Марк Казарновский
Чемодан из музея партизанской славы

Будьте добрее, когда это возможно.

А это возможно всегда.

Далай-лама XIV

Данцзин Джамцо

Ах, скажите, скажите скорее,
Где, поляки, ваши евреи?
Где торгуют они, где бреют,
Лечат, учат, флиртуют, стареют,
Проезжают в автомобиле?
Почему вы их всех убили?

Ах, скажите, скажите скорее,
Где, литовцы, ваши евреи?
Где такие ж, как вы, крестьяне —
Те, кого вы толкали к яме,
А кто прятался на сеновале —
Тех лопатами добивали.
Между сосен, янтарных кочек
Не положите им цветочек?

Ах, скажите, скажите скорее,
Где, французы, ваши евреи? —
Адвокаты, врачи, кокетки,
Дети с вашей лестничной клетки,
Те, которых вы увозили
Ранним утром – не в магазины —
К черным трубам, стоявшим дыбом,
Чтоб соседи взлетели – дымом.

Ах, беспечные европейцы,
Эти желтые звезды, пейсы,
Полосатых призраков стаи
В вашем зеркале не растаяли.
По ночам в еврейском квартале
Ветерок шелестит картавый.
Как вам дышится? Как вам спится?
Не тошнит ли вашу волчицу
С бронзовеющими сосцами?
Подсказать? Или лучше сами?

Татьяна Вольтская

Благодарности

Моей жене Элеоноре Кузнецовой. За общее руководство и умеренную критику.

Ирине Володиной за подбор фото материалов и общую компоновку тома.

Ольге Орловой за перевод ряда фраз с идиша на русский и финансирование проекта.

Всем друзьям во Франции и России, которые старались направить меня на правильный путь литератора.

Глава I
Городок

Городок, или штеттл, или местечко находился неподалеку от Варшавы. То есть, в России, ибо вся Польша, Речь Посполитая, была княжеством Польским в короне государя императора Российского.

Правда, времена меняются, и городок то вдруг неожиданно становится польским, то снова русским, а в описываемые, страшные прямо годы, был практически немецким.

Во все эти времена пертурбаций население городка (нет, судя по курам, гусям, мычанию коров и прочим звукам «колхозной» жизни называть его все-таки стоит местечко, или штеттл), так вот, население городка во все эти перемены или перевороты что-то новое для своей жизни получало. Ибо население было в основном хваткое, юркое, все понимающее и до крайности энергичное.

И с утра до вечера на вокзальной площади неслись уговоры купить яйца, или булки, или лепешки-драчены или, наконец, вареную курицу. И при Российской империи так было, и при панской Польше и… нет, вот при неметчине так не стало. Ибо немедленно и в одночасье исчез из штеттла сам народ.

А значит, исчез и сам городок.

Но пока он живет. Война 1914-1917 годов пролетает его стороной. Социалисты-марксисты не пользуются уважением.

Даже, скажу по секрету, Ленин, что в Порошине обосновался, был совершенно не интересен местным. Ибо люди были простые. Чтили Бога, любили детей, уважали жен своих. Конечно, боготворили маму. Да и в какой стране живут иначе. Ни в какой. Разве только в иных больше внимания уделяют пиву или водке. Но не в нашем местечке.

В нашем местечке люди работают. Вот, в газетах все пишут, мол, евреи – это ростовщики, банкиры, капитала у них куры не клюют и все они занимаются какими-то банковскими процентами и филантропией. Так вот, скажу вам, дорогой читатель, ничего такого в городке-местечке сроду не водится. И ни разу не видел житель городка ни ростовщика, ни банкира, ни филантропа.

Зато видел много работы, орду своих чумазых детишек – от Файтла до Боруха аж шесть человек, да две дочурки, что едят один бублик с маслом. И не ссорятся, а откусила одна – на и тебе, Фейгеле, откуси и ты.

Правды ради – в шинок народ заглядывал. Но редко, когда уж совсем уставал. Вот портрет среднестатистического рабочего местечка.

В картузе с треснутым козырьком, в поддевке, которую чистили только по великим праздникам, с нечесаной бородой и никогда не отмытыми от тавота да обручей руками-труженицами.

Да и женщины. Конечно, далеко не все. Девчонки местечка – огонь. Как говорят, посмеиваясь, мужчины в шинке, такие у нас в местечке девчонки, что тухесом[1] орехи колоть можно. А у женщины-хозяйки голова орехами, извините, не забита. Забита оравой, которую нужно кормить. Да гусей-утей нужно обиходить. Да зелень-петрушку к столу подать. Да вот в лампе-трехлинейке стекло лопнуло. Нужно старшего в керосиновую лавку послать, стекло купить да керосину. Ведь вечером отец с Борухом хоть коротенько, но Тору читают. А младшие в это время, пользуясь светом, быстренько листают «Трех мушкетеров». Откуда только русскому выучились. И маме, чего греха таить, интересно, что же там этот хулиган Дартаньян с миледи сделал.

Нет бы сидеть у отца в именье. Знать, и слуги были, если лошадь была. Н-да, жили же люди где-то в Европах.

