# Иван Московский. Том 1. Первые шаги

Михаил Алексеевич Ланцов

Наш современник Иван Громов после смерти приходит в себя в теле отрока – старшего сына Великого князя Ивана III, при жизни получившего прозвище Грозный. Но второго детства не будет: мать отравлена, вокруг измены и интриги, брат режет брата ради власти и друзья не хуже врагов. А правители соседних стран жадно взирают на Московскую Русь, мечтая оторвать от нее кусок пожирней…

Выживет ли Громов в этом новом мире? Предотвратит ли прибытие в Москву новой жены «отца» Софьи Палеолог с ордой лукавых «данайцев»? Сумеет не допустить пагубных реформ, которые отбросят страну на столетия назад? Сможет ли помочь Ивану III Грозному разгромить татар и литвинов?

## Пролог

Иван Иванович меланхолично смотрел на мокрый асфальт. Мелкий, мерзкий дождик моросил уже третий день. Было гадко и сыро. И лишь мощный мотор урчал, как кот-переросток, немного успокаивая и умиротворяя.

Очередной приступ боли закончился. И он, нажав педаль газа, двинулся дальше в погоне за пустой надеждой… смешной, наивной мечтой…

Громов прожил довольно длинную, бурную и интересную жизнь. Семьей, правда, не обзавелся – не до нее было. Но с карьерой, деньгами и самореализацией в различных увлечениях у него все было хорошо. Красной нитью через все его десятилетия проходили насыщенность и полнота острой, яркой жизни. Он бы и дальше продолжал «играть свой рок-н-ролл», если бы месяц назад его не «обрадовал» лечащий врач.

– Месяца три, – неуверенно произнес тот. – Может быть, больше, но я гарантий не дам.

Тут же появились «серьезные клиники», которые гарантировали успешное лечение. Но даже поверхностного взгляда на вопрос было достаточно для банального вывода – все они шарлатаны. Наглые и дерзкие, мечтающие лишь о том, чтобы выкачать как можно больше денег «из лоха», превратив последние месяцы его жизни в ад.

Иван продал свой бизнес. Написал завещание. И отправился по совету старинного друга испытать свой шанс, свою удачу. Дескать, где-то там, в глуши, жил знахарь, и с ним уже обо всем договорились. Никогда в своей жизни ни с чем мистическим Громов не связывался. А сейчас… почему нет? В конце концов, все равно делать пока нечего. А красиво убиться он всегда успеет, так как лежать последние недели жизни овощем под опиумом ему было стыдно.

Всю дорогу гнал. Спешил проскочить как можно дальше в «окна» между приступами боли, которые становились с каждым днем все чаще и сильнее. Но, к счастью, пока они были не внезапные, и он успевал остановиться и переждать их на обочине.

– Кар! – удивительно громко и резко где-то совсем близко крикнул большой черный ворон, и что-то большое, черное, смазанное, как тень, мелькнуло перед лобовым стеклом.

Иван на автомате крутанул руль, уходя от мнимого столкновения, и вылетел с насыпи на скорости свыше ста пятидесяти километров в час.

Короткий полет. И подушка безопасности, сработавшая при падении, бьет Громова в лицо. Он был не пристегнут, поэтому удар оказался намного сильнее расчетного. Достаточный для того, чтобы он потерял сознание и захлебнулся без лишних мучений в темных водах речного омута…

Глубокий сиплый вдох. И Иван открыл глаза. А рядом кто-то упал на пол и что-то забубнил.

Вокруг царила полутьма, прорываемая лишь крайне скудным светом тощей свечи, горящей на краю высокой и массивной подставки для книги. Такой, чтобы можно было спокойно читать стоя. Именно рядом с ней кто-то и шлепнулся на пол, но уже не просматривался. Растворился в темноте и явно отполз в сторону.

Немного привыкнув к освещению, Громов попытался понять, где он находится. Глухая комната с низкими потолками. Отделку не рассмотреть. Слишком мало света, из-за чего все вокруг тонет в черной мгле. Вроде струганое дерево, но мало ли?

Сам Иван лежал на твердой деревяшке. Было холодно и душно. Воняло ладаном, воском, гарью, какими-то травами и еще целым букетом непривычных разнообразных ароматов.

Хлопнула дверь, и бормотание прекратилось. А за стеной послышались быстро удалявшиеся шаги.

Иван Иванович попытался встать. Получалось плохо. Тело практически не слушалось и было каким-то… чужим, что ли. Этакая кукла, глухо и вяло шевелящаяся едва-едва. Да и не ощущалось оно толком, словно отлежал. И мозг работал туго, вяло и как-то сонно. Словно не родной. В этаком предельно экономном режиме.

С горем пополам спустившись со своего неуютного лежака, Громов кое-как добрался до подставки с книгой и навалился на нее, опираясь. Крепкая и основательная, она удивительно легко выдержала его наглое поведение. Разве что слегка покачнулась. Иван же залип, уставившись на свои руки.

Ну как свои? Прямо перед собой, в свете свечи он наблюдал лапки подростка[1]. Но вполне мог ими шевелить и был уверен, что они растут именно из его тушки.

Минуты две он их разглядывал, словно диво дивное. Нет, конечно, хорошо вот так взять и резко помолодеть. Лет на пятьдесят с гаком. Но вкупе с предельно странной обстановкой это выглядело крайне подозрительно.

Нервно сглотнув, он начал спешно ощупывать свое тело. А ну как не только молодость добавилась, но и пол сменился? Но тушка оказалась, к счастью, нужной комплектации.

– Чертовщина какая-то… – наконец тихо прошептал Громов и вздрогнул. Голос ожидаемо был не его. Это удивления не вызвало. А вот слова… он их сказал не так и не те. Словно тело само преобразовало мысли в привычную форму речи.

Чудно, но удобно. Пожав плечами, Иван скосился на книгу. Рукописная, большая, с кривыми, слегка пляшущими буквами в две колонки на засаленных страницах из пергамента. Тело явно не имело навыка чтения, а поэтому легко воспринять и дешифровать эту нагроможденную мешанину кириллических символов не смогло. Пришлось напрягаться самостоятельно, благо, увлекаясь исторической реконструкцией, Громов не раз сталкивался с различными рукописями старой Руси.

Отсутствие пробелов и изрядная неаккуратность написания немало мешали. Но строчек через двадцать пришло осознание – это псалтырь. Нет, сам Иван такого рода книги наизусть не знал. Однако «тело» – легко узнало. Видно, слышало, и не раз. Вот на уровне подсознания и всплыла подсказка. Да не простая, а с пояснением. Что-де это покойницкая и сбежал, верно, диакон, отпевавший его. Псалмы – это ведь песни. Нескладные, правда. Но именно их и требовалось читать нараспев возле покойника почти все время до его погребения.

«Покойника! – ударила мысль в мозг, а на спине выступил холодный пот. – Это ведь я покойник! Был…»

Люди всегда и везде крайне болезненно реагировали на оживших мертвецов. И совершенно непонятно, как местные отнесутся к нему, раз посчитали его мертвым и стали отпевать. Погрузившись в эти лихорадочные мысли, он даже не заметил приближающийся топот множества ног.

Бах!

Грохнула дверь, распахнувшись настежь и с силой ударившись о стену. Чуть с петель не слетела. А на пороге застыло несколько человек. Двое – в характерных рясах. Явно священники или около того. Остальные – ряженные под старину, словно реконструкторы какие на маневрах с глубоким погружением в исторический антураж.

Тишина. Лишь свечи в руках людей потрескивали да слышалось многочисленное сиплое, прерывистое дыхание. Иван же невозмутимо посмотрел на них и вернулся к книге, перевернув страницу. Приходилось импровизировать на ходу, ибо кто они такие и что от них ожидать – не ясно. А тело подсказок давать не спешит.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом кто-то дал затрещину худенькому, трясущемуся мужчине в рясе. И тот, подвывая невнятным речитативом какую-то мешанину звуков, направился осторожными шагами к Ивану. Да не просто так, а держа перед собой большой крест, вроде как щит. И глаза такие дикие. Почти безумные.

Громов прислушался. По логике ситуации это бормотание должно быть молитвой. Только разобрать слов не представлялось возможным. Тело молчало. А его обширные знания не сильно помогали. Паренек слишком уж нервничал и коверкал слова своим трясущимся артикуляционным аппаратом до полной потери узнаваемости.

Иван спокойно подождал, пока он подойдет, невозмутимо наблюдая за этим диаконом. Когда же он приблизился достаточно, насколько мог резко шагнул вперед, схватил левой рукой за крест. Ну и приголубил правой ногой страдальца между ног. Лапки у того разжались, оставляя крест Ване. А он сам осел на колени с широко открытым ртом в беззвучном крике, полном неприкрытой боли.

– Это тебе, пес, за коверканье псалмов! – как можно более жестко рявкнул Иван. – А это – за невнятное чтение молитвы! – рявкнул Громов и, перехватив увесистый крест двумя руками, хватил его перекрестьем прямо по лбу этого диакона. Да так крепко, что тот окончательно рухнул на пол, хотя сознания и не потерял. – Молитвы нужно читать внятно! Скотина! – добавил Иван и пнул бедолагу ногой в живот. Да не носком, а пяткой. Лапка-то его нижняя была босая. Чего ее травмировать по-пустому? А потом обратился ко второму священнику: – Отче, почто вы меня желали живьем закопать? В чем я провинился перед вами?

– Я? Живьем? – нервно переспросил этот упитанный и весьма солидного вида священник в чистой, опрятной рясе. И попятился. Но ушел недалеко. Его светский спутник, одетый богаче всех, вдруг зарычал не своим голосом и схватил этого толстяка за горло, припечатал к стене.

Драку попытались разнять. Ну как разнять? Уговорить светское лицо не горячиться. Трогать руками его никто не решился. Кроме Ивана. Тот кое-как доковылял и, схватив душителя, громко крикнул:

– Хватит!

От этого окрика тонким подростковым голоском опешили все и замерли. Даже богато одетый мужчина, который с изумлением посмотрел на подростка.

– Коли убьешь, так и спрашивать будет некого, – развил свою мысль Иван.

– И то верно, – после долгой паузы кивнул богато одетый мужчина и нехотя отпустил священника. Тот осел на пол, растирая шею. А Иван же пошатнулся и едва не упал, но его вовремя удержала крепкая рука.

– Поесть бы, – тихо буркнул Громов, понимая, что чудовищно устал от всей этой ходьбы и действительно испытывает просто какой-то лютый голод.

Несколько секунд. И его подхватили да куда-то потащили. Да заботливо как-то и вполне обходительно. Во всяком случае, не задевая углы с косяками. А подсознание тем временем начало вываливать какие-то обрывистые и в известной мере шокирующие сведения. Например, оказалось, что мужчину того грозного из числа богато ряженных звали Иван Васильевич и он приходился этому подростковому телу отцом. Подрабатывая по совместительству местным Великим князем.

Странно? Еще как! Особенно для человека, который всего, по собственному ощущению, полчаса-час назад ехал на автомобиле. Но дальше было веселее. На дворе не XXI век кипуче летел вперед, а с ноги на ногу сиротливо переминался XV. Тело выдало воспоминание о 6976 годе от сотворения мира. Ваня не раз сталкивался с задачей конвертации подобных дат, поэтому без всяких проблем сначала понял, о каком периоде идет речь, а потом пересчитал все в привычный формат. У него получился 1467 год от Рождества Христова[2].

Он не был великим специалистом по истории Руси, но «на Москве» в XV веке был только один Великий князь Иван – Иван III Васильевич. Если опираться на нумерацию Карамзина. А кто он получался? Так вестимо. Сынок. Старший. Любимый. И тоже Иван по прозванью Молодой[3], дабы с отцом не путать.

«Неплохой заход, – мысленно констатировал Громов. – Мог и холопом оказаться или вообще женщиной…»

Почему он не умер, а очнулся в теле юного княжича – большой и серьезный вопрос. Но Ивана он не мучил. Его прагматичный мозг в считаные секунды сделал вывод – информации крайне недостаточно для адекватного вывода. А значит что? Правильно. Морочить себе голову пустыми сказками глупо и бессмысленно.

Да и ради чего? Если это чьи-то происки, то пожелает – сам расскажет. А нет? Так и леший с ним. Если же это случайность или аномалия – так и подавно.

Для него сложилось все как нельзя лучше. Ведь он вновь стал молодым, а страшная болезнь отступила. Чего же ему еще надо? Да, все это произошло очень странным образом. Однако он ничего не имел против – такой поворот всяко лучше, чем смерть. Да, старого владельца из этой тушки кто-то выселил, но угрызений совести Иван не испытывал. Не он выселял, а раскаиваться за чужие проступки он как-то не привык. Да, жизнь в XV веке не сахар. Но так ведь он не селянином сюда заехал…

## Часть 1. Новорожденные пенаты

> – Если боги есть, почему тогда в мире столько страданий и несправедливости?

> – Из-за таких, как вы.

> – Таких, как я, больше нет. Я один в своем роде.

> Джейме Ланнистер, Кейтилин Старк

### Глава 1. 1468 год, 2 марта, Москва

Юный Иван Иванович замер, наблюдая за своим противником. А потом решительно двинулся вперед.

Выпад. Выпад. Шаг. Выпад.

