# Сокровище падишаха

Ольга Баскова

По легенде, старинный перстень с кроваво-красным камнем «Кровь падишаха» приносит своему владельцу только беды и несчастья. Украшение было проклято много веков назад, но до сих пор, насытившись кровью врагов своего хозяина, кольцо жаждало крови владельца. Никто не знал, как перстень оказался в русской дворянской семье, не принося несчастий ни им, ни их друзьям. Вероятно, эти люди никому не желали зла, и древний артефакт задремал до поры до времени, пока что-то не пробудило его дьявольскую силу… О том, что ее семья владеет перстнем «Кровь падишаха», Галя узнала только в день смерти матери, которая просила дочь избавиться от реликвии. И хотя Галя всерьез слова матери не восприняла, продать украшение она все же решилась. И вскоре убедилась в том, что легенда не так уж далека от истины…

## Пролог

### Глава 1. XVII век

Хурмат, расстелив скатерть, накрывала на стол. Еда, как всегда, была жирной и сытной: жареная баранина, ароматная, щедро сдобренная пряностями шурпа, тушеные и свежие овощи, лепешки и холодное козье молоко в глиняном кувшине. Поставив на скатерть последнюю тарелку, она, поглаживая руками огромный живот (долгожданный сын должен был родиться через месяц), присела на плетеный стул и тяжело задышала, обхватив руками покрытую черным платком голову. По преждевременно постаревшему смуглому лицу с длинным тонким носом и огромными, как у газели, глазами бисеринками рассыпались капли пота. Когда-то муж, юный отпрыск княжеского рода, шепча ей слова любви, клялся, что эти капельки напоминают ему жемчужинки и делают ее еще красивее, и девушка, смущаясь, все равно смахивала их, веря и не веря его комплиментам. Возможно, тогда (боже, как это было давно!) они действительно так и выглядели на бархатной коже. Теперь же бархатистость исчезла, и кожа уже не напоминала лепесток розы, скорее сморщенную шкурку печеного яблока. Шутка ли – родить Ахмату пятерых за тринадцать лет и вскоре одного за другим похоронить троих! Умирали мальчики, которые, родившись, обещали стать гордостью отца, перенять от него секреты военного искусства, составить компанию в набегах на обнаглевших казаков. Но маленьким кавказцам не было суждено сделаться настоящими джигитами. Зато девчонки – старшая Гюльжан и младшая Зарема – росли крепенькими и уже слыли красавицами. Это замечали все, и Ахмат в последнее время запретил дочкам помогать матери по дому, взвалив все тяготы быта на беременную жену. Его мать, довольно крепкая старуха, высокая и костистая, по кавказской традиции сидела во дворе, одним глазом приглядывая за детьми, а другим косясь на батраков – русских пленников, и прикрикивала на них низким хрипловатым голосом.

– Чего расселась? – Ахмат, наклонившись, чтобы не удариться о притолоку, зашел в комнату и покосился на женщину. Он не любил, когда она сидела без дела. – Что, обед готов, мать звать?

– Меду хотела поставить, – отозвалась Хурмат, прикладывая руку к сердцу. Оно билось, как подстреленная птичка. Женщина до смерти боялась супруга, не раз таскавшего ее за волосы по всему дому.

– Так ставь, чего ждешь? Мать кормить надо, – он взглянул в окно. Старуха, будто почувствовав, что ее ждет вкусный обед, поднялась с тахты. Как во всех черкесских семьях, они не садились за один стол, ели по очереди, по старшинству. Сейчас усядется старуха, будет глотать самые вкусные куски, роняя крошки на дорогой ковер и шамкая беззубым ртом. Потом ее место займет Ахмат, а жене, как всегда, придется доедать то, что останется после них. Хурмат, тяжело вздохнув, попыталась приподняться, но перед глазами поплыли красные круги, и женщина снова опустилась на стул.

– Гюльжан, дочка, – позвала она двенадцатилетнюю чернявую девочку, которая, прислонившись к дверному косяку, ожидала приказания. – Принеси, дорогая, баночку с медом. И пару лепешек захвати.

Дочка метнулась было исполнять просьбу матери, однако отец остановил ее, схватив за маленькую белую ручку так сильно, что на ней остались красные следы.

– Э-э, постой, – рявкнул он, – никуда не ходи. А ты не развалишься, если сама это сделаешь.

– Ноги болят, – призналась жена, задыхаясь, – видно, скоро уже. Гюльжан справится, а я отдохну.

Смуглое лицо Ахмата налилось кровью.

– Я сказал, это сделаешь ты! – Его рука непроизвольно потянулась к кинжалу, висевшему на поясе, и Хурмат в ужасе отшатнулась. – У моей дочери никогда не будет грубых ладоней. Через год мы поедем на рынок, и я продам ее в гарем султана. Ей уготована другая участь. Моя Гюльжан станет женой самого могущественного на свете.

Тонкие бесцветные губы Хурмат пытались растянуться в жалкой улыбке. Так улыбаются приговоренные к смерти последнему лучу солнца.

– Ты, верно, шутишь, Ахмат, – прошептала она. – Наша дочь княжеских кровей. Она никогда не станет наложницей султана.

– Молчи! – Князь почти вытащил кинжал из серебряных инкрустированных ножен – подарок деда. – Это решено без тебя. Гюльжан будет красавицей и обязательно попадет на ложе падишаха.

Бедная женщина всхлипнула, вытирая слезы, покатившиеся из глаз по побледневшим щекам с глубокими морщинами у запавшего рта, встала со стула, окинув взглядом стол, и медленно, утиной походкой отправилась во двор. Она почти столкнулась со свекровью, плывшей, как пава, и не обратившей никакого внимания на невестку. Хурмат подумала, что кто-кто, а эта старуха всегда будет заодно со своим сыном и не заступится за внучек. Ее всегда интересовали только деньги, деньги и золото, и она продала бы кого угодно за туго набитые кошельки. Если Гюльжан и вправду приглянется визирям падишаха, они отсыплют Ахмату достаточно звонких монет.

Выйдя во двор, женщина присела на завалинку, улыбнувшись одному лохматому русскому, который доброжелательно подмигнул ей. Этот крепкий человек, неизвестно как превратившийся в раба ее мужа, казалось, всегда относился к ней с сочувствием, и если бы она хоть немного понимала по-русски, обязательно поговорила бы с ним, излила душу. Его серые честные глаза говорили, что он никогда никого бы не выдал, и Ахмат никогда бы не узнал, что она опустилась так низко – поведала батраку сокровенные тайны семьи. Сероглазый работник, еще раз подмигнув хозяйке, снова взялся за мотыгу, перекапывая огород, и Хурмат подумала, что все еще может закончиться хорошо. Подданные падишаха покупали красивых девочек не раньше, чем им минет тринадцать, значит, у Гюльжан есть целый год. За год утечет много воды… Ее муж может передумать, может, в конце концов, умереть… Как только в ее голове возникла крамольная мысль, она вспыхнула, как мак, и закрыла лицо руками. Год, целый год впереди! Она постарается переубедить Ахмата. Когда родится сын, это смягчит его жестокое сердце. И тогда… Тогда у Гюльжан появится шанс остаться в родной деревне и найти себе суженого по сердцу.

«Да поможет мне Аллах», – подумала бедняжка, поглаживая живот и успокаивая сына, неистово колотившего ручками и ножками по чреву матери.


