Наша весна. Проза. Том 2
Библиотека группы ВК Наше оружие – слово

Редактор Сергей Ходосевич

ISBN 978-5-4496-7858-4 (т. 2)

ISBN 978-5-4496-5788-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От редактора

Второй том весенней прозы включает в себя труды шести различных авторов. Тематика произведений в сборнике настолько различна, что мы разбили произведения на разделы, в которых вы легко сориентируетесь.

большая часть-это юмор и мистические истории, но в мае мы не могли не упомянуть и о Великой Победе, которой посвящен раздел Память, что представлен рассказами Марата Валеева

Наше оружие-слово

Наша память

Валеев Марат

Сибиряк

– Слушай, а давай напишем Колю, а?

Алексей Иванович Кокоулин глядел на меня с хитроватым прищуром. После того, как я написал о нем очерк в нашей газете как о фронтовике, мы подружились, и этот геройский старикан иногда заходил в редакцию «Эвенкийской жизни». Когда просто потрепаться, когда пожаловаться на проблемы.

Впрочем, серьезная проблема у него была одна: жилье. Вернее, отсутствие оного. Ветеран Великой Отечественной жил один в развалюхе, бывшей до войны… конюшней, и переделанной под жилой дом. Лачуга эта была холодной, ее все время надо было топить, чтобы не замерзнуть.

Привозную воду надо было своевременно перетаскивать из уличной бочки в домашнюю, прозеваешь – и на сорока-пятидесятиградусном морозе она за считанные минуты промерзнет до дна, а потом выколачивай ее.

Был Кокоулин помоложе – сам со всем справлялся, не роптал. Ну а когда перевалило за семьдесят, стал просить у местных властей предоставить ему благоустроенное жилье. Ну а что, имел право!

Да вот только чиновники все кормили его обещаниями. Или предлагали жилье вроде получше, поближе к центу столицы Эвенкии, но все с той же ненасытной печкой и с железной бочкой для привозной воды во дворе.

И я писал в газете о проблеме ветерана. Но ушли те времена, когда на газетные публикации местные власти обязаны были реагировать и принимать по ним конкретные меры. Их просто игнорировали. Или пренебрежительно отмахивались. Да и недолюбливали местные власти Кокоулина. Дед был откровенным хулиганом.

Семьи у него не было (с женой давно уже развелся, а единственный сын жил в Красноярске и напрочь забыл об отце), и Кокоулин нередко устраивал дома загулы – с бабами, с драками, со стрельбой. Как-то ранил из ружья непрошеного гостя. Да и в него стреляли, чудом уцелел.

А когда Алексей Иванович шел в очередной раз в мэрию по поводу своего жилья, там все от него просто прятались. Потому что бывший фронтовик в гневе и выражений не подбирал, и за грудки мог схватить и потрясти.

В общем, многим Кокоулин не нравился. Но мне он импонировал своей живостью и непосредственностью. Да и не уважать его за боевое прошлое было просто нельзя. Воевал Алексей Иванович, как истинный сибиряк, бесстрашно, с выдумкой.

***

В действующую армию он был призван в сентябре 1942 года из деревеньки Абакумовка Иланского района, в Канске прошел подготовку и в октябре попал на Калининский фронт рядовым стрелком.

Под Великими Луками в конце 1942 года разгорелась ожесточенная битва между силами 3-й Ударной армии, 3-й Воздушной армии и вражеской группы армий «Центр», вошедшая в историю Великой Отечественной войны как Великолукская операция.

– Ты понимаешь, раз семь или восемь брали мы этот город и снова отдавали немцам. Вот как сшиблись. Мясорубка была страшная – от некоторых наших полков, веришь ли, к концу сражения за Великие Луки оставались считанные бойцы, – рассказывал мне Алексей Иванович Кокоулин на диктофон.

Во время очередной атаки на ощетинившиеся плотным огнем немецкие позиции что-то ударило Кокоулина в переносицу. Лицо его, глаза мгновенно оказались залиты кровью. Ничего не видя перед собой, боец беспомощно остановился, начал протирать глаза. А наступающая рота ушла вперед. Кокоулин вынужден был, поминутно спотыкаясь, почти на ощупь добираться до санбата. Здесь женщина-военврач извлекла из его переносицы маленький осколочек, промыла и зашила рану.

– Все, боец, можешь идти в строй. Считай, что тебе повезло, ведь мог и глаза лишиться, – сказала она. Тот подхватил винтовку и назад, к своим. А от его второй роты, как, впрочем, практически и от всего полка, ничего почти не осталось – все были выбиты в той атаке. Наверняка и для Кокоулина здесь все и навсегда бы закончилось, если бы не то ранение.

Затем было переформирование, и Кокоулин угодил в расчет противотанкового 76-миллиметрового орудия ЗИС-3, наводчиком, для чего прошел специальное ускоренное двухнедельное обучение.

В составе той же 3-й Ударной армии Калининского фронта принял участие в Невельской операции. И здесь бои велись не менее тяжелые, чем под Великими Луками. Атаки наших войск сменялись контратаками гитлеровцев, в воздухе сшибались самолеты, на земле – танки и пехота, вела затяжные дуэли артиллерия. Люди и с той, и с нашей стороны гибли тысячами, дымно чадя, горела подбитая техника.

Отбивая одну из контратак немцев, расчет Кокоулина расстрелял по живой силе и подбирающимся все ближе немецким танкам все снаряды, а в это время зашедшие с левого фланга стальные чудовища стали гусеницами вытаптывать расположение батареи, поливать фактически обезоруженных (что сделаешь с винтовкой против танка?) и разбегающихся артиллеристов пулеметным огнем.

Одну свирепо рычащую машину Кокоулин сумел подорвать противотанковой гранатой. А дальше видит: все, хана! В живых на батарее осталось только трое. Ни от насевших танков отбиться нечем, ни к своим ходу нет, отрезаны. Артиллеристы пробрались в блиндаж командира батареи (сам комбат был уже убит к тому времени), притаились там – авось пронесет. И тут же раздался лязг гусениц, гул работающего мотора, затрещали бревна наката, и под тяжестью танка крыша блиндажа просела и накрыла находившихся внутри бойцов.

– Дальше я уже ничего не помнил, потерял сознание, – рассказывал Алексей Иванович. – Потом немцев погнали назад, и кто-то из пехотинцев услышал стоны из заваленного блиндажа. Нас раскопали, один из троих был уже мертвый. Я очнулся потому, что врач санбата стал выковыривать у меня изо рта, носа землю. С контузией, сильно помятый, я был направлен в Наро-Фоминский госпиталь…

Молодой здоровый сибиряк быстро шел на поправку. Настолько быстро, что, сдружившись с однопалатником Колей (только имя его и осталось в памяти), однажды рванул в самоволку в город.