Правда, под конец своих мыслей о разном, в основном о миледях да молодой Бонасье, приходила мама к выводу, что и у них не хуже, чем в ихних Парижах. Особенно весной. Когда солнце так и заливает все местечко, гуси кричат что-то свое, петух им отвечает со всей своей жесткостью. Еще бы, сохрани-ка всех курей, их еще и покормить нужно. Ну и, знамо дело, извините, «покрыть» тоже необходимо. Кто яйца то нести будет.

Вот так и шла размеренная, несмотря на кур да гусей, жизнь местечка. На всех улицах и во всех домах. Почти одинаково. Что вы хотите – местечко, оно и под Варшавой – все равно – местечко. Трудовое, одним словом.

Глава II
Чем живет местный еврей

Это даже по улицам видно. Местечко нет, не банкирское, не ростовщическое. А рабочее. Улицы – что? Да, грязноваты. Есть и лужи. И хозяйки разные отходы в колеи выбрасывают. Весной – проехать мало есть возможности. То есть, ехать надо. Но и в грязи вывозишься по самые что ни есть ступицы колес телеги. Потом отмывай.

Такие улицы.

От вокзальной идут они, улицы трудового народа.

Первая, самая широкая, Кузнечная. Значит, работают кузнецы. С утра до вечера звон, шум, стук молотков, грохот телег – обода на колеса.

И кузнецы под стать работе – загорелые, здоровые. И очень не прочь и «об рюмку водки», и кому надо – в ухо.

Заправляет всей улицей Шлойме. Или, правильнее – Шлойме-каторга. Да, побывал в Сибири. Так, пара пустяков, на рынке задрались с крестьянами, ну, Шлойме одному неудачно по голове и засадил. Кулаком. И что вы думаете, Таки всё. Крестьянина – в ледник, все ж таки лето. Шлойме – в холодную. А тут – как на грех, из Варшавы какие-то чины прибыли, смотреть, как в городке-местечке власть российская действует. Вот и эта власть, на удивление всем, оказалась в нужное время в нужном месте. В общем, Шлойме загремел по полной, хоть кузнечная улица и намекала полицмейстеру открытым текстом, мол, сколько надо, столько и соберем. Да в неудачный момент Шлойме этого крестьянина хлопнул. Уж пристав так кручинился, так тосковал. А сделать не мог ничего. Это называется в России – ревизия.

Ну да ладно. Шлойме свое каторге отдал и теперь снова первый в кузнечном деле. Что подковать, что плуг справить или шкворень отлить.

Правда, каторга – хорошая школа. Жизни. Много разного Шлойме вынес: и какую материю нужно подкладывать, чтобы кандалы щиколотки не терли, и как в субботу не работать, но и под розги не попасть, и ежели достанешь из соляной шахты расчлененку (труп), то как скрыть бадейку с солью и трупом от стражников.

Параллельно с кузней шла Сапожная улица. Узкая. Она и почище, и грязи поменьше. Правда, запах от кож, особенно которые подгнивать начали у неумех, так шибал, что иной клиент начинал думать, прежде, чем в мастерскую зайти.

Но нужда, как говорится, пуще неволи. Шли. И заказывали. Сапожники, хоть тоже шинок не пропускали, но дело знали отменно. И народ в их сапогах, туфлях, ботинках или полуботинках – ходил, что и говорить. Особенно, когда обувь получалась от первого, можно сказать, мастера улицы – Моисея Пекарского с сыном Ароном.

Далее лучами расходились другие улицы. Например – Рыбная уличка. Сами понимаете, на ней в основном были селедочные лавки, но запах от этого на улице лучше не становился.

В общем, уважаемый читатель, можно представить аромат штеттла, или городка.

Но – грустить не надо. Были и клайзмеры[2]. И танцы. И свадьбы. И праздники.

Вот подходят пасхальные дни. Весна, весна. Солнце уже жарит вовсю и народ местечковый готовит дома свои для счастливого праздника.

Из домов вытаскивают скарб, чистят, выбивают из перин пыль и клопов – заодно. Клопы недовольны. Шкафы проветриваются и протираются тряпками, смоченными в керосине. Протираются стены, а наиболее ретивые еще и белят их.

Все к торжественному дню, вернее – вечеру, когда все, вся семья и любой пришедший, собираются на Седер[3].

Вот уселась вся семья. Глава читает кадэш[4]. Затем трапеза по вековым традициям. А у ребят одно – дождаться Моци-Маца[5] – поедания мацы. И главное затем для ребят (да и всех остальных) – это шулхан-орех[6] – «разгром» пасхального стола. И конечно – вино!

Этот праздник делает светлыми лица изможденных рабочих. А солнце ярко освещает будущих невест. Эй, парни! Смотрите, не зевайте, может мимо идет твоя суженая. Конечно, с мамой.

Глава III
Базар

И второе, что в городке всегда приводит народ в ажиотацию, а местных крестьян – в большое волнение – базарный день. Что всегда по пятницам, по утрам.

Вот и везут на привокзальную площадь окрестные крестьяне кур, уток, гусей. А ягода-малина! А масло, сметана, творог, яйца, сыр. Да и местные жители не отстают. Здесь и пирожки, и кнейдлах с медом, и шейки фаршированные. Конечно, и гефилте-фиш[7]. Котлетки куриные, да с чесноком. Подходи, евреи, не жмитесь. До пришествия Мессии еще далеко, а жизнь – одна. Торопитесь.