Год пролетел незаметно, словно вихрь по пустыне. Хурмат действительно родила сына, но мальчик умер, прожив всего два месяца, и Ахмат, заметно постаревший от свалившегося на него горя, снова вспомнил о старшей дочери. Князь узнал, когда слуги падишаха приедут на рынок за будущими наложницами, и приказал служанкам подготовить девочку к этому дню. Для юной черкешенки все это походило на забавную игру. Обычно на нее мало кто обращал внимание. Бабушка и отец только прикрикивали, когда она, заигравшись, слишком шумно выражала свои эмоции и теребила младшую сестру, мать, постоянно беременная, как ей казалось, вечно чем-то озабоченная, порой хватала ее в объятия и начинала неистово ласкать, покрывая поцелуями маленькое личико, потом резко отпускала, давала какое-то наставление и снова погружалась в свои думы, почти не обращая внимания на ребенка. Гюльжан росла, как дикий цветок, не стесненная в своей свободе, пока ее не выдернули из привычного мирка, не облачили в красивую одежду, не расчесали густые иссиня-черные волосы и не повезли в повозке, запряженной двумя красивыми вороными конями, на рынок. Девочка никогда до этого не была на базаре, но сразу догадалась, что это базар. Тысячи голосов, звонких, хриплых, теноров, баритонов, басов предлагали товары – от заморских фруктов до дивных тканей. Гюльжан подумала, что отец хочет сделать ей подарок, и потянула его к бусам, которые продавала женщина, с ног до головы укутанная в черное, однако Ахмат, не сворачивая, тащил ее по протоптанной дороге к концу рынка. Там, под сооруженным навесом, стояли три девочки, такого же возраста, как она, и четверо смуглых рослых мужчин, одетых не так, как жители их деревни, явно чужеземцев. Один из них, самый высокий, в шароварах, расшитых золотыми нитями, посмотрел зубы ее соседки Мананы, будто лошади, нахмурился, словно чем-то недовольный, и покачал головой, пробормотав какую-то тарабарщину. Отец Мананы, прижав руки к груди, что-то горячо зашептал ему, однако чужеземец был непреклонен. Когда же черкес показался ему особенно назойливым, он толкнул девочку в объятия родителя и повернулся к другим, ожидавшим своей очереди. Мужчина в широких шароварах осмотрел еще двух, пока не остановил взгляд на Гюльжан. Его ястребиный взор, казалось, проникал в самые сокровенные уголки тела. Девочка смутилась, сжалась, стала меньше ростом. Чужеземец быстро открыл ей рот огромной ручищей, и бедняжка закашлялась и стиснула зубы. Она успела заметить, что руки незнакомца были грязными, под ногтями выделялась черная кайма. Гюльжан затошнило, и Ахмат, зло посмотрев на дочь, что-то сказал мужчине в шароварах. Тот кивнул, понимая или не понимая, сильным движением разжал девочке челюсти и, взглянув на ровные жемчужные зубы, удовлетворенно хмыкнул. Густые черные волосы, с которых грубая рука стащила платок, тоже, по-видимому, ему понравились, и Гюльжан с девочкой ее возраста, вероятно, из соседней деревни, повели к повозке. Отец взял у чужеземца увесистый кошелек, взвесил его на руке, довольно улыбнулся узкими губами, потом подошел к дочери и помог ей усесться на тюки с соломой, сверкнул черными жгучими глазами на прощание, пробурчав: «Слушайся во всем своего господина», – и повозка тронулась. Только сейчас до бедняжки дошло, что она может никогда больше не увидеть родную деревню, маму, сестру… Мама… Но где же она?

– Гюльжан! – раздался надрывный стон, когда повозка тронулась, заскрипев плохо смазанными колесами. – Гюльжан, девочка моя!

Простоволосая, босая, к ней бежала Хурмат, глотая слезы и пыль.

– Девочка моя, бедняжка!

– Мама, мамочка! – Девочка привстала и покачнулась, намереваясь выпрыгнуть из повозки и веря, что мать защитит ее, не даст чужеземцу увезти в неведомые края к какому-то господину, но Ахмат, будто сторожевая собака, перехватил жену, стиснул ее худую руку и силой потащил домой. И долго еще стоял в ушах Гюльжан надрывный стон матери. Повозка давно выехала из деревни, покачиваясь на горной извилистой дороге, а девочка оглядывалась назад, словно ждала, что мать догонит ее, отнимет у тех, кому отец слепо доверил ее судьбу, но ничего не произошло.

– Как тебя зовут? – шепнула ей на ухо ее новая подруга, тоже смуглая, черноволосая, с чуть раскосыми глазами-черносливами. – Меня – Зейнаб.

– Гюльжан, – нехотя отозвалась бедняжка. Ей не хотелось разговаривать. Мысль о несчастной матери разрывала на части маленькое сердечко.

– Да, да, я слышала, как звала тебя эта странная женщина, – кивнула девочка. – Это твоя мама?

– Да, это моя мама. – Гюльжан посмотрела попутчице в жгучие глаза. – Только почему она странная?

Зейнаб дернула худеньким плечиком.

– Разве тебе неизвестно, куда нас везут? – поинтересовалась она. – Моя мама все рассказала мне, и я не вижу повода грустить. Ты ведь, как и я, княжеского рода? Люди падишаха любят, когда к ним попадают знатные девушки.

– Княжеского, – подтвердила Гюльжан. – Но о каком падишахе ты говоришь?

Зейнаб выпрямилась, ее глаза загорелись необычным блеском, будто она гордилась, что владеет тайной, о которой не ведает ее будущая соперница.

– Нас везут далеко, за море, – ответила она. – Там, в огромном дворце, отделанном золотом, живет богатейший в мире человек – падишах. Сотни девушек со всех концов света свозят к нему, чтобы он сделал их своими наложницами.

– Наложницами? – переспросила Гюльжан. – Что значит – наложницами?

– Э, да ты вообще ничего не знаешь, – усмехнулась Зейнаб. – Наложница – это как жена, иногда даже лучше. За любовь, которую ты будешь дарить падишаху, он одарит тебя всем, чем пожелаешь: самой дорогой одеждой, золотом и драгоценными каменьями. Сотни слуг станут прислуживать тебе, как великой госпоже. Ты ни в чем не будешь знать отказа. Если такое случится, то есть падишах остановит на тебе свой взор, плененный твоей красотой, клянусь Аллахом, ты посмеешься, вспомнив день, когда плакала, уезжая из родной деревни. Даже в княжеской семье дети не купаются в золоте.

– Но мне ничего не надо. – Гюльжан сморщилась, представляя падишаха таким же огромным и грубым, как чужеземцы, так бесцеремонно обошедшиеся с ними. – Я хочу назад, к матери!

Зейнаб вздохнула, словно удивляясь глупости подруги:

– Туда тебе дорога заказана. Даже если господин тебя не выберет, станешь жить в гареме. Правда, мне мама рассказывала, некоторые предпочитают уйти, но таких немного.

– Я бы ушла, – промолвила Гюльжан. – Я бы обязательно ушла.

– Это ты сейчас так говоришь, – возразила новая подруга. – Посмотрим, как запоешь, когда несколько лет проживешь на всем готовом, горя не зная. Только дурочки решаются покинуть гарем, во всяком случае, мне мама так говорила.

Гюльжан отвернулась от Зейнаб и стала смотреть по сторонам. Повозка с усталыми конями, хвостами отгонявшими слепней, плелась по горной дороге, по обеим сторонам которой высились невысокие горы, покрытые серыми от жары колючками. Колеса повозки нещадно скрипели, особенно когда она поднималась по склону, а потом бежали, подгоняя измученных коней, в очередную долину, где усталые вороные могли утолить жажду из какой-нибудь большой лужи с мутной водой, оставшейся после дождя. Зейнаб обращалась к попутчице с вопросами, но Гюльжан хранила молчание, думая о несчастной матери и о своей незавидной судьбе. Лишь когда из-за вершин показалось что-то синее, блестящее, искрящееся, почти сливавшееся с небом, девочка невольно вскрикнула:

– Что это?

– Море, – равнодушно отозвалась Зейнаб. – Никогда не видела, да? А вот мне пришлось. У нас есть дом на побережье.

Гюльжан вытягивала длинную тонкую шею, стараясь лучше разглядеть чудо, о котором она столько слышала.

– С повозки-то не упади, – хихикнула подруга. – Еще насмотришься, даже надоест. Дворец падишаха стоит у самого моря.