– Слушай, а об этом можно рассказывать? – с сомнением покосился Алексей Иванович на диктофон. – Может, ты его выключишь.

– Да ничего страшного, Алексей Иванович, – говорю ему. – Рассказывайте и об этом. – Ведь воевали-то не роботы, а люди, с присущим им всем человеческим. Тем более что в молодости вы были, как я понимаю, человеком очень живым, озороватым

– Так оно и есть, – не без гордости подтвердил Алексей Иванович. – Ну, тогда слушай…

В городе они, оказывается, купили на пару бутылку денатурата, уговорили ее на пару же и окосели. В таком виде их и задержал патруль – «пожилые дядьки с винтовками», как выразился Кокоулин.

А ребяткам хмель ударил в голову: какое имеют право эти тыловые крысы задерживать истинных фронтовиков? Ну и умудрились отнять у патрульных винтовки, да еще и накостылять им. На шум сбежалось подкрепление, Кокоулина с тем самым Николаем все же скрутили и пока водворили обратно в госпиталь.

Наутро ими занялись начальник госпиталя полковник и майор из контрразведки. Провинившимся солдатам засветил трибунал. А у Коли того, он уже давно обитал в госпитале, была подружка санитарка Катя. Она раздобыла два комплекта обмундирования, и бойцы, так и не долечившись, удрали из госпиталя.

Кокоулин в мешанине продвигающихся на запад войск сумел таки найти свою часть. А в ней – новые люди, новое командование, орудия – и те другие, более совершенные. Алексей пошел к командиру батареи, тоже новому, доложил, что вот, вернулся из госпиталя. Правда, без сопроводительных документов. Зато досрочно.

– А меня – на кухню, хозрабочим, так сказать. Дескать, долечивайся пока здесь. А там посмотрим, на что ты годен, – сердито пыхтя, делится теми давними, но по-прежнему волнующими его кровь воспоминаниями Кокоулин.

Ну и что ж, пришлось ему чистить картошку, заготавливать дрова. И как ни унизительно это было делать понюхавшему порох бойцу, но делал. Кому-то и этим надо было заниматься. Но вскоре судьба его сделала крутой поворот, как это не раз уже случалось с Кокоулиным на фронте.

На кухню заглянул командир дивизионной разведки, состав которой во время последней неудачной вылазки за линию фронта был почти весь выбит. Разведку нужно было пополнять, делали это, как правило, за счет обычных бойцов, на, так сказать, добровольно-принудительной основе.

На войне все ходят на грани между жизнью и смертью, а разведчики – особенно. Поэтому, набирая людей в разведку, все же спрашивали их согласия. Доброволец знает, на что идет, а насильно зачисленный в ответственный момент может и подвести товарищей.

Начальник разведки с удовольствием оглядел плотную, коренастую фигуру Кокоулина, отметив про себя, что этот парень явно не робкого десятка, и спросил:

– Ну что, сибиряк, пойдешь ко мне в разведку? Знаю, знаю, что ты сибиряк, что воюешь ладно. Нам такие нужны…

– Так меня же, вот, на кухню наладили, – обиженно ответил Кокоулин. – Сказали, чтобы поправлялся здесь.

– У нас поправишься. Главное для меня знать: согласен ты пойти в разведчики или нет?

– Конечно, согласен, товарищ майор! – Кокоулин пнул ведро с картофельными очистками. – Сколько можно с этим воевать?

Так в 1944 году, в начале Витебско-Оршанской операции, Алексей попал в разведку. И уже вскоре смог проявить себя здесь как бесстрашный, находчивый лазутчик. При освобождении Борисова он в составе головного дозора, в котором было шесть разведчиков, в одной небольшой деревушке обнаружил поджидавшую наши наступающие войска засаду.

Сам Кокоулин так рассказывает об этом:

– Вошли мы в деревушку, все вроде тихо. Можно давать сигнал, чтобы и часть втягивалась. Но тут мне навстречу, откуда ни возьмись, выходит мужик непонятно во что одетый: наполовину в военном, наполовину в штатском. Приветствует нас, завязывает разговор на чистейшем русском. Но что меня насторожило: чисто выбрит, и одеколоном от него пахнет. Это откуда же в деревне такой франт? И замечаю за плетнями, за домами какое-то движение. Все ясно: перед нами переодетый немец или кто он там, заговаривает зубы, чтобы разведку или снять без шума, или взять живьем…

Ничего из этой затеи у немцев не получилось: разведчики подняли такой татарам, что и чертям, наверное, тошно стало. Отбиваясь от наседавших гитлеровцев, Кокоулин расстрелял все рожки из своего автомата, потом выхватил пистолет…

Разведгруппу отбила заслышавшая перестрелку передовая рота наших войск. Засады у немцев не получилось, они были смяты и выброшены из деревеньки. Потери у красноармейцев, конечно, в этом бою были. Но если бы часть попала в засаду, их было бы намного больше.

Основную ярость гитлеровцев на себя приняли разведчики, четверо из них погибли в той неравной схватке, в живых осталось двое – Алексей Кокоулин и его земляк, тоже из Иланского района, Алексей Лусик.

Их пожелал увидеть лично командир дивизии – генерал-майор, Герой Советского Союза Г. И. Карижский. Разведчики выглядели неважно – оборванные, окровавленные (у Кокоулина был сильно распорот на одной руке то ли штыком, то ли ножом большой палец, кисть второй руки была разбита рукояткой парабеллума, которой разведчика пытался достать по голове немецкий офицер), но перед генералом они держались браво.

– Молодцы, гвардейцы! – сказал им генерал. – Правильно, воевать надо не числом, а умением! Спасибо, что обнаружили засаду! Всех представляю к наградам.

За ту разведку Кокоулин получил орден Отечественной войны. А сколько таких вылазок было еще впереди! Разведчик принимал участие в освобождении Белоруссии, воевал в Восточной Пруссии, и совершил еще немало, не побоимся этого слова, подвигов.

Не все они были отмечены высокими правительственными наградами, да это и немудрено: ведь у разведки, что ни вылазка, то подвиг, никаких орденов и медалей не напасешься. А вот благодарностей от Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина, красочных, отпечатанных типографским способом, не жалели. У Кокоулина их было великое множество, но до встречи со мной он сумел сохранить только пять, которые решил передать в окружной краеведческий музей: «За прорыв обороны и вторжение в Восточную Пруссию» от 23 октября 1944 года, «За взятие города Инстенбурга» от 22 октября 1945 года, «За разгром Восточно-Прусской группировки юго-западнее Кенигсберга» от 29 марта 1945 года, «За взятие Кенигсберга» от 9 апреля 1945 года, «За овладение городом и крепостью Пиллау» от 25 апреля 1945 года.