Особняком на базаре изделия местных. Уж тут Шлойме-каторга своего не упускал. Вилы, бороны, обручи, подковы, уздечки и прочая утварь, нужная в хозяйстве – все шло в ход. Все торговалось, спорило, ругалось, покупалось.

Но – не везде.

Совсем отдельно в относительной тишине на свежесколоченных лавках находился товар вот какого свойства – чемоданы. Да не только. Здесь также были сумки, кошельки, для модниц различные сумочки через плечо. Глаза разбегаются.

Глава IV
Становление капитала по Марксу

Но расскажем поподробнее.

Одна из улиц, вернее – улочек, так же бежала от площади к речке. По ней не часто ездили – она и заросла по бокам травкой. Нет, хорошая была улочка.

Звалась он – Чемоданной, а больше называли ее проще – проулок Фишмана. Ибо на улочке на самом деле главную роль играл Йозеф Фишман. Или просто, по-нашему – Йося. Но это до поры. А когда он стал тем, кем стал, то звать его уже стали весьма уважительно – реб Йозеф. Во как!

Фишман – кстати, что за фамилия. Когда нам, евреям, давали власти (чтоб им жить долго, но не с нами) фамилии, то, верно, дали рыболовам, что разводили карпа в прудах, фамилию Фишман. Вроде все правильно. Или, например, Запрудер. Делает запруды для бобров, вот и стали у Радзивиллов одни евреи Запрудерами, а другие – Фишманами.

Но Фишман неожиданно рыболовному и рыборазводному делу изменил. Конечно, понять можно. Сиди на ярмарке с корытом карпа. А жара. А духота. Пыль. Карп начинает «засыпать», а к вечеру, коли не купили, то карпа – выбрасывай, и гешефта нету никакого. Только запах. Как в старом анекдоте: гость, как свежевыловленная рыба, на третий день начинает пахнуть.

Поэтому решили на семейном совете, побывав в Варшаве и даже в Берлине, заняться постройкой чемоданов.

Фишманы – народ быстрый. Два сына мечтали быстренько хедер[8] закончить и броситься в омут бизнеса. То есть – гешефта.

А может и купить шифткарту[9] да рвануть за океан. Хотя большой воды, кроме благословенной Вислы, еще не видели.

Вот так и образовалась маленькая фирма «Фишман и сыновья».

А откуда деньги? Да все просто. Все металлические детали – пряжки, скрепы, гвоздики, ленты бронзовые и другое, очень нужное в чемоданном деле – в долг у Шлойме-каторги. Шлойме – еврей «широкого» характера. Дает в долг не торгуясь. Проценты не берет. Все время напоминает заповеди Моисеевы: «Единоверцу в долг давай, но прибыль от брата своего иметь не смей».

Далее – все кожаные детали, конечно, у Пекарских, у сапожников. Тем более, что Фишманы младшие с Ароном дружили и вместе, бывало, прогуливались у домика местной красавицы – противной Рахильки. Кто знал, что она всем блестящим партиям предпочтет Зямку-книжника.

И так далее.

Работа закипела. Надо же! Вот что значит оказаться в нужное время в нужном месте. Продукция Фишманов оказалась даже очень востребована.

Вначале сундуки и сундучки разные. И все – под старину. Под век шестнадцатый или семнадцатый. То есть, основу составляла полированная сосна. Иногда, что дорого, дуб или ясень. Ах, господа, хороши были сундуки у Фишманов. Особенно с замками и защелками, изукрашенными бронзой и ключами необычной формы.

Сундуки были, конечно, перетянуты железными полосками. И еще одна особенность фирмы – по заказу, за дополнительные деньги, делали Фишманы в сундучках и сундуках потайные, секретные отделения. Зачастую настолько хитроумные, что сундук превращался в забаву: гостям его показывали и просили найти тайничок. Кто найдет, тому из гостей приз – рубль, что в том тайничке спрятан. Почти никто не находил этот желанный рубль, а Фишману реклама. Спрос, как говорится, превышал предложение.

Дальше – больше. Пошло строительство чемоданов, сумок, баулов. Для дам. Для врачей. Отдельно начал Фишман делать полевые сумки для военных – получил подряд от армии. Иногда, правда, редко, приходили по вечерам два – три молчаливых человека. Давали заказ на чемоданы. Чтобы были с разными секретами. Платили, не торгуясь. Товар забирали только в ночное время. Люди эти звались социалисты. И в порыве откровенности Йозефу Фишману говорили, что его фирму, его «лавочку» они, придя к власти, прикроют первой. Вот какая благодарность от господ революционеров.

Постепенно, вернее, довольно быстро, «лавочка» Йоси Фишмана выросла в большое предприятие – фабрику «Фишман и сыновья». Вместо подвальчика появился большой ангар, в котором уже трудились шесть человек. Хозяин, или реб Фишман, так стали называть Йосю, продолжал там же работать. Да как иначе. Кто подберет кожи для сумок модных варшавянок. А кто соорудит полевую сумку в подарок приставу.