Услышав о падишахе, девочка дернулась, и все яркие краски померкли. Зачем ей море, если оно принесет одни огорчения? Аллах с ним, с этим морем. Она закуталась в платок и снова погрузилась в молчание. Между тем молчаливые спутники доставили девочек на побережье, где их поджидала фелюга – узкое парусное суденышко, способное вывезти человек десять, не больше. Чужеземцы, лопоча что-то на лающем языке, помогли будущим невольницам слезть с повозки и проводили на фелюгу, хозяин которой, смуглый турок в красной феске, с кольцеобразной серьгой в правом ухе, взглянув на товар, чмокнул, будто в восхищении, и пробормотал в ответ несколько слов. Девочек почти толкнули в помещение под полом, на расстеленные грязные одеяла, сунули кувшин с водой и пару лепешек и плотно закрыли дверь. Пленницы почувствовали, как фелюга сорвалась с места – ветер наполнил рваные грязные паруса – и, покачиваясь на волнах, взяла курс на далекую незнакомую землю.

### Глава 2

К удивлению будущих невольниц, они прибыли к турецким берегам довольно быстро и без приключений. Море не штормило, лишь легкая рябь будоражила синюю гладь. Когда утлое суденышко причалило, хмурые стражники распахнули дверь, давая возможность пленницам выйти на волю, потом снова посадили их в повозку и повезли во дворец, блестящие крыши которого уже виднелись чуть поодаль от дороги. У резных позолоченных ворот их встретили другие чужеземцы, одетые в такие же широкие шаровары, с забавными шапочками на голове. Некоторые из них, с бесстрастными лицами, были черны как сажа, у них были выпуклые черные глаза и толстые губы. Улыбаясь искусственными улыбками, показывая белые большие зубы, они привели их во двор, в середине которого красовалось озеро с кристальной водой. Лебеди, горделиво изогнув длинные шеи, спокойно плавали по чистой поверхности, иногда отвлекаясь на золотых рыбок, старавшихся отобрать у них крошки. Огромные кувшинки с желтой серединкой поражали размерами и красотой. Гюльжан прежде не доводилось видеть ничего подобного: ни дворцовых хором, ни лебедей, ни золотых рыбок… Она с немым восторгом осматривала узкие галерейки, переплетавшиеся, как юркие змейки. Пожилая женщина, сухопарая, с жесткими усами под носом, с узким лицом, обтянутым коричневой морщинистой кожей, одетая по-восточному, в шаровары и цветастый халат, сразу взяла их под свое крыло. Девочки узнали, что ее звали Лейла и она жила в гареме уже много лет – так много, что и сама не помнила, когда здесь появилась. Позже им рассказали: когда-то давно Лейлу привезли в подарок падишаху как будущую наложницу, такую же юную и гибкую, как и они, однако девочка, обещавшая стать красавицей, не понравилась хозяину. Он ни разу не выбрал ее для своей ночи, с каждым годом у нее становилось все меньше шансов стать его наложницей, и Лейла заговорила с султаншей номер один (так называли жену, первой родившую наследника) о том, чтобы покинуть гарем и либо вернуться на родину, либо выйти замуж за какого-нибудь чиновника. В общем, султанша не возражала, однако, подумав, решила оставить Лейлу при гареме. Все, кто знал молодую женщину, с восторгом отзывались если не о ее красоте, которая блекла с каждым годом, то о ее уме, неординарном, гибком, не свойственном женщинам. Ей можно было доверить самые сложные дипломатические поручения, и Лейла справлялась с ними блестяще. Султанша заставила ее шпионить, плести интриги, подслушивать, подглядывать (ей хотелось во что бы то ни стало сохранить свое положение), а потом поставила главной над наложницами. Отвечая за каждую из гаремных обольстительниц, за их одежды, украшения, за их красоту, она почти не спала и не ела. Нужно было белить и румянить своих дам, выщипывать волосы, готовя к ночи с господином, причесывать, угождать их капризам, нашептывать драгоценные рецепты любовной науки, измышлять способы, как вернее снискать или удержать благорасположение повелителя. И тем не менее старуха гордилась новой должностью. Она была приближенной султанши, порой давала ей советы, и каждая из наложниц – от почти ребенка до зрелой женщины – находилась в ее власти. Однако это удавалось ей хорошо, и Лейла пережила и султаншу, и султана и теперь служила жене его сына, который восседал на троне. Бедняжка Гюльжан сразу почувствовала, что эта пожилая дама занимает во дворце довольно высокое положение. С ней были вежливы все без исключения, даже главный евнух Осман (кто такие евнухи и почему их приобретали за большие деньги, девочка узнала позже), толстый мулат с сальной улыбкой на лоснящемся лице, облаченный в подобие пунцового атласного жилета без рукавов и длинные раздувавшиеся шаровары с поясом из драгоценного металла. Простой белый тюрбан тесно облегал круглую курчавую голову, толстые губы блестели, изгибаясь, как жирные дождевые черви.

– Твои новые птички? – спросил он, чмокнув. Гюльжан не поняла вопроса, но догадалась по интонации и мимике его обезьяньего лица, что речь идет о них. Капля слюны вылетела изо рта евнуха и попала на платье черкешенки. Ее затошнило, и девочка постаралась подавить рвотные спазмы. От сального толстого мужчины ее мутило, темнело в глазах.

– Мои алмазы, которые нуждаются в огранке, – ответив ему по-татарски, старуха-смотрительница окинула каждую новенькую долгим взглядом, немного дольше задержав его на Гюльжан. – Девочки, пойдемте, я покажу вам вашу комнату. Вам принесут новую одежду, а потом накормят. Вы проголодались, так ведь?

Зейнаб кивнула, а Гюльжан, словно овца на заклание, покорно поплелась за Лейлой. Их поместили в маленькую комнатку, увешанную коврами, с рисунками, изображавшими любовные сцены, с узкими кроватями, заправленными покрывалами. Свет проникал через резные окна с разноцветными стеклами, прикрытые тяжелыми золотистыми портьерами. Кроме них, здесь были еще пять девочек – две мулатки с кофейной кожей приятного оттенка, черная, как эбеновое дерево, эфиопка с толстыми губами, такими же, как у верховного евнуха, и две белокурые, одна англичанка с голубыми глазами и густыми волнистыми волосами, другая – француженка, захваченная в плен вместе с кораблем, принадлежавшим ее отцу – купцу, довольно миловидная, развитая не по годам, резвая и смышленая. Позже маленькая девочка с Кавказа узнала, что рыжий цвет волос считается дьявольским. Во всем гареме во все века не было ни одной рыжеволосой. Француженка что-то спросила у Гюльжан на певучем языке, своеобразно произнося звук «р», но черкешенка ее не поняла. Новые подруги предложили княжнам одежду – шаровары, закрытые ботинки, туго охватывающие лодыжку, цветные шелковые халаты до пола, похожие на мужские, шелковые сорочки, платки, по краям украшенные бахромой, и круглые бархатные малиновые шапочки. Гюльжан присела на кровать, безучастно глядя перед собой, а Зейнаб, с восторгом перебирая вещи, выбрала полосатый халат, белую рубашку почти до пола, платок с золотистой бахромой и глянцевые черные ботинки.

– Посмотри, какая прелесть! – быстро скинув запыленную одежду, она стала натягивать шаровары, но грозный окрик Лейлы заставил ее вздрогнуть и воровато оглянуться.

– В хамам, – скомандовала смотрительница, и девочки покорно поплелись за ней. Лейла остановилась возле одной из широких дверей, достала из кармана связку ключей, и они все зазвенели в воздухе, пахнувшем благовониями. Сунув один из них, самый длинный, в замочную скважину, она отворила дверь, и девочки, неожиданно для себя, оказались в просторной комнате, посреди которой красовался квадратный бассейн с небесно-голубой водой. Зейнаб захлопала в ладоши, а бесстрастная Лейла кинула им два белейших махровых полотенца, таких больших, что худеньким черкешенкам можно было дважды обмотать их вокруг себя, и толкнула в комнатку поменьше, жарко натопленную. Она объяснила, что это парилка, где нужно посидеть несколько минут, чтобы с потом сошла грязь, а потом охладиться в бассейне. Старуха плеснула на раскаленные камни воду, и они зашипели, как ядовитые змеи, обдав девочек паром. Обе залезли на лежанки, а Лейла зорко следила за ними, потом натерла будущим невольницам головы благоухающей пенящейся жидкостью, пахнувшей диковинным цветком, и, слегка подтолкнув, отправила в бассейн. Холодная, кристально чистая родниковая вода освежила Гюльжан, прояснила тяжелую голову, сняла усталость. Она провела рукой по смоляным волосам, крупными завитками спадавшим на плечи. После мытья они стали еще пышнее, как черное покрывало ночи, окутав ее стройную фигурку. Старуха, резко повернув к себе будущую невольницу, провела по волосам костистой рукой с бугристыми синими венами.

