишь мне предельно честно?

– Я всегда отвечаю честно на вопросы.

– Отлично, – сказал Зак, сделав глоток чая, словно промочив горло перед важным заявлением. – Ты хочешь быть сценаристом?

Оливия смотрела на отца, и на ее глазах появились слезы. Она резко отложила вилку и нож, и те неожиданно громко звякнули о тарелку. Оливия взяла салфетку и промокнула глаза.

– Да, папа. Больше всего на свете.

Зак остановил машину возле дома, отличающегося своим современным дизайном от остальных по соседству. Это был высокий особняк с треугольными колоннами по всему периметру. Большие окна внизу обнажали просторную гостиную, совмещенную с кухней, и лестницу орехового цвета, выполненную в минималистичном стиле. На других этажах окна были сбоку, а на чердаке стеклянная крыша напоминала хрустальную подвеску. Плавные, вытянутые, строгие линии и светлые тона дома напоминали Элву.

Зак вспомнил, как лично одобрял каждый чертеж, сделанный для него первоклассным архитектором, как выбирал самые лучшие материалы. Он хотел, чтобы этот дом был построен для Элвы, чтобы она была в нем счастлива. Так и случилось. Только, по всей видимости, она была теперь в нем счастлива без самого Зака.

– Зайдешь? – неуверенно спросила Оливия, как будто догадалась по настроению отца, что он этого ни за что не сделает.

– Я подожду здесь, Ливи, – ответил Зак.

Она уже было захлопнула дверцу автомобиля, как он громко окликнул ее:

–Ливи?

Она обернулась на отца.

– Ты могла бы… – едва выдавил из себя он и умолк. – Нет, ничего. Это я так, мысли вслух.

Оливия закрыла дверцу и направилась к дому.

«Какой идиот, – подумал Зак, – чего ты возомнил о себе? Хотел ей предложить пожить у него до приезда Элвы. Так и жди, что Оливия захочет с тобой остаться дольше, чем еще на одну минуту, после того как передаст сценарии».

Почти всю дорогу сюда они ехали молча, слушая, как тихо разливалась веселыми нотами музыка восьмидесятых. Зак давно не был за рулем и именно сегодня вождение по оживленному и мокрому после дождя Лондону давалось ему особенно нелегко. Он старался скрывать от дочери свое раздражение, и она наверняка догадывалась об этом, молча посматривая в окно и изредка бормоча себе под нос знакомые слова песен.

Зак снова посмотрел на дом. Удивительно, что когда-то он являлся его частью, а теперь лишь опасным, несчастным осколком. Внутри защемило от тоски. Тогда ему это было не надо, он томился здесь. А теперь ему невыносимо захотелось встретить в этом доме Рождество. Как несколько лет назад. В тишине и уюте. Нарядить во дворе душистую елку, развесить повсюду гирлянды, приготовить вкусный ужин. Сделать подарки дочери и жене. Бывшей жене, которая и знать его никогда больше не захочет. «А что если все же захочет», – забрезжила в голове Зака мысль, которая, впрочем, тут же безнадежно погасла.

Глава 7

Голубое небо было окутано белой тоненькой дымкой, как будто художник вывел кистью незатейливый узор. В лучах солнца купались верхушки небоскребов, переливаясь от удовольствия металлическим блеском. С высоты птичьего полета город напоминал игрушечный макет, с любовью сделанный талантливым архитектором. Высокий красный кран не спеша возводил еще одно здание. Со стройки доносились глухие звуки, а иногда раскатистый грохот.

В офисе Тайлера в Лондонском Сити было прохладно и пахло бергамотовым чаем, который только что любезно приготовила для него секретарша.

Тайлер отошел от окна и, испытав легкое ощущение голода, подумал о том, что пора завершить еще парочку дел и отправится на ланч, но звонок секретарши прервал его размышления.

– Мистер Найт, тут к вам какой-то мужчина хочет попасть. Он выглядит подозрительно, поэтому охрана задержала его у парадного входа. Но он настаивает и говорит, что не уйдет пока не поговорит с вами. Его имя Шон Бабкок.

– Шон Бабкок? Не припоминаю такого, – переспросил Тайлер, удивившись тому факту, что существуют мужчины с подобной фамилией. Хотя имя показалось все же откуда-то знакомым. – Пропустите его ко мне.

Не зная, чего ожидать от непредвиденной встречи, Тайлер поправил галстук и одернул костюм, сшитый столичным портным по его индивидуальным меркам.

Охранник открыл дверь и, провожая подозрительным взглядом непрошеного гостя, посмотрел на Тайлера. Тот одобрительно кивнул, и дверь за посетителем закрылась.

Мужчина остался стоять на месте, с интересом оглядывая офис. Тайлер же смотрел на него без интереса. Гость был невысок и смазлив. Светлые, аккуратно уложенные волосы с небольшими залысинами, голубые, яркие глаза, высокомерно скользящие по комнате. На нем была надета синяя рубашка с размазанным разноцветными красками именем дизайнера. Несколько пуговиц на ней были расстегнуты, и через них выглядывала устрашающая татуировка, уходящая острыми пиками на широкую шею. На нем был пояс с именем дизайнера и туфли с именем дизайнера. Весь его облик напоминал гору мышц на низкорослом великане, одетом в вещи на два размера меньше. Его кулаки были сжаты, желваки нервно ходили.

– Так вот где проводят время мужья неудовлетворенных женщин, лучше бы уделяли время своим половинкам, – сиплым голосом объявил он и перемялся с ноги на ногу.

– Что, простите? – переспросил Тайлер, не поверил собственным ушам.

– Тайлер Найт?

Он обнажил в улыбке белые, как унитаз, зубы.

– Внимательно вас слушаю.

– Меня зовут Шон Бабкок.

– Давайте перейдем сразу к делу, Мистер Бабкок.

Шон нахально шмыгнул лицом, как будто собирался сплюнуть. Он вытянулся и попытался положить руки в карманы. Влезли же только кончики пальцев.

– Послушайте, мистер Найт, я понимаю, что у вас куча бабок и все такое, но это не дает вам права распоряжаться жизнями людей, которые, в отличие от вас, – он вынул мускулистую руку и ткнул коротким толстым пальцем в сторону Тайлера, – честным трудом зарабатывают себе на хлеб.

– Я не понимаю, о чем идет речь, мистер Бабкок. Как, впрочем, и то, какие у вас есть основания, чтобы утверждать, каким образом я зарабатываю деньги.

– Сейчас поймете.

– Хотите присесть?

– Нет, спасибо, я постою.

Поняв, что разговор будет неприятным, Тайлер почувствовал, что ему становится душно. Он освободил галстук и присел на край стола.

– Мистер Найт, я терпел это, сколько мог, но пришла пора принимать чрезвычайные меры. Ваша жена вешалась на меня, и, честно признаюсь, сначала мне это очень нравилось. Да что тут прикидываться, я это всячески поощрял. Ну сами знаете, Люсиль горячая штучка и все такое.