Есть у Кокоулина и ряд медалей за освобождение наших городов и взятие городов уже на германской территории. Но самая ценная для него, конечно – это медаль «За отвагу», которой его наградили за уничтожение пулеметной точки. А множество иных боевых эпизодов, в которых также приходилось рисковать жизнью и проявлять мужество и героизм, так и остались ничем не отмеченными эпизодами.

Как, например, пленение разведгруппой в той же Восточной Пруссии упри взятии Кенигсберга восьми немецких офицеров и 78 солдат, обслуживающих гигантские стационарные орудия, нацеленные из монолитного железобетонного форта на мост через реку Преголь, по которому должны были пойти наши войска.

– Нам какая-то бабка указала на этот форт, – вспоминает Кокоулин. – Русская, угнанная немцами сюда из Воронежа в числе многих наших людей, использовавшихся как рабы. «Там, – говорит, – ребятки, пушки большущие. Смотрите, как бы не покрошили ваших».

Разведчики перебрались через реку, и видят: точно, торчат из встроенного в крутой берег форта жерла орудий. Нашли и вход в него, прикрытый стальной дверью-воротами, за которыми скрывались рельсы узкоколейки, по которой, видимо, подвозили снаряды. Вокруг – ни души. Попытались открыть дверь – не поддается. Постучали в нее прикладами. Никто не отзывается. Но внутри все равно кто-то должен быть, иначе бы вход в форт был открыт.

И тогда разведчики связали вместе пять противотанковых гранат, несколько гранат от фауст-патронов, снабдили этот адский «винегрет» четырьмя детонаторами, подложили под стальную дверь и зажгли бикфордов шнур. Громыхнул такой силы взрыв, что, казалось бы, даже прусская река Преголь должна была выйти из берегов. Но когда рассеялись дым и пыль, оказалось, что дверь осталась на месте, лишь закопчена и ободрана осколками – вот как ладили немцы свои оборонительные сооружения.

Пока разведчики размышляли, чем бы еще шандарахнуть по этой чертовой двери, она вдруг тяжело, медленно приоткрылась и из нее высунулась палка с белой тряпкой на конце. «Рус, не стреляй, сдаемся», – закричали из форта. Вот тогда-то и высыпала из железобетонного укрытия эта без малого сотня фрицев, не пожелавшая дальше испытывать свой судьбы, ведь война-то заканчивалась и дальнейшее сопротивление было просто бессмысленно.

***

Конец войны застал Алексея Кокоулина в Пруссии. Но служба его продолжалась еще долго. Вернее, это было продолжение войны: из опытных фронтовиков, наподобие Кокоулина, прошедших огонь, воду и медные трубы, формировались специальные подразделения, которые уничтожали в лесах Прибалтики, а затем и Западной Украины банды националистов. Демобилизовался Алексей Иванович только в 1951 году, в звании старшины.

Вернулся он в родную Сибирь. Работал на строительстве Усть-Илимской ГЭС, потом перебрался в Эвенкию, где много лет проработал механизатором в геологических экспедициях – Борской, в ««Шпате». Выйдя на пенсию, продолжал трудиться в качестве хозрабочего в окружной прокуратуре. Конечно, как ветеран войны пользовался уважением, его с другими фронтовиками приглашали на тожественные мероприятия, обычно в День победы. Но одно дело – чествовать заслуженного участника боевых сражений на словах, и совсем другое – на деле. Многие годы он добивался у местных властей предоставления ему сносного жилья. А его все отфутболивали – «Ну не хватает жилья в поселке, – объясняли ветерану. – Подождите еще немного…»

***

И вот Алексей Иванович сидит в редакции, смотрит на меня с надеждой, и снова повторяет:

– Ну так что, напишем Колю?

– Какому Коле написать надо? – не сразу понял я Кокоулина. – Кто он такой, этот Коля?

– Да не Коля, а Коль, – досадливо поморщился Алексей Иванович. – Который главный сейчас в Германии.

– Это который Гельмут Коль? – поразился я. – Канцлер? Что мы ему напишем? И зачем?

– Ну, напишем, что я, советский солдат, приглашаю к себе в гости кого-нибудь из ихних ветеранов, – простодушно сказал Кокоулин. – Пусть приезжают, посмотрят, как наши ветераны живут.

Снайпер Сурков

«Русский снайпер – это что-то ужасное. От него не скроешься нигде! В траншеях нельзя поднять голову. Малейшая неосторожность – и сразу получишь пулю между глаз…»

«Снайперы часто часами лежат на одном месте в засаде и берут на мушку всякого, кто покажется. Только в темноте можно чувствовать себя в безопасности», – так писали своим родным в Германию немецкие солдаты.

И это оказалось чистой правдой. Итоги Великой Отечественной войны показали, что самыми подготовленными и результативными на всех фронтах оказались снайперы Красной Армии. Что было закономерным, поскольку Советский Союз, как никакая другая страна в мире (вероятно, в предчувствии грядущей войны) обучение подрастающего поколения стрелковому делу поставила буквально на поток.

Свидетельством тому было, например, широчайшее движение, проводимое в качестве предпризывной подготовки под названием«Ворошиловский стрелок».

И когда грянула Великая Отечественная война, первые же ее дни показали, что наши снайперы – лучше немецких, результативнее. А лучшими среди советских стрелков по праву считались сибиряки, среди которых было много охотников.

Одним из таких мастеров своего дела оказался уроженец Красноярского края Михаил Сурков. Он родился в 1921 году в посёлке Большая Салырь нынешнего Ачинского района, рос и воспитывался в семье потомственных охотников. В Красной армии – с 1941 года. Служил в 1-м батальоне 39-го стрелкового полка 4-й стрелковой дивизии, которая до 1 августа 1942 года входила в состав 12-й армии Южного фронта.

Его умение передвигаться бесшумно, стрелять белке в глаз, чтобы не попортить шкурку – все эти качества как нельзя лучше подходили для воинской специальности «снайпер». Им Михаил и стал. Так, как он «промышлял» врага, удавалось мало кому. И к началу 1942 года на счету Суркова было уже более 220 убитых гитлеровских солдат и офицеров.

Порой этот отважный воин-сибиряк совершал немыслимые вещи. Так, он остановил продвижение двух немецких танков, убив механиков-водителей прицельными выстрелами в глаз через смотровые люки. Он с группой снайперов заставил залечь целый наступающий вражеский полк! И, наконец, Михаил Сурков, участвуя в атаке своего подразделения, одним из первых ворвался в немецкий окоп и кинжалом (!) уничтожил троих противников.

Когда счет убитых им врагов достиг в 1944 году 700, на очередную охоту со снайпером отправилась специальная бригада фронтовых кинооператоров. И Михаил Сурков довел число уничтоженных им врагов «на камеру» до 702. Это практически два батальона! После чего командование перевело отважного сибиряка на должность снайпера-инструктора, и он стал делиться своим боевым опытом с молодыми стрелками (нередко, опять же, с выходом на передовую.

