# Стыд. Роман

Олег Филипенко

Главный герой романа «Стыд» – эксцентричный молодой человек, исключённый из театрального института, ставит перед собой цель – получить диплом актёра и уехать в провинцию. Московская студенческая и театральная среда начала 90-х годов 20-го века, высокие размышления об искусстве и литературе нищих юных художников, без примеси коммерции и материального расчёта, узнаваемый быт того времени – роман писался в 1990–1993-х годах, – возможно, всколыхнёт в читателе память о своих идеалах…

> Все эти дни я ни разу не отошёл от системы. Княжне начинает нравиться мой разговор: я рассказал ей некоторые из страшных случаев моей жизни, и она начинает видеть во мне человека необыкновенного.

> М. Ю. Лермонтов, «Герой нашего времени»

© Олег Филипенко, 2022

ISBN 978-5-4496-8546-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Часть первая

### От автора

Я решил-таки написать коротенькое предисловие к этой повести или короткому роману, затрудняюсь определить. Я не стану говорить, как многие авторы, будто нашёл эту рукопись там-то и там-то, при таких-то обстоятельствах, что она меня возмутила или, напротив, покорила и так далее и тому подобное. Всё это делается для того авторами, чтобы отделить написанное от себя. И я прекрасно понимаю это наполовину сознательное, наполовину инстинктивное желание. Я чувствую ту же потребность отказаться от своих же слов. Поэтому хочу сказать следующее. Это ни в коем случае не автобиографическая повесть. Хотя бы потому, что хронологически моя жизнь и жизнь автора записок не совпадают. Кроме того, герой всегда существует в узком коридоре, который ему отводит автор в виде сюжета и темы. Моя же жизнь представляет несравнимо большую вариативность. Нити вариативности тянутся в моём сознании во внешний и мой внутренний мир во все стороны, здесь же, в этой повести, есть пучок света, вокруг которого тьма. Образ тьмы и света здесь не в метафизическом смысле, а в структурном. У жизни одна структура, у произведения другая. Гораздо более ограниченная. А в метафизическом смысле высказался Гоголь, который когда-то где-то сказал, что автор, писатель, не выражает и шестой части самого себя. Я с ним полностью согласен.

Вот и всё, что я хотел сказать, пожалуй.

### Глава первая

1.

Я всё думаю, что может войти в мой дневник? Почти всё, что происходило в последние четыре года, я передать не в состоянии: слишком сильны были катаклизмы и слишком равнодушен я сейчас к ним и далёк от них. Однако, соотносясь с идеей, я попытаюсь рассказать историю от своего имени, но предупреждаю, что это не вполне я, как и люди, окружающие мой персонаж, не вполне те, что окружали меня.

Сейчас я живу недалеко от Рижского вокзала в старом пятиэтажном доме. Чтобы попасть ко мне, нужно найти улицу N-скую, дом пятнадцать, войти под арку, повернуть налево в вечно распахнутые двери и подняться по узкой, сырой лестнице до пятого этажа, где первая слева дверь, обитая наполовину фанерой, и будет моей. Звонка нет, надо постучать.

Когда меня отчислили из института «из состава студентов», я стал претерпевать сильное бедствие: не было места для жилья, деньги тоже кончились. Я ночевал у своих редких знакомых, продал часть своих вещей на Тишинском рынке, в общем, мне было тяжело. Впрочем, я был счастлив, что больше не учусь в институте.

Тогда я устроился работать дворником в каком-то ДЭУ или ЖЭКе, или ДЭЗе, или как-то иначе звучит это место.

Моя начальница недоверчиво отнеслась ко мне. Долгий опыт работы со студентами (я устраивался как студент, иначе было невозможно устроиться) показывал, что взять на работу студента невыгодно: плохой работник. Зная о подобном предубеждении, я принялся усиленно, намеренно трудиться. Это имело положительное действие, и уже через неделю сентябрьским солнечным утром я шёл следом за начальницей получать квартиру.

Свернув в какую-то арку, мы вошли в тёмный подъезд; пахнуло в лицо сыростью, мышами, какой-то кислятиной. Мы поднялись по узкой лестнице со стёртыми ступенями на пятый этаж. Начальница предупредила, что в моей квартире проживает нелегально какой-то гражданин. Это меня неприятно удивило и озадачило. Выходит, мне нужно ещё кого-то выселять. Дверь оказалась закрытой, на наш стук никто не отвечал. Мы оставили записку неизвестному, чтобы он срочно покинул квартиру. Я, не скрывая досады, удалился, – ведь мне нужно теперь опять напрашиваться к кому-нибудь на ночлег.

На следующее утро я вновь пришёл, но дверь оказалась вновь закрытой, записки не было, значит, некто её читал. Я очень разозлился, подумал, что надо бы взломать дверь, но инструмента для этого не было, да и нужно получить разрешение у начальницы. Вновь я оставил записку, но более нетерпеливого содержания. Начальница, когда я ей рассказал о результате моего похода, разрешила мне взломать дверь, если завтра неизвестный не покинет квартиру. Инструмент она подсказала взять у соседей.

На следующее утро дверь по-прежнему была закрыта, записки опять не было, на мой стук никто не отвечал. Я постучался к соседям. Вышел пожилой мужчина. Я объяснил ему, в чём дело, спросил, не видел ли он того, кто там живёт. Сосед сказал, что видел, что это молодой здоровенный парень, что нужно быть поосторожнее, а то «может быть беда». Я сказал, что пустяки, ничего не будет, взял у него инструменты, молоток и отвертку, и принялся расковыривать щель между дверью и рамой. Однако мне пришлось долго повозиться. Подошла начальница, – замок всё никак не сдавался. Наконец, от моего удара ногой дверь распахнулась, и я вошёл в квартиру. Следом за мной вошла начальница.

2.

Я ужаснулся негодному состоянию квартиры. Горя желанием знать, кто здесь живёт, прошёлся по комнатам. В одной из двух комнат, маленькой, шириной в два, а длиной в четыре шажка, на стуле, стоящем по центру, лежала ощипанная буханка чёрного хлеба, на полу валялись засаленные рюкзак, спальный походный матрас, одеяло, кое-какие вещи. Возле окна стояли в ряд несколько банок консервированных овощей, а в углу вёдрышко со свежими абрикосами. «Гляди, – возмутилась начальница, – устроился. С абрикосами. С соленьями. Зимовать здесь собрался. Вот наглец, а!»

Мы договорились, что я забью дверь гвоздями и поеду за замком, чтобы сегодня же его вставить. Вещи же и продукты я отдам незнакомцу, когда тот появится.

3.

Надо сказать, что моя квартира произвела на меня самое тягостное впечатление. Однако я собирался в ней жить, хорошо сознавая безвыходность своего положения: денег нет, из общежития выселили. Кроме того, я надеялся, что новизна, трудность моего положения пробудят во мне стойкость, интерес к жизни и возможно я сумею, наконец, овладеть собой и вернуться в начальную, необходимую для нового творческого шага, точку. Я не ошибся, скажу заранее, только творческий шаг, который я сделал, оказался не в том направлении, в котором мыслился тогда. Впрочем, я был рад получить квартиру даже в таком убитом виде, это во сто крат лучше, чем спать на улице.