Тайлер больше так не думал. Он вздрогнул, когда Шон произнес имя его жены.

– И когда мне это надоело и я ей вежливо пару раз отказал… Сами понимаете, сколько богатых женщин хотят быть в хорошем настроении, – продолжал Шон. – Люсиль стала угрожать мне, что меня уволят, что не видать мне карьеры, как своих ушей, я попаду в черный список работодателей, если я перестану уделять ей время. А куда я пойду? Видели бы вы, с каким видом она это говорила. Стерва!

Тайлер резко подошел к гостю и схватил его за рубашку.

– Выбирай выражения, приятель, – сквозь зубы процедил он.

Ярость исказила красивое лицо Тайлера. Ему захотелось как следует вмазать обидчику, но он сдержался. Он понимал, что бой будет неравным. Охранники не позволят этому произойти.

– Она достала меня, – высвободившись, почти прокричал Шон. – Если она не перестанет, то я заявлю на вашу паршивую семейку в полицию. Если уж и терять работу, то громко хлопнув дверью! Я расскажу газетчикам подробности жизни светских семей. Пусть знают, что кроме секса и наркотиков вас ничего не интересует. В вас нет ничего святого. Деньги окончательно отравили ваш извращенный разум.

– Что вам от меня нужно? – стальным голосом произнес Тайлер.

– Прикажите своей жене, чтобы она отстала от меня. С тех пор, как она залетела от меня…

Он осекся, поняв, что сболтнул лишнее, но деваться было некуда, и он продолжил:

– Да, это так, но я в этом не виноват. Это получилось случайно. Но она теперь угрожает мне. Ненавижу всех вас. Богатеньких, испорченных уродов. Думаете, вы можете все? Так вам и надо! Вот какие у вас жены! Шлюхи!

Слова комком встали в горле Тайлера, и он тщательно старался их выплюнуть.

– П-п-пошел в-в-вон, – с трудом проговорил он.

И Шон вдруг громко рассмеялся.

– Все понятно. Вот он какой, муж красотки Люсиль Найт. Застенчивый. Весь такой правильный. В дорогом костюмчике и роскошном офисе. За деньги можно купить все, не так ли, мистер Найт? Но ваша жена хочет меня. Люсиль говорит, что жить без меня не может! Слышите? Что только со мной в постели у нее сносит крышу.

Тайлер нажал кнопку секретарши и отвернулся к окну. Теперь слова Шона больно вонзались в его широкую спину.

Когда охранники вывели гостя, Тайлер ничего не слышал. В его ушах громким молотом пульсировали слова «она залетела от меня», и горечь во рту заставила его сделать глоток чая. Сердце отчаянно колотилось. Лицо горело от ярости. Он сел на стул.

– С вами все в порядке? – спросила секретарша.

Тайлер посмотрел как будто сквозь нее и кивнул. Он боялся, что не сможет сейчас произнести ни одного слова, и она, казалось, это понимала. Он развязал удушающий галстук и откинулся на спинку стула.

Тайлер не помнил, как взбежал вверх по лестнице здания, в котором он жил. Он не хотел дожидаться лифта и уж тем более ехать в нем наедине с кем-то или, тем более, с самим собой несколько секунд. В тот момент любые мысли казались ему невыносимыми. Вместо этого он бежал вверх по белой лестнице с квадратными черными перилами, не оглядываясь назад, словно боялся, что за ним гонятся.

Он не помнил, на каком этаже споткнулся и упал, больно ударившись коленками о кафельный пол. Он тяжело дышал от бега, но то, что происходило внутри, не давало ему отдышаться. Он поднялся и, похрамывая, попытался снова побежать, но не смог. Подойдя к лифту, он услышал, как гулко билось его сердце, как кровь пульсировала по его вздувшимся венам, дыхание сбилось, и он еле мог с ним справляться. Рубашка прилипла к телу, а туфли натерли ноги. Он снял их и, все еще прихрамывая, пошел босиком к квартире.

Люсиль не было дома, и он это знал. Еще утром она написала ему, что до самого вечера будет с подружками в СПА за городом. Дрожащими руками он отпер входную дверь и вошел в квартиру, бросив на пол ключи. Они громко звякнули о кафель и, рассыпавшись, отлетели в сторону.

Он все еще не мог как следует отдышаться, но находиться в собственном доме дольше, чем на сборы вещей, он не намеревался. Зайдя в спальню, он почувствовал легкую тошноту. Он вспомнил, что ничего не ел с утра, и желудок отозвался на эти мысли болезненной коликой. Открыв холодильник, он ничего, кроме шампанского, в нем не нашел. Люсиль не готовила и говорила, что даже запахи из кухни вызывают у нее отвращение. Продукты иногда покупал исключительно он. В этой квартире теоретически жили двое, практически же в ней никто не жил.

Быстро ополоснувшись в душе, Тайлер надел джинсы и футболку и накинул сверху пиджак. Захватив сумку и ноутбук, он вышел из квартиры. Спустившись в подземную парковку, он подошел к одной из своих машин. Резко стянув с нее черный чехол, он увидел, как обнажились ее изящные линии, как она заблестела глянцевой краской в свете неоновых ламп. Восемь цилиндров, шестьсот шестьдесят одна лошадиная сила были спрятаны в элегантном стройном теле красавицы Феррари под номером 488. Черная пантера, с черными литыми дисками, она соблазнительно улыбалась Тайлеру, словно рассказывая, как скучала по нему, ведь он совсем ее забросил, отдавая предпочтение громоздкому Range Rover’у с водителем.

Он действительно редко ездил на ней, но сегодня был именно тот случай. Тот редкий случай, когда он ее желал всем телом и душой. Ему хотелось обуздать ее, и чтобы эта красотка показала ему, на что была способна. Вынув гладкий, словно капсула, ключ с надписью Ferrari, он открыл машину. Выехав из здания, он увидел, как белый свет фонарей отразился на сверкающем капоте. Он уверенно въехал в густой поток машин часа пика и, изящно маневрируя, поехал по направлению автобана.

Спустя час, бросив на заднее сиденье высокий букет ароматных красных роз, взвизгнув шинами, он поехал сто миль в час, легко обгоняя соседние уставшие машины.

Солнце медленно сползало за горизонт; торжественно вскинув лучи над всем обыденным, оно воспламенило небо. Словно замерев от подобного величия, густые серые тучи отражали его золотые отблески. Тайлер гнался за этим светом, словно боялся, что он может исчезнуть для него навсегда. Он ехал без музыки, словно в медитации, наслаждаясь переливами ревущего мотора своей машины. Он слился с ним воедино и звучал так же пламенно и временами как будто надрывно. Его нервы были натянуты, и ему казалось, что если он остановится, они могли разорваться, как толстая, но поврежденная струна.