Михаилу Ильичу Суркову удалось дожить до счастливого дня Победы. Правда, мирной жизни отмерено ему было совсем немного – умер бывший воин в 1953 году у себя на родине, в Красноярском крае, прожив всего 32 года. Он ведь был неоднократно ранен, контужен, а кто подсчитал причиненный его организму вред от перенесенных стрессов?

Михаил Сурков, со своими официально зарегистрированными 702 убитыми врагами (а неофициально ему приписывают даже свыше 1000!) на сегодняшний день считается самым результативным снайпером СССР, а возможно, и в мире. По крайней мере, результаты лучших вражеских снайперов таковы: немец Маттиас Хетценауэр – 345 подтверждённых убитых, Йозеф Аллербергер – 257, у воевавшего за немцев литовца Бруно Суткуса – 209 убитых. Прославился также и финн Симо Хяюхя, которому приписывают 504 убитых красноармейца, но из которых лишь 219 удалось подтвердить документально.

Ну и, к теме разговора, еще несколько показателей, теперь уже других наших прославленных стрелков-снайперов:

Василий Шалвович Квачантирадзе -534 убитых врага;

Ахат Абдулхакович Ахметьянов —

Иван Михайлович Сидоренко – 500 чел., 1 танк, 3 тягача;

Николай Яковлевич Ильич —

Иван Николаевич Кульбертинов —

Владимир Николаевич Пчелинцев – 456 (в т.ч. 14 снайперов);

Николай Евдокимович Казюк —

Петр Алексеевич Гончаров – 441 застреленных им неприятельских солдат и офицеров.

И, конечно же, как тут не упомянуть о наших замечательных, героических снайперах-женщинах. Только на счету Людмилы Михайловны Павличенко – 309 застреленных врагов; Наталья Венедииктовна Ковшова уничтожила 200 вражеских солдат и офицеров, Алия Нурмухамбетовна Молдагулова до своей гибели успела застрелить свыше 70 немцев.

Все они, разумеется, были удостоены за свои подвиги и достижения боевых наград, как при жизни, так и, к сожалению, посмертно. Только Героями Советского Союза за годы войны стали 87 снайперов, а 39 – полными кавалерами ордена Славы.

Немало наград и у снайпера Михаила Суркова. Но, как выяснилось впоследствии, не всегда командование обходилось справедливо с одним из лучших своих воинов. Так, было затеряно представление к награждению Суркова медалью«За отвагу» за первые 100 убитых фашистов. Эту особо почитаемую среди солдат медаль он все же получил, когда счет убитых им врагов достиг 220 человек. Но вместо ордена Красной Звезды, к которой его представил командир полка.

В следующий раз командование представило Михаила Суркова к ордену «Боевого Красного Знамени», но вместо него он получил, выходит, уже второй орден Красной Звезды.

Конечно, внешне старшина Михаил Сурков по поводу этой чехарды с представлениями и награждением своего недовольства не проявлял.

Главное, считал он, бить врага, и как можно больше. А награды – дело десятое. И даже когда вместо заслуженной Золотой Звезды Героя Советского Союза самый результативный снайпер советских войск получил орден Ленина, он не сетовал, а продолжал исправно нести свою опасную службу. Ведь за ним, как за отличным снайпером, доставлявшим немало хлопот вражеской стороне, с той самой стороны тоже охотились. Но, к счастью, безрезультатно.

Как отмечали боевые товарищи Суркова, «он мог часами лежать в лютый мороз в глубоком снегу, поджидая зазевавшегося фрица, или так замаскироваться в кроне дерева, что его невозможно было заметить. А ещё он каким-то особым чутьём улавливал малейшее движение врага, посылая в ответ меткую пулю».

Как тут не произнести сакраментальное: если бы все воевали так, как сибиряк Сурков, победы над фашистской Германией наверняка удалось бы добиться куда раньше. А впрочем, так оно и есть – вклад снайпера в Великую Отечественную войну, в виде 702 уничтоженных им противников, хоть ненамного, да приблизил ее, желанную Победу…

Наш добрый юмор

Валеев Марат

Третья звезда правдолюбца Каблукова

Вот как, значит, это было. Отмечали юбилей начальника Кривопятского ГОВД подполковника Мерзляева. Много почетных гостей из города и области, а также весь офицерский состав горотдела были званы на фуршет. Подполковник сиял: все у него складывалось в этой жизни как надо. Был он еще молод, здоров, у него была замечательная красивая жена и умные дети, дом полная чаша, уважение со стороны властей и сослуживцев, вот-вот должны были забрать его в УВД, а там – третья, полковничья звезда. А затем и вовсе одна. Но большая.

И вот все это ему высказывали в тостах гости и сослуживцы, вручали дипломы и складывали к ногам подполковника, то есть на стоящий отдельно столик, свертки с подарками. И если подполковник в начале фуршета сиял как медный пятак, то к середине его блистал уже как серебряный полтинник, так его все облизывали.

И всем было так хорошо, так все любили и уважали друг друга, что одно слово – идиллия.

Так нет же, нашелся один, который чуть не поломал весь этот праздник. Это был известный правдолюбец (всегда такой негодяй водится в любом коллективе), участковый инспектор лейтенант Каблуков. Ему уже за сорок, а все – лейтенант. Вот за то самое, за правдоискательство. Его сначала не хотели приглашать на фуршет, но подполковник сказал своему заму Рахимову, что это бросится в глаза. Мол, испугался какого-то зачуханного лейтенантишки. Нет, пусть приходит. Только надо предупредить, что если что, то вместо двух звездочек у него тоже может оказаться одна. Но маленькая.

Так вот, самым последним слово попросил этот самый участковый. Замначальника ГОВД Рахимов, пристально смотря в глаза Каблукову, как бы ненароком смахнул со своего погона пылинку. Каблуков ему кивнул: дескать, «будь спок». И торжественно начал:

– Я тут много чего хорошего слышал про нашего начальника. И со многим, можно сказать, согласен…

Рахимов облегченно вздохнул.

– Но ведь у каждой медали есть оборотная сторона, – продолжает между тем лейтенант, а сам весь распрямляется, становится как бы выше («Все, началось!» – понял Рахимов и зажмурился). – Почему же никто не скажет, на какие шиши наш подполковник построил себе особняк за полтора миллиона баксов, ездит на «Мерседесе», который мы, даже если скинемся всем горотделом, никогда не сможем купить. Разве что за общую годовую зарплату…

В зале повисла мертвая тишина, в которой был слышен даже шорох мурашек, забегавших по спине Рахимова. А подполковник Мерзляев поперхнулся маслиной и начал багроветь.