Я купил замок в магазине на Цветном бульваре и, отбродив полдня по улицам Москвы, пробравшись по уже недействительному студенческому билету на дневной спектакль во МХАТ, где, к моей досаде, давали современную пьесу, слишком правдивую, а потому нестерпимо скучную, отправился, наконец, в свою новую квартиру. Но по дороге решил сначала зайти в общежитие, чтобы одолжить необходимый для работы инструмент. Однако не встретил там никого из знакомых ребят. Ведь днём в общежитии почти никого не бывает, нужно ждать вечера, а то и ночи, – тогда все собираются. Тем более, было начало учебного года, и некоторые ещё не вернулись после каникул.

Уже выходя из общежития, встретил свою бывшую соседку по этажу. Я спросил, нет ли у неё инструмента. Естественно, у неё его не оказалось. Мы с ней когда-то дружили. Правда, потом она на меня обиделась и долго не разговаривала. Вот и сейчас она быстро проскользнула мимо меня в дверь общаги.

4.

Мы познакомились с ней два года назад, когда она поступила учиться в институт на режиссёрский факультет и ей дали комнату в общежитии рядом с моей. Зовут девушку Мариной. Она полька. Из Варшавы. Имеет жениха из Германии. Он регулярно звонит ей.

Однажды, очень скоро после нашего знакомства, я засиделся у неё в гостях. Её соседка по комнате, моя однокурсница, куда-то ушла, видимо, к своему парню из Лаоса. Марина мне казалась западной девушкой, в смысле лёгкости отношений, поэтому, засидевшись, я пытался угадать, чего она от меня ожидает. То ли пора вставать и уходить, то ли следует её обнять и поцеловать. Тогда я так и ушёл в четвёртом часу ночи, не определившись, как следовало бы себя вести. Но мы стали друзьями. От нечего делать мы коротали вечера за разговорами и чаепитием. Постепенно я даже привык к ней.

Однажды, в середине сентября, в так называемое бабье лето, я лежал на своей койке и смотрел в потолок, предаваясь размышлениям. За полуоткрытым окном вечерело, слышались возгласы играющих в волейбол студентов, удары по мячу. Мне даже захотелось самому поиграть, но мысль, что там играют иностранные студенты, афганцы, с которыми я не знал как общаться, – слишком уж вызывающе и грубо они себя порой вели, остановила меня. «Ладно, – думал я, – мне и так хорошо». И чего это русские не играют, а играют афганцы? Я захотел курить, – тогда я ещё курил, это теперь бросил. Встал, решив, что прежде нужно попить чаю. Такое со мною бывало: чтобы получить большее удовольствие от сигареты, я прежде пил чай или съедал что-нибудь. А уж лучше кофе с сигаретой ничего не придумаешь. В буфете института это целый ритуал у студентов. Правда, теперь, когда я не курю, этот ритуал вызывает во мне презрительное отвращение. Не стоит разрушать самих себя, жизнь и так это сделает вместо нас. И не стоит заблуждаться, будто все эти разговоры об искусстве и посредственные наши способности дают нам право умереть раньше времени.

Вошёл мой сосед по комнате, Дмитрий. Он уже не учился в институте, был отчислен годом раньше за «аморальное поведение». Он не совершил ничего такого преступного, просто неловкими поступками обнаружил свои пороки, а потом стал настаивать, что порочны все. Дмитрий прежде учился со мной на одном курсе, я никогда особо не дружил с ним, напротив, он мне не нравился, но так случилось, что я приютил его.

Он-то и сообщил мне, что нашёл нам двух девушек. «Только что познакомились. У нас на первом этаже. Одна – Тамара, другую забыл, как зовут».

Мне ничего не оставалось, как положиться на обстоятельства: куда пойдёт этот вечер, туда и пойдёт, пальцем не ударю, но и препятствовать не буду.

Через час Тамара пришла. Вместе с подругой. Подругу звали Наташей. Они принесли с собой бутылку шампанского и бутылку вина, две или три консервы, гитару. Наташа мне мгновенно понравилась, так что у меня затрепыхалось сердце. Девушки были навеселе, но Наташа, улыбаясь, молчала, а Тамара громко и возбуждённо говорила. Мы выпили. Поболтали. Вскоре Тамара увела куда-то Диму, и я остался один с Наташей. Мы не успели с ней толком познакомиться, но взаимная симпатия сблизила нас. Мы легко о чём-то болтали. Потом я сел рядом с ней и обнял её. Она не сопротивлялась. Я поцеловал её. Она не сопротивлялась. Тогда я коснулся её грудей, она слегка отодвинулась от меня, но внутренний жар распалил её чувственность, и она вновь прижалась ко мне.

Часа через два с половиной я попрощался с Наташей, преувеличив сладость последнего поцелуя, чтоб не обнаружить оскорбляющей женщину холодности и, хуже того, отвращения. Я был утомлён, но доволен собой. Никогда ещё я не обладал столь качественной женщиной.

Проблема была только в том, что я любил другую. И это была не полька, которая не смогла мне простить бурного секса за относительно тонкой стеной, разделяющей наши комнаты…

5.

Я пришёл на свою новую квартиру, постучал к соседу, но его тоже дома не оказалось. Мне ничего не оставалось, как ждать вечера. Тогда я решил, что замок сегодня вставить не успею, но вечером обязательно зайду на квартиру, чтобы повидать незнакомца, который, как я боялся, вздумает забаррикадироваться. Кроме того, меня тянуло любопытство: кто ж он такой, этот парень?

Часу в одиннадцатом вечера, выйдя как всегда на станции метро «Рижская», я дошёл до проспекта Мира, – это наш обычный путь в общежитие, – а далее свернул в непривычном для себя направлении, налево, пересёк две автодороги и пошёл вдоль длинных, высоких зданий. Осенний холодный ветер продувал мою старую куртку, дырявые кроссовки со стёртыми подошвами скоро промокли, потому что пошёл дождь, в животе бурчало, – злая угрюмость овладела мной. Представляя себе предстоящую встречу, я сжимал кулаки, желваки играли на моих скулах. Я даже вообразил себе, что незнакомец меня убивает, что это мои последние шаги по земле, но, вздрогнув, отвратился от представшей картинки и, расправив плечи, ещё сильнее стиснул зубы и кулаки.

Отыскав нужную арку дома, я вошёл в подъезд, поднялся по лестнице и остановился на верхней площадке, где было темно: то ли лампочка перегорела, то ли её вообще не было. Я в последний раз подумал, что со мной может произойти несчастье, но мрачная решимость владела мной. Я толкнул дверь, она распахнулась, свет из маленькой прихожей ударил мне в лицо.

6.

На пороге стоял парень и вопросительно-трусливо смотрел на меня. «Я здесь буду жить, – сказал я отрывисто. – Я хозяин этой квартиры». «Я понял, – он виновато улыбнулся. – Заходите». Пелена спала: ничего устрашающего и необычного в парне не было. Я вошёл и сразу посмотрел на его вещи: рюкзак был собран, банки уложены в огромную спортивную сумку. «Уже готов», – сказал он. Я в знак одобрения важно покачал головой. Парень действительно был огромный, но лицо имел детское. «Что же ты так долго тянешь? Записки получал? Почему не съехал сразу?» Он стал оправдываться. Сказал, что его сюда вселил прежний дворник, его товарищ, который и провёл инструктаж, как себя вести в случае попытки выселения. Инструктаж был коротким: не обращать внимания на письменные угрозы, укрепить дверной замок. «Я думал, – говорил юноша, – что она (начальница) только так… врёт про то, что эту квартиру кому-то под жильё отдавать будут…» Я не стал ни в чём упрекать парня и доискиваться до истины, потому что давно не жду от людей благородства, тем более, что злоба моя иссякла, на её место пришли сочувствие и понимание.