Легкое копье в его руках очень опасно сверкало, стремясь поразить оппонента в ноги. И раз за разом вынуждая отступать, пятясь спиной и то и дело норовя упасть. Изредка противник пытался отмахиваться мечом. Но на это требовалось слишком много времени. И на ползамаха он вновь оказывался вынужден отпрыгивать назад.

На дворе была середина XV века. А значит, фехтовальные школы только-только зарождались. Причем не на Руси. Здесь, конечно, какие-то навыки передавались в рамках дружинной культуры. Но весьма невысокие. В лучшем случае отдельные удачные ухватки. Да и то – не всегда и не везде.

Конечно, встречались мастера клинка. Но их было мало, да и являлись они всего лишь удачливыми самоучками, без всякой системы. Тут узнали один прием, там другой, где-то подсмотрели третий… так и росли, так и развивались. И хорошо, если сыну или ученику ухватки свои передавали. Зачастую же все их мастерство отправлялось в лучший мир вместе с носителем.

Выпад. Выпад. Шаг. Выпад.

Оппонент Вани оступился левой ногой и замешкался на пару секунд. Этого оказалось достаточно. Копье скользнуло вперед и ударило затупленным наконечником в голень опорной ноги. Противник вскрикнул и потерял равновесие. Взмахнул руками, пытаясь устоять. И получил сильный, акцентированный удар в грудь. С под-шагом. Прямо в пластину доспеха.

Раз.

И он рухнул навзничь, вышибая воздух из легких. А как чуть оклемался, принялся растирать ушибленную ногу. Копье хоть и затупленное, но все равно колющий удар – быстр и весьма неприятен.

– Молодец! – громко произнес Иван III, который, как оказалось, подошел совершенно тихо.

– Отец, – почтенно произнес наш герой и уважительно качнул головой.

– С мечом ты так же хорош?

– Нет, отец. Он слишком тяжел для меня. Пока. Но я стараюсь.

Великий князь довольно кивнул и улыбнулся. Раньше он с сыном мало общался, ведь ему было всего девять лет[4]. А до отрочества малыш проводил время почти всецело на женской стороне. Потом же Ивана Васильевича слишком заботили дела куда более неотложные, державные. И он закрывал глаза на излишнюю опеку супруги над сыном. Единственный ведь.

Но даже того невеликого общения оказалось достаточно, чтобы понять – трагедия подействовала на Ваню невероятно. Он словно повзрослел. Отбросил все детские забавы и со всем усердием взялся за воинские упражнения. Меч, копье, лук, верховая езда… всем этим он занимался с каком-то особым рвением. А еще ученостями премудрыми…

Конечно, в этом пространственно-временном континууме ни учебников, ни специалистов по физике, химии и прочим подобным дисциплинам было не сыскать. Пока. Но Ване они и не требовались. Чему они его научат? Поэтому он налегал на общепризнанные признаки высокой учености – чтение, письмо, языки и Закон Божий. Особливо уделяя внимание латинскому языку как самому полезному и перспективному. Как-никак язык международного общения и дипломатии в те годы. Также он упражнялся в польском, татарском и греческом. С носителями, разумеется. Ну и местный учил, ибо доверять телу в таком вопросе было не очень хорошо.

Вот так год и провел. Неполный. Помалкивая, отчаянно тренируясь и слушая, внимательно слушая, кто, что и кому говорит. Вляпаться в какую-нибудь гаденькую интригу на ровном месте ему не хотелось совершенно.

Иван Иванович в прошлой жизни немало увлекался военно-исторической реконструкцией.

Но совсем не этой эпохой и регионом. Поэтому и не торопился с выводами и реакциями. Было страшно ошибиться. Игра это или нет, но ему совсем не хотелось проверять, что с ним будет после новой смерти.

– Отец, ты так странно смотришь. Хочешь мне что-то сказать?

– Судьбу твою решаю, – задумчиво произнес Иван III, пристально глядя сыну в глаза. Тот этого словно и не заметил. В отличие от сверстников, Ваня взгляда ни от кого не прятал и ничего не стеснялся. Это-то отца окончательно и убедило. – Поедешь со мной! – наконец произнес он.

– Когда выступаем? – деловито поинтересовался сын.

– А не интересно, куда? – усмехнулся Великий князь.

– Если я тебе нужен, то какая разница, куда ехать? Не Царьград же ты, батюшка, приступом брать решился?

– Царьград? – удивился отец.

– Ну а что? Как Вещий Олег, сесть на струги да дерзким, решительным рывком достигнуть города. Да подгадав момент, пока султан воюет вдали от столицы и град сей старинный никем толком не оберегается.

– Как-как? Ха! Дерзновенно! Но нет. Увы, не на Царьград идем. К Казани.

– Путь неблизкий. Верхом пойдем? – осторожно поинтересовался сын.

– По воде. Доволен?

– Да, батюшка, – имитируя сдержанную радость, ответил Ваня. Это не укрылось от отца.

– Али недоволен? Может, не хочешь?

– Хочу, – твердо произнес сын. – На сшибку мне по молодости рано. Но ты же даже пускать стрелы не дашь. Что это за поход такой?

– Какой есть, – жестко произнес отец. – Я в свое время тоже так ходил. И это не обсуждается, – отрезал он и, развернувшись, удалился.

А Ваня, пожав плечами, вернулся к тренировке. Его ждала работа связкой щит-меч. Ничего необычного, все такой же «колхоз». Но оружие для его юного тела было пока тяжеловато. Каких-то полтора килограмма весил меч, но им не раз и не два нужно махнуть, а уверенно и долго работать. Щит так и вообще оттягивал руку самым безбожным образом. Видимо, оригинальный Вань Ваныч не сильно утруждал себя тренировками. Тело, полученное нашим героем в подарок от судьбы, отличалось определенной рыхлостью и изнеженностью.

И с этим требовалось бороться. Серьезно. Решительно. Посему ему даже сделали турники с брусьями. Скакалки смастерили. Кольца. Немного силовых снарядов. И он изо дня в день уделял им значительное количество времени. Слишком уж опасно было в эти времена быть слабым и дохлым.

Великий князь, впрочем, далеко не ушел. Вернулся на наблюдательную позицию в стороне, откуда уже не раз и не два наблюдал исподволь за сыном. Там его ждал митрополит Московский Филипп I[5].

– Вижу, ты недоволен?

– Этот сопляк хочет в драку лезть! – раздраженно рыкнул Иван III. – В первом же походе!

– Чудно… – покачал головой Филипп.

– Почему?

– Помнишь? Раньше ведь его воинскими упражнениями не заставишь заниматься. А теперь, всякие детские игры отбросив, только и делает, что языки учит, Закон Божий да оружием машет. Вон ныне и в бой уже рвется.

– Смерть матери не прошла бесследно, – смягчившись, ответил отец. – Он стал мрачный, нелюдимый, молчаливый… Я боюсь, чтобы он чего не натворил сгоряча. Убьют ведь по дурости. Поговори с ним.

– Не расскажет, – покачал головой митрополит. – Уже пробовал, и не раз. Смотрит подозрительно и, тщательно выбирая слова, ответ держит. Всегда по уму. Всегда то, что нужно сказать.

– Вот и я о том! Что он держит в себе? Чувствую ведь – гнетет его что-то. Отчего так рьян в упражнениях? Отчего не забавляется, как иные сверстники? Мне нравится, что он повзрослел. Но меня пугает, как это все произошло. Прошу тебя. Поговори. Я не хочу его потерять.

– Я попробую, – тяжело вздохнув, ответил митрополит. И с тоской в глазах взглянул на площадку, где Ваня старательно работал в спарринге с ратником. Даже ему было видно, что меч со щитом для него тяжеловаты. Вон какие скупые и аккуратные движения. Но и ратнику сладко не приходилось – отрок постоянно ловил его на контратаках и прочих ухватках. Да так ловко…

### Глава 2. 1468 год, 29 апреля – 1 мая, Муром

Выступив из Москвы, Иван III оказался вынужден возвращаться назад, едва отъехав. Гонец догнал с известиями о какой-то нехорошей возне в Литве. Дескать, собирают войска. Правда или нет, но обстоятельства оказались такими, что оставлять столицу без прикрытия Великий князь не решился. Посему большой поход оказался сорван.

А вот Ваня уперся.

Возвращаться из похода он отказался наотрез. Обещал быть тихим, смирным, послушным и вообще – лучшим в мире сыном. Только бы отец его не унижал этим возвратом…

– Отец, ты хочешь, чтобы меня презирали?

– Чего?! – опешил Великий князь.

– Сам ты в свои девять лет воинство возглавлял и крепость брал. А меня, словно несмышленыша, за ручку таскаешь? Не думаешь о том, что твои люди обо мне думать станут? Добавит ли мне твой поступок уважения в их глазах?

– Успеется, – продолжал настаивать Иван III.

– Что успеется? Береги честь смолоду! Али тебе то не ведомо?

– Как-как? – удивился отец, услышав незнакомое, но любопытное выражение.

– Уважение окружающих легко потерять, но сложно заслужить. Если ты вот так станешь меня унижать прилюдно, то как я смогу тебе наследовать? Кем я окажусь в глазах окружающих? Маленьким изнеженным мальчиком, который чего-то стоит только как твой сын. Кто меня уважать станет? Кровь кровью, дела делами. Или ты хочешь, чтобы при моем наследовании началась смута вроде той, в которой оказался дед?

– Ты деда не трогай! – рявкнул Иван III.

– Царствие ему небесное! Славных дел был человек! – произнес Ваня с выражением и перекрестился, что смягчило отца. Он задумался. Постояли. Поиграли немного в гляделки. И Иван Васильевич, тяжело вздохнув, согласился отпустить сына в поход. Но при условии, что тот будет во всем слушаться своего дядьку-наставника. Так Великий князь развернулся обратно в столицу, а Ваня продолжил поход с небольшим отрядом. До Нижнего Новгорода. Большого похода теперь точно не будет, но пограничных стычек не избежать.

Дошли до Мурома. Заночевали. А утром оказалось, что можно никуда не спешить. Татары сами объявились.

Казалось бы, город. Целый город! Чего бояться? Однако княжич испытывал нешуточное волнение. Город-то имел всего сотню жителей[6] и был с гулькин нос размером. Вполне типичный средневековый город, большинство из которых не превышали и тысячи человек населения.

Командовал гарнизоном Даниил Холмский, имевший под рукой полсотни бойцов[7]. Не бог весть что, но хотя бы доспехи были у всех. Правда, жиденькие – кольчуги да легкие открытые шлемы. Для Руси – нормально. Хотя в достаточно широком обороте имелись и иные варианты снаряжения. Так, например, сам Холмский, а также все два десятка из сопровождения Вани носили поверх кольчуги «кирасу» типично русского стиля. То есть «жилетку» из крупной клепаной чешуи с развитыми плечами-руками и юбкой. И она серьезно повышала степень защиты в условиях региона, встречаясь не так уж и редко.

Иван Иванович в свое время немало занимался военно-исторической реконструкцией. Но другой эпохой и регионом. Поэтому про старую Русь знал довольно мало и только самые яркие исторические маркеры, вроде эпохи Ивана Грозного. Русь же XV века в его голове почти полностью выпадала. Да он даже об Африке на тот период мог рассказать больше, чем о Руси.

Конечно, эпоха первого царя[8] была известна ему относительно неплохо. Без каких-то имен или деталей, но все ключевые явления и тенденции он знал. Да вот беда – в середине XV века регион оказался совсем иным по очень многим показателям. В том числе и в военном плане. Ни тебе стрельцов-оборванцев, ни помещичьей голытьбы[9] в товарных количествах.

Кавалерия, которой располагал Великий князь, оказалась пусть и не очень многочисленной, но сплошь «кованой». Пусть кольчужка, но была у каждого ратника. Более того – хватало тех, кто имел «чешую». Да и лошади в полевых отрядах применялись отнюдь не степные доходяги, а куда как получше. В среднем выходило, что на каждого воина при Иване III шло в три-четыре раза больше средств, чем при Иване IV Грозном, что существенно поднимало боевые качества.

Но только не сегодня…

Потому как к славному городку Мурому татар подошло что-то слишком много. По оценке Вани – сотен восемь, а может, и больше[10]. Из-за чего хмурился и Холмский, и Беззубцев, и ратники. Обыватели так и вообще ходили мрачнее тучи. Конечно, данные татары не блистали снаряжением, имея кольчуги лишь у двух или трех десятков. Остальные же обходились без них. Но даже в этом случае их получалось много, слишком много. И на взгляд княжича, и на взгляд местных.

– Чего им нужно? – поинтересовался Ваня у Константина Александровича, аккуратно наблюдая в бойницу за диспозицией.

– Так ясно что, – усмехнулся Даниил. – Тебя требуют выдать.

– Глупо, – невозмутимо констатировал Ваня.

– Не боишься? – заинтересованно спросил Константин Александрович.

– А чего бояться? – удивился княжич. – Даже если город возьмут приступом, убивать меня не станут. Да и пытать тоже. Я им нужен живым и здоровым для переговоров с отцом.

– А отчего же ты считаешь их требование глупым? – поинтересовался Холмский, удивленный весьма разумной и спокойной реакцией десятилетнего парня.

– Выдать меня вы не можете. В бою есть шанс выжить и победить. А сдав меня – нет. Отец будет в ярости и не простит. Да и урон чести несмываемый. Это понимаете вы, это понимают они. Вот я и говорю – глупо. Зачем ставить такие условия?