Черно-белый толстый кот Винни сидел на лестнице, наблюдая за тем, как открывается входная дверь. Увидев Тайлера, он выпрямился, натянул хвост трубой и мелодично замурчал, подбежав к своему другу.

– Привет, Винни. Как ты, старина?

Тайлер ласково потрепал кота за ухо.

Дом был наполнен запахом запеченной картошки, розмарина и чеснока. Пройдя на кухню, Тайлер увидел, как тетушка Джемма колдовала над едой. На ней были джинсы и толстый вязаный свитер темно-синего цвета. Ее волосы белым, воздушным облаком были собраны сзади.

– Тайлер, – развела она в удивлении худыми руками. Ее маленький морщинистый рот приоткрылся в растерянности. – Как неожиданно! Винни, отойди. Дай мне обнять моего мальчика.

Тайлер протянул ей букет роз.

– Какие красивые! – воскликнула она, прижала руки к груди и наклонилась головой вбок, любуясь цветами.

Она крепко обняла Тайлера, и он почувствовал спокойствие и надежность, как будто с него сняли проклятие.

– Что случилось, Тай? Ты выглядишь бледным. Все в порядке на работе? Ты голодный? Я так рада, что ты приехал, – тараторила Джемма от неожиданности. – Ты как раз подоспел к ужину.

– Т-т-только брошу вещи в спальне и с удовольствием поужинаю. Я голодный, к-как в-волк.

Винни торжественно мяукнул и увязался вслед за Тайлером.

Комната была чистой и просторной. На стенах висели фотографии актеров и режиссеров, на столе стоял большой старинный глобус. Небольшое окно было зашторено, на занавесках висела разноцветная рождественская гирлянда, которую они смастерили вместе с Джеммой. Тайлер окинул взглядом полку с книгами. Все они были на одну тематику и изучены до дыр: алгебра, экономика, бизнес.

Усевшись на кровать, он подумал, как он был счастлив здесь когда-то. Как много он мечтал, какие огромные строил планы на жизнь. Ему хотелось знать ответы на все, и ему казалось, что он может делать тоже все, и даже если он чего-то не умел, он знал, что если этим увлечься, то обязательно все получится.

Он помнил, как неугомонные белки сновали по крыше и за окном на разные голоса перекликались птицы, он сидел за этим столом и выводил сложные математические уравнения. И чем сложнее они были, чем невозможнее казалось получить результат, тем больше он вдохновлялся, тем больше ему хотелось их решить. Он видел дальше, он видел, что было за ними. То приятное чувство удовлетворения, что он смог, что он не сдался, что не застрял в ощущении беспомощности.

Он всегда мог. Это было его любимое слово – могу. И фраза – я могу. Я все могу. И что с этими мечтами стало теперь? Что стало с его любимой фразой? Именно сегодня она впервые была под угрозой приставки «не». Тайлер посмотрел на Винни и погладил его, словно ожидая ответа. Кот лежал рядом и урчал от удовольствия, подставляя плюшевую голову под тяжелую руку друга.

– Т-т-тебя когда-нибудь кто-нибудь предавал? – спросил Тайлер, наблюдая за тетушкой.

Точно не этот дом, подумал он. Она никогда не хотела уезжать из него, какие бы роскошные варианты он бы ей ни предлагал взамен.

Джемма поставила на стол дымящуюся запеченную в духовке картошку с золотистой корочкой, обрамленную веточками розмарина и окутанную сладким запахом чеснока, и запеченные помидоры, поперченные и припорошенные сыром. Она не была вегетарианкой, но на ее столе обычно не бывало мяса. Если только по праздникам, потому что оно было дорогим и она считала его блажью. Деньги, которые присылал Тайлер, она долго не хотела брать, а потом просто стала копить для него же, иногда отправляя небольшие суммы на благотворительность. Тайлер ненавидел мысль, что ей приходилось туго с деньгами и что, несмотря на это, она платила за его учебу, еду, одежду, когда он не зарабатывал сам. Теперь же она не позволяла себе самых простых подарков с его стороны, кроме цветов и книг.

Она переодела свитер. Теперь на ней была кофта бледно-сиреневого оттенка, на фоне которой ее звездно-белые волосы выглядели еще ярче и воздушнее. На шее, из-под воротника, скромно выглядывала тоненькая нитка жемчуга.

Она села напротив Тайлера и мягко посмотрела на него, слегка наклонив голову в сторону, словно любовалась им или изучала.

– Пожалуй, я отвечу «нет», мой дорогой.

Тайлер улыбнулся.

– Значит, ты очень в-везучая.

– Наверное, – улыбнулась она в ответ, – я просто не позволяла никому меня предавать. Не давала никому такого шанса.

Тайлер подумал, что его жизнь состояла из раздачи другим подобных шансов.

– А разве это возможно?

– Смотря как об этом думать. Хотя не припомню, чтобы я когда-нибудь этим занималась. Давай положу еще картошечки?

Он молча кивнул. Он тоже раньше никогда этим не занимался. Хотя на работе это и случалось не раз, он перешагивал ситуацию и шел дальше.

Джемма не спросила у Тайлера, почему у него возник такой вопрос, но понимала, что что-то происходит в его доброй душе и что он снова начал заикаться.

– Как у тебя дела? Что нового на работе? Как Люсиль?

– На работе все хорошо. М-может выгореть м-многомиллионный контракт с американцами.

Он устало посмотрел на нее, как будто это его не радовало.

– А Люсиль? Люсиль как обычно. Хотя нет, не как обычно. Он-на… беременна.

– Как замечательно, – всплеснула руками Джемма, – наконец-то у меня появится внучок. Или внучка. Поздравляю, мой мальчик!

Она положила морщинистую руку на гладкую, окаймленную сбоку темную волосами, руку Тайлера и пытливо посмотрела на него, словно пытаясь понять, почему он так реагирует на эту новость и как это связано с предыдущим вопросом.

– Спасибо, Джемма, – грустно улыбнулся он.

– Ты этому не рад?

– Рад. Т-только теперь нужно привыкнуть к этой мысли. Что стану о-о-отцом.

– Ты будешь великолепным отцом. Лучшим из всех, что я знаю, даже не сомневайся. Почему ты приехал один?

– Люсиль уехала с подругами в С-спа. Не хотел нарушать ее планов.

Джемма понимающе кивнула головой.

– Ты останешься до завтра?

– Да. Если оставишь меня.

Винни громко мяукнул и встал на задние лапы, передними аккуратно переминаясь коготками на ноге Тайлера, чтобы тот взял его на руки.

– Винни соскучился по тебе, – сказала Джемма, – наверняка и спать будет в твоей спальне.

– Я тоже соскучился по тебе, д-дружище, – ответил Тайлер, усаживая кота на колени.