Оказалось, что он иногородний, альпинист, перворазрядник, приехал в столицу, потому что скоро в армию, и он хочет попасть служить в ЦСКА. В настоящее время работает в каком-то кооперативе, моет окна на высотных зданиях. «На верёвке, значит, висишь?» – уточнил я. «Да».

Едва парень сказал, что он альпинист, как я с любопытством стал разглядывать его, чувствуя уважение к человеку. Верхняя губа у него не касалась нижней, и были видны кончики двух-трёх передних зубов, – явное сходство с зайцем. «А как тебя зовут?» «Кирилл». Мы познакомились.

Я подошёл к окну, выглянул во двор. Кирилл стал прилаживать к рюкзаку свёрнутый походный матрас. Во дворе было пусто и темно, я стал рассматривать оконную раму, стёкла, грязные от пыли и краски.

«Я готов», – бодро сказал Кирилл, стоя навытяжку передо мной. «Ну и куда ты сейчас пойдёшь? – спросил я, прикинув, что уже, должно быть, часов одиннадцать вечера. – Есть куда?» Он замялся: «Надо сейчас другу позвонить, потом к нему». «А где он живёт?» Кирилл назвал отдалённую часть города. «Уже поздно. Если хочешь, оставайся, а завтра тогда улаживай свои дела». «Да, а можно? Я тебя не стесню?» – радостно спросил он. «Нет. Тем более, что сейчас я здесь ночевать ещё не буду. Я живу в общежитии, нужно завтра здесь всё убрать, принести вещи, постель, так что сегодня я уйду. И хорошо, если б был ты: замок вставлять уже поздно, ночь на дворе, а двери открытыми оставлять опасно: украдут что-нибудь. Тут, правда, и нет ничего, но народ может и дверь унести!»

7.

Далее была экскурсия по квартире. Всё было в таком запустении, столько грязи накопилось, что я долго стоял, безнадёжно опустив руки, пытаясь сообразить, с чего следует начать уборку и сколько мне понадобится сил и времени для этого. Кроме того, некоторые помещения находились явно в аварийном состоянии. В туалете, например, над унитазом с потолка свисал ломоть штукатурки толщиной с палец. Отбить ломоть казалось опасным, – мог обвалиться потолок. А если оставить так? Я подумал, что тогда нужна каска на время посещения туалета. Ведь если такой ломоть упадёт на голову, то может убить. Однако когда я примерился, оказалось, что можно почти спокойно сидеть на унитазе, потому что ломоть при случае упадёт только на спину, а значит, не убьёт.

На кухне горела тусклая лампочка, стены, выкрашенные когда-то зелёной масляной краской, потемнели от копоти и лоснились от испарений. Газовая плита была жирна, медный кран для холодной воды позеленел, раковина почернела… Не хотелось ни до чего касаться. Зато в отвратительном шкафу, на полке, застеленной свежей газетой, ослепительно блестели чашки, тарелки, заварничек для чая. «Это твоё?» – спросил я. «Да». «Может, чаю выпьем?» «Да, давай, – оживился Кирилл. – У меня и варенье есть. Абрикосовое».

Он зажёг газ, поставил чайник на плиту. «Да, квартира ужасна», – сочувственно и в то же время весело сказал Кирилл. Мы прошли в его комнату. После осмотра нежилой части квартиры, в комнате показалось уютней. Мы поговорили о том о сём, попили чаю. Он предложил угощаться абрикосами, я съел два, сказал, что больше не хочу. «Послушай, – начал Кирилл, причём лицо его приняло идиотско-сконфуженный вид, – а ты один здесь собираешься жить?» «Нет, с подружкой», – соврал я на всякий случай, у меня не было подружки. Мы заговорили о другом, но парень стал как-то маяться, видимо, что-то ещё желая у меня спросить. Я даже стал догадываться, что. «Послушай, – наконец, начал он, – а мог бы ты мне сдавать одну комнату, ведь у тебя их две? Я бы тебе платил. А?» Я даже выпрямился на стуле. Я отверг его предложение. Кирилл стушевался и начал извиняться. Мне стало жаль его. Что делать? Насколько он способен помешать моему одиночеству? Я спросил, надолго ли ему нужна комната. Он сказал, что вообще-то точно неизвестно, может быть надолго, но зато он не стеснит меня, потому что приходит поздно вечером, уходит рано утром. Кроме того, часто уезжает на несколько дней домой, а то и на полмесяца на сборы, в горы. Я сказал, что, возможно, оставлю его, мне нужно подумать. Впрочем, тут же почувствовал, что соглашусь, что мне просто необходимо некоторое время, чтобы примириться с мыслью, что в квартире будет жить ещё кто-то. Осознав это, я, наконец, разрешил ему остаться на неопределённое время, сказав, что вместо денег, которые он предлагает за комнату, мне нужно помочь отремонтировать, хотя бы слегка, квартиру. Он живо согласился.

Так мы поладили и за две недели действительно сделали косметический ремонт: побелили потолки, покрасили окна и двери, причём побелку и краску раздобыл Кирилл; вместо обоев, которых не достать в магазине, а на чёрном рынке они стоят очень дорого, мы наклеили на стены, – это была моя идея, – плакаты с изображением спящей девочки в кроватке. Затем выбросили всё лишнее, помыли полы, и сейчас моя квартирка выглядит вполне сносно, почти уютно.


### Глава вторая

1.

Сосед по лестничной площадке, у которого я брал молоток и отвёртку, оказался, что называется, стукачом. Но об этой его слабости я узнал позже, а прежде я узнал, что он художник. То, что он художник, было для меня ещё неожиданней. Он был похож скорее на слесаря, но никак не на художника.

Вскоре после вселения, утром, убрав свой участок, я возвратился в квартиру. Стоя на лестничной площадке, уже открыл дверь, как услышал щелчок дверного замка у соседа. Я немного задержался, чтобы поздороваться с ним. Он высунул голову, ответил на приветствие и с любопытством спросил: «Ну как? Выселил этого парня?» «Да», – солгал я, не желая долго изъясняться. «Ну заходи ко мне, познакомимся». Он шире открыл дверь. Я удивился приглашению и неохотно вошёл.

В квартире оказалось уютно. «Это мой офис, – сказал мужчина. – Я сам живу не здесь. Хотя иногда здесь ночую». И он странно мне подмигнул. «Вроде на педика не похож», – подумал я, но из осторожности принял независимо-пренебрежительный вид.

– А вы, молодой человек, учитесь, работаете?

– Я студент театрального института, – опять солгал я.

– О! Творческая, значит, личность! Я тоже творческая. Я художник. Вот мои буклеты. Вот журнал, где есть репродукции моих картин.

Я отчасти купился на подобную саморекламу, – что делать! – уважаю творческих людей, – стал рассматривать журнал… Однако разговор наш плохо клеился. Слишком мелким и суетливым мне показался этот человек. На прощание он пожал мне руку. «Нет, не педик», – решил я. Он пригласил меня заходить ещё.

Однако я больше не зашёл.

2.

И вот однажды, недели через три, я пришёл к начальнице жаловаться, что контейнеры с мусором не убирают второй день, поэтому они переполнены. В это утро мне попались две дохлых кошки на участке, и меня чуть не стошнило. Настроение моё едва выправилось к концу рабочего утра.