– А какие нужно? – с мягкой улыбкой поинтересовался дядька.

– Да мало ли вариантов? Например, потребовать сдачи крепости с правом спокойно ее покинуть защитникам. Лить в уши любые обещания. Главное – убедить покинуть крепость. Даже разрешив ее подпалить. А потом, как мы окажемся за стенами, напасть. Главное при этом – не показать свою осведомленность о том, что я здесь нахожусь. И вроде бы как и не за мной.

– Это будет большой урон чести, – заметил с укоризной Беззубцев.

– Константин Александрович, вы такой большой, а простых вещей не знаете, – покачал головой Ваня.

– Это каких же? – нахмурился его визави.

– Клятва, даваемая мусульманином христианину, не обязательна к исполнению. Да, это не будет хорошо, но и огонь преисподней за это не полагается. Это мелкий, малозначительный грех. Тем более если он совершается к вящей выгоде единоверцев.

– Но… – начал было что-то говорить Беззубцев и осекся.

– Кроме того, с точки зрения ислама есть только одна клятва – Богом. Все остальное – недействительно. Поэтому можно и даже этих малых душевных мук избежать, подбирая правильные слова.

Ваня замолчал, а все, кто стоял на стене, уставились на него широко раскрытыми глазами. Нашему герою же было все равно. Он оказался уже всецело поглощен вопросами осады.

– Они пойдут на приступ?

– Должны, – кивнул вышедший из ступора Холмский. – Но не сейчас. Вон в той рощице сначала палок нарубят да лыка надерут. Свяжут лестницы. И поутру завтра полезут.

– И как думаете воевать?

– В вылазку нужно сходить, – неуверенно произнес начальник гарнизона.

Ваня не знал, что в оригинальном варианте 1468 года он так и сделал. Пошел в вылазку и вынудил татар отступить. Но тогда их было много меньше. Сейчас же это предложение выглядело весьма рискованным. Настолько, что скептический взгляд отрока заставил Даниила потупиться и опустить глаза. Он и сам понимал, насколько странно прозвучало его предложение.

– Как думаете, откуда они на приступ пойдут?

– От реки не пойдут, – уверенно произнес Даниил. – Там неудобно…

Даниил Дмитриевич и Константин Алексеевич погрузились в обсуждение. А Ваня задумался молча.

Небольшая деревянная крепость Мурома стояла на холме у Оки. С одной стороны – река, с двух других – глубокие овраги, с четвертой был вырыт сухой ров. Добраться в город можно было только по одному деревянному мосту, который, разумеется, никто не разбирал и не сжигал. Сдвоенная же надвратная башня была, как и все прочие, невысокой. Вообще-то мостов было два, но второй был уничтожен в прошлом году и до сих пор не восстановлен.

– А что это такое? – прервал беседу Холмского с Беззубцевым Ваня, указав на крайне любопытный объект, стоявший на стене. Сразу он его не заприметил. Вчера вечером было темно, а с утра оказалось не до изучения укреплений.

– То тюфяк[11], – ответил Даниил. – Для огненного боя.

– Тюфяк? Хм. Сколько их всего?

– Пустое, – махнул рукой Холмский. – Ядра[12] по первому снегу вывезли в Нижний Новгород, а иных не привезли.

– А они только ядрами бьют?

– Конечно. А чем еще? – удивились как Беззубцев, так и Холмский.

– Обслуга где их?

– Было три человека, так они и повезли ядра. Зачем они тут? Пущай в Нижнем Новгороде на прокорме стоят.

– Порох тоже увезли?

– Еще три бочки оставалось.

– Хорошо, – изрядно повеселев, произнес Ваня, уверенным шагом подойдя к этому орудию. – Итак. Сколько у тебя этих тюфяков?

– Пять штук.

– Ох… – выдавил из себя княжич, заглядывая в ствол. Скованный из железных полос на оправке, он был изнутри весь кривой и убогий. – Из них хоть в кого-нибудь попадали? Не отвечай. Мда. Ладно. Но для нашего дела прекрасно подойдут.

– Для чего подойдут? – насторожился Беззубцев.

– Вы до чего договорились? Как татары на приступ пойдут? Через мост?

– Так, – важно кивнули оба. – Может, еще через овраг, но раз мост есть – его попробуют взять.

– Щиты большие из лозы сплетут и пойдут, – продолжил Холмский. – А потом бревном ворота выбивать станут. Потому я и предлагаю – мост сжечь.

– Даниил Дмитриевич, – покачал головой Ваня. – Мост – это замечательная приманка. Не надо его жечь. Хочешь в осаде сидеть? Много у тебя тут провианта?

– Приманка для чего?

– Вот для чего, – произнес Ваня и похлопал рукой по тюфяку.

– Но я же говорю – нету ядер.

– Да и не надо. Зачем они нам?

– Как зачем?

– Нужно найти несколько камней и поколоть их на куски с куриное яйцо размером[13]. Пару корзин хотя бы.

– Зачем? – с напором произнес уже Беззубцев, давая понять, что Ваня лишь номинально здесь старший.

– Как враг пойдет на приступ, выстрелим таким дробом. Он полетит недалеко и неточно, рассеиваясь, словно рой. Но нам далеко и не надо. Так ведь?

– Так… – кивнул заметно повеселевший Холмский.

Ну и завертелось. В совершенно деревянной крепости оказалось не так много камней. Пришлось печи разбирать и колоть, благо они не из кирпича, а из камня были сложены.

Ваня тем временем изучал инвентарь обслуги, брошенный здесь пушкарями. Совочки там всякие и прочие приспособления. Открыли початый бочонок пороха. Сверху порох оказался покрыт коркой из-за сырости. Пробив ее, княжич пощупал пороховую мякоть[14]. Она была суха и вполне пригодна для дела.

Потом пришел черед картузов. Возиться с мерными приспособлениями в условиях боя он не желал совершенно. Глупо ведь. И долго. Шелка под рукой не было. Зато имелись другие тряпки, а значит, не все так безнадежно и муторно…

Утро первого мая выдалось красивым. Спокойным. Даже тумана особого не было, несмотря на близость воды. Так – чуть на дне оврага стелился едва заметной дымкой.

Княжич качал права и убеждал своих командиров довольно долго, и не только в вопросах употребления тюфяков. Но это дало свои плоды. Поэтому, когда татары пошли на приступ по мосту, на стенах почти никого и не было. Отряд сопровождения, тот, что в «чешуе», почти весь стоял за воротами, готовясь встречать супостата. А люди Холмского выстроились за стеной в плотную формацию с луками в руках.

Бах! Бах!

Ударили тюфяки, высыпая увесистые пригоршни камней в набегающих противников. В упор. Метров с пятнадцати. Из-за чего даже такие убогие орудия со столь дурным зарядом смогли отличиться. Просеки не просеки, но вся «голова» атакующих полегла. Вместе с большими плетеными щитами. Это стрелы в них застревали, а крупная картечь пробивала их навылет. Во всяком случае, в упор.

Но это супостатов не остановило.

На место павших тут же подскочили другие бойцы и, подхватив таран, ринулись вперед – выбивать деревянные ворота. Они знали, что орудия в эти времена стреляют очень нечасто. Один выстрел за десять-пятнадцать минут для малого «ствола» уже прорыв. Вот татары и наседали. Под прикрытием лучников, разумеется. Они должны были мешать защитникам стрелять по нападающим. Да вот беда – отряду Холмского и не требовалось высовываться. Он стоял за стеной и бил по корректировке самого Даниила скупыми залпами. Сначала застрельщик делал выстрел, нащупывая угол возвышения и наведения. А потом следовал общий слитный залп в пятьдесят луков.

Бах!

Ударил тюфяк с соседней башни, осыпая картечью наседающего противника с фланга. Оттуда было очень неудобно стрелять – не было фланкирующей бойницы для орудия. Видимо, строители крепости не думали о том. Но удалось с горем пополам разместить тюфяк на уровне бруствера. На подпорках и упорах.

Залп. Залп. Залп.

Гарнизон скупо расходовал стрелы. Их было не так много. Посему бил нечасто. Давал возможность татарам подтягиваться на мост, подменяя раненых и убитых.

Бах! Бах!

Вновь ударили тюфяки сдвоенной надвратной башни, отчего на мосту во все стороны полетели кровавые брызги. Плетеные щиты, даже дохленькие, больше не защищали нападающих. А значит, невеликую энергию каменной картечи уже ничто не гасило. И била она заметно сильнее. Что немало удивило штурмующих. Слишком быстро тюфяки перезарядили. И двух минут не прошло.

Залп. Залп.

Бах!

Гулко ударил тюфяк с башни, стоявшей довольно далеко от ворот. Отчего Ваня немало удивился и отправил парнишку из местных сбегать туда и доложить то, что увидит. Ничего страшного там не произошло. Татары под прикрытием натиска на ворота атаковали крепость от наименее крутого оврага. Для чего сделали даже несколько длинных лестниц – длинные бревна с привязанными перекладинами. И удар картечи оказался для них полной неожиданностью. Крайне губительной и изрядно деморализующей.

Бах! Бах!

Вновь ударили фронтальные тюфяки со сдвоенной надвратной башни. И это стало финальным аккордом штурма. Противник, умывшись кровью, больше не рисковал идти на приступ. А все его приспособления остались валяться под стенами. Все плетеные большие щиты. Все лестницы. И даже таран. Много его воинов попадало с моста в ручей. Ограждений-то не было. Кто-то сам туда сорвался, кого-то спихнули наседающие товарищи, невзирая на то, раненый боец или убитый. Довольно было и того, что валялся, мешая пройти.

Оценить потери противника было пока сложно. Поэтому Ваня не считал разумным делом контратаку. А ну как у них еще где люди есть? В лесу, например. Но ни Беззубцев, ни Холмский его в этом деле не послушали. Слишком вдохновились славным отражением натиска. Слишком их кровь возбудила и успех воинский.

Сели на коней да с разухабистым матерным кличем ломанулись через спешно открытые ворота, вытаптывая копытами тела раненых и убитых на мосту. На острие атаки – ратники сопровождения, ибо в чешуе. За ними – «кольчужные» из гарнизона. Не все. Приплывшие ведь были без коней. Вот Холмский и оставил с Ваней два десятка ратников гарнизонных, передав лошадей хорошо «упакованным» воинам, пришедшим по реке.

Татар еще оставалось довольно много, но они были изрядно деморализованы кровавым приступом. Слишком много людей они там сложили. Так что удар этой кованой полусотни пришелся очень кстати. Ведь Беззубцев и Холмский правили свой натиск на ставку супостатов. Куда без проблем и добрались, ударив в копья. Что и определило исход битвы.

Лишившись командования, степное племенное ополчение начало спешно отходить. Оно и раньше было не сильно управляемо, представляя больше банду, чем войско. Теперь же все рассыпались маленькими группами да разъезжались, стараясь удалиться подальше от беснующейся полусотни. Ведь ребята, смяв копейным ударом ставку, не успокоились, а, выхватив мечи, ринулись дальше стяжать воинскую славу.

– Как дети… – тихо буркнул Ваня, старательно сдерживая свое раздражение.

– Отчего же? – удивился тихо подошедший священник. Он с самого начала боя был возле воинов, стараясь оказать им моральную поддержку. Сейчас же приблизился к княжичу и стоял подле. Вроде как оберегая.

– Ты, отче, мог бы поручиться, что у татар в перелеске не запрятана сотня кованой рати?

– Да зачем им так поступать? Наоборот, надобно все войско вперед выводить, дабы устрашить.

– Серьезно? – неподдельно удивился Ваня. Он о таком формате как-то и не думал. Видимо, мозги по-другому работали. Все подвохи какие-то искал, уловки да хитрости.

– Да, сын мой, – уважительно произнес священник. – Как же испугаться воинов, ежели их не видно?

– А если пугать не нужно? Выставил малое войско. Вынудил противника на вылазку. Притворился, будто отступаешь. А укрытый отряд в бок али зад защитникам ударит. Они ведь увлекутся преследованием и прозевают нападение. Не так разве? Или такого быть не может?

– Может, – неуверенно кивнул священник.

– Поэтому я и негодую. Ну хорошо. Ударили в копья. Так и отходили бы. Чего рисковать задаром? Слава воинская в победах, а не попусту пролитой крови. Эх, – горестно махнул рукой Ваня и отправился проводить ревизию тюфяков. Он желал осмотреть их стволы – есть ли какие повреждения или они нормально пережили стрельбу…

### Глава 3. 1468 год, 10 мая, Москва

После завершения сражения под Муромом все занялись своим делом. Кто-то собирал трофеи, кто-то копал братскую могилу, а кто-то и уговаривал княжича вернуться домой. Дескать, опасно слишком дальше ехать. Вон – целенаправленно охотятся.

Наш герой скандалить не стал. Внимательно выслушал доводы. Задал наводящие вопросы. И согласился, но только на своих условиях. Да и чего ломаться? В большом деле он в этом году, скорее всего, уже не поучаствует, а риск действительно стал очень велик.

Почему Ваня выдвинул условия? Для удержания инициативы. Пусть номинально, но он здесь главный. Впрочем, ничего невыполнимого он не требовал. Да и доводы его были разумны. Так что Беззубцев охотно согласился.

Сутки просидели в Муроме. Наблюдали. Холмский даже разъезд выслал – посмотреть за обстановкой в округе. А на вторые, поздней ночью, загрузились в струг и отчалили. По темноте.