В желудке стало тепло, в голове спокойно, а на сердце легче. Он подумал, что все же он тоже был везучим. У него было место, где никогда не предадут, где он огражден от остального мира.

На улице поднялся сильный ветер, и ветки деревьев за окном глухо постукивали о стекло.

Глава 8

Часы монотонно тикали на стене. Рассеянный голубоватый свет постепенно исчезал из комнаты. В ней пахло чипсами со вкусом абердин-ангусской говядины и пивом. Зак лежал на диване, то и дело переворачиваясь со стороны в сторону, ему было неудобно. Он читал сценарии дочери, наконец-то проводя свое время не бесцельно, думал он. Желудок от чипсов набух и неприятно покалывал, но поесть что-то другое Заку не представлялось возможным: ему было лень. И лень настолько завладела его жизнью, что ему было неохота куда-то идти, неохота что-то готовить и неохота даже разогреть что-то готовое.

Почти совсем стемнело, и он понял, что читать становилось невозможно. Да и пивная отрыжка находила на него, и он боялся захлебнуться ею, как младенец.

Он нащупал на полу телефон и написал сообщение Оливии: «Из тебя мог бы получиться хороший сценарист». Она дала ему почитать парочку сценариев, военной драмы и экшена. Его это удивляло и казалось нормальным одновременно.

Оливия выросла в семье человека, которого никогда не было дома, но она наверняка слышала от своей мамы о том, что он снимал неплохие экшены, драмы и триллеры. Она могла бы пойти по его стопам. Дело оставалось за малым: довериться своему таланту и много работать.

В их доме были книги в основном этих жанров, к ним приходили дяди азиатской наружности с палками, и ее папа, которого она с трудом узнавала, дрался с ними на заднем дворе, издавая леденящие кровь звуки. Зак много лет занимался ушу.

Детство Оливии началось и закончилось личностной драмой, где главными лицами были Зак и Элва, бесконечно выясняющие отношения и хлопающие дверьми до осыпающейся штукатурки.

Кстати, писала сценарии она действительно неплохо, Зак нисколько не лицемерил. Видение сцен у нее было тоже неплохое, хотя чувствовалось, что она так и хочет всем угодить. Она следовала всем возможным клише и штампам, например: «она так красива и сексуальна, что даже не знает об этом», да еще излишние описания того, насколько красивыми были главные герои, хотя для фильма актеры обычно и так подбираются привлекательные. Одну из сцен она, видимо, считала особенно захватывающей, поэтому повторила ее несколько раз, что показалось Заку нарочитым и неправдоподобным. За написанным ею не слышался голос автора, но ощущались страх и неуверенность в собственных мыслях. Оливия боялась говорить то, что думает. И Зак, возможно, как отец и эксперт в этом деле знал, почему так происходит.

Да, возможно, пока люди ищут свой собственный голос, они поначалу звучат, как сотни и тысячи других людей. Но время становления можно сократить, когда рядом есть тот, кто подскажет, как это сделать, тот, кто вовремя поддержит, а не равнодушно пожмет плечами и не примет зачет.

Не дождавшись ответа от дочери, Зак встал и походил по комнате, потирая подбородок и с серьезным видом уставившись в пол. Он понимал, что Оливия действительно хочет бросить колледж, точно так же, как она хочет стать сценаристом. И у нее были все основания поступить так или иначе.

Яблоко, как известно, недалеко падает от яблони, и их семья отнюдь не была исключением. Наливное и ароматное, оно упало на голову Зака, не причинив при этом боли, но пробудив его тем самым к жизни и заставив оглянуться по сторонам. И он оказался теперь перед выбором: выжать сладкий сок из созревшего плода или позволить ему сгнить.

Он понимал, что нужно что-то делать, но не понимал, что именно и как необходимо начать. Ему особенно понравился сюжет фильма про шпионку, маньчжурскую принцессу, выросшую в Японии, про которую она и написала, что та была настолько красива и сексуальна, что даже сама об этом не подозревала. Невероятно женственная, она переодевалась в мужские одежды и все равно неустанно покоряла мужские сердца и могла командовать кавалерийскими отрядами. Перед ней стояла задача спасти из плена ее отца, служить своей стране и скрывать запретную любовную связь с отважным красавцем русским генералом.

Спасти отца… Зак решил, что обязательно предоставит ей такую возможность. На полу завибрировал телефон. «Когда не знаешь, что делать, лучший вариант – делать то, что находится перед тобой», – пришло Заку на ум.

«Ну ты, конечно, скажешь, папа. Хороший сценарист! Так, пародистка на хорошие фильмы, – в голове Зака прозвучал голос Оливии, пока он читал текст. – Ты так быстро прочитал мои горе-сценарии?»

С меня хватит, подумал Зак и быстро напечатал ответ.

«Когда у тебя есть время со мной встретиться?» – спрашивал он.

Он чувствовал, как внутри бурлит раздражение. Руки слегка тряслись. Он был взбешен. Как его родная дочь может такое говорить о своем творчестве? Это камень, между прочим, и в его огород тоже.

«В любой день после учебы», – пришло сообщение от Оливии.

«Во сколько ты заканчиваешь завтра?»

«К полудню буду уже свободна».

«Я заберу тебя у главного входа. До встречи».

«Договорились».

И в конце поцелуйчики. Даже целых три. Зак почти почувствовал их на своих небритых, с крошками от чипсов, щеках. Ситуация с Оливией будоражила его, он не мог думать ни о чем другом и даже не мог припомнить свою привычную жвачку из мыслей, которую жевал несколько лет. Он не мог воспроизвести хоть что-то из прошлого репертуара, чтобы пусть и ненадолго, но переключиться.

Он огляделся по сторонам. Бардак по-прежнему правил этой комнатой, как и его домом, как и его разумом. Для начала он позвонил знакомой уборщице, которая раньше приходила к нему и приводила дом в человеческий вид. Тогда его раздражала чистота и запах чистящих средств. Он не находил в них ничего вдохновляющего. Теперь же ему нестерпимо захотелось избавиться от пыли и хлама. И через пару дней он обязательно от них избавиться.

Сон не шел к Заку. Он слышал, как за окном одиноко завывает ветер, громко прохаживаясь по подоконникам. Сквозь жалюзи пробивался желтоватый свет уличных фонарей. Ощущая затяжной приступ голода, Зак понял, что уснуть не получится. Он встал и, пройдясь по квартире, на минуту задержался у запретной комнаты. Ему показалось, что сила была именно в ней. Он отворил дверь и вошел внутрь.

Нажав на выключатель, он увидел, как темная комната озарилась неярким светом, как зажглись, словно лунными лучами, полки с тысячами дисков и видеокассет, аккуратно выстроившихся в бесчисленные ряды. На стене висели грамоты и черно-белые фотографии любимых кинокадров. В шкафу за стеклом, переливаясь золотым светом, стояли награды. Посередине на стене висел огромный плоский телевизор, а под ним, словно под священным алтарем, располагалась аппаратура с множеством кнопок и приспособлений. На потолке расположилась красивая декорация из налепленных друг на друга квадратиков.