– Хорошая грива у тебя, детка, – пробормотала она. – Такие падишаху нравятся.

Она достала гребень из можжевельника и принялась расчесывать густые пряди, потом натерла гладкую кожу Гюльжан благовониями. Зейнаб, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо ожидала своей очереди.

– Завтра учиться пойдете, – сказала старуха. – Науки всякие будете проходить, язык наш выучите, танцы. Но самое главное – любовная наука. Будете хорошо ублажать мужчину – он вас отблагодарит.

Зейнаб улыбнулась, показав острые белые зубы. Гюльжан сжалась и поникла. Она вспомнила, как один раз, проснувшись среди ночи и почувствовав необъяснимый страх, побежала в комнату родителей, распахнула дверь и остановилась, пораженная пыхтением и стонами отца. Девочка осторожно закрыла дверь, оставив щель, и, зная, что поступает нехорошо, приникла к ней. Пламя свечи едва освещало два барахтавшихся тела, мужчина – ее отец – делал ритмичные движения, почти вдавив мать в лежанку, а потом, устало откинувшись на подушки, произнес:

– Теперь у нас будет сын, я постарался на славу.

«Значит, так появляются дети. – Маленький мозг черкешенки бешено заработал. – Ну почему так? Мама говорила, что их дает Аллах».

Утром она хотела спросить об этом у Хурмат, но стыд помешал это сделать. Впервые увиденное совокупление показалось ей бесстыдным, мерзким, недостойным, и девочка постаралась забыть о нем, как о ночном кошмаре. И вот сейчас Лейла намекала, что – рано или поздно – они окажутся в постели падишаха, и он, распластав их на кровати, изомнет худенькое тело, чтобы произвести на свет наследника. А они должны будут сделать так, чтобы он получил от этого удовольствие.

– Когда нас отведут к падишаху? – шепнула она Зейнаб, и та хихикнула:

– Ты уже торопишься, подруга? Скоро все узнаем. Впрочем, тебе долго придется ждать своего часа. Ты совсем мала. Я старше на два года.

Прислушиваясь к их бормотанию, Лейла скомкала мокрые полотенца и бросила их на пол.

– Вы обе должны стать девушками, тогда я представлю вас моему луноликому господину Исмаил-бею, – пояснила она, пожевав синими губами. – Но не прежде, чем вас оценит его мать. Она должна первой взглянуть на девушек, с одной из которых ее сын проведет ночь.

– Это буду я, – шепнула Зейнаб. – Я понравлюсь матери падишаха, вот увидишь!

Гюльжан посмотрела на подругу и пожала узкими плечами.

– Наверное, так и будет. А у меня нет желания кому-либо нравиться. Я хочу домой, в родную деревню.

– Ну и дура! – охнула Зейнаб, принимая от Лейлы белую шелковую сорочку. – Ох, какая же ты дура!

После хамама старуха проводила девочек в комнату. Эбеновая эфиопка и две мулатки были переведены в другое помещение. Англичанка и француженка нежились в постелях. Первая, Норма, сегодня должна была встретиться с падишахом. Девушка, раскинувшись на кровати, мечтательно смотрела в потолок, украшенный лепниной, и ждала Лейлу с верховным евнухом. Вскоре они явились и с бесстрастными лицами увели заметно нервничавшую англичанку. Позже Гюльжан узнала, что старуха помогала невольницам приводить в порядок лицо и тело. Лейла была специалистом по этой части, но с недавних пор – все же старость брала свое – ей помогали две невольницы. Гюльжан, удобно устроившись на мягкой, пахнувшей эфирными маслами постели, задремала, свернувшись калачиком, как котенок. Сквозь дремоту она слышала, как Зейнаб пыталась общаться с француженкой Анеттой, но их языки были слишком непохожими, и девушки не понимали друг друга. Вскоре ее подруга тоже засопела, и маленьких черкешенок разбудил только приход Лейлы и Нормы. Старуха зажгла светильники на стенах, и Гюльжан ахнула, увидев англичанку. Ее стройное тело с пышными грудями было расписано хной, голубые глаза с подкрашенными сурьмой веками казались огромными. Насурьмленные подковообразные брови полумесяцами выделялись на мраморной коже.

– Меня не выбрали! – крикнула англичанка каким-то лающим голосом, сорвавшимся на высокой ноте, и, кинувшись на кровать, громко зарыдала. Гюльжан не понимала слов, сказанных бедняжкой, и все же их смысл был понятен. Гордую дочь Альбиона задело, что мать падишаха забраковала ее при первом же осмотре. У англичанки оставалось две попытки понравиться валиде-султан. Это и сказала ей Лейла, сохранявшая невозмутимость. Норма что-то ответила на своем певучем языке. Старуха села рядом с ней, утерла слезы рукавом длинной шелковой рубашки и, повернувшись к черкешенкам, сказала по-татарски:

– Завтра вы начинаете обучение. Учитесь хорошо, постигайте все науки. Наш луноликий не любит необразованных. Его мать тоже не любит необразованных. Сегодня она разговаривала с Нормой и пришла к выводу, что такая девушка не понравится ее сыну. С глупыми скучно. Светлоокий не помешан на любовных утехах, он любит разговаривать с женщинами. Вы должны уметь поддержать разговор.

Зейнаб так сильно закивала, что, казалось, голова сейчас отделится от тонкой шеи.

– Мы будем стараться, – пообещала она. Старуха улыбнулась, отчего морщины на ее худом смуглом лице стали еще глубже.

– Ночи у нас жаркие, – проговорила она. – Если будет невтерпеж, можете подняться на крышу, подышать воздухом.

С этими словами она покинула комнату невольниц. Анетта усадила Норму к себе на кровать и попыталась расспросить о том, что произошло. Вероятно, она немного знала английский, потому что девушки долго шептались, о чем-то споря, а потом, накинув халаты, направились к деревянной лестнице, ведущей наверх. Гюльжан догадалась, что она ведет на крышу, и, накинув на голову платок, предложила Зейнаб:

– Пойдем подышим воздухом.

Черкешенка покачала головой:

– Что-то не хочется. Лучше отдохну.

– Как знаешь.

Гюльжан поднялась наверх и оказалась на плоской крыше. Лейла сказала правду. Пара сотен невольниц облюбовали плоскую поверхность и нежились, подставляя тела серебристому свету луны. Ночная темнота позволяла безбоязненно полностью открыть лица, подставив их легкому бризу, и женщины пользовались этим. С высоты черкешенка впервые увидела, как огромен дворец падишаха. Он напоминал большой восточный город с множеством двориков, галерей, входов и выходов. Лунный свет пронизывал и легкую дымку, тянувшуюся от моря и голубоватой вуалью окутывавшую все вокруг, придавая дымчатую призрачность даже тяжеловесному минарету ближайшей мечети. Он казался таким вытянутым, колеблющимся и легким, что от одного взгляда на него кружилась голова. Пахло мятой и пряностями. Время от времени то тут, то там появлялся чернокожий женоподобный евнух-страж. Он делал обход, следуя по узким галерейкам, окаймлявшим крыши, и по закоулкам утопавших в зелени двориков. На высветленном луной небе выделялись эти медленно бредущие сумрачные фигуры, рыскавшие по потайным уголкам, где мог бы спрятаться дерзкий возлюбленный, но совершенно равнодушные к переговорам и перешучиванию между соседствующими крышами. Где-то за высоким забором серебрилось море, не сине-голубое, а агатовое, спокойное, с гладкой зеркальной поверхностью. А где-то за морем, этим гигантским зеркалом, которое сейчас не вызывало никаких эмоций, спрятались родные горы, а между ними – родная деревня… Один Аллах ведает, суждено ли ей когда-нибудь увидеть родных? Девушка обхватила колени руками и задумалась. Может быть, попробовать убежать из гарема? Но как убежишь, если тебя денно и нощно охраняют противные евнухи и, как тень, маячит Лейла? Или… все-таки попробовать? Да, попробовать, когда выпадет удобный момент. Он должен выпасть, во что бы то ни стало! От этой мысли немного полегчало, и когда окрик смотрительницы прервал ее думы, она медленно поднялась и отправилась в комнату. Норма и Аннет давно вернулись и спали, разметав руки. Зейнаб тоже сморил сон, и девушка прихрапывала. Лейла подошла к ней, склонилась и покачала головой.