Выявить наблюдателей «невооруженным глазом» не удалось, а оптики не имелось. Вообще не имелось. Нигде в мире пока еще. Был ли этот самый наблюдатель или нет – не ясно. Но фиксировать факт наличия крупного струга у причала Мурома несложно, и аккуратно выглядывая из прибрежной травы противоположного берега Оки. Вот Ваня и предложил уйти тихо, незаметно. По темноте уйти можно довольно далеко. Так что куда струг направился – к Нижнему Новгороду или к Москве, – сразу и не понять.

Был ли наблюдатель или нет, выяснить не удалось. Но, так или иначе, до столицы удалось добраться спокойно. Да еще и ветер благоволил, облегчая прохождение прогонов.

Иван III свет Васильевич немало удивился, узнав об их столь скором возвращении.

– Навоевался? – усмехнувшись, спросил он. Но вся радость с лица сошла мгновенно, как только Беззубцев начал рассказывать о том, что приключилось.

– Измена… – глухо произнес Великий князь. – Опять измена.

– Почему измена? – спросил сын.

– Весть о том, что Казимир собирает войско, оказалась лживой, – недовольно буркнул отец. – В Смоленске никто о сборе войска литовского ничего не слышал. А должны бы. Через них пойдут. Но никаких приготовлений, никаких указов, ничего…

Иван III помолчал, пожевал губы, обдумывая что-то. А потом начал расспрашивать о том, как в осаде сидели. И чем больше Беззубцев рассказывал, тем сильнее удивление в нем просыпалось.

– Вот я и мню, – завершил Константин Александрович, – если бы не выдумки сына твоего, нас бы там татары взяли приступом. Больно их много оказалось.

– От восьми до девяти сотен, – добавил Ваня. – Точнее сосчитать не удалось.

– И кто тебе про тюфяки подсказал?

– Никто. Сам догадался. И сильно удивился, узнав, что раньше так не делали. Что за диво? Целым большим ядром да по снующим степнякам. Скольких оно зацепит, даже если попадет? Одного? Двух? Только пугать разве что. А так – каждому достанется по своему кусочку ядра. Далеко так не выстрелишь, но накоротке – очень дельно вышло.

– Хм, – задумчиво хмыкнул Великий князь. – А в мешки почто порох и каменный дроб ссыпать велел?

– Так ведь проще. Не в лихорадке да волнении боя отмерять совочком, а в спокойной обстановке, с чувством, с толком, с расстановкой. Да перепроверив все. Тюфяки-то совсем поганые. Я им в ствол заглянул и ужаснулся. Они на честном слове держатся. Чуть пересыпь пороху – и все, разорвет.

– Отколь знаешь? – оживился отец, не оставлявший мыслей о наличии тайного наставника у сына.

– Просто почувствовал. Я потому во время выстрела сам к ним и не подходил. Только заряжанием руководил. А потом – деру. Слишком ненадежно они выглядели. Их бы как колокола лить…

– Не дурней тебя были, – фыркнул Иван III. – Пробовали. Разрывает такие колокольные тюфяки. Сам обломки видел. Как только мастер и жив остался. Чудо. Не иначе.

– Слышал я, что бронза разная бывает, – не унывал Ваня. – И та, что на колокола, – дюже хрупкая.

– От кого? – сделал стойку отец.

– Так от митрополита нашего, от Филиппа. Он мне много чего про колокола рассказывал. И о том, что в той хрупкости нет беды, зато звон лучше и чище. И чтобы хрупкости той звонкой добиться, в медь пятую часть олова кладут. Ежели меньше, то плохой колокол будет, слишком вязкая бронза, хрупкости той звонкой ей недостает… – произнес и улыбнулся, наблюдая за тем, как лица отца и дядьки меняются, медленно переваривая услышанное.

А несколько секунд позже, когда к ним пришло понимание, едва не началась буря. Оказалось, что люди, предоставленные митрополитом, и пробовали отливать орудия.

– Отец, так зачем им это надо? – прервал гневную тираду сын.

– Как зачем?

– Церкви нужны колокола, тебе – орудия огненного боя дельные, а бронзы мало. Ее на всех не хватит. И денег, чтобы ее купить в должном количестве, ни у тебя, ни у церкви нет. Вот и хитрят. Тебе разве митрополит не жаловался на то, что колоколов зело мало, и они мелкие, и что надобно больше к пущей славе Господней?

– Жаловался.

– Значит, бронзы не даст. И мастеров тоже. А если и даст, то все у них будет не слава богу. То бронза хрупкая, то весна мокрая. Своих мастеров заводить надобно. Но это дорого. Да и опять же, бронзы очень мало. Так что не к спеху то дело.

– И то верно, – хмуро, после довольно долгой паузы ответил Иван III.

Он смотрел на сына своего десятилетнего и недоумевал. Вроде и отрок, а мыслит – не каждый зрелый муж так может. И подмечает все ловко, стервец. Вон, и с бронзой, и с дробом, и с прочими вещами. Это очень заинтересовало Великого князя. Поговорили еще. Не про все подряд, а про то, что видел и слышал в деле военном. Ну так Ваня им и вывалил на головы небольшую лавину очевидных для него вещей по тактике, логистике, боевому охранению и управлению войском. Он не был спецом в этом деле. Так – читал многое, обсуждал. Но опять же, применительно к более поздней эпохе. Посему не столько предлагал, сколько критиковал, указывая очевидные слабые места. Да так увлекся, что не заметил, что Иван Васильевич поначалу хмурился, потом начал пыхтеть, далее краснеть и наконец едва не взорвался… не то от ярости, не то от злости.

– Много мудрых слов ты научился говорить, – едва сдерживаясь, произнес Великий князь. – Так, может, и сам попробуешь?

– Что попробую? – вполне искренне не понял Ваня, явно не ожидавший такой реакции.

– Я выделю тебе сотню ратников[15]. Вот и посмотрим, что ты сможешь сделать.

– Мал я еще для таких дел, – серьезно сказал княжич. Ване совсем не хотелось пока так сильно «светиться», и он попробовал резко «сдать назад».

– А рот открывать уже вырос? – усмехнулся Иван Васильевич.

– Потребуются деньги… – попробовал найти новый резон сын.

– Константина Александровича, – кивнул Великий князь на дядьку, что сопровождал Ваню, – к тебе поставлю. Он казной твоей ведать будет.

– Хорошо, – максимально серьезно кивнул Ваня, поняв, что просто так он не соскочит. – Но у меня условия.

– Условия?

– Хочу по-своему делать. Как мыслю. Для чего сотня эта должна действительно подчиняться мне. Скажу прыгать – пущай прыгают. Скажу квакать – пущай квакают. Дурости много будет… я же мал еще, многого не знаю. Оттого гордых не надо туда. Пусть бедных, но не гордых.

– Ха! – усмехнулся Великий князь. – Это все?

– Это первое условие, всего же их три. Второе. Мне надобно много будет общаться с разными мастеровыми. И на то я хочу твое согласие.

– А третье?

– Константин Александрович пусть ведает поставленной тобой казной. Если я что добуду – пусть в моем ведении останется.

– Добудешь? – удивленно повел он бровью.

– Добуду… – твердо и уверенно произнес Ваня.

### Глава 4. 1469 год, 22 января, Москва

Снег скрипел под полозьями саней очередного «мимо-крокодила», которого Ваня проводил печальным взглядом. Эта мода ездить верхом по делу и без дела его немало раздражала. Особенно по плохой погоде. Нет, летом, по утренней свежести верхом прокатиться ему очень даже нравилось. Но не зимой на морозе. А они здесь стояли что надо. Малый ледниковый период[16] уже давал о себе знать. Особую прелесть такого рода поездкам придавала местная одежда… Это там, в будущем, увлекаясь военно-исторической реконструкцией, он с радостью переодевался в аутентичную одежду. А, вынужденный здесь жить, радовался ей мало…

Ваня покачивался в седле, держа своего коня подле отцовского. Проклиная, само собой, все на свете, потому что ему даже ежиться было нельзя.

На виду же у людей. Вон все друг перед другом хорохорятся. Дескать, не холодно им…

Ехать было недалеко – от Кремля до одной из излучин Яузы. Поэтому добрались быстро, получаса не прошло.

Здесь княжич поставил казарму для своей сотни. Отец ему дал это поручение в мае, поэтому Ваня и размахнулся с дальним прицелом. Ничего монументального строить, разумеется, не было никакой возможности, поэтому казарма представляла собой правильный квадрат, составленный из срубов. Примерно так, как и стены крепостей ставили, только без засыпки. Да в два этажа. На первом – узкие окна-бойницы были только во двор. Второй же этаж нависал над первым с обоих сторон, образуя гурдиции – выступающие деревянные галереи с бойницами[17]. Единственные ворота были двустворчатыми, деревянными, с отдельной калиткой.

Зачем вся эта возня? Так ведь казарма стояла вне крепости, а значит, во время нашествия противник мог ее уничтожить. Вот чтобы этого не произошло, Ваня и решил превратить ее в маленькую деревянную крепость. Да и режим при таком подходе поддерживать проще. Отец, во всяком случае, внимательно выслушал и возражать не стал.

Въехали.

Вся сотня была построена в две шеренги по бокам от въезда. И не верхом, а стоя и держа под уздцы своих коней.

– Здравия желаем, Государь![18] – хором рявкнули все сто глоток.

Великий князь Иван III свет Васильевич аж вздрогнул от неожиданности. Первый раз в жизни его так назвали. Тем более вот так… Несколько секунд длился ступор, а потом он улыбнулся и с самым благожелательным видом кивнул ратникам. Ему было приятно. Очень приятно.

– По коням! – крикнул Ваня, и началось представление.

Сотня синхронно запрыгнула в седла и по команде выступила за пределы казарм. Без всякой толкотни и давки. Слаженно. Ибо делала это много раз.

Выбравшись на импровизированный плац с утоптанным снегом, всадники стали проводить построения и эволюции. Нехитрые. Но по командам, подаваемым рожком и сигнальщиком с флажками. Что немало удивило наблюдателей. Ведь ничего подобного не было не только на Руси, но и вообще нигде. Средневековые армии были не только довольно небольшие, но и практически неуправляемы на поле боя. Ввел войска в бой и забыл о них, перекрестившись, ибо теперь все зависело только от удачи их воинской. Армии же в эти «благословенные времена» не знали ни дисциплины, ни субординации, ни внятных механизмов управления, хоть каких-то. Из-за чего больше напоминали банды, чем войска. Античные наработки многие столетия назад преданы забвению, а новые традиции пока не сформировались.

Вот сотня по команде разворачивается из сдвоенной походной колонны в линию. Вот – разгоняется. Вот – атакует, выйдя на воображаемую цель галопом, удерживая относительное равнение и целостность формации. Вот по сигналу разворачивается и спешно отходит назад. Перестраивается. Атакует нового воображаемого противника, зашедшего с фланга…

Да, конечно, эволюции проводились не так аккуратно, как хотелось бы, и до классических прусских кирасир, способных идти «стремя в стремя», было очень далеко. Но и то, что показали всадники, уже произвело ТАКОЙ эффект, что и сам Великий князь, и его свита уронили челюсти. К чему Ваня и стремился. Батя ведь постарался – собрал ему в отряд всякое непотребство… в своем понимании. То есть худших из худших. Дохлые, слабо снаряженные, плохо выученные индивидуально и в основной своей массе молодые. Только трем из всего отряда было больше двадцати. Остальные, считай, подростки по меркам XXI века. Хотя тут-то понятно, в 15 лет уже совершеннолетний…

Что из такого «дивного материала» можно было сделать за столь короткий срок? Да так, чтобы произвести впечатление! Подумав, Ваня решил брать одно узкое направление и «долбить», пытаясь хоть что-то дельное вытрясти из этих бедолаг. Жесткая, прямо-таки прусская дисциплина в сочетании с изматывающими тренировками по работе в конном строю сделали свое дело. И отец «со товарищи» удивился, и сами ребята порадовались. От них не укрылось произведенное ими впечатление…

– Ну… сынок… – шумно выдохнув, произнес Иван Васильевич, – ну порадовал!

– Это еще не все, отец, – сказал Ваня.

Княжич отдал несколько коротких команд сигнальщику. И сотня быстро перестроилась в колонну по двое, добралась до казарм, втянулась туда и «растворилась». Коней повели в конюшни, обихаживать и другими делами заниматься «согласно расписанию».

Полноценного писаного устава полевой и караульной службы пока не было[19], но Ваня над ним работал. Потихоньку. Не спеша. Продумывая все и обкатывая, прекрасно понимая, что далеко не все вещи из будущего могут здесь пригодиться… или вообще можно будет их задействовать.

Княжич проводил ратников взглядом и повел отца в небольшую мастерскую, что он при казармах организовал. Там было что ему показать… с глазу на глаз… благо для следующего этапа демонстрации все было готово.

– Что сие? – поинтересовался весьма благодушно настроенный Великий князь, указывая на непонятную ему «городуху» рядом с обычного вида горном.

– Пресс.

– Что?

– По-латински «давить» – press. Эта штука рычагом давит. Вот я и назвал ее прессом[20]. Сейчас все покажу. – А потом повернулся к ждущим работникам и скомандовал: – Начали.