– И разве кто-нибудь сможет спросить нашего начальника, почему это наш отдел по борьбе с экономическими преступлениями нещадно гоняет бабулек с укропом-редиской, а на базаре торгуют только лица кавказской национальности, и не одной? – гремел Каблуков. – Не потому ли, что у рынка, кроме собственной крыши, есть еще одна – милицейская? Кому хватит смелости заявить, почему наши следователи и оперативники добиваются роста раскрытия преступлений не тем, что ловят настоящих бандитов и убийц, а тем, что выбивают нужные признания из случайных людей или мелких жуликов?..

Начальник угрозыска откусил край стакана и громко захрустел им, с ненавистью глядя на все распаляющегося Каблукова. А тот, похоже, уже потерял всякий страх, хотя и выпил-то вроде совсем чуть-чуть.

– Или кто может прямо рубануть, что почти со всеми молоденькими сотрудницами горотдела у начальника неуставные отношения? – продолжал свой обличительный спич участковый (при этих словах жена подполковника закатила глаза и сползла под стол). – Что с подчиненными он ведет себя по-хамски, а с вышестоящими – по-лакейски?.. Ну, так кто все это осмелится сказать не за спиной нашего дорогого начальника, а прямо ему в глаза?

Каблуков обвел суровым взглядом притихший зал. Все стояли потупившись.

– Вот и я этого не скажу. А потому очень скоро быть нашему подполковнику и полковником, и генералом! – заключил лейтенант и хлопнул стопку водки.

«Ф-фу, пронесло!» – обрадовался Рахимов и закричал:

– Пьем здоровье дорогого нашего начальника!

– И чтобы все сбылось, как только что сказал здесь участковый Каблуков, – добавил сам подполковник Мерзляев, на щеках которого вновь заиграл здоровый румянец. – Старший лейтенант Каблуков…

Вот так на сорок втором году жизни Каблуков неожиданно для себя получил долгожданное повышение по службе. Но на фуршеты его с тех пор больше не приглашают…

Полкаш

Ольга Петровна Громыхайло вела мужа домой с вечеринки. Вернее будет сказать, подгоняла его пинками. Потому как Егор Иванович настолько нажрался, что не мог держаться на ногах, а полз на четвереньках.

Конечно, будь он поменьше, его можно было бы унести на плечах. Но в Егоре Ивановиче веса было не меньше восьмидесяти килограммов. А с учетом выпитого и съеденного – и весь центнер.

Другой вариант – можно было увезти его на такси. Но идти-то до дома было всего ничего – квартал. Если бы Громыхайло шли по тротуару, были бы дома минут через двадцать. Так обычно и бывало. Но нынче Егор Иванович как встал на четыре кости, так и не хотел менять положения. Постарел, видать, раз ноги его перестали держать.

Ольга Петровна на этот раз серьезно устыдилась состояния мужа, и они пробирались домой дворами и подворотнями.

Егор брел в сторону дома уверенно, хотя время от времени и норовил улечься поспать. Но, получив направляющий пинок, полз, поскуливая, дальше.

На улице был уже поздний вечер, прохожих было немного, и Ольга Петровна надеялась проскочить в свой подъезд незамеченной. Но на их пути прогуливал своего мопса их сосед, пенсионер Исидор Львович Панышев.

И он обратил внимание на забредшего в это время в лужу Егора Ивановича который этой луже явно обрадовался и стал хлебать из нее мутную воду.

– Никак, Оленька, и ты песика решила завести? – сказал пенсионер, подслеповато щурясь и разглядывая утоляющего жажду Громыхайло. – Да какой здоровенный! Что за порода?

– Не видите, что ли: этот, как его, водолаз! – с досадой ответила Ольга Петровна, стараясь дотянуться концом зонта до толстого мокрого зада непутевого супруга.

– А по морде не скажешь! По морде ваш пес – вылитый боксер, – сообщил Ольге Петровне пенсионер. – Погодите, да он у вас и в костюмчике!

– Я же говорю: водолаз! В гидрокостюме. С реки возвращаемся, ныряли. Шлем вот только потеряли! Ну, ты, алкаш, где твоя кепка? Да вылезешь ты из лужи или нет, горе ты мое!

– Как его зовут? Полкаш? – переспросил не только подслеповатый, но, по всему, и глуховатый сосед.

– Ну да, Полкаш! А ну, Полкаш, пошел вперед! Мало тебе реки, так ты еще и лужу прихватил. Ну, пошел, пошел! Дома сейчас напущу ванную, можешь хоть всю ночь в ней плавать!

Ольга Петровна, наконец, изловчилась и пребольно ткнула Егора Ивановича зонтом. Тот взвизгнул и в два прыжка выскочил на сушу.

– Так он у вас еще и бесхвостый! – поразился Исидор Львович. – От рождения такой, или купировали?

– Это я ему нечаянно открутила, когда сегодня от этой су… от щуки оттаскивала. Не люблю я щук. Еле этого Полкана от нее оттащила. Хвост вот, правда, в руке у меня остался. А надо было кое-что другое оторвать! В следующий раз так и сделаю. Ну, Полкаш, вперед! Домой, кобелина!

Егор рыкнул на взвизгнувшего от ужаса мопса и пополз в подъезд, оставляя за собой длинный мокрый след.

– Ну, ладно, пошли мы, Исидор Львович, – встрепенулась Ольга Петровна. – Спокойной вам ночи!

– И вам того же! – охотно откликнулся пенсионер. И добавил с хитрой ухмылкой:

– Только ты уж, пожалуйста, Олюшка, проследи, чтобы твой Полкан Иванович не спал на спине. Уж больно храпит этот водолаз после водных процедур!..

Пике в грузовике

Было это аж в середине 60-х прошлого века (ну вот такой, получается, возрастной). Нас, нескольких подростков, достигших четырнадцатилетия, возили в райцентр принимать в комсомол. Кто вступал, тот знает: в свое время это был знаковый момент в жизни чуть ли не каждого советского гражданина. Ну как же – тебя принимают в резерв партии! Там, глядишь, и в саму КПСС со временем вступишь, и перед тобой откроются все дороги в светлое будущее!

В райкоме все прошло нормально, хотя и тряслись под дверью, ожидая вызова на собеседование: а вдруг что-нибудь спросят не то, что ты заучил, и все, прощай, комсомол!..

Но нет, спросили что-то из Устава, и хоть и с запинками, но рассказал. Рассказали и остальные вступающие, и затем мы, радостно гомоня, погрузились в дожидающуюся нас машину. А ехать надо было 25 километров в открытом кузове грузового ГАЗ-51, правда, оборудованном деревянными лавками.

Но лавок на всех комсомольцев не хватило: пока мы канителились в райкоме, все козырные места позанимали возвращающиеся домой из разных присутственных мест наши взрослые односельчане. Так что я и еще пара пацанов ехали, сидя в конце кузова на запасном колесе.