И порядок в ангаре был образцовый. Постепенно рядом с ангаром появился и склад. Для дерева ценных пород под сундуки и сундучки; для ткани на внутреннюю отделку сумок и чемоданов; отдел, где хранятся металлические составляющие чемоданного дела – уголки, пряжки, скрепы, замки, ключи, гвозди, шурупы, бронза декоративная; отдельно – инструментарий.

Пришлось строить еще один ангар.

Фабрика разрасталась, но, что странно, рабочие были довольны. И продукт вылетал быстро, заказчиков никто не подводил.

Реб Фишман уже начал и жертвовать: на синагогу, на лечебницу, на сирот. Да и брать начал на работу ребятишек, у которых родители умирали. Кагал местечка безмерно Фишману был благодарен и всегда приводил его в пример иным, как теперь сказали бы, предпринимателям.

А в местечке все шло, как обычно. Свадьбы, праздники, торговля, работа, похороны. Ах, господа, время бежит и бежит.

Глава V
Тот самый чемодан

Чемодан принес в дом сам владелец и изготовитель этих нужных в обиходе вещей – реб Йозеф Фишман, фабрикант. Он поставил чемодан в прихожей, прошел по коридору, вымыл руки.

В зале тихонько позвякивали тарелки, вилки-ножи. От чугунка с тушеным мясом такой шел запах, что даже собака во дворе, что дремала в будке, вышла и на входную парадную дверь внимательно посмотрела.

У Фишманов начинался вечер.

И чемодан принялся оглядывать прихожую. Пол, отметил чемодан, натерт был отменно. Видно, мастики и воска не жалели. В углу находилось странное сооружение – полированный шест с рожками наверху.

– Да вешалка я, вешалка, – спокойно и доброжелательно произнес шест.

– Вижу, вижу, все тебе внове. По первости оно так со всеми бывает. Вон, когда меня к делу поставили, тоже было поначалу невнятно. Мол, чё все на меня вешаться начали. Ну, в смысле, одежку на мои рожки вешать. А потом даже интересно стало. Уже стала узнавать польта, да лапсердаки, да поддевки, да шубейки или накидки наших местных модниц. Ну-у, ежели тебя в чулан не приберут, то насмотришься. Я уже привыкла, на раз узнаю шинельку гимназическую Эмиля. Это значит, он пришел к нашей Шейне-Брохе. Они вроде занимаются в зале немецким. Только и слышишь: «шпрехен» да «нихт шпрехен». А когда он уходит, Эмиль этот (тут вешалка не выдержала, хихикнула негромко), то они вон в мой угол забиваются и начинается такая возня, что меня аж шатает. И выходят из-за шуб да польт моих, вроде только «шпрехали да шпрехали». Да вот и нет. Целовались они, вот вам и весь немецкий язык. – И вешалка тихо вздохнула.

– А уж о поддевках я и не говорю. То селедкой, то луком с чесноком, то капустой – Бог весть, чем пахнут эти поддевки. На иных я видела даже, – вешалка перешла на шепот, – маленьких таких насекомых. В основном по воротнику ползали. Противные, аж жуть. Ну ладно, ты оглядывайся пока, а то я что-то разболталась. – И вешалка снова стала холодно поблескивать своим полированным стержнем.

Чемодан стал оглядываться, И не напрасно. Рядом с собой увидел он сверкающие черным лаком галоши. Это – снаружи. А внутри галош – алый бархат.

– Да, да, есть чем любоваться, – послышалось из галош. – Ян сам на себя часто смотрю, когда пол натерт. Хорош, что скажешь. Слава Богу, не часто меня использует реб Йозеф – только когда в синагогу идет. Тут уж ничего не поделаешь, стал фабрикантом – держи фасон. Да, в синагогу – либо в галошах, либо в сапогах – иначе не пройдешь.

Галоши тяжело вздохнули.

– Да, кстати, ты то кто? Только не говори «конь в пальто». Эту пошлость мы слышим часто. Ну что за глупость, где вы видели коня в пальто. Еще и галоши ему наденьте.

Было видно, что галоши не на шутку разнервничались.

Да и другие предметы в прихожей вдруг стали подавать голоса: щетки платяные, гуталиновые коробочки с черной ваксой, щетка для натирки полов и даже тюбик с воском – и тот начал попискивать что-то свое.

Но враз пришлось затихнуть. Хозяин вышел, пробормотал:

– Ну, хороший мой, пойдем на семейный совет, – нс этими словами чемодан оказался в светлой – от люстры под потолком – зале.

– Вот, дети мои и жена любимая, принес вам на обсуждение мое последнее изобретение – и водрузил чемодан на свободный стул.

Глава VI
Альбом № 1
Еврейские местечки в Польше  (Фото Альтера Кацизне и др.)

Занятия в хедере. (Фото Альтера Кацизне).

Справа – синагога. Она связана подземным ходом с замком.

Одна из древних синагог Польши в Люблине.

Вывод невесты. Художник Лео Вин. Берлин.

Еврейская семья.

Уличка штеттла.

Столяр с внучкой (Альтер Кацизне).