И те засуетились. Первый номер достал клещами раскаленный в горне прутик и положил его на наковальню с лекалом.

– Давай! – крикнул он. И второй номер навалился на рычаг. Длинный, из хорошо просушенного цельного ствола дерева, профилированного в прямоугольное сечение. Большое соотношение сторон позволяло второму номеру не сильно напрягаться. Хорошо разогретый прутик кузнечного железа[21] легко поддавался механической деформации.

Раз.

И кусочек раскаленного прутика оказался не только отрублен, но и обжат до нужной формы. Да сразу с потребным технологическим отверстием. Со сверлами-то были проблемы. Так и зачем мучиться? На горячую протыкать дырки всяко проще и легче, чем потом корячиться и сверлить теми перьевыми кривулями.

Рычаг пресса вернулся в исходное положение. И третий номер достал специальными клещами еще красную деталь, отбрасывая ее в широкое керамическое блюдо. А первый номер подсунул прутик дальше и вновь крикнул:

– Давай!

И все повторилось вновь. А потом еще. И еще. И еще. Так за один подход удалось обжать пять деталей, после чего остывший прутик отправился в горн разогреваться. Но его тут же подменил второй. В горн же сразу положили несколько прутиков, чтобы времени впустую много не тратить да лишнее топливо не жечь.

– Дивно, – произнес Иван Васильевич. – Но что это?

– Чешуя для брони воинской, – пафосно ответил Ваня. – Вот, смотри. Полученные заготовки после того, как остынут, проверяют. Если все хорошо, то кладут вот в эту бочку. Видишь, как она поставлена? Внутри бочка на десятую часть заполнена маленькими камешками. Загрузили чешуйки. Покрутили бочку. Камешки крупные заусенцы им оббили. Потом в эту перекладывают. Тут песок. Они тоньше чистят от всяких нехороших выступов. В итоге получаются вот такие чешуйки, – сказал княжич и кивнул отцу на небольшую корзину с блестящими кусочками металла.

Иван Васильевич подошел, аккуратно взял одну, повертел в руке, рассматривая со всех сторон. Потом запустил пятерню в глубину, выхватил пригоршню и просыпал ее обратно.

– А дальше?

– Пойдем в другую комнату, – произнес Ваня и повел отца дальше.

Здесь горячего горна не было, поэтому уличным светом все не осветить. Холодно получилось бы слишком. Оконных стекол пока не производили на Руси… да и печей нормальных не было[22]. Поэтому горели свечи. Много свечей. По местным меркам так и вообще целая прорва – два десятка. Ибо свечи были дороги. Нет, не так, ОЧЕНЬ дороги из-за крайне небольшого объема добываемого воска. Диким бортничеством – считай, собирательством.

В данном случае это были не только понты, но и здоровый расчет. Потому что в помещении, кроме мастера, находился и ратник, упакованный в чешуйчатый доспех. Этот боец сразу после завершения полевой демонстрации направился сюда, дабы переодеться и приготовиться поработать живым манекеном. Чему был безмерно рад. Перед ликом самого Великого князя же! Будучи из бедных да худородных, он оттого трепетал безмерно и радовался, истово стараясь оправдать доверие.

Так вот – все эти свечи давали не только хорошее освещение, но и позволяли выигрышно продемонстрировать доспех, красиво заигравший отблесками и переливами. Прямо любо-дорого посмотреть. Да так, что Иван Васильевич не удержался и ахнул. Немного развлечений и красот встречалось в те старинные времена, а потому ценили и такую малость.

– Пока, отец, удалось сделать только одну такую броню, – предвосхищая вопрос Великого князя, произнес Ваня. – Я едва-едва смог договориться с одним кузнецом, да и то не из Москвы, а из Владимира. Старым. Он дело детям оставил и подался ко мне.

– А чего подался?

– Денег пообещал. Наперед за год заплатил. Он те деньги семье оставил, а сам ко мне на полный кошт. Иных сманить не удалось. Не желают на моих условиях работать. Прямо не отказываются, но отговорки находят такие, что и рука не поднимается их сдергивать. Вот понимаю, что юлят, а все одно – красиво врут.

Иван Васильевич подошел к ратнику и провел рукой по гладкой, ладно прилегающей чешуе. Она производила приятное, очень приятное впечатление.

Ваня решил пойти отработанным многими веками путем и слепил силами кузнеца классику так называемой ламеллярной чешуи. То есть безосновной[23]. Каждая чешуйка имела довольно большое отверстие, что позволяло ее вплетать в кольчужное плетение.

Меж тем княжич продолжил:

– Вот, погляди, – махнул он рукой на стол. – Видишь, какие большие кольца? Прочные.

С крепкой, добротной заклепкой. Их нужно намного меньше, чем обычных, малых. «Вяжется» все быстрее, легче и проще.

– А чего же ты только одну броню сделал?

– Так только начал, – ответил княжич. – Да и крой нужно было подобрать. Чтобы не только туловище, но и плечи прикрыть. Пробовали и так, и эдак. Извели немало материалов и сил, прежде чем удалось получить хороший результат.

– И насколько крепка твоя бронь?

– Так давай проверим, – улыбнувшись, ответил сын.

Ратнику помогли снять доспехи. Напялили их на манекен. И, вынеся во двор, поставили на специальный держатель.

На самом деле Ваня лукавил. Это был уже третий доспех, ибо первые два расстреливали из лука и избивали прочим оружием нещадно, проверяя, насколько хороша поделка вышла. Но говорить о том отцу он не стал. Зачем? Как говорил один умный человек – любая импровизация должна быть тщательно подготовлена, чтобы не было провала.

Ратники из свиты Великого князя принялись мерно обстреливать манекен. А сам Иван III свет Васильевич задумчиво глядел на сына и думал. Остыв после той дурной вспышки гнева, он решил разобраться в том, что же там такого наворотил Ванюша в Муроме. И чем больше узнавал, тем больше приходил к мысли о чуде. Или чем-то подобном. Ведь как выходит? Воскрес он. Чего уж там? Сам-то сын говорит, что спал, но все уверяли и божились, будто Ванюша умер взаправду. Не могло столько людей в сговор вступить. Не могло. А потом новое чудо. Зарядил «мусор» в тюфяки и с их помощью перебил толпу степняков, выиграв бой безнадежный. А ведь обычно тюфяки больше для шума, чем для дела, применялись. Кто бы мог подумать? Да и с лучниками лихо выдумал. Неожиданно. Теперь и тут…

Великому князю не составило труда прикинуть, насколько проще и дешевле можно будет теперь снаряжать ратников, коли такие брони делать начать. Сын явно о том не сказал, но Иван Васильевич немного был знаком с делом бронников и смог примерно оценить стоимость и время работ. Да и с ратниками своими неплохо управился. Неясно, как оно там в бою будет, но выглядело все очень красиво и толково.

«А ведь ему всего десять лет…» – пронеслась мысль в голове Ивана Васильевича. И он, едва сдержав более бурную реакцию, остановил обстрел манекена и отправился его изучать. Стрелы он выдержал отлично. Ваня попытался продолжить демонстрацию, но отец его остановил:

– Зачем добрую броню изводить? И так уже видно, что она хороша.

– Как скажешь, отец, – после небольшой паузы ответил княжич.

– Почему свечи не пахли воском? – спросил Великий князь, отведя сына в сторонку.

– Что?

– Странные свечи, – повторил отец свой вопрос. – Светят добро и не коптят, а воском не пахнут. Не юли. Мне уже доносили, что на торжище появились новые свечи, вроде как из особого индийского воска. Не твои ли проделки?

– Мои, – тихо ответил. – Мне нужны были деньги на опыты с металлом.

– Не прибедняйся, – усмехнулся отец. – Почему не показал?

– Броня важнее. А свечи – так сейчас я их и не варю. От случая к случаю занимаюсь[24], – сказал Ваня, стараясь как можно скорее соскочить с острой темы. Он прекрасно знал, что для воинского сословия иным трудом заниматься было зазорно. Только военным делом надобно было жить. Князь же был наивысшим выражением этого сословия, не важно – удельный или Великий. Доспехи еще ладно. Прямо с войной связаны. А свечи? Поэтому он сильно переживал из-за реакции родителя и говорить не желал. И она последовала.

– Чего же ты творишь… – тихо произнес он, старательно сдерживая командирский рык. – Опозорить отца удумал, стервец? Али тебе не любо княжичем быть? Али судьбой черного люда прельстился?

– При чем тут черный люд? Я что, у наковальни сам с молотком стою? – неподдельно удивился Ваня.

– Этого еще не хватало! – раздраженно фыркнул отец, внутри которого боролись противоречивые чувства.

– Вот и я о том толкую. Я же княжич, а не простой ратник. Мне о войне надобно думать, а не о поединке.

– Вот как? И что же ты надумал? – усмехнувшись, спросил отец.

– Для войны нужны деньги. Они – кровь войны. Не будет денег – не будет добрых лошадей, броней и оружия, корма и фуража, стругов и прочего. Ничего не будет. А потому вместо того, чтобы делом заниматься, придется всякие непотребства творить. Как эти бездомные…

– Кто-кто?

– Бездомные. Дети степи. У них ведь ни кола ни двора. Живут только с грабежа соседей да взятия денег за проезд купцов. И как живут? Впроголодь. Бедны, что церковные мыши. Вон всей оравой бегают по округе, подыскивая где бы им что урвать. Как шакалы, остервеневшие от голода. Хорошо ли это? Добре ли? Они ведь при такой жизни только толпой и могут воевать. Большой. Чтобы на каждого ратника нашего приходилось по несколько детей степи… – произнес Ваня и замолчал.

– И что же ты хочешь? Вместо воинского дела за монетами бегать? Словно купец какой или того хуже? – после долгой паузы поинтересовался Иван III, несколько смущенный фразой сына.

– Одно другому не третье.

– Что? – удивленно переспросил отец.

– Я говорю, что и в деле воинском упражняться, и о монете не забывать. Ибо чем больше у тебя монет, тем лучше воинство ты иметь можешь. И не обязательно числом великое. Нет. Их доброе воинское снаряжение – дорогого стоит. Или я плохие брони удумал?

– Хорошие, – ответил отец уже благожелательным тоном.

– Или свечи оказались погаными? Если прознал про них, то наверняка держал в руках, видел, как они пахнут и горят. Так ведь?

– Так, – по-доброму улыбнувшись, ответил Иван Васильевич. – Добрые свечи.

– И дешевые, – заметил Ваня, благо они стояли в стороне, дабы их никто не слышал. Отцу хватило ума не начинать этот разговор вблизи лишних ушей. Да и голоса они не повышали. – Ежели небольшой двор поставить мастеровой, то он в год тысяч по пятьдесят[25] будет приносить.

– Сколько-сколько? – оживился отец.

– Пятьдесят тысяч. Но это очень грубые подсчеты… Тут с купцами нужно совет держать. Смотреть, сколько в Новгород и Ганзу, в Литву и Польшу и через Казань можно продавать их за звонкую монету. Так-то они будут в выделке дешевы. Они ведь из сала, только очищенного и отжатого[26].

– Из сала? Ха! – расплылся Иван Васильевич в улыбке. Цены на свечи из воска и сала отличались кардинально, на порядки. Потому как сальные коптили безбожно и воняли при сжигании, давая слишком мало света и слишком много дыма. Да и в руках таяли, добавляя пакостных ощущений. А те, что Великий князь видел и щупал, выглядели словно из непривычного воска. Крепкие, твердые, чисто и довольно ярко горящие. Не хуже восковых, во всяком случае. Ни запаха, ни копоти. Церковь вон выкупила почти все, что Ваня вывалил на московский торг. Такие и в церкви не зазорно ставить.

– Да. Отжимая очищенное сало, я еще и жир получал. Тоже лишенный вони всякой. Его и в кашу можно, и на прочие дела. Покажу, – предвосхищая вопрос, пояснил Ваня. – Потом. Как по-человечески налажу дело. Так – стыдоба пока. Ну так что, продолжать мне дела эти? Или оставить их?

– Уговорил, – усмехнувшись, произнес отец. – Поставишь и бронный двор, и свечной. Найдешь людей там управляться, а сам только приглядывать станешь. И не дай бог узнаю, что сам, словно чернь, молотком машешь или еще чего такого делаешь. Указания давать – пожалуй, и не зазорно в таких делах. Но и упражнений воинских не забывай. С сотней своей и дальше занимайся. Я ее этим годом в поход возьму, если все сложится.

– Я ее одену в новую броню?

– Одевай. Но помни – как двор бронный поставишь, так по триста броней двор твой должен в казну сдавать ежегодно. По цене простой кольчуги. Ясно тебе?

– Хорошо, отец, – немного подумав больше для вида, ответил Ваня. Это папа «на выпуклый глаз» цену считал, а княжич долго по песочку палочкой водил, высчитывая все. И знал, что себестоимость такой чешуи составляет половину простой кольчуги. Даже если вот так – железные прутики и проволоку нужной толщины заказывать на стороне. И большая часть цены – стоимость материала. Но тут у нашего героя были кое-какие мысли. Он, конечно, не металлург, но много чего интересного слышал, а кое-что даже видел в рамках опытов по так называемой экспериментальной истории. Нужно пробовать. Но ожидания у него были самые что ни на есть позитивные.