– Падишаху не нравятся храпящие женщины, – бросила она. – Боюсь, ей не видать его постели. А ты тоже храпишь?

Гюльжан пожала плечами:

– Не знаю. Во всяком случае, мне никогда никто об этом не говорил.

Смотрительница кивнула:

– Ладно. В таком случае не пугайся, если вдруг проснешься среди ночи, а рядом будет сидеть один из наших евнухов. Об этом женском недостатке мы обязаны докладывать валиде-султан. А сейчас раздевайся и ложись, чтобы в школе не выглядеть сонной мухой. Я вас предупредила: все науки вы должны постигать с усердием.

Девушка не стала спорить. Она юркнула под благоухавшую простыню и вскоре заснула.

### Глава 3. Два года спустя

Красавица черкешенка сидела на плоской крыше, вдыхая аромат моря и пряностей, и думала о том, что два года пролетели как один миг, и за этот миг ей так и не представился удобный случай сбежать отсюда. Однако, пока не было доказательств ее полового созревания, ей не о чем было беспокоиться. Поднявшись сегодня утром, она обнаружила красное пятно на белоснежной простыне, позвала Зейнаб, которая давно прошла этот период, но так и не удосужилась быть представленной падишаху: валиде-султан, поговорив с черкешенкой, нашла, что она глупа, неразвита и ей не помогли даже занятия в школе. Правда, эти занятия, где учителями были опытные пожилые рабыни – калфы, – особого образования не давали. Будущие наложницы учили язык, основы Корана (от них требовали читать наизусть Суры), литературу, поэзию, каллиграфию. Каждая должна была уметь написать любовное послание в стихах, да такое, чтобы в душе падишаха загорелась искра. И никто не задавался вопросом: можно ли чем-нибудь удивить мужчину, видевшего на своем веку много прекрасных и умных женщин самых разных национальностей? Кроме того, девушки овладевали искусством танца и игры на музыкальных инструментах. Калфы предупреждали, что порой падишах хотел, чтобы невольница всю ночь танцевала, играла и пела. В перерывах между танцами или музыкальными произведениями господин мог попросить набить трубку табаком или принести кофе и сладости, и его избранница должна была сделать это умело и изысканно. А чтобы танец не казался безобразным, наложницы поддерживали физическую форму. Гюльжан с тоской вспоминала обильные вкусные обеды и ужины в родном доме. Да, в гареме ее кормили гораздо чаще – семь раз в день, но кормили фруктами, рисом и рыбой – совсем маленькими порциями. Фигура становилась стройной, но чувство голода не заглушалось. Потом, позже, к нему привыкали и уже не рыскали по гарему в надежде урвать у кого-нибудь кусочек шербета. Когда промчался год, им стали преподавать искусство ухода за собой. Почти все ученицы, кроме Гюльжан, уже стали девушками и готовились выдержать экзамен, устраиваемый валиде-султан. Они надеялись оказаться в постели падишаха, поэтому с особым рвением готовили маски и специальные ароматические составы, учились наносить косметику, правильно одеваться и подбирать украшения. Под руководством наставниц они вновь и вновь репетировали танец «Ракс шархи», во время которого наложница не только демонстрировала искусство владеть животом, но и элегантно скидывала с себя одежды. Калфы утверждали: именно этот танец возбуждал любовное настроение и желание султана. Кроме того, в программу входила интимная гимнастика. Все упражнения были противны Гюльжан, и ее заставляли силой. Когда одна из калф, недовольная воспитанницей, пожаловалась Лейле, старуха отвела черкешенку в сторону и, брызгая слюной из беззубого рта, долго объясняла, что от самой Гюльжан почти ничего не зависит. Если она приглянется матери падишаха, а потом попадет к нему в покои, ей придется делать все, чему терпеливо учили, иначе девушка рискует навлечь на себя гнев. «В Серале не терпят непокорных, – добавила она, сверкнув черными глазами. – От них избавляются. О, если бы их просто изгоняли – для них было бы слишком хорошо. Но нет. Их бросают в мешок, как ненужную вещь, привязывают к камню и скидывают со скалы в море. Еще ни одной не удалось выбраться из морской пучины. Сказки про русалок, придуманные славянками, – чушь. Хочешь проверить на себе? Что ж, давай, моя девочка. Некоторые, особенно нетерпеливые, не дожидаются этого дня, они сами сводят счеты с жизнью, бросаясь с крыши. Их обезображенные тела кидают на съедение львам и крокодилам».

Вспомнив об этих словах, Гюльжан поморщилась и плотнее завернулась в накидку. Тогда, после занятий в школе, она поднялась сюда с намерением покончить с собой, но в последний момент ее покинуло мужество. Нет, все-таки, чтобы умереть и таким образом не достаться падишаху, нужно иметь большую силу воли. А этого у нее, оказывается, не было. Слабая, никчемная тварь – вот она кто! Широко раскрытыми глазами девушка всматривалась в темноту южной ночи, узнавая знакомые постройки. В свободное время она любила гулять по роскошному саду, где можно было полюбоваться экзотическими цветами и деревьями, насладиться их ароматом и даже поведать им свои тайны. Сопровождавшие ее евнухи не понимали, о чем шепчет малышка с Кавказа старому оливковому дереву с морщинистым стволом. А малышка просила дерево, чтобы оно помогло ей встретиться с султаном здесь, в саду, где, как говорили, он порой горделиво прохаживался, бросая корм многочисленным котятам и щенкам, бегавшим по тропинкам. Повелитель любил животных. Где-то, по рассказам евнухов, стояли вольеры с белыми слонами и тиграми-альбиносами. Падишах часто подходил к клеткам, беседовал с животными и, вероятно, гордился, что в его садах есть все, что и должно быть у богатого султана. Гордился луноликий и своими конюшнями. Лошади, вычищенные, ухоженные, размещались в роскошных помещениях с мраморными сводами. Между стойлами били фонтаны, и чистая питьевая вода текла по желобам, выложенным голубой и зеленой мозаикой. Отдыхая душой на природе, в эвкалиптовой роще, среди животных, слушая пение экзотических птиц (разноцветные попугаи садились ему на плечи, и повелитель подставлял им губы для поцелуев), он становился добрым и порой выполнял желания как близких, так и подчиненных. Гюльжан надеялась припасть к его ногам, попросить, чтобы он отпустил ее… Кто знает, может быть, ей повезет, и он разрешит ей уехать на родину? Однако ей повезло только в одном: девушка действительно увидела падишаха. В расшитом золотом халате, золотых остроносых туфлях, в тюрбане, он кормил с рук тигрицу, и та ластилась к луноликому, будто тоже ожидая от него особой милости. Хозяину еще не было сорока, но он показался Гюльжан глубоким старцем, и она внутренне содрогнулась, представив себя в его постели. Черкешенка решительно шагнула к луноликому, но один из вездесущих евнухов, Исмаил, преградил ей дорогу:

– Разве ты не видишь, там гуляет наш падишах? Никто не смеет нарушить его покой.

Ее стерегли как зеницу ока, словно зная, что бедняжка все же предназначена для ложа луноликого. Что ж, все равно она тут долго не задержится. Если брачной ночи суждено быть, пусть потом падишах сам убьет ее. Убьет, как раба-строителя, осмелившегося взглянуть на одну из невольниц. Печальные думы затуманили голову, прогнали сон, и бедняжка просидела бы на крыше до утра, если бы вездесущая Лейла не прогнала ее в комнату.

– Завтра тебя представят валиде-султан, – напомнила она. – Я не желаю, чтобы ты выглядела, как сонная муха. Иди спать.