В небольшой комнате начальницы, находящейся в одном из подъездов «хрущёвского» дома, на первом этаже, было много народу. В основном, старушек. Почти все они переговаривались, поэтому стоял гул. Начальница сидела возле окна за столом и выдавала старушкам талоны на сахар и на что-то ещё, уж не знаю. Она увидела меня и жестом указала, чтобы я обождал. Я встал возле окна. Прошло минут десять. От нетерпения я прошёлся взад-вперёд, чуть не сбил с ног какого-то старичка, старичок меня обругал, я извинился. Начальница подозвала меня к себе. Я сел на освободившийся стул напротив неё.

Решив вопрос с контейнерами, я уж хотел уходить, но начальница задержала меня. «А кто у тебя живёт?» – настойчиво и сухо спросила она. Дыхание моё пресеклось. Но лишь на мгновение.

– Никто.

– Не ври. Я знаю, что у тебя живёт этот парень, которого мы выселяли. Зачем ты его держишь?

«Откуда она знает?» – мысленно вопрошал я, но вспомнив соседа-художника, почему-то подумал, что это он рассказал. «Уж не думает ли она, что я педик?» – почему-то подумалось мне, но вглядевшись в лицо начальницы, грубое и простое, отмёл это предположение.

– Да никто у меня не живёт! – попробовал возмутиться я.

– Да что ты мне тут мозги пудришь? – закричала начальница так, что гвалт в комнате прекратился и все присутствующие обратились в нашу сторону. – Ты сам живёшь нелегально в этой квартире… По моей доброте. Хочешь, чтобы милиция тебя из неё выселила? Ты знаешь, кто такой этот парень? Может он бандит какой?!

– Да нет, он нормальный, – недоумевал я.

– Откуда ты знаешь?!

Далее следовали упрёки моей беспечности и угрозы моему вероломству. Мне ничего не оставалось, как заверить начальницу, что выселю этого парня сегодня же…

3.

«Ах ты старый!.. – возвращаясь домой, воскликнул я, уверенный, что это сосед рассказал о моём постояльце. – Сталинской закваски… И что заставляет людей так поступать?»

Однако я быстро успокоился. Во-первых, было чудесное утро. Во-вторых, я шёл с работы, а не на работу; в-третьих, что самое главное, меня слова начальницы мало касались, они касались Кирилла, у него возникала проблема с жильём.

Поднявшись по лестнице, я остановился перед своей дверью, вылавливая ключ из дырявого кармана пиджака, – ключ упал на дно подкладки и там затерялся. За дверью соседа-художника послышался скрип половицы. «Ага, – обрадовался я, – дома». Но едва я постучал к нему, как скрип прекратился, воцарилась тишина. «Испугался», – подумал я и не стал более томить человека, ушёл к себе.

Кстати, дня через два я столкнулся с ним на лестнице. Увидев меня, он как-то съёжился и стал косить глазами в сторону. Мне вдруг сделалось жалко его, так что захотелось даже положить ему руку на плечо, чего я, разумеется, не сделал, но я приветливо, даже тепло, поздоровался с ним. Лицо соседа вдруг просветлело, и он раза три повторил мне своё приветствие, при этом кланяясь, как вежливый китаец, так что мне самому пришлось поклониться, остановившись… Смешная сцена!..

А с Кириллом получилось удачно. Едва я после разговора с начальницей вошёл в квартиру, как Кирилл, жуя бутерброд, объявил мне, что уезжает срочно на две недели на сборы в горы. «Это кстати», – сказал я и передал ему разговор с начальницей. Мы сошлись на том, что это сосед настучал, и решили, что двух недель будет достаточно, чтобы усыпить бдительность соседа, а там всё пойдёт по старому, только впредь надо будет соблюдать осторожность.

4.

В те времена, когда я учился в институте, я вставал с постели поздно, не раньше десяти или даже одиннадцати. Ложился, правда, тоже поздно, не раньше двух ночи. Так поступали, в общем, все студенты.

Когда меня отчислили из института, я стал спать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Мне было стыдно, что я так много сплю, но, с другой стороны, на мир Божий мне тоже не хотелось да и не для чего было глядеть.

Теперь же я ложился обычно в десять вечера, вставал в шесть утра. Мне было радостно, что я властвую над телесными позывами. Я уважал себя за это.

Но, с другой стороны, так тоже долго продолжаться не могло, ведь непонятно: для чего преодолевать себя? Только для того, чтобы добывать деньги на пропитание? Ну а более высокой цели, благородных упований у меня нет?.. Или честолюбия?..

Правда, я поставил себе целью получить диплом. Даже специально встречался с моими бывшими педагогами, чтобы узнать, можно ли мне получить диплом? И если да, то каким образом. Сегодня я должен встречаться по этому поводу со своим мастером, у которого учился и который меня отчислил за то, что я отказался участвовать в дипломном спектакле. Когда он меня отчислил, я даже обрадовался, потому что получал долгожданную свободу и возможность не выслушивать ежедневно пошлые суждения педагогов, мастера, студентов, касающиеся профессии и человеческих чувств…

Но прошло время, и я понял, что совершил опрометчивый поступок, что нужно получить диплом, иначе впереди тупик. Социальный, разумеется. И вот я стал встречаться с педагогами, чтобы нащупать пути к получению диплома. Это было пыткой для моего самолюбия, но, кажется, я эту пытку выдержал, потому что мне всё-таки мастер пообещал выдать диплом. Я ведь был на хорошем счету у него.

5.

Я ещё хотел сказать вот что. Когда меня отчислили из института, я бросил курить. Это было очень сложно, бросить курить. Мне это удалось потому, что, помимо радости от полученной мною свободы, я ощутил опасность своего положения, я проникся сознанием теперь ещё и социального одиночества… Нужно было чем-то взбодрить себя, поэтому я выбрал самую трудную задачу – бросить курить.

Хочу поделиться, как мне это удалось. Может, кому-то пригодится.

Я составил расписание, по которому, начиная с десяти сигарет, каждый день убавлял по сигарете, таким образом, на десятый день я выкурил последнюю сигарету, а на одиннадцатый прекратил курить вовсе. Кроме этого, хотя я и продолжал спать по двенадцать часов в сутки, но в остальном изменил образ и стиль жизни. Стал мыть полы в комнате каждый день, перестирал всю свою грязную одежду, каждое утро делал гимнастику, как когда-то в юности, одевался чисто, ходил на концерты в консерваторию, а однажды, в кризисный день, когда еле удерживался от соблазна закурить, забрёл впервые в жизни на эстрадный концерт, во Дворец съездов. Правда, часа через полтора я оттуда сбежал, слишком уж опустошило меня зрелище для кретинов…

Но зачем? Для чего так дорожить своей жизнью?..

Кстати, месяца через полтора я зажил по-старому, то есть бросил мыть полы, валялся целыми днями на кровати или же бродил, как пёс, по чуждой Москве, не проявляя ни к чему интереса; правда, курить вновь не стал, подавляя остатком воли вредную страсть.

Однако ещё через полмесяца меня вытурили из общежития и это обстоятельство, а также голод и нищета, заставили меня вновь опереться на волю, и я устроился, как уже сказал, работать дворником. Кроме этого, чуть раньше я устроился работать сторожем в одном театре. Но об этом позже.

6.

И вот сегодня я должен после работы пойти в институт для беседы с мастером.