– Со свечного двора станешь давать тридцать сотен свечей выходом[27] ежегодным в казну[28]. Да не малых свечей, а вроде тех, что на торжище выложил. Мнится мне, что твои мечты о тысячах многих не удастся воплотить в жизнь. Но дело-то все одно хорошее. Пробуй.

На том и оставили этот вопрос, вернувшись к свите. Та уже явно нервничала от этого тихого перешептывания отца с сыном. Любопытство разбирало. Да и вопросов имелась масса у них от осмотра новой брони чешуйчатой…

### Глава 5. 1469 год, 22 апреля, Москва

День не задался с утра.

Отец мрачно пил, поминая годовщину смерти жены. Из-за чего все вокруг затихло и как-то затаилось. Под руку столь расстроенного и властного человека попадать никому не хотелось. Поэтому дела, что княжич вел «без шума и пыли», застопорились.

Сам он старался не касаться этого вопроса, потому что… попросту не помнил свою жизнь до вселения. Подсказки тела были нечасты, так что в памяти Ивана Ивановича имелись только отдельные яркие эпизоды. Он вообще старался избегать всего, с чем был связан до того странного события. И дел, и разговоров, и людей. Но, видимо, ему не избежать столкновения со своими страхами…

Тяжело вздохнув, Ваня глянул на служилого у двери и кивнул – дескать, отворяй. Тот нехорошо поежился и впустил княжича в палату. Пахнуло кислым «ароматом» вина, солеными огурцами, копченым мясом и прочим букетом крепкого пития местных элитарных разливов.

Великий князь сидел за столом и смотрел на обглоданную кость. С каким-то удивительно многозначительным видом, словно пытался там что-то увидеть… или уже справился с этой непростой задачей…

Дверь хлопнула, закрываясь, и Иван Васильевич медленно перевел взгляд на сына. Тот же как ни в чем не бывало прошел к столу. Сел рядом с отцом. Поставил принесенный с собой серебряный кубок. Плеснул туда вина. И произнес:

– Царствие ей небесное!

После чего залпом выпил тот глоток, что он размашисто себе «нацедил». Отец покивал осоловело и повторил за сыном:

– Царствие!

Только нормальным таким «дриньком», грамм на сто пятьдесят вина[29]. Он мог себе позволить на свой стол вина с юга.

– Ты ведь не нашел тех, кто убил ее, – произнес сын.

– Что? – переспросил отец, выныривая из погружения в свои мысли. – Почему ты об этом спрашиваешь сейчас?

– Прошло два года. Ты смирился с потерей. Буря улеглась. Злодеи расслабились, потеряли бдительность. А значит – пора действовать. Ты же не хочешь простить им смерть матушки?

– Не хочу… – охотно кивнул отец.

Для монарха брак по любви – непозволительная роскошь. Вот и Иван III свет Васильевич взял в жены Марию Борисовну Тверскую, дабы отец смог вернуть себе престол Великого княжения. Впрочем, не прогадал и в личном плане. Они с Марией Борисовной полюбили друг друга. Редкое и необычное явление. Но радостное. Именно поэтому он так тяжело переживал ее смерть, не желая брать в жены другую.

– Расскажи, что тогда произошло?

– Твоя матушка внезапно занедужила и в один день преставилась. Ты тоже с того дня ходил сам не свой. А как подошел прощаться, так там и свалился у гроба. Все подумали, что ты умер. Но так же скоро, как матушку, хоронить не стали, меня решили дождаться… а ты взял и на третий день воск… очнулся…

– Воскрес? – повел бровью Ваня.

– Так говорят, – неохотно ответил отец, явно недовольный тем, что проболтался.

– Нужно этим болтунам язык-то укоротить. А то народ, охочий до чудес, всяких глупостей себе придумает. И хорошо, если светлых и добрых. Я слыхал от полоумных монахов, что конец света грядет, ведь скоро семь тысяч лет от сотворения мира. Вот они первые и станут искать всякие оправдания своим выдумкам. Не дай бог об антихристе заговорят – потом не отмоешься. Лучше всех этих болтунов сразу осадить, да хотя бы и на кол, чем разгребать за ними горы проблем.

Иван Васильевич потряс головой, явно перегруженный словами сына. Но суть уловил. И, чуть подумав, кивнул.

– Да, пожалуй, ты прав.

– Я был отравлен. Лежал в беспамятности, едва дыша. А доброхоты в рясах меня чуть за компанию с матушкой не похоронили. Они и ее слишком уж спешно погребли. Не думаешь?

– Сказывали, что тело тленом тронулось рано… не сохранили бы…

– Отец… я после того дела мало что помню из своей старой жизни. Так. Вспышки. Тут кусочек. Там. Но лицо мамы в гробу я помню хорошо. Бледное, просто бледное. Вроде и не умерла вовсе, а спит… крепко спит… словно живая…. А тронул щеку – холодная…

Ваня импровизировал. На ходу. Но палку не перегибал. Из тех обрывков сведений, что исподволь ему удалось собрать, он пришел к выводу – это было убийство. И кто-то из высокопоставленных священников или участвовал в заговоре, или покрывал его. Возможно, что и за мзду. Доказательств не было, но… нужны ли они? Отец ведь и так понимает странность ситуации.

– Или ты думаешь, что это действительно сделала жена дьяка?

– Полуектова? Ну…

– Отец, зачем ей это? Мне говорили, что она не дура. Ты думаешь, что умная баба сознательно рискнет жизнью и своей, и своего мужа ради малозначительной выгоды? Очень вряд ли. Даже деньги тут делу не помогут.

– Почему?

– Это же очевидно. Если мало предложишь, то и смысла рисковать нет. Ибо глупо. Если много, то и подавно. На большие деньги в таком деле только дурак позарится, ибо никто их платить не станет. Тихо удавят и прикопают под елкой. И скажут, что так и было.

– Ха! – усмехнулся отец, немного повеселев.

– А Наташа – баба умная, да и сам дьяк – не дурак. Им с убийства матушки никакой пользы, один убыток и опасность смертельная. Мню – их оговорили, чтобы одним ударом сразу двух зайцев прихлопнуть. Или трех. Я ведь выжил, а мог и преставиться.

– И кто же отравитель?

– А кому была выгодна смерть матушки?

– Ну… – затянул Великий князь и завис, обдумывая. Ваня же тем временем продолжил:

– Злодей ведь тут, среди нас. Он никуда не делся. Или ты забыл прошлогоднего гонца? Того, что лживую весть принес и сорвал поход. Его ведь не нашли. Как в воду канул. Думаешь, он просто так появился? Уверен, что в этом году могут опять какую пакость учудить.

Великий князь, хоть и пьяный, трезвости мышления не терял. Тем более что от слов сына злость в нем проснулась. А где это дивное чувство, там и адреналин, что немало гасит алкоголь в крови.

– Смерть твоей матушки была многим на руку, – наконец произнес Иван Васильевич. – Она умрет, другую в жены взять потребуется. А тут охочих – очередь. Твоя же смерть… – сказал Великий князь и замолчал, задумавшись.

– Тебе ведь наследует старший сын. Так? А коли я умру, то старшинство перейдет к тому сыну, что народит новая жена. Чего же тут хитрого? Я не родич семье, из которой ты жену возьмешь, а брат мой – внуком и племянником окажется. А значит, тут и разговор иной пойдет, и выгоды другие. Или…

– Что или?

– Следующим стал бы ты. Посему и мельтешили. Да и попы вон какого высокого полета явно поучаствовали. Мнится мне, что это кто из братьев твоих шалит.

– Возможно, – согласился отец, вспомнив откровенно вызывающее поведение Андрея

Большого, явно недовольного своим положением. И слишком часто это демонстрирующего. Да при поддержке Бориса Волоцкого. Хорошо хоть Юрий Младший, самый старший из младших братьев, стоял в стороне. А то бы беды не миновать. Распря между братьями постоянно тлела, грозя то и дело перерасти в усобицу. – И как это узнать?

– Доверься мне… – криво усмехнулся Ваня.

### Глава 6. 1469 год, 19 мая, Москва

Ваня был в курсе того, что криминалистика зародилась только в конце XIX века, став прямым следствием развития науки и техники… Как же поступали до того? Доносы да пытки. Вот, собственно, и весь инструментарий разбойного приказа, появившегося, к слову, только в XVI веке – в 1539 году. Даже опрос населения не производился, ибо некем, ведь весь приказ поначалу состоял из пяти человек[30]. Да и толку с него было немного. Вескость слова зависела от социального статуса человека. Посему что бы там челядь ни сказала – все пустое, если сам боярин али тем паче князь станет отрицать свою вину. Конечно, в вопиющих случаях карали, ежели злодеи начинали путать свой карман с монаршим. Но в целом картина была печальной и неприглядной…

Однако в данном случае имело место вопиющее преступление, сильно расширяющее возможности обвинения. Посему Ваня начал с банального – с опросов. Не самолично. Нет. Зачем ему такая радость? Подрядил несколько баб-челядинок «за денежку малую», что много лет при дворе крутятся и друг друга не любят. Да подбил их вызнать – кто от кого узнал о злодействе Полуектовых. А потом, составив простенькую табличку, выявил источники слухов – людей, от которых впервые эти новости при дворе услышали.

Любопытная информация, но недостаточная для обвинения.

Так что Ваня пошел дальше.

Логика его была проста. Если маму отравили, то ей дали яд. Кто дал? Не ясно. Какой – тоже. Однако мама перед смертью не болела. А значит, что? Правильно. То есть яд был сильным и употреблялся разом и сразу смертельной дозой, а не продолжительное время малыми порциями.

Осмотр покоев Великой княгини, в которых многое оставалось на своих местах из-за переживаний отца, дал свой результат. Хотя Ваня и не надеялся на это. Бутылка, изящная такая небольшая стеклянная бутылка, внутри которой был порошок со странным, непривычным запахом.

Не зная наверняка, что это за порошок, княжич смешал его с кашей на подкопченном сале и масле, перебивавшем его аромат, и дал беспризорным собакам.

– Это что же? – удивленно спросил один из челядинов, непосредственно мешавший порошок с кашей, глядя на померших собак.

– Надеюсь, тебе хватило ума самому кашу не пробовать, – сухо отметил Ваня.

– Нет! Что ты! Как можно?! – ужаснувшись, ответил парень, который действительно хотел. Пахла ведь каша довольно вкусно.

– Вижу, что не пробовал, – усмехнулся княжич. – А то бы давно вот так бы пал. Этой дрянью меня с матушкой травили. Но мне, видно, порция досталась недостаточная.

– Господи! – ахнул парень и истово перекрестился.

– Узнаю, что ты кому-то хоть слово про это сказал, – голову откручу. Понял?

– Да! Да! – закивал он головой, как болванчик, норовя ее оторвать слишком энергичными движениями.

– Любой слух ненужный опасен. Любое слово, – продолжил Ваня. – Ежели злодей-отравитель узнает, что идут по его следам, – сбежит. И справедливости не добиться. Понял ли?

– Понял! Как не понять?!

– Закопай собак. Негоже им вот так валяться. И остатки каши с ними положи, чтобы больше никто не отравился. И миску разбей и закопай с ними.

– Да-да, – охотно согласился парень и бросился спешно выполнять приказ.

А княжич занялся следующим этапом – поиском поставщика. Нужно было идентифицировать яд и узнать, откуда он попал в Москву. Порошка вон щепотка, а какой эффект… явно неэндемическая потрава.

С этим делом проблем особенных не было, так как аптекарей и прочих медиков на просторе Великого княжества Московского и конкретно столичного города не наблюдалось. То есть вообще. Ни одного. Посему яд мог привезти только иноземец какой или купец. Вот Ваня и связался с гулящими девицами, а точнее, с притонами, о которых все знали, но помалкивали. Ибо дело нужное, крайне востребованное, хоть и богопротивное. Не сам, ясное дело. Что позволило купить слухи и локализовать список возможных поставщиков…

– Таким образом, – продолжал он рассказывать отцу, – удалось выйти на человека, что привез этот яд на Москву. Это был грек. Сам он не знал заказчика, но его удалось опознать через опрос соседей. Они видели, как Сенька Косой, служивый Андрея Васильевича, приезжал к тому греку несколько раз в те дни.

– Так значит, Андрей… – глухо как-то произнес Великий князь.

– Да. По всему выходит, что люди Андрея Васильевича ответственны и за распространение слухов, и за приобретение яда, коим мамку мою потравили и меня пытались. Разные люди. Вряд ли они посмели бы действовать за спиной своего господина без его ведома в столь опасном деле.

– Ты их взял?

– Я не решился.

– Зато я решусь! – рявкнул Иван Васильевич.

– Отец!

– Что?!

– Не спеши!

– Почему?

– Зачем их брать? Ну признаются они под пытками. И что? Тебе и мне понятно, что это сделал он. А как мама твоя отнесется да иные братья?

Им-то слова слуг не указ. Ежели Андрей Васильевич заявит, что это не он, то ему и поверят. Как итог – переругаешься с ними. Чего доброго, распря начнется.

– Может, – чуть подумав, ответил отец.

– На склянке с ядом были обнаружены отпечатки пальцев[31], – едва заметно улыбнувшись, произнес Ваня, отвечая на невысказанный вопрос Великого князя.

– Что?

– Узоры на пальцах посмотри. Если берешь какой предмет, то на нем остается отпечаток от пальца. У каждого человека они неповторимы. Купцы сказывали, что далеко на востоке за татарскими землями, в державе Мин, отпечатки применяются для подписи торгового ряда уже тысячу лет. Составляют две одинаковые грамоты и на обеих ставят отпечаток одного и того же пальца. Что исключает подделку. Ибо узор на пальце – у каждого свой.