Когда-то ему нравилось творить здесь, в приглушенном свете, струящемся по черным стенам. Скользящим взглядом он окинул рабочий стол, на котором стояла лампа и лежали книги и бумаги. Зак подошел к шкафу. Золотая маска с отверстиями вместо глаз безмолвно и равнодушно смотрела на него сквозь стекло, словно показывая, что для величия недостаточно слов и эмоций, недостаточно таланта и усилий, недостаточно даже веры. Нужно просто уметь быть, а не казаться. Вне зависимости от всего. В самой простоте, но при этом и полноте своего существования.

И когда-то у него это неплохо получалось. Он умел быть. Быть лучшей версией себя как режиссера, но никогда как мужа и отца. Он думал, что творчество и семья несовместимы. Он жил кино. И оно без остатка вытеснило все остальное из эгоистичного бытия Зака.

Он вспомнил, как фоторепортеры безжалостно фотографировали его одного, громко приказывая ему отойти от жены. Они выкрикивали его имя, и его эго в эту минуту сладостно ликовало. Он выпускал мягкие, бархатные пальчики Элвы, бросая ее, смущенную и несчастную, на растерзание будущих сплетен, и вдоволь наслаждался своим триумфом на ковровой дорожке.

Один. Приглашения на вечеринки приходили на его имя, и в них указано было «плюс один».

Элва была его «плюс один» и никогда не была названа своим собственным именем. Он стер ее как человека, превратив в тень. И судьба словно насмехалась теперь над ним. Она как будто серьезно настроилась показать ему, что без семьи он на самом деле ноль. И тенью, на самом деле, был он сам.

Зак посмотрел на диски. Конечно, среди них были и его фильмы. Его собственные фильмы. Он достал один из них и усмехнулся. Он вспомнил, что снимал его, когда Оливия была маленькой. Когда она сочиняла стихи и истории, а ему ни разу не было до них дела. И что это был один из лучших фильмов в его жизни, которые он срежиссировал, заплатив за это очень дорогую цену. Именно поэтому он решил себя наказать и запретил себе заходить в эту комнату. Он решил наказать свое тщеславие, которое, свесив гладко выбритые, стройные ножки, сидело у него на шее и управляло его жизнью.

Он вставил диск в проигрыватель, и на черном экране появились первые кадры. «Лучше поздно, чем никогда. Люди неспроста ведь так говорят», – подумал Зак, откинувшись в кресле и больше не ощущая голода, которому щемящее чувство сожаления не оставило места.

Уже почти рассвело, когда он отправился в постель. За долгое время он впервые по-настоящему хотел спать, его тяжелые веки набухли, а голова гудела. Он хотел лечь в кровать и погрузиться в забытье, чтобы набраться сил и начать жить по-новому. Этой холодной, иссиня-черной ночью он несколько часов находился в прошлом, думая о будущем, совсем забыв про настоящее. И теперь, когда за окном горизонт окрасился робкими оранжевыми красками, он повалился на помятую темно-серую кровать и забылся глубоким сном.

Открыв глаза от яркого и теплого солнечного цвета, он сначала приятно потянулся, как вдруг подскочил и схватил телефон. На экране высветилось время: двенадцать тридцать, три неотвеченных вызова от дочери и одно сообщение, тоже от нее. «Привет, папа. Ты, скорее всего, забыл, что мы встречаемся сегодня. Оливия».

Зак закрыл руками лицо и почувствовал, как оно загорелось от негодования. Он проспал важную встречу. Пожалуй, самую важную за всю его самодовольную жизнь. Что ей ответить? Я проспал? Она называет меня папой. Какой же я после этого «папа»? Я безответственный кретин, каким, впрочем, всегда для нее и был.

Насколько сон прошедшей ночью казался сладким, настолько явь теперь казалась горькой. Зак никогда ни у кого не просил прощения. И этот раз не был исключением. Он набрал номер дочери и, убедившись, что она еще в колледже, поспешно выбежал из дома.

Глава 9

Мириады разноцветных деревьев украшали сдавшийся в плен осени шумный город. Городской воздух пропитался липкой влагой и запахом сырого асфальта.

Тайлер вернулся домой около семи. Он целый день был занят на работе, ощущая себя свежим и бодрым. После поездки к тетушке Джемме он словно зарядил свои изрядно севшие батарейки, а новый проект на работе вдохновлял его и придавал сил. Зайдя домой, он увидел, как Люсиль пыталась сделать фотографию селфи, но ее нос морщился, и красивое лицо искажалось недовольством.

– Тигренок, наконец-то ты вернулся домой. Сделай мне красивую фотографию, хочу выложить ее в инстаграм и подписать «я после бурного похода в Анабелс», или как ты думаешь, что можно подписать? Мне всегда так трудно подбирать слова для фотографий, не понимаю, как остальные пишут длиннющие тирады. Мы так напились вчера, дорогой. Я ничего не помню. Кто привез меня домой, как я поднималась на лифте, – как будто память отшибло. Но было так весело!

Люсиль, как кошка, растянулась на диване в черном шелковом платье-сорочке и сделала томный взгляд. Ее платиновые волосы были небрежно собраны наверху в пучок. Ее лицо было без макияжа и, несмотря на похмелье, имело отдохнувший и ухоженный вид.

– Я готова, – скомандовала она.

Тайлер сделал несколько фотографий, и жена, просмотрев их, осталась недовольна, воскликнув:

– Какая я опухшая, глаз совсем не видно. Ну и ладно, зато не придется теперь ломать голову, что написать под фото.

Люсиль отложила телефон в сторону и посмотрела на мужа:

– Как ты провел время у Джеммы? Как она?

Приехав на работу после времени, проведенного с Джеммой, он не заикался. На душе было спокойно, и он забылся, как только перешагнул порог своего офиса. При виде жены слова застряли колючим комком у него в горле.

– Нормально, – выдавил из себя Тайлер.

Он прошел на кухню и включил чайник.

– Нормально? И этим словом ты ограничишься? Не хочешь разговаривать, так и скажи. И налей мне тогда шампанского. Голова раскалывается, хоть я и приняла таблетки. Вот такая плата за веселье!

Тайлер не хотел думать о том, как его жена может так себя вести, находясь в положении. В последнее время ему казалось, что он ее совсем не знает. Эта женщина появилась в его жизни как цветное пятно на сером полотне неба, но теперь ему больше не симпатизировал этот цвет. Он казался неуклюжим и неуместным, а небо, напротив, не серым, а пастельно-голубым.

Тайлер налил шампанского и принес жене. Она резко схватила мужа за запястье.