Гюльжан послушно опустилась на постель, но всю ночь не могла заснуть. Смотрительница разбудила ее рано. Нужно было привести себя в порядок перед экзаменом – разговором с матерью падишаха. Старуха погнала ее в хамам, помогла вымыть и расчесать волосы, нарядила в красивые шаровары и рубаху, и вскоре они предстали перед высокой женщиной, чинно восседавшей в кресле с мягкой спинкой, обитой парчой. Почти все морщинистое лицо валиде-султан скрывал черный платок с бахромой, но черные, под стать платку, глаза прожигали невольницу насквозь.

– Как твое имя? – царственно спросила она, когда Гюльжан упала перед ней на колени.

– Гюльжан, госпожа, – ответила девушка, смело взглянув на женщину. Мать падишаха чем-то напоминала ее бабку, которая только и делала, что раздавала внучкам оплеухи.

– Красивое имя. – Пожилая дама наклонила голову. – Подойди ближе, не бойся. Откуда ты родом?

– С Кавказа. – При воспоминании о доме на глаза навернулись слезы. Не обратив на это никакого внимания, старуха принялась расспрашивать о родителях, родной деревне, кавказской природе. Ей польстило, что Гюльжан – княжеская дочь. Задав еще несколько вопросов о том, как ей живется во дворце, валиде-султан попросила заварить зеленый чай. Помня правила этикета, черкешенка справилась с этим безукоризненно, как и с чтением наизусть Сур из Корана. Она по-прежнему не видела лица пожилой женщины, но чувствовала, что та улыбается.

– Эта девочка понравилась мне, – сообщила она Лейле. – Сегодня вечером она должна предстать перед моим сыном. Если и он выберет ее, надеюсь, она родит ему здорового наследника. Мое мнение остается прежним: на престол сядет мой внук мусульманских кровей. Только такой человек укрепит нашу империю. А все эти полукровки… – она махнула рукой, довольно ухоженной для своего возраста, с ногтями, крашенными хной.

Лейла заулыбалась во весь беззубый рот.

– Слушаюсь, госпожа. Пойду готовить девочку к ночи. Она взяла Гюльжан за локоть и потащила за собой.

Бедняжка, почти ничего не съев за завтраком, с жадностью накинулась на фрукты и рис.

– Я дам тебе пару часов отдыха, – распорядилась смотрительница. – Потом мы пойдем в хамам и будем готовиться к ночи. Поверь моему предчувствию, сегодня падишах выберет тебя.

Гюльжан отвернулась, чтобы старуха не видела ее слез. Пара часов! У нее еще есть пара часов… Нет, она не станет отдыхать, она отправится в сад, где обязательно встретит падишаха. И пусть жирные противные евнухи опять преградят ей путь. Она прорвется, она будет кричать, и луноликий ее обязательно услышит. Он должен, должен ее отпустить.

Дождавшись ухода старухи, Гюльжан выскользнула в сад и, пройдя незамеченной по эвкалиптовой аллее, дыша терпким ароматом, оказалась у озера, где резвились розовые фламинго и белоснежные лебеди. Иногда повелитель останавливался здесь, сидел на низенькой скамеечке и бросал птицам крошки, предусмотрительно захваченные с собой. «О Аллах, пусть он придет и сегодня!» – Черкешенка в отчаянии воздела руки к небу. За ее спиной послышался шорох, и несчастная обернулась в надежде встретить господина. Однако это был не господин. Один из рабов-строителей, совсем молодой парень лет восемнадцати, в грязных белых штанах, с загорелой мускулистой голой грудью, с восторгом смотрел на девушку. Гюльжан подумала, что она впервые видит такого красавца. Тонкие черты лица, огромные голубые глаза, такие голубые, как море, которое разделяло ее с родиной. Из-под белого платка, повязанного на голове, выбивались белые, как лен, кудри. Он смотрел доброжелательно, пристально, словно стараясь запечатлеть в памяти прекрасную картину, которую могут отнять в любой момент, но девушка, вдруг почувствовав стыд, покраснела и хотела скрыться в чаще.

– Куда ты, красавица? – Он говорил по-турецки с легким акцентом. – Постой, побудь со мной еще немного. Вскоре сюда придет евнух, я уже слышал его шаги. И неизвестно, когда мне еще раз повезет увидеть тебя так близко. Ты и не знаешь, что я делаю все, чтобы полюбоваться тобой. Когда ты поднимаешься на крышу, я тоже поднимаюсь на зубчатую стену крепости, которую мы строим.

Гюльжан молчала, опустив длинные ресницы.

– Как тебя зовут, моя прекрасная пери? – спросил невольник.

– Гюльжан, – тихо ответила она.

– Гюльжан, – повторил раб с наслаждением, – какое красивое имя! Как оно подходит тебе, красавица. Меня же зовут Малех, мне рассказывали, что меня взяли в плен ребенком… Поэтому я не знаю своего настоящего имени и своей родины.

– Что с того, что я знаю о своей родине! – вырвалось у девушки надрывно. – Все равно мне туда не попасть!

– А ты хотела бы туда вернуться? – Его голос звучал вкрадчиво, убаюкивающе.

– Ты еще спрашиваешь! – Черкешенка воздела руки к небу. – Если бы Аллах прислал за мной огненную колесницу, если бы предложил вытерпеть нечеловеческие муки, я пошла бы на все, чтобы сбежать отсюда.

– Я помогу тебе, моя прекрасная пери, – ответил раб. – Моя любовь разорвет твои оковы. Мне неважно, что будет со мной. Главное – чтобы была счастлива ты. – Он оглянулся и торопливо заговорил: – Слышу тяжелые шаги вашего жирного евнуха. Мне нужно идти. Завтра жду тебя на этом же месте. Здесь, в эвкалиптовой чаще, есть шалаш, созданный самой природой. Там мы укроемся от любопытных взглядов. Придешь, моя красавица?

– Да, – твердо сказала Гюльжан. – Жди меня, Малех. Я обязательно буду.

Он скрылся так же незаметно, как и появился, и девушка вышла на тропинку. Толстый евнух-мулат, задыхаясь, звал ее. Лейла приготовила для бедняжки хамам и одежды.

– Самые красивые одежды, – добавил евнух, облизывая толстые губы, но Гюльжан подумала, что с большим удовольствием надела бы цепи. Начиналось приготовление к ночи с ненавистным ей человеком.

### Глава 4

– Где ты гуляла? – набросилась на нее старуха, брызгая слюной. – Я приказывала тебе отдохнуть, чтобы не выглядеть усталой.

– Я подумала: мне лучше подышать свежим воздухом, который разрумянит лицо, чем спать в душной комнате, – отозвалась Гюльжан. Смотрительница прожгла ее взглядом черных глаз, словно пытаясь проникнуть в душу. Но черкешенка смотрела спокойно и безмятежно, и Лейла кивнула на кровать:

– Раздевайся и ложись.

Гюльжан знала, какая процедура проводится перед походом в баню. И действительно, с помощью мази, сделанной из яиц, меда и лимонного сока, старуха удалила на ее теле лишние волосы, а потом повела в хамам, специально приготовленный для ночного ритуала. Когда тело черкешенки достаточно распарилось, Лейла приказала ей поплавать в бассейне. Сегодня вода, настоянная на лепестках гибискуса и фиалок, благоухала. Она не только смягчала кожу, но и наполняла ее тонким ароматом. Обычно любившая купаться, Гюльжан считала минуты, когда смотрительница позовет ее для дальнейшей процедуры. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось и из общей спальни, где проходили смотрины, она не добралась по Золотому пути (именно так называли эту дорогу) до покоев падишаха. Неутомимая Лейла с помощницами легкими умелыми движениями нанесли на волосы и кожу девушки маску из глины, а потом, выждав десять минут и еще раз помыв голову и те части, которых коснулась глина, жесткой шелковой варежкой стали массировать лицо и тело, удаляя ороговевшую кожу. Повелитель любил, чтобы кожа невольницы напоминала по нежности лепесток розы, была мягкой, как у новорожденного ребенка. Чтобы высохшая кожа не сморщилась, ее обильно смочили маслом – смесью оливкового и кунжутного с добавлением эфирных – ромашки и розы. Осмотрев свою работу, проведя по телу черкешенки узловатыми пальцами, Лейла осталась довольна.