Под Варшавой. 1927 год. Евреи организовали коммуну.

Печка и мама. Фото Альтера Кацизне.

Еврейский рынок в Ковеле.

Евреи ждут оклада. Фото Альтера Кацизне.

Музыканты в местечке (кляйзмеры).

Азриэльке стучит в ставни – значит наступает суббота (Фото Альтера Кацизне).

Рынок в штеттле.

Жлобин. Синагога.

А мальчишки могут и ведро опрокинуть (Фото Альтера Кацизне).

Подготовка к субботнему вечеру

Суббота наступает.

Глава VII
Куда еврею деваться, если совсем край

Семейство Фишманов на изделие папы особого внимания не обратило. Не Бог весть какой чемодан. Делали и получше, и поярче, и легче намного. Но постепенно все стало проясняться. Когда реб Йозеф рассказал семье итоги поездки в Варшаву..

Чемодан слушал, но почти ничего не понимал. Все-таки совершенно невнятная жизнь у этих, которые не твердые, как дерево, не мягкие, как галоши, не мокрые, как лягушки. Какие же они, эти самые, непонятно, что желающие. Все вертятся, бегают, ругаются, упоминают то Гитлера (говорят – не к ночи будь помянут), то Сталина (повторяют его слова: кто вас ужинает, то вас и танцует), и суетятся, суетятся. Нет, чтобы как мы, чемоданы, в прохладном ангаре да ровным строем стояли на полках. А нежные варшавянки, улыбаясь, говорили:

– Мне, проше пана, вон тот, с медными гвоздиками. Бардзо дзенкуе.

Ну да что говорить, сейчас раз уж попал к хозяину, слушать нужно. Что чемодан и стал делать.

Но «слушать» пришлось отложить. Ибо хозяин и его семейство приступили к субботней трапезе.

Чемодан очутился в легком замешательстве. Выходит, что теперь и я – еврей, – подумал он. – Хорошо, хоть мне есть и пить не нужно, а то бы намучился. – И чемодан довольно выдохнул.

А субботний вечер набирал обороты. Уже и реб Йозеф произнес благословение. И раздал субботнюю халу домашним. Затем, конечно, куриный бульон, мясо с гарниром.

В местечке темнеет быстро. Зажгли семисвечник, да и обычные трехлинейки приветливо осветили трапезную залу.

Откушали и Йозеф приступил к рассказу. Который, собственно, и касался его, чемодана.

– Слушай, Фейгеле, когда ты перестанешь греметь тарелками. Так я никогда вам ничего не успею рассказать. А есть что!

– Вы знаете, я недавно ездил в Варшаву. Договорился о поставке чемоданов, сумок и сундучков. Так что, дети мои, и работа, слава Богу, есть, и деньги придут. Ну и зашел я к пану Каминеру.

– Как, к самому Каминеру! И пустили?

– Да и не только пустили, Фейгеле, а еще и кофе с паном выпили, во!

– Что ты, Йося, пил кофе с самим Каминером?

– Если думаете, что нет, то таки да. Более того, он мне лично дал заказ – три больших сундука. Без полировки. Но с хорошими замками и секретами. Так что, Фима, имей в виду. И плюс пять чемоданов. Самых что ни есть невзрачных. Ну – скажем, деревенских. Вот так вот, побывал я у Каминера. Заказ хороший, вы видите, дети мои, получил. Но не это главное.

А главное подошло, когда он сигару закурил. Вонь, прости Господи, страшная, но что мне, я в гостях. А в гостях любой запах стерпишь. Почему, спросите вы? Да потому что я-то уйду скоро, а хозяева в этом останутся. Чтоб они были здоровы на долгие годы.

В общем, я конечно, так вежливо спрашиваю:

– А что это пан Каминер такой задумчивый. И заказ делает, как на переезд. Уж вам-то, пан, куда уезжать от вашей адвокатуры.

А Каминер щурится так, будто плакать хочет, но держит слезу у носа, как говорят. Так вот. Вдруг распорядился пан принести ликеру. Мааленькие такие румочки. Вкус! У Господа Бога нашего, я думаю, такого не пьют. «Куантро» называется.

Мама наша сразу встряла:

– А ты знаешь, что ТАМ пьют? Ты совсем, Йоселе, после поездки сбрендил.

– Ах, помолчи ты, Фейгеле, неразумная моя. Нет, не пил там, но предполагаю.

Ну, пан Каминер мне и говорит:

– Реб Фишман, скажите, я похож на идиота?

– Что вы, что вы, пан Каминер. Как можно так думать о главе адвокатской гильдии в Польше. Да ведь ваше имя на слуху у всякого мало-мальски умеющего читать. А ваши процессы! А ваши речи! Как вы такое могли даже подумать, пан Каминер.

Это я ему говорю. А он неожиданно мне и предлагает.

– Знаете что, реб Фишман. Ведь вас зовут Йозеф. А меня – Лео. И почему мы, два вовсе не последних еврея, не перейдем на «ты».

– Да с удовольствием, Лео, – отвечаю я самому Каминеру! А! Понимаешь, Каминер сначала и меня стал звать «Йозеф», а уж когда мы бутылку этого небесного ликера допивали, то просто «Йося».