– Посиди со мной, тигренок. – Она похлопала по дивану наманикюренной розовым цветом рукой, как будто отдавала команду хорошо надресированной собаке.

Тайлер послушно сел.

– Обними меня.

Тайлер послушно обнял.

– Поцелуй меня.

Больше всего на свете Тайлеру не хотелось целовать жену. От нее пахло сладкими удушливыми духами, перемешанными с алкоголем. Он почувствовал, как отвращение растеклось по его телу.

– Извини, – высвободившись, сказал он, – мне надо налить ч-ч-чаю.

– Чего налить?

Люсиль приподнялась на локти. Тайлеру не хотелось повторять, но он, пересилив себя, все же сказал:

– Мятный ч-чай.

– О, милый. – Лицо Люсиль приняло маску сострадания. – Ты снова начал заикаться? Что случилось?

Она взяла Тайлера за лицо, и он почувствовал на щеках прикосновение ее искусственных длинных ногтей.

– Говорила я тебе, что работа доведет тебя когда-нибудь до ручки! Вот, пожалуйста. Я так и знала! Тебе нужно больше отдыхать.

У нее никогда не укладывалось в голове, как такой красивый мужчина мог заикаться. В ее понимании это было несовместимо и несправедливо.

Он стоял перед ней, возвысившись, как скала. Сильное тело, мужественное, смелое лицо, крепкие руки. Из его глаз струились доброта и понимание. Он был недосягаем для нее, как рай для грешника.

– Все в п-порядке, – ответил Тайлер.

Люсиль демонстративно вздохнула и отпила половину бокала.

– Вчера в спа приехал бойфренд Вивьен, актер, про которого я тебе рассказывала. На этот раз он не показался болезненным. Наоборот, он выглядел здоровым, как бык. Играть солдата для него в самый раз. Кстати, именно он и уговорил нас поехать на тусовку. А мы, расслабленные и изрядно подпившие шампусика, конечно же, сразу согласились. Хорошо, что я не помню, как мы там веселились. Я не хожу в это место, потому что оно медом намазано для проституток. Они как мухи слетаются туда в поисках старых богатеньких папаш. Жалкое зрелище. Видел бы ты это. Их сразу слышно по акценту и видно. Короткие дешевые платья. Завлекающие декольте. Яркие щеки.

– Ты не хоч-чешь поехать на всю зиму на нашу виллу в Амальфи? – спросил Тайлер и зажег камин.

Оранжевое пламя вспыхнуло и заклубилось вверх невесомым вихрем.

– Почему ты спрашиваешь, тигренок? Хочешь от меня избавиться?

Слова Люсиль были шуткой, но на самом деле именно этого он и хотел. Точнее, не он, а ее любовник Бабкок.

– Зима не лучшее время здесь, ты же з-знаешь. Да и я буду з-занят новым проектом пару м-месяцев точно. Командировки, отчеты.

– Там такая скукотища!

– Возьми с собой новых друзей.

– Хорошая идея, дорогой. Я почему-то об этом не думала. Хотелось бы слетать куда-нибудь на острова, но акклиматизация доконает меня. Помнишь, какая огромная болячка вылезла у меня на подбородке после Сейшел?

Тайлер помнил, потому что Люсиль неделю не давала ему покоя, жалуясь на свой внешний вид, тем самым испортив ему послевкусие от отдыха.

– Да и кожа сохнет после долгих перелетов. Сколько нужно сделать уколов после такого отдыха?

Тайлер подумал, что после шампанского кожа сохнет гораздо больше.

– Но, пожалуй, ты прав, – сказала Люсиль и подошла к окну. – Поехать на несколько месяцев в Италию значит и загореть, и отдохнуть от этой лондонской серости и одновременно избежать дурацкого состояния акклиматизации. Как говорится, улететь вместе с птицами в тепло. А то они то и дело галдели вчера, пролетая в небе и оповещая об этом, когда мы были за городом. Я поговорю с Вивьен.

Она повернулась к Тайлеру.

– Ты помнишь, что скоро мы идем в театр?

– Помню.

– А как же Рождество? Оно уже через пару месяцев. Я думала отмечать его с тобой где-нибудь в заснеженной Австрии.

– Я приеду в Амальфи. Как раз к тому времени все будет налажено с новым проектом и мне будет необходимо развеяться.

– Давай куда-нибудь сходим, – построив предложение вопросительным порядком слов, утвердительно сказала Люсиль. – Голова почти прошла, и теперь я захотела есть.

– Я немного у-устал.

– Да брось, тигренок. Я знаю, что ты сегодня можешь еще и марафон пробежать. Посмотри, какой ты крепкий.

И он действительно мог пробежать марафон. И действительно, он чувствовал себя крепким.

– У-у, какой ты сильный, – призывным голосом и почти шепотом сказала она. – Я хочу тебя прямо здесь и сейчас.

Люсиль подошла к мужу и, не давая ему налить чай, начала трогать его тело. А вот этого он как раз не мог. Мысль о том, что ему придется когда-нибудь лечь с женой в постель, сразу отнимала силы. Он чувствовал себя обесточенным. Он не понимал, для чего она это делает, в какую игру играет и есть ли в этой игре правила. Для чего она притворяется, что хочет его? Зачем унижает себя связью с таким подлецом, как Шон, который даже не смог по-мужски справиться с ситуацией.

«Неужели я сам ее на это толкнул, – думал Тайлер. – А кто же еще? – приходил мгновенный ответ. – И теперь я понесу наказание за это. Я приму ее ребенка и дам ему все, что смогу, точно так же, как мне когда-то дала Джемма».

Люсиль поставила бокал и плавными движениями сначала убрала с плеч тонкие лямки платья, а после позволила ему соскользнуть вниз по стройному телу. Она распустила волосы, и они белыми каскадами заструились по розовым, гладким плечам.

Взгляд Тайлера скользнул по ее животу, как будто ожидая найти ответ на свой вопрос, и, не увидев ничего подобного, он тут же отошел от нее и сел за стол, уставившись в телефон.

– Куда ты хочешь пойти? Я забронирую столик.

Люсиль с недовольным лицом и надутыми губами снова надела платье.

– Мне все равно. Главное, чтобы там было вкусно и много дорогого шампанского.

Глава 10

Оливия и Зак медленно шли по набережной Темзы. На противоположной от них стороне вдоль берега плавно покачивались на воде разноцветные пришвартованные лодки. На их длинных вытянутых носах выглядывали маленькие блестящие окна. На некоторых из них, возле кабин, похожих на голову, развевались британские флаги.

Пушистые деревья, не желая обнажаться, победно горели алым и бордовым. На чистой мостовой, словно аппликацией, были приклеены желтые и коричневые листья. Изредка раздавались истошные крики чаек и треск от сорок.