– А на слово не верят? – удивился отец.

– Когда речь идет о больших деньгах – они считают, что верить на слово плохая примета. К убыткам или разорению, – ответил Ваня и мило улыбнулся.

– Вот уж поганый люд! – покачал головой отец и демонстративно перекрестился.

– В Святом Писании, – возразил Ваня, – сказано: «Кто скоро доверяет, тот легкомыслен, и согрешающий грешит против души своей».

– И где же такое там сказано? – немало удивился отец. Он, как и большинство верующих людей, ограничивался обыденными формами социального ритуала, мало уделяя внимания собственно пространным текстам. Разве что жития какие почитает, а точнее, послушает, как ему читают. Но то дело иное. Считай – единственный жанр приключенческой литературы в то безрадостное время. Этакие сказки на ночь. Ваня же эти два года не только оружием овладевал да языками, но и Святое Писание штудировал.

– В Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова[32]. Глава девятнадцатая, стих четвертый, – произнес Ваня. Это с Русью XV века он был незнаком. А о том, что в религиозном обществе можно оправдать любой бред правильной цитатой духовного лидера или очередного пророка, он был в курсе. Посему и налегал на Закон Божий. Да не на жития, а на более фундаментальные тексты. И выписывал себе цитаты с указанием мест. Этакий оперативный инструментарий. В конце концов, он вырос в стране, где до 80-х годов XX века даже научный спор по физике можно было выиграть цитатами из Ленина или Маркса. Не каждый, но примеров хватало. В эти же глухие времена без подобных костылей было попросту сложно работать на хоть сколь-либо значимом уровне.

– Надо же… – покачал головой Великий князь.

– Мысль эта показалась мне здравой. И после долгих попыток мне удалось снять отпечатки с бутылочки, в которой яд находился. Оказалось, что оставленный не специально отпечаток не так-то и просто снять, и не с каждой поверхности. Но стекло и металл для того подходят отлично. Так вот. Отпечатков на той склянке оказалось много. Она хоть и небольшая, но зело вытянутая, оттого места хватало. Грек тот совершенно точно его касался. Вот на нем и проверил – слуга мой купил у него склянку большую со святой водой из Иерусалима. Да проследил, за какие места тот лапал ее, чтобы ненароком не затереть. И все подтвердилось. Его отпечатки нашлись среди прочих. Тогда я велел слугам аккуратно взять кубок, коим дядя пользовался, и снял оттуда отпечатки. А чтобы исключить ошибку, я взял еще один, подаваемый ему другим человеком. И опять все подтвердилось…

– Это получается, – произнес отец, – что брат ту склянку с ядом в руках держал?

– Истинно так, – кивнул Ваня. – Его слуга ее купил. Другой его слуга слухи о виновности Полуектовых распространял. Осталось понять, как склянка попала к матушке.

– И как? Ты ведь разузнал?

– Нет. Этого выяснить не удалось. Может, сам дал, а может, через кого передал – не ясно, – ответил Ваня «на голубом глазу». Он смог опросами локализовать еще одного участника этого заговора, но пока не решался о том отцу говорить. Как тот поступит? Как отреагирует? Это было бы больно… ему больно…

– Значит, надо Андрейку брать да поспрашивать, – произнес Великий князь после долгой паузы. Он и так, и эдак обдумывал сказанные Ваней слова. Виновность брата теперь не представлялась ему сомнительной, хотя, признаться, он и раньше подозревал его. Гнал эту мысль, но она раз за разом стучалась в его голову. Теперь же…

– Надо, – кивнул Ваня. – Но не сейчас.

– Почему?!

– Ты хочешь сорвать поход на Казань? А ну как Борис и Юрий не одобрят твоего поступка? Нет, батя. Сейчас дядю брать нельзя.

– Выкладывай, – усмехнулся Иван Васильевич, поняв, что его сын выдумал какой-то хитроумный план…

Со снятием отпечатков Ваня, конечно, импровизировал. Ваня никогда этого не делал и лишь слышал теорию. Поэтому пришлось тренироваться, раз за разом мусоля стекляшки да железяки. И так до тех пор, пока не приноровился, опираясь на местный, крайне невысокий технологический уровень. Даже некую пародию на скотч сделал из тонкой шелковой ткани.

Второй, совершенно внезапной проблемой оказалось то, что за два года отпечатки с поверхности тупо испарились. Все. Но цепочка приобретения и доставки яда от грека до матушки им была выявлена. Поэтому, не испытывая ни малейших угрызений совести, он фальсифицировал отпечатки, взяв свежие. Благо в эти «благословенные времена» лапы мыть «человекообразных обезьян» еще не научили, так что мест, откуда можно было бы снять отпечатки дяди, во дворце хватало. Да не абы каких, а хороших и легко различимых. Понятное дело, что никаких норм дактилоскопии в эти времена не существовало.

Да и проверять за ним никто совершенно точно не стал бы. Но если вдруг кто-то решит оспорить его слова, снятые отпечатки должны быть легко сравнимы. Для неподготовленного человека это не так-то и легко, но вполне реально. Чай, не картотеки перебирать для сличения с тысячами отпечатков.

### Глава 7. 1469 год, 28 июля, Москва

– …а челядинка Парашка показала, что слышала, как некая женщина убеждала Великую княгиню принять чудодейственное средство с самого Афона. Обещая с тем верную и скорую беременность, если его смешать с добрым церковным кагором… – произнес Ваня.

Он взял паузу и окинул взглядом невеликий числом совет. Отец, митрополит да бабка, имевшая на детей своих огромное влияние. Великий князь сидел мрачный, но спокойный. Бабка выглядела потрясенной. А вот митрополит Филипп ерзал, отчаянно потел и явно переживал. Из-за чего выглядел как нашкодивший ребенок.

– Таким образом, – продолжил Ваня, – по всему выходит, что Андрей Васильевич, посредством некой женщины, передал матушке моей яд под видом чудодейственного лекарства. Чем ее жизни и лишил, ибо она всем сердцем стремилась родить отцу моему еще детей.

– Ты убьешь его? – наконец тихо спросила вдовствующая Великая княгиня Мария Ярославна у своего сына – Ивана III свет Васильевича.

– Хочу. Видит Бог – очень хочу. И не просто голову снять, а подвергнуть тяжелой, унизительной и мучительной смерти. Но Ваня отговорил. Он просил меня не брать на руки кровь брата моего. Если, конечно, он согласится принять строгое послушание монастырское.

– Согласится, – поспешно произнес митрополит. – Я смогу его убедить.

Ваня едва сдержался от того, чтобы улыбнуться. Лишь искоса глянул на отца, и тот кивнул едва заметно, одними веками. Без участия Церкви в этом деле не обошлось. И Филипп оказался замешан по самые гланды. Именно поэтому княжич и попросил отца «кушать слона маленькими порциями». То есть дать шанс митрополиту растерзать Андрея Васильевича, чтобы спасти себя и кафедру от гнева великокняжеского.

Какой с того прок? Огромный. Одно дело – грубой силой брата в монастырь загнать, лишив всего. Это и недовольство среди остальных родичей возбудит, и народ глупости всякие болтать начнет. И совсем другое – провернуть при самой рьяной поддержке митрополита. Да и Мария Ярославна такой судьбой любимого сына больше удовлетворится…

Дальнейший разговор прошел довольно скомканно и пусто. Митрополит суетился. Великий князь грустно смотрел на него. Бабка едва заметно кривилась, испытывая омерзение. А Ваня боролся с улыбкой…

Отцу, наконец, это все надоело, и он удалился. Филипп засеменил за ним, продолжая что-то щебетать. А Ваня остался с бабкой наедине. Впервые за эти два года.

– И кто же тебя надоумил?.. – попыталась она на внука наехать, воспользовавшись ситуацией, но осеклась, встретив ледяной, полный ненависти взгляд.

– Зачем? – тихо произнес Ваня.

– Что зачем? – не поняла Мария Ярославна.

– Это ведь ты принесла матушке яд. Зачем ее ты хотела убить – понимаю. Отцу нужно много детей. Жестоко, но разумно. Но зачем ты хотела убить меня? Я тебе чем насолил? Или ты ненавидела мою матушку и желала извести под корень все, что с ней связано?

– Ванюша… – ахнула бабка. – Что ты такое говоришь?

– Что слышала. Или повторить? Могу и громче. Разобьем отцу сердце? Ну же?

– Ванюша… – тихо прошептала бабка, потупившись, а губы ее задрожали.

– Что это был за яд?

– Это был не яд… это действительно было лекарство…

– Да что ты говоришь? И кто тебе это сказал?

– Андрей… – упавшим голосом ответила она.

– Бабуль, какая же ты дура… – покачав головой, отметил Ваня. – Твой любимый сын купил у грека порошок «шпанской мушки». Это старинное, известное со времен древних ромеев средство для усиления влечения и похоти. В крошечных дозах. Если же дозу превысить, то это сильный и быстрый яд. И сынок твой купил его у грека «для себя», дескать, страдал он от недостатка сил в известном месте. Оттого грек и не заподозрил ничего лихого и привез ему снадобье целебное.

– Боже… – тихо, едва слышно прошептала Мария Ярославна.

– А ты, бабуль, как последняя сельская дурочка, поверила своему любимчику. Дескать, о братике печется. Устроить его будущее хочет. Ха-ха! Три раза. Он же отца моего ненавидит. Неужели ты этого не знаешь? И не только его. Андрей к власти рвется. Безумно. Одержимо. Матушку мою убил. Меня едва не отравил. И доброжелатели… вокруг одни доброжелатели… Что дальше?

– Ванюша… прости меня, дуру грешную… – всхлипнув, запричитала Мария Ярославна и рухнула на колени перед ним.

– Помоги закончить это дело бескровно. Напиши письмо Андрею. Скажи, что тяжело заболела и хотела бы его видеть. Дескать, обговорить с ним духовную грамоту думаешь. Он жадный. Он все бросит и прибежит.

– Напишу! Все напишу! – вытирая слезы, произнесла она.

На том он бабушку и покинул. Отправился по делам. Андрей Васильевич отбыл с братом своим Юрием Васильевичем с большим войском к Казани. А потому спешно, если и вернется, то с малым сопровождением. То есть проблемой не станет. Потом же… потом будет уже поздно, чтобы что-то переигрывать. Да и увещевания Марии Ярославны и митрополита – сила великая. Не пойдут против них братья Великого князя. Тем более что за дело Андрея карают, а не по пустому навету.

Отец как потерпевшая сторона забирал себе все владения Андрея, укрупняя великокняжеский домен. Братья будут недовольны. Им тоже хочется. Но поделиться с ними – значит усилить. А оно Ивану Васильевичу было совсем не нужно. Для чего Ваня и развел всю эту бодягу с расследованием и подготовкой задержания. Мда. Но Ваню вся эта дальнейшая возня мало волновала. Он был всецело поглощен куда более полезными делами.

Великий князь дал добро на строительство подворий для выделки доспехов и стеариновых свечей. Так что княжич закусил удила. Само собой, каждое такое подворье строилось как небольшая крепость. Только уже не четырехугольная, а пятиугольная с вынесенными вперед массивными башнями октагонного сечения[33]. Да, деревянные. Но такая геометрия укрепления радикально повышала его стойкость в обороне. Разве что супостат бомбарды подвезет или стрелами огненными засыплет, желая сжечь.

И Ваня не скромничал, не желая размещать производства в слишком уж тесном пространстве. То есть ставил крепости эти не такие уж и малые. Правда, спешил. Поэтому опирался на местные артели, не «уча их жизни». Все равно это временные поделки. Пусть строят как знают. Сам же возился с оборудованием и людьми, загрузив заказами кузнецов как московских, так и окрестных. Да и каменщиков, и колокольных мастеров. Ему ведь глина белая потребовалась, что использовалась для отливки колокольных форм…

Размахивался княжич от души, но получалось со скрипом. Ибо денег в казне оказалось очень негусто. Война ведь. Так что приходилось выкручиваться… искать варианты… договариваться… влезать в долги. Да-да. Ваня умудрился взять кредит у одного новгородского купца, оформив сделку на бумаге. Рискованно, но выхода не было. Или до зимы успеет все отстроить, или полгода простоя получит, а то и более. И во что оно выльется – кто знает? Вот княжич и вертелся. На фоне же всех этих продуктивных и весьма полезных для Отечества и личного кармана забот проблемы с родственниками немало раздражали. Просто бесили. Но Ваня сдержался. Удержался от жгущего желания поступить импульсивно, в лучших традициях этой старины. И отца остановил. Ведь эмоции – плохой советчик в таких делах…

### Глава 8. 1469 год, 1 сентября, Казань

К исходу летней кампании третьего года войны войско Великого князя подошло к Казани и осадило ее. Под деятельным руководством Дмитровского Юрия Васильевича Малого.

Тому делу славному предшествовал набег на посад казанский отряда охочих под предводительством Ивана Руно. Внезапно выступили из Нижнего Новгорода малыми силами и уже через три дня достигли города, разом навалившись. Неожиданное нападение оказалось очень удачным. Они смогли освободить немало русских пленников, взять добычу и сжечь весь посад казанский, а потом пусть и с боем, но отойти, сохранив и добычу, и вызволенный полон.