– Теперь вытирайся – и за мной, – скомандовала она. Гюльжан знала, что за этим последует. В специальной комнате было все приготовлено для наложения косметики. Усадив ее на мягкий стул, Лейла принялась колдовать, ловко орудуя кисточками и палочками. Черные глаза черкешенки стали еще больше с нарисованными сурьмой стрелками, брови – еще чернее и округлее.

– Теперь пожуй. – Старуха силой раскрыла рот девушки и сунула ей что-то горькое, жгучее, сразу обжегшее язык. Гюльжан закашлялась и хотела выплюнуть противную смесь, но Лейла приказала жевать.

– Это бетель – паста с перцем, известью и семенами льна, – пояснила она. – Черные брови и глаза должны оттенять цвет лица и губы. Наш луноликий предпочитает алые. Бетель усилит их красноту.

Пока Гюльжан, подавляя тошноту, жевала смесь, помощницы Лейлы колдовали над ее телом, делая на коже замысловатые рисунки из хны, чтобы выгодно подчеркнуть все соблазнительные выпуклости. Когда же все закончилось, девушке дали пожевать пастилку, чтобы изо рта шел аромат, и, одев в самую красивую одежду, повели в общую спальню. В ней уже столпились полсотни невольниц, разных как по внешности, так и по национальностям, и каждая с надеждой ожидала выхода ясноокого (у падишаха было много прозвищ). Гюльжан старалась спрятаться за свою соседку, высокую белокурую славянку, но Лейла вытолкнула ее вперед в тот момент, когда повелитель зашел в комнату. Он показался бедняжке еще старше, ниже ростом, толще. Гусиные лапки у черных угольных глаз придавали его лицу мягкость и доброжелательность. Луноликий медленно несколько раз прошелся мимо невольниц, прожигая каждую взглядом черных глаз. Остановившись возле Гюльжан, он бросил платок, который она машинально схватила.

– Тебе повезло. – Лейла возникла будто из ниоткуда. – Сегодняшняя ночь твоя.

Невольницы, оставленные без внимания, потихоньку разбрелись, как бесплотные тени. Черкешенку, стоявшую в оцепенении, подхватили мулатки, повели в маленькую комнатку, где сменили ее одежду на более легкую и почти прозрачную, и так же, взяв под руки, потащили в покои падишаха. Повелитель возлежал на широкой кровати, покуривая трубку с благовониями. Увидев Гюльжан, он улыбнулся, показав великолепные белые зубы, белизну которых не подпортил даже табак. Жестом приказав мулаткам удалиться, он величественно поднялся с ложа и подошел к трепещущей черкешенке.

– Как тебя зовут? – Его голос, на удивление, звучал ласково, и бедняжка немного расслабилась и ответила:

– Гюльжан.

– Красивое имя, – повелитель сорвал с нее платок и провел по мягким волосам. – Да что там имя! Ты сама красива, как моя любимая роза в саду.

От его прикосновения девушка снова сжалась.

– Ты боишься меня, – изрек луноликий. – Ты девственница?

Она кивнула, не смея поднять на него глаза.

– Всем когда-то приходится становиться женщинами, – философски заметил он. – Не бойся, я не причиню тебе боли.

Он взял пиалу и плеснул какой-то жидкости, пахнувшей мятой и эвкалиптом.

– Выпей. Тебе немного полегчает.

Не поднимая ресниц, отбрасывавших тень на пунцовые щеки, Гюльжан выпила ароматный чай. Падишах, обняв ее за плечи, усадил на ложе любви. Остальное черкешенка видела словно в тумане. Откуда ни возьмись вновь появились мулатки, принесшие большие светильники. Они встали по обеим сторонам любовного ложа. Падишах сам, без их помощи, умело раздел Гюльжан, восхищаясь красотой ее тела, потом разделся сам и, целуя девушку, раздвинул ей ноги и сел между ними. Черкешенка лишь на мгновение почувствовала боль, потом уже ничего не чувствовала. Разумеется, все наставления калф и Лейлы были забыты. Ясноликий пыхтел над ее телом, а она лежала, не шевелясь, ничего не соображая. Когда все закончилось, ее, полумертвую, отвели уже в другие покои. Упав на кровать, девушка заснула крепким, всепоглощающим сном.

### Глава 5

Утром ее разбудила Лейла. На морщинистом лице старухи отражалась радость.

– Ты понравилась нашему повелителю, – радостно сообщила она. – Я только что разговаривала с валиде-султан. Наш господин нашел тебя умной, нежной, знающей. Он желает видеть тебя и сегодняшней ночью.

Гюльжан смотрела на нее заспанными, чуть воспаленными глазами. События вчерашней ночи обрывками носились в голове. О Аллах! Она стала женщиной, падишах лишил ее невинности. То, чего она боялась больше всего, все же произошло. Для чего теперь жить? Парень с голубыми глазами никогда больше не взглянет на нее. Ее никто не полюбит по-настоящему.

Лейла смотрела на одалиску, смутно догадываясь о ее печальных думах.

– Не грусти, детка, – ободряюще произнесла она. – У тебя нет для этого повода. Лучше погляди, что подарил тебе твой господин. – Старуха бросила на кровать цветастый халат. – Разверни. Если найдешь там подарок – значит, ты понравилась луноликому. Далеко не каждая, проведшая с ним ночь, удостаивается такой чести.

Дрожащими белыми руками Гюльжан развернула халат, и из него выпало ожерелье. Золотые бусинки перемешивались с жемчугом и какими-то другими драгоценными камнями.

– Какая роскошь! – невольно воскликнула старуха. – Видимо, ты хорошо постаралась, девочка.

Гюльжан ничего не ответила. Она решила: сегодня ночью вернет падишаху его подарок. Она его не заработала. Пусть он достанется другой девушке, более достойной. Позавтракав, бедняжка побежала в сад. Ее стройное гибкое тело трепетало при одной мысли, что молодой красавец, узнав о брачной ночи, перестанет любить ее. Вот и кусты с глянцевыми листьями, где вчера прятался Малех. А сегодня…

– Гюльжан! – послышался тихий оклик, и она обернулась на зов, не веря своему счастью. Малех казался красивее, чем прежде, он не шел ни в какое сравнение с толстым падишахом, и в маленьком сердечке черкешенки вспыхнула искра любви.

– Здравствуй, моя пери, – тихо шепнул он в изящное ушко. – Как ты прекрасна! – Малех отодвинул ее от себя, чтобы полюбоваться газельими глазами. – Но что с тобой? Ты плакала?

– Я расскажу тебе правду, Малех, – прошептала она в ответ, и он увлек ее в самые заросли, где деревья и кусты создали шалаш, готовый скрыть влюбленных от посторонних. – Вчера я была с нашим господином. Он выбрал меня для ночи. И сегодня…

Малех прижал ее к себе, целуя брови-полумесяцы:

– Я так и знал, любовь моя. Ты станешь его любимой наложницей. А потом и любимой женой, если родишь наследника. Многие мечтают о такой участи. Но хочешь ли этого ты?

Она покачала головой:

– Я хочу быть с тобой и бежать отсюда. В моем сердце никогда не вспыхнет любовь к падишаху. Сегодня я верну его подарок – дорогое ожерелье – и попробую рассказать правду.

Возлюбленный замахал руками:

– Прошу тебя, не делай этого, моя пери. Он убьет тебя. Я этого не переживу. И не отдавай его подарки. Они пригодятся нам, когда я договорюсь с капитаном какого-нибудь корабля. Просто так нас отсюда никто не вывезет, но за деньги все возможно. Когда все будет готово, я сообщу тебе, и мы подумаем, как нам выбраться из дворца. Мне это сделать гораздо легче, я убью своих стражников, я сильный и ловкий, перелезу через стену и окажусь на берегу моря. Но тебе не пройти таким путем. Подумай, как ты смогла бы присоединиться ко мне. У нас еще есть время. А сейчас иди… Не хочу, чтобы евнухи обнаружили это убежище.

Он поцеловал ее в алые губы, и Гюльжан показалось, что она потеряет сознание. Девушка трепетала в его сильных руках, каждая клеточка ее тела желала любви, и если бы Малех не отправил ее назад, она отдалась бы ему прямо в шалаше, забыв обо всем.