Мимо пробегали, то замедляя, то ускоряя темп, бегуны в облегающих шортах до колен и женщины с повязками на голове и большими наушниками. Прохладный воздух пахнул преющими листьями и илом. На синем небе, закрывая солнце, танцевали лохматые облака.

Опоздав на встречу с дочерью, Зак тщетно пытался найти хоть какие-то следы обиды на ее милом лице. Оливия грустно улыбалась, но в этом выражении ее лица не было ничего осуждающего. Он летел к ней на встречу с расправленной спиной, за которой он ощущал крылья. Прошлая ночь вспышками воспоминаний загоралась в голове, и приятная дрожь пробегала по его телу. Когда-то он так чувствовал себя, вдохновившись новой идеей.

Впрочем, так было и сегодня. Он выпустил на свободу свое вдохновение, и теперь оно казалось ему обновленной версией его: повзрослевшим и мудрым. А еще многогранным, потому что теперь он хотел попытаться иметь и творчество, и семью. На душе было и волнительно, и страшно, и прекрасно. Он знал, поскольку в полной мере испытал на себе, что никакие таблетки от депрессии или алкоголь не дадут такого чувства счастья. Чистого, без всякой примеси. Вопрос «как я жил без этого раньше» беспокоил его, но он принял решение не отвечать на него. По крайней мере, сейчас. Ответа все равно не было, а истязать себя ему больше не хотелось.

На Оливии было пальто бежевого цвета и темно-синий шарф. Доносящийся с реки легкий бриз играл с ее абрикосовыми кудряшками. Она смотрела на листву под ногами.

Зак долго не мог начать разговор, который запланировал вчера вечером, но беседа своим естественным течением сделала это за него. Он не задавал очевидных на его взгляд вопросов вроде «почему ты девочка и решила сочинять военные драмы» или «знаешь ли ты, дорогая Оливия, что это нелегкий вид кино, потому что сделать его качественным требует не только таланта сценариста. Уж кто-кто, а я это хорошо знаю».

– Нас учат, что важно предугадывать, чего хотят зрители, как им дать то, что они надеются увидеть, – сказала Оливия. – У меня это не очень получается. Я не знаю вкусы людей.

– Их и не нужно знать, Ливи. Ты всегда должна вести честный разговор со зрителем.

– Честный?

– Да, а не добиваться успеха любой ценой. Впрочем, и не получится. Это плохой старт и совсем негодное видение творчества.

– А как же твои фильмы? Большинство из них были коммерческими.

– Это так. Но я бы теперь ни за что не согласился снова так поступить. Заткнуть свой внутренний голос и делать то, что, например, говорят продюсеры. Это было нелегко. Но мой разум поглотила жажда славы. Я хотел снимать фильмы, и я их снимал. Любой ценой. Теперь же я знаю, что где есть цель заработать на зрителях как можно больше денег, там заканчивается творчество. Ты не следуешь тому, что хочешь сказать, ты хочешь преуспеть в том, что хотят слышать остальные. А это заведомо провальный план. Деньги не важны, их можно потерять. Важно то, что ты сделал. Этого у тебя никто не отнимет. Твои творения останутся с тобой навсегда и никогда не предадут. И мы не должны их предавать.

Зак посмотрел на дочь. Она внимательно слушала его, не перебивая, терпеливо, и казалось, что она внемлет каждому его слову. Ему снова вспомнилась прошлая ночь. Кино, которое он снимал, было очень даже неплохим, но теперь казалось ему незрелым, неглубоким.

– Не подумай, Ливи. Я ни о чем не жалею. Опыт есть опыт, и я рад, что пришел к тем мыслям, которые движут мною сейчас. Мы бы не узнали, что такое свет, если бы не познали тьму.

– Ты считаешь, что познал тьму? – спросила Оливия, удивленно посмотрев не отца.

– Несомненно.

Он подумал, что еще неделю назад он думал, что больше никогда не познает свет.

– А я всегда думала наоборот. Все мои воспоминания о тебе наполнены восхищением: мой отец известный режиссер. Я иногда даже запрещала себе думать об этом, чтобы совсем не загордиться, – улыбнулась Оливия.

– Спасибо, Ливи. Но все гораздо серьезнее, мы как-нибудь обязательно поговорим и об этом. Так вот, творчество… Ливи, мне один мой приятель недавно предложил снять фильм. Так вот я бы хотел, чтобы ты слегка подкорректировала для меня свой сценарий. Да-да, и не смотри на меня так. Звучит ответственно, но когда-то тебе придется начать работать с именитыми режиссерами.

– Что? – не дала ему договорить Оливия. – Сценарий для твоего фильма? Я не ослышалась, папа? Я же… ничего из себя не представляю.

– Я как никогда серьезен с тобой. И мне нравится твоя история про японскую шпионку. Я покупаю ее у тебя.

– Папа!

Оливия остановилась, и Зак увидел, как ее глаза озарились надеждой. Казалось, что она не знает, что делать: обнять его, запрыгать от радости или то и другое одновременно. Зак никогда еще не чувствовал себя более гордым. Даже когда ему вручали награду на виду у дюжины голливудских звезд.

– Но при одном условии, – сказал он.

– Каком? – снова удивленно посмотрела на него дочь.

– Я хочу услышать в истории голос Оливии Росс. Не то, что хотят увидеть твои идеальные зрители, не то, чему вас учат на факультете, а то, что твой внутренний творец говорит тебе. Выпусти на волю все свои самые дерзкие фантазии, покажи свой характер, покажи своим рассказом, кто ты такая. Я даю тебе на это месяц.

Глаза Оливии снова потухли, она отвернулась и медленно побрела по мостовой.

– Не получится, папа, – сказала она.

– Это еще почему?

– Я говорю тебе не получится, и все тут.

Зак взял ее за руку и повернул к себе. Он увидел, как слезы застлали ее глаза.

– Я не знаю, кто я, – вдруг заплакала Оливия. – Я не знаю, есть ли у меня внутренний голос или нет, я запретила ему что-либо говорить, когда вы разошлись с мамой. Я не хочу выпускать то, что у меня накопилось внутри, пусть оно разлагается себе спокойно. Папа, я не буду писать для тебя сценарий, потому что ты будешь разочарован в своей дочери, которая представляет из себя полную серость.

– Это неправда! – взорвался Зак. – Я вижу, кто ты такая, и я единственный раз в своей жизни чем-то горжусь. Точнее, не чем-то, а тем, что у меня есть дочь. Да еще и такая талантливая. Может, я бы изменил что-то в своей карьере, может, я о чем-то и сожалею, но только не о том, что встретил твою мать и у нас получилась ты, Оливия. Девочка с таким огромным, добрым сердцем. Да, у нас не сложилось с Элвой, – Зак сам не верил, что произнес это имя, – но это не значит, что у нас не должно сложиться с тобой. Мы не виделись долгое время, но на это были причины. Пусть это и звучит идиотской отговоркой. У меня были на это причины, но теперь все будет по-другому. Я обещаю тебе, Ливи. Все будет совершенно по-другому.