Я встал с постели за минуту до звонка будильника. Настолько организм привык уже просыпаться в шесть утра. Выглянул во двор. На улице серело. Бледные звёздочки чуть заметно мерцали. Асфальт был сухим. Это хорошо, значит сегодня листва не будет прилипать к асфальту, и я уберусь быстрее.

Я оделся, – надел фуфайку, потому что утром уже прохладно, и вышел на улицу.

Пока шёл на работу, намётанным глазом оценивал положение дел на участках других дворников. Кое-кто из них уже подметал тротуар. Я находил, что мой участок один из самых тяжёлых. Слишком много листвы на моём участке. Это потому, что он находится среди сплошь стоящих высоких деревьев. Ещё я подумал о следующем. Есть у меня один тротуар, в ширину едва ли три метра, но тянущийся в длину метров на двести пятьдесят-триста. Каждое утро трактор, который моет тротуары в нашей округе, проходит по моему участку, смывая листву упругой струёй воды на проезжую часть, и мне не остаётся больше особой работы на этом участке. Однако в последние дни трактор перестал появляться, и мне приходится самому подметать эту часть моей территории. Вот я и думал, приедет ли сегодня трактор или нет? Так хотелось, чтоб он приехал. Ещё я думал, уберут ли сегодня из трёх контейнеров мусор. Это так важно! Если не уберут, то жильцы станут сбрасывать свой хлам возле контейнеров, так как те уже переполнены. А мне придётся в следующий раз, когда контейнеры освободятся, собирать то, что они набросают вокруг, а это – самая пакостная повинность. И, главное, незаслуженная. Ведь водитель виноват, а не я.

Я зашёл в подвал высотного дома, где у меня хранятся ведро, метла, лопата, лом. В подвале было темно, лампочку выбили подростки, которые собираются здесь с утра покурить перед тем, как отправиться на уроки в школу. Журчала вода, бегущая по трубам. Я на ощупь нашёл метлу, ведро, лопату и вылез из подвала.

7.

Мусор из контейнеров ещё не забрали. Правда, ещё рано. Некоторые прохожие здоровались со мной, дворником, это меня забавляло. Я стал подметать асфальтированный пятачок в глубине двора, где жители дома ставят свои автомашины. Пятачок, весь заставленный машинами, было неудобно мести, но, с другой стороны, значительно меньше была площадь, которую мне приходилось подметать. Вот часа через два, когда почти все машины разъедутся, откроется придирчивому глазу, что на местах, где они стояли, не выметено. Начальница мне уже дважды делала из-за этого замечание. Но я ей каждый раз отвечал, что не буду же я залазить под каждую машину и выметать из-под неё. А прийти позже, когда машины разъедутся, я тоже не могу, ведь мне надо на занятия в институт. Я врал, конечно, насчёт института, как вы понимаете.

Я стал подметать асфальт у первого подъезда. Сейчас должна выйти симпатичная девушка, каждое утро выгуливающая чёрную собаку. Мне доставляет удовольствие смотреть на девушку. Она, кажется, тоже обратила на меня внимание. Я также подумал о том, что трактор, моющий асфальт, сегодня уже не приедет, ведь уже около семи, а он появлялся обычно в половине седьмого. Но тут вдалеке послышался шум работающего двигателя трактора, и я несказанно обрадовался ему. Правда, у меня тут же тревожно забилось сердце: вдруг это не тот трактор? Я бросил метлу и выбежал на проезжую часть. В это самое мгновение в трёхстах метрах от меня, из-за угла дома, выскочил трактор рыжего цвета, лихо развернулся и поехал по тротуару, моему участку, смывая листву сильной водяной струёй. Ура, ура! Сегодня мне не подметать треть моего участка. Я бросился опять к своей метле, чтобы водитель не подумал, будто я радуюсь его приезду. Нет. Он занят своей работой, я своей.

Вышла девушка с собакой. Мы обменялись с девушкой взглядами. Сегодня, как мне показалось, она успела накрасить губки и слегка подвести реснички.

8.

Из первого подъезда появился старик. Ему лет восемьдесят, если не девяносто, и он с трудом передвигает ноги, но каждое утро с ошеломляющим упорством семенит от своего подъезда до четвёртого, от четвёртого до своего, потом опять до четвёртого… Я не знаю, как долго он ходит, потому что в восемь заканчиваю уборку и ухожу, а он всё ходит… Иногда старичок останавливается, отдыхает, смотрит на меня, и тогда мне кажется, я понимаю, о чём он думает…

Моё томительное беспокойство относительно того, приедет мусоровоз, или не приедет, счастливо кончилось. Мусоровоз приехал, и я помог водителю подкатить контейнеры к машине.

– Листвы нет? – спросил водитель, придирчиво осматривая содержимое каждого контейнера.

– Нет, нет! – заверил я, зная, что с листвой он не возьмёт мусор.

Мусоровоз уехал. В общем, всё сложилось в это утро удачно. Я присыпал листву, которую собрал с участка и перенёс в палисадник, землёй, как и положено по инструкции. Потом собрал инструмент и отнёс его в подвал. В подвале уже собрались подростки, которые курили, ругались и не обращали на меня внимания.

Я отправился домой.

Итак, сегодня я пойду в институт узнавать насчёт диплома. Это очень важно – получить диплом. Тогда можно возвратиться на родину и устроиться куда-нибудь работать. А так, без диплома, с полууголовной записью в трудовой книжке «исключён за нарушение профессиональной этики» никто не возьмёт на приличную работу.


### Глава третья

1.

Впервые я приехал в Москву лет тринадцать назад. Сейчас мне двадцать семь. Выходит, мне тогда было четырнадцать. Ехали мы тогда группкой на соревнования по классической борьбе в город Киров (не знаю, как он сейчас называется) и проездом были в Москве. Переезжали с одного вокзала на другой. Во главе нашей группы из трёх человек – тренер. Тогда-то я и разглядел Москву впервые вблизи и, надо сказать, сильно разочаровался. О, это не в обиду москвичам сказано: Москва не плохой город, а, скажем так, обычный. Просто едва я попал в столицу, даже едва поезд, в котором мы ехали, стал въезжать в пригород, как миф, созданный усилиями учителей в школе, деятелей литературы и искусства, дикторов телевидения из программы «Время» и так далее, рухнул при виде обычной, суровой действительности натуральной жизни. О, это было сильное потрясение для четырнадцатилетнего подростка, чьё сердце стремилось к идеалу! Во второй раз я попал в Москву спустя года три, после окончания школы, когда собрался неожиданно для родителей поступать в театральный институт. Тогда я не поступил, но вот спустя ещё пять лет меня приняли в ГИТИС. Может быть, эти мои записки – история про молодого человека, который, попав в Москву, с огромными душевными, духовными, нравственными потерями достигает… нет, не славы, не денег и даже не права говорить своим голосом, а достигает покоя. Того покоя, в котором есть знание жизни, пусть с привкусом горечи, но уравновешенное молодостью и силой телесной.

2.

Я подошёл к жёлтому зданию. Это и есть театральный институт, где я проучился четыре года. Открыл тяжёлую дверь. Меня чуть не сбил с ног какой-то мальчик, видимо, студент-первокурсник. «Извините!» – радостно воскликнул он. Я поморщился. «Как противна эта бессмысленная радость, эти розовые щёчки», – думал я, мимоходом оглядывая своё угрюмое, с жёсткими складками у губ, лицо в огромном прямоугольном зеркале, висящем в фойе у лестницы. «Однако и сам я недавно был таким», – подумалось мне.