– Иди скорее, моя любимая, – он погладил ее по голове. – До завтра. И не думай о том, что я разлюблю тебя когда-нибудь. Падишах владеет твоим телом, но не владеет сердцем. Он мне не соперник.

Когда любимый исчез в кустах, Гюльжан медленно пошла по тропинке, не замечая, как колючие ветки эвкалипта царапают лицо. Она была счастлива. Впервые девушка любила. И действительно, что ей повелитель? Пусть получает ее тело, которое не собирается дарить ему ласки. Ее ласки получит лишь один человек, и этот день скоро настанет.

### Глава 6

Несмотря на внутренние протесты Гюльжан и нежелание дарить повелителю любовь и наслаждение, стареющий падишах все больше и больше увлекался невольницей. Он никому, даже своей матери, знавшей много его секретов, не признавался, что обильные ласки невольниц, купленные за обещание хорошей жизни, его давно не привлекали. Эротический танец не возбуждал, а раздражал. Одни и те же музыкальные произведения, любовные послания, похожие, как две капли воды, вызывали отвращение. И вот впервые за много лет перед ним предстала невольница, которой от него ничего не было нужно и которая держалась не чопорно, заученно, а просто и естественно. Падишах предвидел, что она вернет его подарок, и предупредил Лейлу, чтобы Гюльжан этого не делала. Это его личная просьба. Не захочет надевать – пусть лежит до лучших времен. Повелитель надеялся когда-нибудь заслужить любовь гордой черкешенки. Да, когда-нибудь, когда-нибудь. И еще когда-нибудь она родит наследника и станет любимой женой. С султаншей номер один Айше он давно уже не проводил ночи, иногда испытывая по этому поводу нечто вроде стыда. Однако Айше никогда не пеняла ему. Она занималась наследником и благотворительностью – строила медресе, вечно была в благородных заботах и редко встречалась с мужем, разве что по делу. Исмаилу было невдомек, что благодаря его жене гарем не напоминал восточную сказку, а все более походил на огромную паутину, где главным пауком – Айше – плелись интриги, пропадали невольницы, беременные одалиски умирали при родах вместе с детьми. Его жена свято оберегала свой трон. С появлением еще одного наследника она бы осталась номером один, но ее ребенок подвергся бы большой опасности и мог не стать главой огромной империи.

В тот день Исмаил особенно тщательно занимался своим туалетом и, как манны небесной, ждал ночи. Гюльжан снова предстала перед ним, худенькая, гибкая, с насурьмленными глазами, но внутренне непокорная. Она снова не подарила ему ласки, но их обильно дарил стареющий мужчина, осознав, что это самая большая и, вероятно, последняя его любовь. На этот раз девушка пыталась выдавить улыбку (воспоминание о голубоглазом Малехе и о свидании с ним заставило ее улыбнуться), а падишах, подумав, что она адресована ему, воспылал радостью.

– Я полюбил тебя, Гюльжан, – признался он, прижимая ее к себе и отослав мулаток (их уши не были предназначены для таких слов). – Я на все готов для тебя. Каждую ночь я желаю проводить только с тобой. У нас обязательно родится сын. Ты станешь моей любимой женой.

– Твоя жена – Айше, – отвечала ему черкешенка. – У тебя есть уже один сын.

– Зидан – слабый мальчик, – вздыхал господин. – Даже если он доживет до того времени, когда я предстану пред Аллахом, то не сможет управлять государством. Его съедят мои визири, сделают своей послушной игрушкой. Нет, это не султан империи. – Он постарался незаметно смахнуть слезу, застрявшую в гусиных лапках возле глаза. – Ты не представляешь, как иногда хочется бросить все и уехать далеко-далеко с такой девушкой, как ты. Но я не могу оставить государство. Айше тут же начнет плести свои интриги.

Он говорил ей об этом каждую ночь, и Гюльжан стало жаль господина. Действительно, человек, облеченный такой властью, всегда одинок. Ему некому довериться, если только ей, неопытной девчонке, которая лишь и может, что выслушать. И то исключительно выслушать, потому что днем побежит к возлюбленному, ожидавшему ее у шалаша, чтобы растаять от любви в его горячих объятиях. Бедный падишах!

В такие минуты она старалась дарить ему нежность, и Исмаил был счастлив. Однажды, на заре, он вытащил из потайного шкафчика старинную деревянную шкатулку и, открыв ее, достал кольцо. Огромный камень в свете светильников заиграл всеми цветами радуги.

– Это старинный бриллиант, – сказал падишах, поворачивая перстень то вправо, то влево. – Мне он достался от отца, а отцу – от деда. Отец не знал, как он вообще появился в нашей семье. Знал только, что камень способен исполнять желания, особенно когда меняет цвет. Со дня его смерти камень действительно изменил цвет – стал более темным, с каким-то синим оттенком.

– Значит, вы можете пожелать чего угодно! – Газельи глаза девушки загорелись. – Можете пожелать стать властелином мира, закончить войны, которые ведет империя.

Исмаил покачал головой, и курчавая прядь упала на его смуглый лоб.

– Никогда не желай смерти кому бы то ни было, – изрек он, потрогав тонкий нос с горбинкой. – Особенно если к этому причастна какая-нибудь вещь. В любой момент она может насытиться кровью врагов и захочет твоей.

– Да, вы правы! – Девушка аккуратно взяла перстень в руки, любуясь каскадом радужных искр. – Какая красота!

– Нравится? – Исмаил обрадовался, как ребенок. – Он твой, Гюльжан.

Девушка дернулась, будто от укуса ядовитой кобры:

– Вы мне его дарите? Но это кольцо передавалось по наследству.

– Ты родишь мне наследника, и традиция продолжится, – уверенно сказал падишах.

– А Зидан? – Черкешенка все не решалась принять дорогой подарок. – Зидан – ваш сын…

– Ему и так достанется слишком много. – Исмаил махнул холеной, смазанной оливковым маслом рукой. – Этот подарок предназначен для самой любимой жены. Для тебя, Гюльжан.

Черкешенка собрала всю волю, чтобы не броситься к его ногам, не вернуть подарок, не признаться в любви к голубоглазому парню Малеху, с которым собиралась бежать за три моря. Она убежит тихо, и пусть Исмаил продолжает жить своей жизнью, у него будет много красивых достойных наложниц, и одна подарит ему сына, затмив Айше, а о ней, несчастной кавказской девочке, он забудет. Да-да, забудет или станет вспоминать с неприязнью. За добро она отплатила злом. О Аллах, скорее бы Малех нашел способ сбежать отсюда! Однако время шло, но голубоглазый раб так ничего и не придумал. Пути назад из гарема не было. Кончилось лето, началась не менее жаркая осень, но листья в саду падишаха оставались зелеными, ночи – жаркими, и сотни невольниц по-прежнему проводили их на крыше дворца. Несколько раз Гюльжан удалось перехитрить и Лейлу, и вездесущих евнухов, и под покровом ночи она бегала в эвкалиптовую рощу, где, прижимаясь к горячему телу, шептала и слушала слова любви. Однажды утром после такого свидания к ней явилась служанка – молодая турчанка – и объявила, что Айше приглашает ее в свои покои. Гюльжан, наспех одевшись в рубашку и шаровары, последовала за девушкой. Комнаты Айше нисколько не напоминали ее собственные. Посреди гостиной стоял огромный стол из красного дерева, стулья с высокими ножками и спинками были обтянуты золотистой парчой. Высокие окна прикрывали золотистые портьеры. Госпожа восседала в кресле, ее круглое лицо не закрывал платок, и Гюльжан впервые заметила, насколько красива первая султанша, красива настоящей восточной красотой. Черные глаза с поволокой, не нуждавшиеся в сурьме, брови полумесяцем, роскошные черные волнистые волосы, которым было тесно под зеленым платком, вышитым бисером, и они, выбиваясь прядями, падали на плечи и спину. Нежная смуглая кожа без морщин навевала мысли о лепестках мальвы. В комнате пахло гвоздикой, лимоном и еще чем-то приятным.