– Слушай, папа, – не выдержал старший сын, Фима, – бекицер[10]. Что ты нам бейца[11] крутишь. Так скажи, наконец, в чем дело.

– Ой, Фейгеле, ты посмотри, кого мы вырастили. Его мои бейца, видите ли, раздражают. Объясни этому оболтусу, что без бейц моих и тебя, Фима, и Боруха и девочек не было бы.

Раздался хохот. И Фейга, и реб Йозеф – хозяин и даже чемодан – все смеялись до слез. Как надо мало в местечке. Чтобы или рыдать от горя или смеяться до слез.

Но что говорить – местечко!

– Так вот, Каминер подходит к делу, как настоящий мастер. То есть – постепенно, и говорит:

– Я слежу внимательно за ситуацией как у нас в благословенной Речи Посполитой, так и вокруг нас. Что делается у прибалтов, и в Румынии, и в Германии. Даже СССР, то есть, республику рабочих и крестьян, не выпускаю из виду.

И что меня в других странах интересует, как ты, реб Йозеф, думаешь? Ежели за твои чемоданы, так нет и нет, не обижайся. И конъюнктура рынка, даже валюты, меня не особенно волнует. Слежу, но не так, чтобы.

А вот еврейские дела меня таки очень интересуют. Почему, спросишь? Отвечу! Потому что, сколько тысяч лет мы живем, столько нас и бьют. Везде и всегда! И нам, евреям, понятно, что продолжаться так долго не может. Рано или поздно, но наш еврейский вопрос будет решен окончательно.

– Что это значит, пан Лео?

– Значит это очень просто. Окончательно, значит конец придет нашему народу в этих Европах. Совсем конец, нас просто не будет. Ни в Польше, ни в Румынии, ни в Белоруссии, ни в Прибалтике. Нигде и ни-ког-да! И скоро. Не успеешь оглянуться, увидишь, как мы бредем все, весь народ. Впереди – пропасть. И мы туда все вместе шагаем. Все и безропотно.

Каминер так разошелся, что даже горничная, или кто она там, выглянула. А пан Каминер такие слова сказал, так рявкнул, что она только пискнула и исчезла.

– Ну так вот, я решил съездить в Германию. Узнать прямо, что там происходит. Ибо ты ведь знаешь, Йозеф, что стала она национал-социалистическим государством немецких рабочих.

Вот как интересно, хе-хе. С востока у нас социалистическое государство рабочих, то есть, СССР, а с запада – тоже социалистическое государство. И тоже рабочих. Кажется, живи и строй равное, честное, доброе государство. Ан нет, в одном месте у них свербит. Им, видите ли, мы мешаем жить и строить будущее.

СССР очень хочет светлое будущее построить, и чтобы, как они говорят: у всех отобрать и всем поделить. Поровну. Только вот мы им путаемся под ногами. Вот так. А Германия хочет тоже все отобрать, но почему-то только у евреев.

Я жил в Берлине три месяца. Увидел очень многое. И мне, как юристу, стало ясно, что дело в Германии идет к полной ликвидации евреев.

Привожу примеры. За время правления Гитлера жизнь евреев в Берлине и в целом – в Германии – превратилась в сущий ад. Все наши были неожиданно лишены гражданства. Нет ни одной правовой нормы, уж ты мне, Йозеф, поверь, которая могла бы быть применена к евреям Германии. Да, для евреев в Германии законов нет. Детей-евреев изгнали из школ, еврейские магазины подверглись бойкоту, появился запрет на профессии. Разгромили синагоги.

Анализируя обстановку к 1938 году, я сделал доклад перед Общиной Берлина. Поверь мне, Йозеф, странное было мое выступление, а я уж выступал в разных ситуациях. Необычность заключалась в том, что Община выслушала меня в полном, гробовом молчании. И разошлись, как после похорон. Да так оно и было. Евреи вдруг все поняли и хоронили в этот скорбный час сами себя.

И еще, Йозеф, на что необходимо обратить внимание. В Берлине у меня была одна очень интересная встреча с немцем, который работал в ихнем Министерстве иностранных дел.

Я в свое время был в его процессе в Польше по случаю отторжения его земель и замковых построек. Конечно, подмазал кого и где надо и дело выиграл. А немец оказался человеком, который добро не забывает. Он меня вытащил на прогулку по какому-то парку и сказал:

– Пан Каминер, во-первых, долг платежом красен. Во-вторых, вы – человек, способный анализировать ситуацию. Я ее вам сейчас нарисую, а уж правильные выводы, я думаю, вы сделаете.

Сейчас конец 1938 года. А в 1934 году Польша заключила пакт о ненападении с Гитлером. В 1924 году был заключен интересный договор франко-чехословацкий о дружбе и военном сотрудничестве. Интересен он тем, что в 1935 году он был дополнен советско-чехословацким договором о взаимной помощи. Но на самом деле произошло другое. Захват Чехословакии, которой Польша не помогла никоим образом, колоссально усилил наш рейх. И не сегодня, так завтра Гитлер на Польшу нападет. Её поражение безусловно неминуемо. И что тогда делать миллионам евреев Польши?

– Бежать, – ответил я.