– Папа, прости меня.

Оливия обняла Зака, и он почувствовал, как слезы накатили и на его глаза, но он никогда не плакал и не умел этого делать точно так же, как и просить прощения.

– У тебя есть месяц, Оливия, – строгим голосом сказал Зак. – Тебе нужно привыкать к строгим дедлайнам. Чтобы готовый сценарий лежал у меня на столе в назначенный срок. Ты знаешь мой адрес. А сейчас пойдем куда-нибудь поедим и заодно обсудим, что я наподчеркивал в твоих историях, и я расскажу, что с этим делать. Составим план и обсудим детали. Да, и ты можешь рассчитывать на мою помощь и в течение месяца работы над сценарием. Помнишь, в том месте, где героиню спрашивает император: «Что ты задумала, Эрика?..»

Оливия взяла под руку Зака и, широко улыбаясь, зашагала навстречу солнечному дню.

Глава 11

Разноцветные граффити не оставили ни одного живого места на теле серых промозглых стен. Зашифрованные коды, призывные слова, странные лица, оставленные дерзкой рукой их творца, как будто протестовали против обыденности, отделяя свою территорию от остального города. Рисунки прерывались на арку театра. Над ней белым неоновым огнем горела вывеска. Повсюду воняло канализацией и раздавались оживленные голоса стекающегося к входу народа.

Тайлер почувствовал, что Люсиль сильнее прижалась к нему, когда они подходили к зданию, в котором находился театр. Она то и дело морщилась и выдыхала брезгливое «фу». На ее длинное, красное, с глубоким декольте и длинным вырезом на правой ноге платье была накинута светло-коричневая дорогая шуба. Белые волосы были распущены и свисали упругими локонами. На губах горела ярко-красная помада, густые накладные ресницы обрамляли ее большие беспокойные глаза.

– Не могу поверить, что Вивьен пошла на такое, – говорила она, – да еще и нас вынудила опуститься до такого уровня. Ужаснее места я никогда не видела.

– А по-моему, что-то в этом есть, – ответил Тайлер.

Зайдя внутрь, они прошли по коридору, утопающему в горчичного цвета полумраке, в котором блестела розовой подсветкой висящая на стене надпись «Здравствуйте». С потолка, словно вздутыми венами, нависали металлические трубы. На некоторых стенах были оставлены каракулями черные надписи.

– Ну и местечко, – выдохнула Люсиль, – меня сейчас стошнит в прямом смысле.

Она никогда не говорила о своей беременности, и Тайлер уже было совсем об этом забыл, но теперь ему снова стало не по себе от этой мысли.

Покатый зал с бордовыми сиденьями, словно горный склон, спускался к небольшой сцене, вмещая не более ста человек. В зале было темно, и только по стенам гирляндами были развешаны круглые, излучающие белый свет, лампочки. На потолке, грубо изогнутом аркой, черным ожерельем висели погасшие прожектора. Сцена выглядела небольшой пещерой, освещенной неярким красным светом. Каменный узор на бежевых стенах напоминал пробку из-под шампанского.

Разодетый в дорогие наряды народ неспешно пробирался к своим местам, как будто подтверждая старую поговорку, что не место красит человека, а человек место. Кто-то перешептывался неуверенным голосом, кто-то громко смеялся, держа в руках бокал из-под шампанского, а кто-то, как Люсиль, недовольно морщился от обстановки. Тайлер никого не знал, в отличие от его жены то и дело раздающей приветствия по сторонам.

Точнее, Тайлер знал только Зака и Оливию, которые стояли рядом со сценой и что-то обсуждали. Он пригласил их в последний момент, после того как Зак позвонил и сказал, что у него есть к Тайлеру серьезный разговор. Тайлер ответил, что с него хватит серьезных разговоров, и предложил для начала встретиться в несерьезной обстановке. Зак знал, что когда Тайлер так говорил, это означало что-то интересное, и сразу принял приглашение.

Люсиль увидела Вивьен и, отчаянно махая рукой, пошла ей навстречу, отпустив руку Тайлера. Он же направился к Заку. Поздоровавшись с ним и представившись Оливии, он снова отметил в друге перемены, как будто это было безмолвным условием в их отношениях: не встречаться до тех пор, пока не изменишься.

Несмотря на прежнее наличие живота, Зак выглядел свежее и ухоженнее. И стал напоминать самого себя лет этак пять назад. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, лицо гладко выбрито. На нем были дорогой темно-синий костюм и светлая рубашка. На Оливии было расклешенное от талии легкое платье цвета шафрана. Шелковистые кудряшки словно золотой рамкой окаймляли ее одухотворенное лицо без макияжа. Несмотря на плотную фигуру, она показалась Тайлеру воздушной. Оливия не была красавицей в прямом понимании этого слова, но ее естественность и непринужденность делали ее обворожительной в более глубоком толковании красоты.

– Как мне здесь нравится! – воскликнула она, и ее голос был приятен Тайлеру.

– Вот это и есть настоящее искусство, ничем не контролируемое. Безусловное, оригинальное и безудержное, – продолжала восхищаться она.

Тайлер увидел, как в этот момент Зак смотрел не нее, мягко улыбаясь уголками рта, и как лицо его светилось от нежных чувств.

– Согласен, – ответил Тайлер, – мне тоже здесь нравится. Никакого внешнего пафоса, только внутреннее стремление к творчеству.

– И название мне тоже нравится: «Женщина по имени Джу». Я нашла, что это имя значит..

Ее прервала подошедшая Люсиль с бокалом шампанского в руках.

– И что вы на это скажете? – не поздоровавшись, начала она, манерно поправляя волосы. – Вы друзья Тайлера? Он вас пригласил? Приносим вам самые глубокие извинения за происходящее. Мы ведь и сами не знали, что так выйдет! Какая дыра! Настоящая помойка! И такая холодина. Спасибо шампанскому, что мои зубы перестали стучать.

– Все в порядке, – спокойным голосом уверил ее Зак и протянул ее руку. – Меня зовут Зак Росс, мы встречались пару раз на кинопремьерах.

– Ах да. – Кукольное лицо Люсиль приняло задумчивое выражение. – Кажется, я припоминаю. Вы режиссер?

– Да. Именно. А это моя дочь Оливия. Она сценарист.

– Как приятно, – сказала Люсиль, пожимая руки. – Вы еще над каким-то фильмом собираетесь поработать с моим мужем? Он упоминал это пару месяцев назад.

– Это только сегодня мы собираемся обсудить, – ответил Зак. – В несерьезной обстановке. Так ведь, Тайлер?

– Буду рад вернуться к этому вопросу, – ответил Тайлер.

– Над чем вы сейчас работаете? – спросила Люсиль у Оливии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.