Снизу, из буфета, куда я, поднимаясь по лестнице, мельком глянул, доносился густой шум и поднимались сизые клубы табачного дыма. Ни за что на свете я не хотел бы вновь оказаться среди сидящих там парней и девиц! Нет, нет! Так бессмысленно тратить свою жизнь!..

Однако ж на что её тратить?..

Я поднялся на третий этаж. То, что открылось моему взору, дало мне возможность почувствовать, как шевельнулась злая радость на дне моей души. Институт никогда на моей памяти не отличался благоустроенностью, но тут предо мною открылась настоящая разруха: в фойе валялись на грязном, заплёванном паркете оторванные батареи, поломанные пыльные кресла стояли в беспорядке, две двери напротив через фойе были вырваны вместе с рамами. «Идёт ремонт», – догадался я. Впрочем, все пять лет, что я помню институт, где-нибудь в здании или вокруг него идёт ремонт…

Я прошёл по коридору в следующее фойе поменьше и заглянул в деканат. Сам Анатолий Маркович Порожний, мой мастер, в шикарном костюме и при галстуке, сидел на стуле за столом у окна. На диванчике, что помещался у стены, сидел мой педагог по актёрскому мастерству Николай Пафнутьич, а за другим столом, справа от меня, Ольга Арнольдовна, тоже педагог. Вообще в деканате, должен заметить, было чисто, а также скопилось много мебели, видимо, собранной со всего этажа, таким образом, деканат представлял собой островок комфорта, хотя и с чрезмерным нагромождением мебели.

Все трое посмотрели на меня и, как мне показалось, с досадой отвернулись.

3.

«Можно войти?» – спросил я. Николай Пафнутьич тревожно заёрзал задом по дивану и посмотрел на Анатолия Марковича.

Надо сказать, их отношения напоминали мне отношения крепостного и барина. Впрочем, Николая Пафнутьича подчинённое положение, похоже, вполне устраивало, и он даже подражал Порожнему. Но не внешне, а манерой вести репетиции. Словечками, профессиональным сленгом. Но его повадки всё-таки отличались уже определённой потерей породы. Ещё и поэтому он мне напоминал крепостного. Вообще же он был своеобразен: зимой, например, мог сидеть на репетициях в енотовой шапке, хотя в помещении хорошо топили, сбрасывал пепел сигарет (он курил без фильтра) на пол, потирал ляжки, когда был увлечён, и говорил такие пошлости и глупости, что я, репетируя с ним, приходил в ярость, в молчаливое, но стойкое отвращение. В такие минуты он казался мне каким-то плотоядным животным. Но я испытывал к нему негативные чувства только, когда вынужден был сообща делать искусство, к которому у меня были самые серьёзные требования. В жизни же к моему педагогу я испытывал снисхождение или ничего.

«Входите», – сказал, наконец, Николай Пафнутьич. У меня ослабели ноги. «Я по поводу диплома». Нависла пауза. В чём дело? Я не находил причин для подобной неприязни, ведь в последний раз, месяц тому назад, мы расстались с мастером вполне дружелюбно, да и накануне я разговаривал с Николаем Пафнутьичем по телефону, и он был любезен… Наконец, я разозлился на своё малодушие, а также на надменную физиономию Порожнего, поэтому, преодолев робость, сделал несколько шагов вперёд и сел на диван. Все трое, как мне показалось, слегка отпрянули от меня. «Вот Анатолий Маркович, – заёрзал ещё более по дивану Николай Пафнутьич. – Гм… Поговорите». Я посмотрел на Порожнего. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки у себя на груди и вызывающе посмотрел на меня. Я отметил зловещий металлический блеск в его глазах. Далее он заговорил.

Это были откровенные оскорбления. Он сказал, что не даст своего согласия на то, чтобы мне выдали диплом, назвал меня паршивой овцой и с ядовитой иронией посоветовал взять справку у врача, тогда, мол, если будет справка о какой-нибудь моей болезни, мне могут выдать диплом единственно из сострадания. С холодной яростью он разделался со мной. Но странное дело. Едва Порожний начал свой обличительный монолог, нет, даже раньше, едва я встретился с ним взглядом и понял, что он меня ненавидит, как стеснение оставило меня, я стал совершенно внутренне пуст и покоен. Я даже нечаянно стал наблюдать, как скапливается ярость в его зрачках.

Когда он закончил, я встал и, не зная, как поступают в подобных случаях, вежливо попрощался и вышел.

В фойе меня догнал Николай Пафнутьич. «Что ж ты не умеешь себя вести?» – воскликнул он. «А что такое?» – изумился я. «Что ты говорил Валентине Вадимовне неделю назад, когда вы столкнулись с ней в Учебном театре?» «А что я ей говорил?»

Тут я вспомнил.

4.

Неделю назад я смотрел спектакль одного молодого и талантливого режиссёра. В антракте, взволнованный тем, что увидел, я ходил взад и вперёд по фойе, высоко размышляя об искусстве. Кстати сказать, меня трудно чем-либо удивить или взволновать в искусстве, особенно в последний год. Но если уж кто-либо достигает высот или известного мастерства, то я внутренне всегда это признаю и радуюсь, будто обрёл брата. Тут-то я и столкнулся, к своему несчастию, с Валентиной Вадимовной.

Она, по своему обыкновению, чуть жеманно положила свою ладонь на мою и со смешным тактом стала доискиваться причин моего отказа участвовать в дипломном спектакле. Я не смог ей ответить вразумительно, материя была слишком эфемерной. Это дало ей ощущение своей правоты, и она стала упрекать меня тем, что я «подвёл коллектив». Я сказал на это, что есть вещи поважнее, чем коллектив. Она, естественно, ничего не поняла и ещё настойчивее стала отчитывать меня за неэтичное поведение и, наконец, поучать, как нужно себя вести.

Мне не однажды в течении всей моей жизни приходилось выслушивать подобные поучения и советы исправиться. Не буду рассказывать, как я реагировал на подобную критику в детстве и юности, скажу лишь, что в последний год, глубоко смирившись с сознанием своего одиночества, я лишь улыбался и, чтобы остаться с поучающим в приятельских отношениях, а также, чтобы быстрее закрыть больную для себя тему, соглашался с поучениями и обещал исправиться. Таким образом я приспосабливался (или совершенствовался, как хотите). Но на этот раз я поступил опрометчиво. А всё воздействие высокого искусства! Я, кажется, назвал наш дипломный спектакль в постановке Порожнего бездарным и дилетантским. Валентина Вадимовна остолбенела от моего заявления.

Теперь выходит, что она рассказала мастеру о моём дурном отзыве. Так вот откуда эта ненависть! Я смотрел в глаза Николаю Пафнутьевичу, слушал его пересказ того происшествия, немного его не узнавая, и глупая улыбка забродила на моём лице. «Ах, ты ещё и смеёшься!» – обиделся педагог и убежал в деканат. Хотя я улыбался от смущения.

5.

Я спустился по лестнице вниз.

На улице был солнечный полдень. В скверике напротив, за зелёной решёткой, на скамейках сидели студенты и весело переговаривались.

Я свернул направо.