– Я оставляю все на ваше мудрое усмотрение. Учтите, времени у всех – очень и очень немного.

– Всего вам доброго, пан Каминер.

– Вот потому я и заказываю у тебя сундуки-чемоданы. И бегу! И тебе советую. Просто прошу понять – ни тебе, ни твоей семье жизни в Польше не будет. Решайся. И быстрее.

Я хочу тебе еще раз сказать – жить в Европе при Гитлере – исключается. Мы уезжаем. Пока в Мексику. Потому что в Америку из Мексики – все равно, что из Варшавы в пригород.

С этими словами мы расстались.

Вот на этом месте реб Йозеф рассказ прервал и предложил выпить чая.

Чай выпили в почти полной тишине. Только вешалка шуршала шинелькой младшего Боруха, да тихонько скрипел чемодан.

А варенье к чаю, кстати, было клубничное. Да еще с кислинкой крыжовник. В общем, семья Фишманов от этого, вообще-то страшного рассказа, потихоньку отошла, как-то отмякла. Хотя главное было впереди.

Главное – это решение реба Фишмана, как мы не раз говорили, владельца фабрики чемоданов, сумок, сундуков и другого, нужного в обиходе товара.

А решение произошло вот какое. Ехать! Долго рядили – куда. Прибалтика не подходила – все давно знали, что представляют из себя, например, литваки, хоть в Вильнюсе евреев-то было предостаточно. Румыния тоже абсолютно не годилась. Оставался СССР. Но, во-первых, попробуй попади легально. Да и дело там открывать нельзя. Все ведь народное. Поэтому народ и не работает, как надо.

Решили ехать в Мексику, как адвокат Каминер, а оттуда уж сам Бог дорогу укажет.

И ехать в составе: ребе Фишман с супругой и хулиган Борух, гимназист. И девочки. А Фима, как старший, приводит хозяйство в порядок. То есть, продает фабрику, переводит в Швейцарию деньги и богатый и счастливый едет уже в Америку. Ибо шифт-карту уж папа Фиме обязательно пришлет.

Затем реб Йозеф вызвал Фиму в другую комнату, плотно прикрыв дверь.

– Посмотри на чемодан. Вроде обычный. Но! Уголки можно вытащить и вот что получается.

С этими словами Фишман старший положил руку на угол чемодана, повернул ладонью и вытащил уголок с острым лезвием.

И таких лезвий четыре, по количеству уголков. Затем посмотри секретное дно.

– Ну, дно как дно. Их мы в каждом втором делаем, – заметил Фима.

– Да вот и нет. Есть еще второе дно. И смотри, чем я его начинил.

На самом деле, второе дно найти было почти невозможно, а открыть и подавно трудно. Но открыв с помощью отца, Фима увидел плотно уложенные в специальные пазы золотые десятки государя Николая II. В этих же пазах поблескивал несколько бриллиантов. Большой, кстати, цены.

– Если, не дай Бог, что случится, они лишними не будут. – И реб Фишман довольно улыбнулся.

– Ладно, спасибо за заботу, папа. А может и обойдется с немцем-то. Когда вы начинаете собираться? – Фима провел рукой по неказистому боку неприметного чемодана и легонько надавил уголок. Он тут же повернулся и в руке Фимки оказалось хорошо заточенное стальное жало.

– Ну и ну, вот это игрушка, – только и промолвил он.

– Нам собираться не нужно. Уезжаем мы завтра. И с собой ничего не берем. Там, на месте, из Ц,юрихского банка затребуем. А ты не теряй время. Фабрику продавай не торгуясь. Рабочим оплати за два месяца, а женщинам, у кого дети – за три. Синагогу не забудь. И быстрее, торопись! Торопись! И не верь немцам. Я верю Каминеру. Гибель от них идет. Смерть марширует!

С этими словами реб Фишман обнял Фиму, вытер глаза и вышел из комнаты.

Утром они уже грузили скудный скарб на пролетку. Фимка в этот же день провел переговоры с двумя польскими предпринимателями. Фабрика ушла махом, тем более, что дело было поставлено с большим умом. Решили даже название оставить прежнее: «Чемоданы ребе Фишмана с сыновьями».

Фима деньги в Швейцарию перевел и больше ничего не успел. Не узнал, где и как обосновались папа с мамой, Борухом и девочками. Не получил ожидаемую шифткарту в благословенную Америку.

Ничего не успел Фима. В местечко вошли немецкие войска.

Глава VIII
Альбом № 2
Нападение Германии на Польшу

Захват Польшей части чешских земель. 1938 год.

Рукопожатие польского маршала Эдварда Рыдз-Смиглы и немецкого атташе полковники Богислава фон Штудница на параде Дня независимости в Варшаве 11 ноября 1938 года. Фотография примечательна тем, что польский парад особо привязывался к захвату Тешинской Силезии, произведенному месяцем ранее.

Гитлер подписывает документ о начале войны с Польшей. 1939 год

Министр внутренних дел Польши Бек прибыл к Гитлеру Обергоф. 1938 год

Немецкие войска вступают в Варшаву. 1939 год

Немецкие солдаты ломают польский приграничный шлагбаум.

Немецкие танки входят в Польшу.