Проехать по шоссе с ветерком 25 километров майским теплым деньком – сущий пустяк. Но наш совхозный водила Колька Т. почему-то поехал не по шоссе, а глубоко в объезд, по ухабистой грунтовке. А летел с такой же скоростью, как по шоссе, под женский визг и гогот мужиков. Меня поначалу тоже забавляли эти скачки на упругом колесе. Но когда я пару раз чуть не вылетел за борт, я озаботился тем, как бы перебраться поближе к кабине, где трясет все же поменьше.

Но не успел. На каком-то очередном ухабе машину так подбросило, что запаска взлетела высоко вверх вместе со своими седоками. Я увидел вдалеке березовый колок, прячущийся за ним казахский аул Енбекжол, и выпученные глаза одного из трактористов, уцепившегося за борт машины побелевшими пальцами с той стороны – вылетел из кузова, чудом успел ухватиться за борт и сейчас пытался вскарабкаться обратно или хотя бы удержаться до остановки машины. А потом я упал на дно кузова и следом на меня обрушился страшный удар, от которого я провалился куда-то в темноту.

Очнулся я уже дома, на кровати. Около меня хлопотала наша участковая фельдшерица и плакала рядом мама. Оказывается, меня в чувство в кузове привести не удалось, возвращаться в райцентр было уже далеко, и меня вот так, в бессознательном состоянии, привезли домой и срочно вызвали фельдшерицу.

У меня страшно болела голова и горело лицо. Тем не менее, мне жутко повезло: подлетевшее кверху запасное колесо обрушилось мне не прямиком на голову, а ударило вскользь, по скуле. Сантиметров пять левее – и меня бы точно убило. А так – одним комсомольцем все же стало больше.

Но и одним водителем меньше. У Кольки Т. навсегда отняли права. Выяснилось, что он в тот день крепко употребил в райцентре, и потому повез нас обратно проселочной дорогой, а не по шоссе. Это был не первый его прокол, почему он и лишился профессии. И вот что странно: он потом еще долго дулся на меня, будто я нарочно лег под брошенную им в кузов машины запаску…

На все сто!

– Добренькое утро, Галина Андреевна!

– Для кого-то оно, может, и доброе, а вот для тебя, смотрю я, Ханыгин, не очень. Что, опять за старое взялся?

– Да что вы, Галина Андреевна, не о том речь! Я хочу сказать, что вы сегодня прекрасно выглядите!

– Ну тебя, Ханыгин. Так уж и прекрасно. Я сегодня не выспалась.

– А прическа какая у вас сегодня, Галина Андреевна! Она так вам к лицу.

– Прическа? Да вроде обычная. Как всегда.

– Нет, не скажите! Вы сегодня, Галина Андреевна, вся необычная. Вон как глаза-то светятся, прямо как звездочки. Влюбились, что ли?

– Ханыгин, прекрати меня смущать. Кому я нужна, старуха!

– Да разве тридцатник для женщины – возраст? Тем более для такой как вы, Галина Андреевна.

– Какой тридцатник, Ханыгин? Да мне уже за пятьде… Мне за со… Да мне уже под сорок!

– Никому больше не говорите так. Галина Андреевна! Тридцатник, не больше!

– Ох, Ханыгин, не знала, что ты такой льстец!

– А вот мне бы вы сколько дали, Галина Андреевна?

– Тебе? М-м, трудно сказать. Ты, Ханыгин, как раз в таком возрасте, что тебе и сорок можно дать, и все шестьдесят.

– Дайте лучше сто, Галина Андреевна!

– Чего сто?

– Рублей, рублей, Галина Андреевна. С получки отдам, ей-богу!

– А, паразит, вон ты почему так ко мне ластился! Наврал мне тут с три короба, какая я хорошая, так думаешь, что я расслабилась, на похмелку тебе дам? Пошел вон, Ханыгин!

– Ну, извините Галина Андреевна. Так бы и сказали, что у вас денег нет. И ничего я вам не врал. Ладно уж, пойду к Полине Георгиевне, она вроде вчера пенсию получила.

– А ну постой, Ханыгин! Что ты там говорил про мои глаза?..

Особенности произношения

– Петя, домой! – громко позвала женщина с балкона из дома напротив. Я кому говорю! Ужин стынет!

– Щас, – пробурчал пацанчик в зеленых шортах и вперевалку вошел в подъезд.

– А я с младых, можно сказать, ногтей приучился вовремя приходить вечерами домой, – сказал мне друг детства Владик. – Бабушка приучила.

– Че, в угол ставила?

– Если бы! – вздохнул Владик. – Ты же помнишь мою покойную бабушку?

– Она у тебя вроде казашка была?

Магрипа-апа всегда ходила с покрытым белым платком головой, в длинном, до пят, зеленом платье, и по-русски говорила хотя и бойко, но с непередаваемым акцентом. Например, она произносила не «шофёр», а «шопЕр» (то есть букву «ф» выговаривала как «п»). Не давалась Магрипе-апапочему-то и буква «в». Их соседа Володю она звала Болёдя.

– Ага, – подтвердил Владик. – Казашка. А дед хохол.

Владик внешне пошел в свою бабку-казашку: темноволосый, скуластый, с прищуренными глазами. Впрочем, я никогда не задумывался о его национальности, как и он, полагаю, о моей. У нас был общий двор, общая компания, общие игры, а больше нам ничего и не нужно было. И когда наша семья переехала в город, мне очень не хватало той нашей развеселой компании, и в первую очередь Владислава.

– Однажды мои родители уехали на свадьбу к родственникам, – продолжил свой рассказ мой друг детства. – Учебный год уже начался, так что дома остались я и бабушка Магрипа. И вот я в первый же день заигрался у нас во дворе и забыл, что надо идти на ужин. А бабушка раз позвала меня с балкона, два. А я ноль внимания. И тогда бабуля как гаркнет на весь двор:

– Блядик, иди кушить домой! Кушить стынет! Бляяядик, домооой!

Я помчался домой как ошпаренный, лишь бы бабушка замолчала. А как мне потом пришлось биться с пацанами, чтобы они перестали называть меня Блядиком…

Отсмеявшись, я приобнял Владислава за плечи:

– Ну что, дорогой мой…

– Только попробуй передразнить мою незабвенную бабушку, убью! – тут же перебил меня друг детства.

– …Дорогой мой Владислав, пошли за стол! – продолжил я. – У меня родился тост: за наших милых бабушек.

– Это можно, – облегченно вздохнул Владик. – Пошли!

– Слушай, а она не пробовала тебя называть не укороченным, а полным именем? – невинно спросил я, когда мы выпили еще по граммулечке.

– Это как? Блядислябом, что ли? – обиженно переспросил Владик. Первым под стол пополз я…

Поэзия и проза

Сижу дома. А на улице – настоящий шторм. Хлещет по окнам дождем со снегом вперемешку, грохочет карнизами. Скукота. От нечего делать взял ручку, стал подсчитывать, кому сколько должен – скоро получка. Считал-считал, запутался.