Наверное я преувеличил, когда сказал, что абсолютно хладнокровно выслушал отказ моего мастера в помощи и его обвинительную речь. Всё-таки это было неожиданно. Кроме того, я облучился такой дозой ненависти, что это не могло не сказаться со временем. Поэтому я хотя и направился сразу домой, однако шёл мимо троллейбусных остановок, чувствуя, что мне было бы тесно сейчас даже в пустом троллейбусе, что и остановиться-то я не могу, будто чья-то рука или сильный ветер толкают меня в спину… Не скажу, однако, что это было неприятное ощущение. Я даже чувствовал прилив энергии, похожей на злую бодрость.

Так я добрался пешком до своей квартиры. Однако дома, глядя на постылые мне стены, я почувствовал невыразимую тоску, отчего у меня тут же разболелась голова. Я лёг на диван, который у меня без ножек и стоит на ящиках, с единственным желанием освободиться от навязчивых мыслей и головной боли.

«Как хорошо было б сейчас умереть», – думал я, чувствуя себя в тупике, единственным выходом из которого была бы смерть.

6.

Я проснулся от шума: за стеной кто-то стучал молотком. Посмотрел на будильник: половина седьмого вечера. Можно ещё поспать. Я спрятал голову под подушку, чтобы не так громко слышались удары, но бесполезно: уснуть невозможно. Мне ничего не оставалось, как встать с постели. Сегодня вечером на работу. Я подрабатываю ночным сторожем в театре. Вдвоём с Матвеем: ночь он, ночь я. Сегодня моя очередь. Дворником я устроился ещё и потому, что в театре мало платят. И, главное, из-за жилища.

Я подошёл к окну, услышав звонкие тревожные детские голоса. Посередине двора стоял мужчина, жестикулировал и что-то выговаривал стайке детей, вспорхнувшей в разные стороны. Мужчина был пьян. Дети испуганно и с простодушным недоумением смотрели на него. Я хотел прогнать пьяного, но окна у меня забиты наглухо. Тогда я хотел поговорить через форточку, но в форточке у меня марля против комаров, так что головы не просунуть. Тогда я прошёл в комнату Кирилла, который уехал на свои альпинистские сборы в горы, чтобы крикнуть из его окна, но тут вышел из подъезда какой-то мужчина, видимо, отец кого-то из детей, и стал кричать на пьяного. Тот побежал, отец кого-то из детей погнался за ним. Возле арки, где проход на улицу, отец догнал его и стал бить. Это уже лишнее. Не стоит при детях делать подобные вещи.

Рядом с окном у меня письменный стол. Я сел за него и открыл толстую тетрадь, куда время от времени заношу собственные мысли или описываю что-нибудь. Я удивился, открыв страницу, где у меня рассуждения о детстве, ведь только что мне об этом думалось.

«Наверное, каждый задумывается о смысле жизни, о предназначении человека. Хотя бы в детстве. Ведь в детстве ты больше наблюдатель жизни, чем её участник. Наблюдатель не головной, не естествоиспытатель, а тоскующий, как ангел. Много утекло воды с тех пор, как я перестал быть ребёнком, я побывал в потоке жизни, побывал и на обочине. И вот, сидя на обочине и наблюдая жизнь, мне всё чаще хочется вернуться в детство, к чистоте, к незнанию. Тогда я становлюсь внутренне в полный рост и рассуждаю. Павлик Морозов был ангелом. Его отец был развратным человеком и пьяницей. Он избивал мать. Молодая красивая девушка, почти девочка, была учительницей Павлика в сельской школе. Она приехала из города весёлая, говорила слова, которым верила, о правде, труде, свободе… Павлик не предал отца, он оставил его из любви к идеалу. „И кто не оставит отца и мать, и не последует за Мной, тот не может считаться Моим учеником“. Откуда мальчику, не познавшему жизнь, было знать, что он последовал за ложным идеалом? Я уверен – Павлик сейчас витает ангелом возле Бога. А где есть и будут те взрослые, которые в одну эпоху увлекли его своей ложью, а в другую бросили и оклеветали…»

Это старая запись. Кое-где зачёркнуто. Я закрыл тетрадь. Мне захотелось есть. Я подумал, что надо спешить, а то все кафе и столовые скоро закроются. Да и хлеба нужно купить, на работе я обычно чай с ним пью. Хорошо, что сосед стучал молотком и разбудил меня. Я ведь и не обедал сегодня. Нет, спать надо ночью, а днём бодрствовать.

7.

Я вышел на улицу. Солнце укатилось за дома, было прохладно. Меня слегка томила наружная жизнь, но это, видимо, от дневного сна. Людей на улицах мало, машин тоже, ведь сегодня воскресенье. Я подумал, где можно сейчас поужинать.

Когда я учился в институте, то не любил выходные дни из-за того, что относительно дешёвые и хорошие столовые, такие как столовая консерватории или наш буфет, например, были закрыты. А ведь мы в выходные находились обычно целый день в институте, репетировали что-нибудь. Бывало в перерыве обойдёшь чуть ли не весь центр, вплоть до Садового кольца, прежде чем пообедаешь где-нибудь. А пока вернёшься – опять проголодаешься. Одно время, на первом и втором курсах, мы ели в пельменной на углу улицы Герцена и Собиновского переулка, но потом пельменную закрыли на ремонт. Правда, мне ещё раньше успели опротиветь эти пельмени, от одного запаха которых меня уже тошнило. Кстати, эта пельменная до сих пор на ремонте.

Едва я вышел на проспект Мира, как увидел мчащийся к остановке троллейбус. Какая удача! Я побежал за троллейбусом. Успел. В пустом салоне, у окна, сидела некрасивая девушка, я поймал её приветливый взгляд, едва вошёл. Всю дорогу мы с ней переглядывались. Что-то в её глазах было очаровательное. Наконец, троллейбус подъехал к моей остановке. Я спустился на подножку в ожидании, когда водитель откроет двери. Потом ещё раз мельком взглянул на девушку и снова поймал её взгляд. Двери открылись. Помедлив секунду-другую, я всё-таки выпрыгнул наружу.

Глядя вслед уходящему троллейбусу, я подумал о том, что с девушкой, оставшейся в нём и смотрящей мне вслед, вполне возможно я мог бы быть счастлив и, может быть, надо было бы уже давно оставить «планов громадьё», жениться и стать обывателем, ведь – это я знаю с некоторых пор, – в малом – большое, а в большом – малое. Но какая-то непреодолимая сила, называемая судьбою, владела моей жизнью. «Нет, ничего не удастся изменить», – думал я.

Кстати, насчёт красоты. Говорят, первое впечатление обманчиво. Да, часто это действительно так. Например, случается вам видеть некрасивую женщину, вас даже слегка отвращает её уродство, но вот вы знакомитесь с нею, говорите, встречаетесь часто то ли по делам, то ли случайно, и вот вы уже не замечаете её уродства, вам она кажется всего лишь некрасивой, а потом вдруг в один прекрасный день, проснувшись утром, с ужасом понимаете, что уже в неё влюблены… Что, невозможно? Ещё как возможно! А ведь нередко бывает и обратное, то есть красота прельщает, а потом приходит разочарование. Впрочем, я не против красоты. Напротив, обожаю красивых и со вкусом одетых женщин! Но в этой некрасивой девушке в пустом троллейбусе было какое-то очарование. Что-то было волшебное в её глазах…

Кафе оказалось закрыто. «По техническим причинам» – гласила табличка. Это ложь, просто воскресенье, и все ушли домой раньше положенного времени. В московских столовых и кафе так часто делают, я это заметил. Повесят табличку «По техническим причинам» и уйдут домой. Что ж, тут недалеко столовая. Нужно только опять перейти через дорогу. Закрыто… Ладно, пойду дальше. Дальше будет ещё одна столовая, но она, кажется, на ремонте. Так и есть. Ничего, дойду до Садового, там диетическая. Наверняка работает. Я вошёл в диетическую. Душно и отвратительный запах.