Солдаты польского гарнизона Вестерплатте в немецком плену.

Улицы Варшавы после бомбардировки 28. 09. 1939 года.

Польские парламентеры при сдаче крепости Модлин.

Немецкие пикирующие бомбардировщики Юнкере Ю-87 (JU-87) в небе Польши.

Казнь немцами польских граждан. 18 декабря 1939 года у польского города Бохня расстреляно 56 человек.

Польские военнопленные на обочине дороги.

Колонна польских военнопленных проходит через город Валуби.

Герман Геринг и карта Польши.

Артиллерийские расчеты немецких 150-мм железнодорожных пушек готовят орудия к открытию огня по противнику во время польской кампании.

Польский мирный житель у руин домов.

Немецкие пленные конвоируются польским офицером.

Обсуждение условий сдачи в плен. 1939 год. Польша.

Глава IX
Гетто
(Рассказ Фимы Фишмана)

Войска я заметил только на второй или третий день. С утра до ночи возился с ликвидацией. Бог мой, сколько бумаг. И вдруг враз все кончилось.

Ко мне пришли уже новые владельцы фабрики и потребовали назад деньги. Мол, фабрика переходит к немцам, она национализирована.

Но денежки тю-тю, уже ушли в Швейцарию. Банк, Swiss bank, мне подтвердил, вся сумма зачислена на депозит. Полдня я разъяснял этим недотепам, что ничего сделать не могу. Не я вызвал этих немцев. Не я мою любимую фабрику отобрал у новых владельцев.

В общем, мы поругались, и польские господа аж из Варшавы доходчиво объяснили мне, что я, жид из жидов и жидом погоняю, так вот еще поплачусь. Это первое. И второе – не попадаться бы мне им на глаза никогда. С этими словами один из новых владельцев фабрики, пан Збышек, схватил меня за рубаху. Здоровый, видно, был этот пан. Рубаха так и затрещала. Но я оперся на уголок чемодана, и рукоятка с острым жалом сама легла мне в руку. (Бог мой, благослови папу, что подумал обо всем).

Паны как мой этот штык увидели, то сразу быстренько отошли назад и заявили, мол, поквитаются еще с жидовской мордой – это со мной – а сейчас просто руки марать неохота. Вот так мы и расстались.

Мне то что, а вот поляки были совершенно недовольны. Да я ни при чем. Просто успел. Многие же не успели.

А уж подходя к дому, увидел объявления. Их было несколько, и я позабыл текст вовсе. Но понял, что еврейское, то есть жидовское население местечка обязано переселиться в район скотопрогонных переулков и там получить жилье. Кто не выполнит требование генерал-губернатора – то просто и коротко – расстрел.

Я взглянул на дату и обмер. Оказалось, что переселяться нужно было еще вчера. А сегодня, пожалте вам, «экзекутирен». Поневоле заговоришь по-ихнему. То есть, по-нашему. Недаром нас в хедере учили, что немецкий язык – это исковерканный идиш.

Ну да сейчас не до языка. Это потом великий вождь всех времен, то есть, Сталин, придумал и «базис», и «надстройку». И что академик Марр – просто нехороший, недоумок, и все.

Нет, нет, сейчас мне нужно спасаться. Утешило, что соседи мои тоже бегали с детьми, вязали узлы. И сказали мне, что управление генерал-губернатора пошло навстречу жидовскому населению, которые «орднунг»[12] не понимают в силу национальной, генетической бестолковости, и продлило переселение в гетто еще на три дня.

Слава Богу, подумал я, меня расстреляют еще только через три дня. Бухнулся на кровать в моем родном доме и сразу заснул. «Морген, все морген»[13], мелькало у меня в голове.

Утром я даже не мог вспомнить, что мне снилось. Только запомнил, как чемодан, что папа мне передал, вдруг сказал мне – не бросай меня, я тебя спасу.

Я побросал в чемодан ремешки, пряжки, клей, шило, скрепки, гвоздики медные, надфили, лобзики, пилки. Пару рубах, свитер и кальсоны, и отправился на переселение. Документы на дом, правда, взял с собой. Уверен был, что вернусь.

И отдал ключи назначенному кем-то начальнику участка. Да мы все его и знали, при полиции был квартальным. В праздники

к нам приходил обязательно. Выпить рюмку водки и получить монету в потную ладонь.

Сейчас эта ладонь получила ключи от нашей квартиры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тухес – попа (идиш).

Вернуться

2

Клайзмеры – музыканты (идиш).

Вернуться

3

Седер – торжественный пасхальный ужин.

Вернуться

4

Кадеш – освящение, благословение.

Вернуться

5

Моци-Маца – поедание мацы.

Вернуться

6

Шелхан-орех – поедание всего, что на праздничном столе.

Вернуться

7

Гефилте-фиш – фаршированная рыба

Вернуться

8

Хедер – средняя школа (идиш).

Вернуться

9

Шифткарта – вид на жительство в США.

Вернуться

10

Бекицер – короче (идиш).

Вернуться

11

Бейца – яйца (идиш).

Вернуться

12

Орднунг – порядок (нем.)

Вернуться

13

Морген – утро (нем.).

Вернуться