И вдруг – наверное, от напряжения мысли, что-то щелкнуло в голове. Не успел напугаться – ручка чего-то стала выписывать. Смотрю – мама родная:

Разгулялась стихия.
Напишу-ка стихи я,
Как хлобыщет ветрюга
И с востока и с юга.

Стихи! Вот это да! Ничего такого за мной отродясь не наблюдалось. Интересно, а как дальше пойдет? Перехватил ручку поудобней, жду. Этого, как его, вдохновения. И опять в голове – щелк-щелк:

Вот утихнет ветрюга,

Что с востока и юга,

И закончу стихи я,

Как гуляла стихия.

Ого! Это же я, похоже, на целую поэму размахнулся. А за стихи, говорят, хорошо платят – за каждую строчку. Или за строфку? И называется у поэтов получка не по-нашески: гонорарий. Ну, Наташа, знала бы, с кем живешь. А то чуть что – тресь по затылку! Так ведь и талант вышибить можно. Ну, что там у нас еще? Ага, поехали:

Но конца нет стихии,

И пишу все стихи я,

Как с востока и юга

Дует сильный ветрюга.

Нет, здесь что-то не так. Заклинило, что-ли? Уже третий куплет, и по-разному вроде пишу, а все – об одном и том же. Этак я приду в редакцию с поэмой, а из нее только один куплет и выберут, что получше.

И что же я за него получу? А я вон одному Харитонову стольник должен… Нет, Харитонову полтинник. А кому же стольник?

Однако я в цейтноте. А время идет. Вон и на улице все стихло. Нет, без поэмы мне никак нельзя. Надо спешить. Поднатужился и выдал:

Прекратился ветрюга,
Что с востока и юга.
Отшумевшей стихии
Посвящаю стихи я.

Тьфу ты, опять двадцать пять! Во, вспомнил: четвертной я все же Харитонову должен, то есть – двести пятьдесят. Блин, много! А Наташка тут как тут:

– Я тебя куда посылала?

– Но-но! – говорю. – Потише. Не видишь – человек стихи пишет. Сгинь, ты меня не вдохновляешь!

А Наташа – что за моду взяла, – тресь мне по затылку, в голове звякнуло, и все рифмы куда-то пропали.

Ну и как это называется, граждане? До каких пор у нас будут гибнуть поэты в расцвете, так сказать, творческих сил?

Делать нечего, пошел, куда меня посылали – за хлебом, на последние, между прочим, деньги. Вот она – проза жизни…

Неправильный борщ

Спидометр показывал 80. Знак настаивал на 60. Сидоркин законопослушно скинул скорость. Но внезапно возникший на обочине гибэдэдэшник все равно сделал властную отмашку полосатым жестом. Сидоркин чертыхнулся и притормозил.

– Сержант Диденко! – козырнул гибэдэдэшник. – Нарушаем.

– Да что я там нарушил, – занял оборонительную позицию Сидоркин. – Еду себе, никого не трогаю…

– Да? А скорость почему превышаем?

Сержант Диденко явно был не в духе, и собирался то ли оштрафовать Сидоркина, то ли дать ему по башке своим увесистым жезлом. Во всяком, случае, нечто похожее читалось в неприязненном выражении его сухощавого лица.

«Язвенник, – подумал Сидоркин. – В период обострения. Вот и хочет сорвать на мне свое дурное настроение. Но я-то тут при чем?»

– Я ехал со скоростью 80. А когда увидел знак, снизил до 60. – не чувствуя за собой вины, твердо сказал Сидоркин.

– Да? – ухмыльнулся Диденко. – Вы снизили скорость уже за знаком…

– Это неправда! – задохнулся от возмущения Сидоркин. – Я хорошо видел, что проезжал мимо этого вашего чертова знака на скорости 60!

– Так, мы же еще и препираемся, вместо того, чтобы признать свою вину? – оживился Диденко. – Может, мы выпили? А ну, права мне сюда!

– Я не пью за рулем! – отрезал Сидоркин, протягивая сержанту права.

Он знал, что придраться к нему фактически не за что: техосмотр прошел совсем недавно, и «японка» его была хоть и не первой молодости, но в хорошем состоянии; пристегнут; страховка есть; и не пил он совсем, уже неделю, как не пил.

– А вот мы сейчас это проверим, – угрожающе сказал гибэдэдэшник, хлопая себя по белокожему поясу, по карманам. – Черт, забыл взять алкотестер. Ну да ладно, дыхни-ка мне, господин Сидоркин, просто так.

И сняв форменную фуражку, просунул свою голову с хрящеватым длинным носом в салон машины.

– Ну, чего мы ждем? Дышим, дышим!

Сидоркин хмыкнул, набрал в себя побольше воздуха и с такой силой дунул в лицо настырного сержанта Диденко, что у того на голове зашевелились волосы.

– Точно не пил, – пробормотал гибэдэдэшник, покрутив носом. – Но что-то мне все же в твоем выхлопе не нравится, Сидоркин. А ну, дыхни еще раз!

– Да пожалуйста, – с усмешкой сказал Сидоркин и повторил свой могучий выдох.

– Рассольник ел? – неожиданно спросил Диденко.

– Что? Какой еще рассольник? При чем здесь рассольник? – растерялся Сидоркин.

– Я говорю, рассольником пообедал? – повторил свой вопрос сержант.

– Нет, борщом, – сказал Сидоркин. – Вам-то какое дело, чего я ел?

– А вот такое, – пробормотал гибэдэдэшник. – Врешь ты все, Сидоркин! Никакой это не борщ, а рассольник. Ну-ка дыхни мне. Дыхни еще разок, тебе говорят!

– Да на, на: х-х-хааааа!

– Вот! – торжествующе сказал Диденко. – Укроп, лаврушку, картошку, томат, сметану чую! А свеклы, чеснока нету. Зачем ты мне врешь, что борщ ел? Рассольник это!

– Да борщ я, борщ я ел! – запальчиво сказал Сидоркин. – Что я, не знаю, чего сам варил на обед? Просто я не люблю свеклу, а жена чеснок не переваривает.

– Ну и что это за борщ? – свирепо вытаращил глаза сержант.– Это издевательство над борщом – без свеклы, без чеснока. Бурда какая-то. Уж поверь мне, хохлу – я-то знаю, каким настоящий борщ должен быть!

– Сам ты бурда, сержант! – потерял терпение Сидоркин.– Это мой борщ, и я что хочу, то в него и кладу. А чего не хочу – не кладу. Ясно? Все, не мешай, я поехал дальше.

– Сейчас, поедет он… Плати штраф!

– Да за что?

– А вот за то самое…

– За борщ, что ли? – возмущенно спросил Сидоркин. – Я номер твоего жетона запомнил, сейчас вот позвоню твоему начальству и сообщу, что ты беспределом тут занимаешься. Борщ ему мой не понравился!