Вот уже пятый год я питаюсь в таких местах. Иногда отчаяние овладевает мной и тогда не остаётся даже сил подтрунивать над собой. Но сегодня ничего, нормально, я говорю себе: «Сейчас, зверь, мы тебя покормим».

8.

В столовой какая-то женщина упала в обморок. Её поддержал мужчина из очереди, усадил на стул. Она пришла в себя. Я немножко помедлил черпать ложкой вермишелевый суп, потом продолжил есть, чувствуя отвращение к себе и бессмысленность жизни.

Я вышел из столовой и остановился в нерешительности. Сумерки сгустились, свет из окон столовой заливал тротуар. Сейчас около восьми вечера, на работу мне к одиннадцати, значит, предо мною три лишних часа. На что их потратить? Я тоскливо огляделся кругом. Подошла какая-то девочка, лет двенадцати, попросила пятнадцать копеек позвонить. Я сказал, что у меня нет «пятнашки», потом вспомнил, что есть, окликнул девочку. Она обернулась. Волосы у неё чёрные, глаза тоже чёрные, блестящие, чистые, взгляд простодушный, доверчивый. Её вид тронул моё сердце. «Вот, возьмите». Она смутилась от того, что я обратился на «вы», покраснела слегка, но «пятнашку» взяла. Я вдруг поймал себя на мысли, что понимаю, почему в дворянских семьях к детям тоже обращались на «вы».

Я, улыбаясь, пошёл прочь.

Когда я был мальчиком, то мечтал, чтобы я, каков я есть, со всеми дурными и хорошими своими свойствами, был самым плохим человеком на земле, а остальные люди чтобы были лучше, краше меня. Пусть бы меня презирали и, быть может, посадили бы в тюрьму за посещавшие меня дурные мысли или сделанные мной проступки, но зато я бы радовался, что остальное человечество превосходит меня нравственно. О, как я мечтал об этом!

Но это было очень давно…

Вскоре я остановился. Куда пойти? Тут мне пришло на память, что в кинотеатре «Москва» идёт ретроспектива американских фильмов. Пойду туда. Тем более, что в этот кинотеатр могу пройти бесплатно. Один знакомый открыл мне секрет, что в баре «У Ханжонкова», что в подвальчике кинотеатра, работает некий Давид, приятель его приятеля. Так вот, проходя мимо билетёрши, стоящей у входа, нужно только сказать: «Я к Давиду», и вас пропустят. Правда, могут переспросить недоверчиво, но тут нужно не теряться, а повторить спокойно: «К Давиду».

Последний сеанс в этом кинотеатре начинается в девять вечера. Я отправился до площади Маяковского пешком, потому что оставалось в запасе много времени. По дороге я купил хлеба в булочной и пачку вермишелевого супа на вечер.

Я мыслями целый вечер был прикован к сцене, что произошла утром. Чуть ли не в сотый раз прокручивал как вошёл в деканат, что говорил, как сел, как отпрянули педагоги, как смутился Николай Пафнутьич, какие глаза, полные холодной ярости, были у Порожнего, его монолог, – и всё более погружался в тихое отчаяние. Я заставлял себя думать о чём-то другом, цеплялся за иные воспоминания, но это удавалось с трудом.


### Глава четвёртая

1.

Фильм, который должен был демонстрироваться, назывался «Тутси». Когда-то я уже смотрел его, и мне он понравился, любопытно взглянуть сейчас. Я постоял у кинотеатра, потом вошёл. Пароль сработал безотказно. В баре, этажом ниже, было сильно накурено и шумно. Однако приятно после ходьбы и уличной тревоги ощутить себя в уютном, тесном кругу людей, к тому же не обращающих на тебя ни малейшего внимания.

По телевизору, что стоял на барной стойке за спиной у субтильного бармена, шло сольное выступление какой-то оперной певицы. Звук телевизора был приглушён, и гул человеческих голосов в зале заглушал её пение. Я, размешав ложечкой сахар, осторожно отхлебнул горячий чай, и некоторое время наблюдал за безмолвными гримасами певицы, потом стал рассматривать посетителей бара. Особенно привлекли моё внимание те, что сидели за соседним столиком: двое мужчин с двумя девицами. Вскоре я догадался, что эти девушки из начинающих проституток. Мужчины были восточного типа, безукоризненно элегантно одетые. Один сидел спиной ко мне, с мощной шеей и покатыми плечами, с маленькой головой, стриженной под ноль; другой в полупрофиль, такой же брутальный, только с длинными волосами и в очках с золотой или позолоченной оправой. Стол их был заставлен разными вкусными блюдами, стояла бутылка дорогой водки. Все четверо курили, ели, выпивали и общались. Одна из девиц, менее красивая, держалась поуверенней, но вульгарней своей подруги. Она выдыхала дым в лицо лысому ухажёру, временами громко и противно смеялась. Вторая старалась подражать первой, но то и дело румянец покрывал её щёки. Меня удивила именно она. Странно видеть стыдливый румянец у девушки, выбравшей стезю проститутки… Впрочем, ничего странного – веяние времени…

Минут за десять до начала сеанса на эстраду, что была прямо предо мною, влезло трое мужчин. Вначале я подумал, что это хулиганы – у них был угрюмый, недовольный вид, – но оказалось, что это музыканты. Один из них сел за рояль, другой повесил на грудь электрогитару, третий взял в руки саксофон, и через минуту полилась приятная, семидесятых годов, мелодия. Я посидел ещё минут семь, потом отправился наверх в кинозал.

2.

В заполненном зрителями зале стоял тихий, несколько унылый шумок. Я прошёл к противоположной стене, подальше от входной двери, через которую ещё минут пятнадцать будут входить опоздавшие. Едва я нашёл свободное место, как начался фильм.

Слева от меня одно кресло пустовало, и я запрокинул руку на его прохладную спинку. Хорошо. Фильм оказался недублирован. Однако пока шли титры – переводчик молчал. Это было не в правилах, поэтому зрители нетерпеливо ожидали перевода. Титры кончились, началась история, где герои разговаривали по-английски, а голоса переводчика всё не было. Это было так неожиданно, что все ошалело молчали. Что происходит? Может быть, на рекламном щите было написано, что фильм пойдёт без перевода? Ничего непонятно!..

«Перевод!» – вдруг раздался чей-то разъярённый бас. «Перевод! Перевод!» – закричали из разных мест. Кто-то оглушительно свистнул, несколько человек затопали ногами. Однако никакой реакции на волну возмущения не последовало, и фильм, продолжая идти, погасил эту волну. Воцарилась тишина. Все с враждебным недоумением уставились на экран. Наконец, новый заряд возмущения достиг апогея, прорвался в крики, свист, топанье и улюлюканье. Но фильм погасил и эту вспышку ярости. Волна неуверенности и смятения прокатилась по залу. Несколько человек покинули свои места и удалились. И вот, когда казалось, что можно сойти с ума от подобного безобразия, экран вдруг погас, в зале зажёгся свет. Раздались бурные аплодисменты. Все облегчённо вздохнули, весело поглядывая друг на друга. Возникла некая братская связь между людьми.