– Да ешьте вы что хотите и как хотите, – вдруг перешел на официальный тон гибэдэдэшник, медленно обходя машину Сидоркина. – А штрафую я вас… А штрафую я вас, господин Сидоркин, за заляпанный номер машины, вот!

Номер действительно был слегка прибрызнут грязью, и хотя отчетливо читался почти весь, одну цифирьку разглядеть все же было трудно: то ли восьмерка, то ли шестерка.

– Ладно, согласен, уплачу, штраф, – сдался Сидоркин. – Только отпустите меня, ладно?

– Да езжай, кто тебя держит-то, – сказал Диденко, пряча пятисотку в планшет и провожая брезгливым взглядом торопливо отъезжающую от него японку. – В борще толком не разбирается, а туда же, за руль сел. Убивать таких надо!

Побег

Алкоголик Сивушов проснулся часа в три ночи. Охая от головной боли, он сполз с дивана и прорысил к туалету. Однако там, где положено было быть тому, чему положено, пальцы ничего не нащупали. Сивушов повозился в штанах более тщательно. Но на месте атрибута его мужской принадлежности было неожиданно пусто.

С перепугу забыв, зачем пришел, Сивушов, придерживая спущенные штаны, устремился в прихожую. Там он встал перед запыленным зеркалом и впился глазами в свое отражение. Да, так и есть, в промежности у него было пусто. Выглядело это так нелепо и страшно, что Сивушов потихоньку заскулил от ужаса.

Но… Но где же? Вчера еще все было, это Сивушов помнил точно. Ведь после того, как выпроводил своих крепко захмелевших приятелей Жорку и Аркашку, он также ходил в туалет, и был в полном комплекте.

Что же случилось за ночь? Куда девался его (ну, пусть будет – Дружок)? Не отрезал же ему его какой-то злодей, пока он спал? Но нет, тогда он бы уже умер от боли и кровопотери. А может, Дружок того… сам как-то отвалился?

Сивушов уже не знал, что и думать, когда его панические и горестные размышления прервали чьи-то тихие всхлипывания. Причем плач этот проник в его голову не снаружи, а как бы зародился изнутри. Более того, Сивушов даже понял, откуда доносятся всхлипывания.

Он присел на корточки и запустил руку под обувную этажерку. Пальцы его нащупали сначала один из его вездесущих скомканных носков, потом что-то маленькое и явно живое, теплое. Сивушов выгреб это что-то из-под этажерки, и это был он, его Дружок!

Сивушов осторожно положил его на ладошку, сдул пылинки и ласково погладил, как котенка:

– Уфф! Нашелся!

И тут между Дружком и его бывшим хозяином состоялся, можно сказать, исторический диалог. Причем, голосовой – со стороны Сивушова, и телепатический со стороны его собеседника.

– Ты как тут оказался? – спросил Сивушов.

– Ушел я от тебя, Леша, – сообщил ему Дружок.

– Как это ушел, куда, к кому? – переполошился Сивушов. – Кто тебе разрешил?

– Да хоть куда, лишь бы с тобой не оставаться, – горестно телепатировал Дружок. – Жаль, собутыльники твои все же захлопнули дверь за собой, а так бы я уже был далеко!

– Но погоди, как же так? Мы же с тобой сорок семь лет жили душа в душу! А тут на тебе – ушел! Почему, что я тебе такого сделал? – с жаром сказал Сивушов.

– Это ты живешь, если можно назвать это жизнью! – возразил Дружок. – А моя жизнь прекратилась еще четыре с половиной года назад.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Сивашов. – Ты заболел, что ли?

– Это ты в хлам превратился, из-за алкашества своего! – поперхнулся от возмущения Дружок. – Жена от тебя ушла, любовницы ты так и не завел. Ну, зачем я тебе? Так что давай, Леша, отпирай дверь, да я пошел!

Дружок сделал попытку привстать, но лишь слабо поворочался на ладони Сивушова и снова обессилено упал плашмя.

– Ну и куда ты такой пойдешь? Ты же на этих… на ногах не стоишь! – жалостливо сказал Сивушов.

– Ничего, я ползком! – не то всхлипнул, не то вздохнул Дружок. И неуверенно добавил:

– Найду себе нового хозяина, молодого, непьющего!

– А если я поклянусь, что с сегодняшнего дня брошу пить и всерьез займусь твоими и моими проблемами? – молитвенно сложив перед собой руки, сказал Сивушов.

– Соврешь ведь! – недоверчиво хмыкнул Дружок.

– Клянусь! – ударил себя кулаком в хлипкую грудь Сивашов. – Ну, иди же ко мне, Дружок! Полезай обратно!

И Дружок, поколебавшись пару секунд, юркнул к нему в штаны и тут же прирос обратно. Как будто никуда и не отлучался!

…Сивушов вздрогнул и проснулся, открыл мутные глаза.

– Приснится же такое! – прохрипел он, вытирая ладошкой потный лоб. Потом вытащил из-за дивана недопитую бутылку водки и жадно припал пересохшими губами к горлышку. И обессиленно упав на спину, снова захрапел.

– Эх, Сивушов, Сивушов! – горько прошептал его Дружок. – Все-таки прощай!

И, путаясь в складках штанины, снова пополз по ней к выходу. На этот раз он решил уйти через открытый балкон. В поликлинику по соседству. А что, может, еще и не все потеряно? Может, сгодится еще – на органы?..

Ограбление с оскорблением

– А ну, руки вверх!

На оторопевших супругов Егоровых наставил большой черный пистолет невзрачный субъект, выскочивший из-за угла. Супруги переглянулись и подняли руки.

– А ну, что у вас есть ценное, гоните! – приказал грабитель.

– Как, с поднятыми руками? – язвительно спросила Вера Петровна. Игорь Борисович хихикнул. Они стояли перед грабителем со вскинутыми руками, причем Игорь Борисович со вздернутой вверх тростью, а жена его Вера Петровна – с зонтом. И выглядело это так, будто это не им, а они угрожали выскочившему из засады субъекту. Грабитель почесал стволом пистолета в затылке, боязливо оглянулся по сторонам, и отдал новый приказ:

– Руки опустить! Все ценное из карманов и сумочки достать и отдать мне!

Игорь Борисович достал из своих карманов старенький, весь исцарапанный мобильник, семнадцать рублей железом, измятый носовой платок и пригоршню ирисок – он с детства обожал ириски. Вот и сейчас у него в рту, приклеившись к испорченным кариесом зубам, дотаивала вязкая конфетка.

– На, – протянул Игорь Борисович вооруженному субъекту ладонь с содержимым своих карманов.

– И это все? – недоверчиво спросил грабитель.

– Ну, – подтвердил Игорь Борисович.

– А деньги?

– А это ты не у меня спрашивай, – сказал Игорь Борисович, разворачивая очередную ириску.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.