В июне-июле же отряд под руководством Даниила Васильевича князя Ярославского вышел от

Вятки. Его действия вынуждали казанских татар разделять силы, отвлекаясь на действия в их тылу довольно крупного отряда русских. Сам князь погиб, но отряд его в двух битвах победителем оказался. С чем и отошел на Нижний Новгород, оставив после себя разгром и разорение по тылам и коммуникациям прикамским.

И вот наступил финал. Объединенное войско Великого князя подошло к столице своих недругов. А те, истощенные тяжелой борьбой, не имели достаточных сил для серьезного сопротивления.

Казань была в те годы небольшой как по площади, так и по населению, ибо базы экономической для должного роста не имелось[34]. Бедный регион, живущий только набегами на соседей и взятием пошлин с купцов волжских. Ну и работорговлей, куда уж без этого? Оттого и не столько грабить ходили на Русь, сколько за полоном, который в дальнейшем и продавали всем желающим. А вот с сельским хозяйством у них была беда. И как следствие с кормовой базой, оная являла собой жалкое зрелище. Из-за чего и Казань крупным городом была лишь по местным меркам[35].

Крепкая деревянная крепость была сложена из дуба и представляла собой значительную проблему. Во всяком случае, для легких сил. Артиллерия-то ее довольно легко могла взломать. Да вот беда – ни полевой, ни осадной пороховой артиллерии в регионе попросту пока не было. Поэтому хан Ибрагим чувствовал себя за такими стенами очень сухо и комфортно…

В оригинальном варианте истории русское войско также подошло к Казани первого сентября 1469 года и после вялой осады закончило дело миром. Но в этом варианте истории все сложилось иначе. Сначала армию нагнал гонец, убедивший Андрея Васильевича Большого отбыть в Москву, оставив все на Юрия Васильевича. По какой причине – не ясно, но он был явно возбужден и рад. Препятствовать тому Юрий не стал. Хочет уехать? Скатертью дорога, ибо войск он брал только на охранение. Да и самолично командовать – много приятнее, чем вечно ругаться с братом, мало что понимающим в военном деле, но вечно встревающим куда не следует.

Не прошло и недели, как прибыл новый гонец. За компанию с большим стругом, груженным пороховыми бочками. И гонец тот грамоту привез от Великого князя. Да не на обоих братьев, а только на Юрия. Не требовалось большого ума, дабы понять – отзыв Андрея в Москву братом был задуман, хоть и писан был «вызов» не им. Юрия это смутило, но не сильнее слов, записанных в грамоте той.

О чем говорили, когда готовили поход? О мире. Великий князь ратовал за скорейшее завершение этой войны, никому не нужной. Да не с глазу на глаз, а при больших советах. Так что можно быть уверенным – и в Вильно, и в Казани, и в Сарае о том разговоре точно знают. И не только там. А вот грамота полностью противоречила оговоренным ранее вещам:

«…что есть мир без победы? Передышка. Ибо год-два спустя супостат снова подступит к нашим землям с войной. Посему тебе, брат мой, поручаю дело важное – разбить татар казанских. Добыть победу. Они, верно, знают уже разговоры, что мы вели по весне, готовясь к делам ратным. Оттого и не стремятся поднять супротив нас союзников своих, ибо и сами утомились от войны…

…мир же разрешаю заключать, только если выплатит хан Ибрагим выкуп вдвое к тому, что отца нашего вынудили платить. Выдаст всех пленных русичей, поклявшись прилюдно на Коране именем Всевышнего более наших людей в рабский полон не брать и с торга не продавать. За себя и весь род свой. А коли кто озоровать начнет – тому поклянется голову сечь и имущество провинившегося забирать в казну свою. Если же хан не пойдет на условия мои, то тебе, брат мой, надлежит взыскивать долг мечом или огнем. Ежели удастся – бери город приступом да в разгон его пускай. До бревнышка, до последней крайности. Так, чтобы от него ни кола ни двора не осталось. Токмо ремесленный люд сохрани да к Москве веди. А ежели увидишь, что не будет успеха воинского в приступе, то пускай стрелы с подожженной паклей и выжигай дотла гнездо то змеиное. Дабы урок был всем, кто пожелает и далее с разбойным делом на Русь ходить…

…ежели так случится, что разоришь город или сожжешь, то на подходящем месте в тех землях поставь остроги и оставь в них воинов на зимовку…»

Странная грамота. Разумная, но… очень неожиданная. Юрий Васильевич несколько раз ее прочел, обдумывая и выискивая подтекст тайный. Требования Великого князя были невыполнимы для казанцев. Разумны, справедливы, но хан не смог бы при всем желании их выполнить.

А значит что? Правильно. Великий князь предлагал своему брату и воеводе город либо взять приступом, а потом разорить до самого донышка, либо сжечь дотла. Причем для приступа бочки с порохом и прислал с пояснениями и кое-какими заметками и предложениями…

Проверив еще раз великокняжескую печать, Юрий Васильевич вздохнул и принялся за дело. Грамота писана ясно, печать привешена верная и добро выполненная, да и содержание, чего греха таить, по делу. Ибрагим, судя по всему, действительно не готов к такому повороту событий. Никто не готов. А особенно литвины. Они ведь, узнав об истинных намерениях Москвы, безусловно, в поход выступили бы. Так почему бы этим не воспользоваться?

Юрий Васильевич грамоте подивился, но даже и не подумал о том, каких усилий стоило Ване уговорить отца на такой шаг. У него ведь хватало разных доброхотов, робеющих перед одним именем татарским. При любом раскладе. При любой выгоде. А тут он со своими дерзкими мыслями.

– Так что, мыслишь, не возьмет дядя город?

– Может, и возьмет, – пожав плечами, ответил отец и перешел на новый цикл внушенной ему мантры. – Да только все одно – не удержим.

– А и не надо! – психанул Ваня.

– Как не надо?

– Главное – сковырнуть их оттуда. Ослабить. Показать силу, по заветам могучего Чингисхана. Показать, что мы всегда возвращаем свои долги. И если не отец, то сын вернет. И вернет так, что мало не покажется. Это – главное. А ежели потом все окрестные татары навалятся и выбьют твоих ратников оттуда – то и не беда. Главное – что Казанское ханство будет ослаблено настолько, что серьезной угрозой более не станет. И так на многие годы вперед. Это если оно вообще устоит.

– Ну… – протянул отец, размышляя над словами сына.

– Если же дело выгорит, то ты сможешь получить в свои руки торг по средней Волге и Каме. Пусть и не весь. Но разве не выгодно для твоей казны держать под своей рукой ту великую ярмарку, что собирается под Казанью ежегодно? Да без пошлин местных грабительских и с выгодой для наших купцов. Али я что не то говорю?

– То… – кивнул Иван Васильевич. – Но…

Так и беседовали. По кругу. Пару дней. Пока, наконец, Ваня не уломал отца. Сначала словами здравомыслия простыми, а на второй день расчетами и выкладками…

Осада началась привычным образом. Русские войска приступили к обустройству лагеря, а казанские, улучив момент, решили атаковать – пойдя на вылазку. А вот дальше все пошло вразрез с ожидаемым сценарием…

Отряд татар выскочил на конях через ворота. Атакуемый им участок вроде как дрогнул и побежал, увлекая их за собой. Ничего необычного в той задумке не было. Юрий Васильевич знал, что атакуют в вылазку самое уязвимое место. Поэтому и создал его искусственно, поставив подле себя слабое воинство. Во всяком случае – на вид. А в стороне, на флангах, много сильнее.

Имитация бегства надежно спровоцировала раннесредневековое по своей сути казанское воинство. Они увлеклись и попытались взять в полон самого главного воеводу, оны вместе со всеми бежал. Доспехи-то хорошо заметны богатые. Не спутаешь. Поэтому никакой лихорадки и спешки для отрядов, размещенных на флангах, и не потребовалось. Спокойно забрались в седла и выдвинулись, отрезая казанскому отряду путь в крепость.

Остановить бегущих, даже в подобной имитации, очень непросто. Поэтому Юрий Васильевич и не стал этого делать. Во всяком случае, имея на «хвосте бегущих» преследователей. Поэтому Юрий сделал ставку на другой прием – засадный. Задействовав для контрудара сотню княжича, которую Великий князь отправил в поход с войском. Возглавленная по весне Даниилом Холмским, она качественно выделялась на фоне остальных отрядов. Дисциплиной и слаженностью действий. Да и поголовно в чешую была «упакована», что сильно поднимало ее боевые качества. Вот ее-то Юрий Васильевич и поставил в засаду, удерживая вне прямой видимости с городских стен, за перелеском.

Затрубил рожок. И эта сотня, выскочив по полю из-за деревьев, ударила. Длинные копья на упорах[36], большие каплевидные щиты[37], чешуйчатые доспехи, достаточно плотный строй. Они пошли прям в лоб на конную кавалькаду. Свои прыснули в разные стороны, уходя из-под удара, а татары не успели.

Раз! С треском и грохотом сошлись кавалерийские массы. Копья прыснули щепой, обламываясь. Татары, не имевшие ни должного снаряжения, ни привычки сходиться «в копья», оказались буквально смяты. Но только те, что шли в голове преследователей. А вот остальные отреагировали вполне быстро, естественно и адекватно, охватывая волной эту сотню с флангов. Они стремились захлестнуть супостатов с тыла и смять, затоптать их, пользуясь численным превосходством.

Но преследователи замялись, остановились. Что позволило ударить по ним как от крепости, вышедшими на блокирование ратниками. А дальше битва превратилась в избиение. Татарский отряд был не очень большим. Едва сотни в четыре. И в основном плохо снаряженный, ибо выборную рать татарскую прошлым годом побили к северу от Казани. А потому кольчуга была лишь у каждого десятого. Остальные же ограничивались стегаными халатами. Потому и порубили их отчаянно и жестко решительно превосходящие силы русичей…

Сотня княжича же к исходу этой битвы уменьшилась до восьмидесяти семи человек. Она устояла! А вокруг сотни образовался завал из тел. Ибо не мечи они выхватили, а кончары[38]. Ваня, узнав у отца о том, что сотню в бою проверять станут, озаботился не только доспехами для своих людей, но и оружием. Он помнил о том, что крылатые гусары, обломив свои длинные пики, хватались не за сабли или палаши, а за кончары, притороченные к седлу. Этакие вариации рапиры с мощным, длинным граненым лезвием прекрасно заменяли легкое копье в свалке. Им можно было без проблем с коня достать и лежащего на земле, и всадника вражеского ткнуть.

Действенность этого оружия была просто уникальна для региона. Ткнул по силуэту и забыл, ежели попал. Ибо ни кольчуга, ни плетеные щиты колющий удар кончара выдержать не могли. Он прошивал их как масло. Считай, граненый штык, только длинный и с удобной рукояткой.

Вот потому-то сотню и не смяли вчетверо превосходящие силы. Вот потому-то она и выстояла, считай, что и без потерь. Ибо из тех тринадцати убывших девять оказались ранеными. Доспехи доспехами, но слишком уж лихо и результативно они кололи. Да и толку от колотых ран много больше, чем от рубленых. Выше летальность. Быстрее убивают или из строя выводят.

Казань затихла в ужасе. В одночасье на их глазах перебили четыре сотни воинов. Их воинов. Не всех, конечно. Кому-то удалось вырваться и добраться до ворот… или просто сбежать. Но немногим. Ловушка удалась Юрию Васильевичу на славу. В лучших традициях старых монгольских приемов. Ничего нового он не придумывал. Применил прием, описанный в присланных ему советах от брата.

Пленных демонстративно брать не стали. Прошли по полю да добили всех, кто пережил свалку. Что только добавило мрачности казанским настроениям и особенно хану Ибрагиму. Не к такому он готовился. Не о таком настрое докладывали его соглядатаи и дружественные купцы из Большой орды. Он стоял на стене и каким-то остекленевшим взглядом смотрел на поле битвы. Туда, где только что умерли его сыновья. Трое из пяти. Он видел, как их сразили – с высоты городской стены были хорошо заметны их богатые доспехи.

– Узнай, что эти кафиры[39] хотят, – наконец он тихо произнес своему визирю.

Переговоры были быстрыми и ввергли хана в еще больший ужас. Юрий Васильевич передал слова своего господина – Ивана Васильевича. Страшные слова. Почему послание Великого князя Московского вызвали у Ибрагима ужас?

Потому что у него не оставалось войск для защиты города. После того, как четыре сотни полегли под стенами, в столице его осталось едва за две сотни. Против такого войска не выстоять. Да и денег для выплаты столь большого откупа у него в казне не было. Исхудала она за три года войны…

– Соберите людей, – подвел хан итог краткому совещанию со своими ближними людьми. – На площади перед мечетью. Надо уговорить их собрать откуп. Монетой али товарами.

– А клятва? А полон?

– Клятва будет дана кафирам, а значит, и следовать ей нужно, пока оно к пользе правоверных. Сейчас полон отпустим и слова пустые скажем, а как силу вернем – свое вернем.

– Может, обойдется? – осторожно поинтересовался один из советников.

– Что обойдется?! – закричал Ибрагим, раздраженный словами советника. – Что?! Ты двумя сотнями можешь удержать город?!

Советник потупился и возражать не стал. Но этот эпизод нашел свое самое яркое отражение в настроении жителей города. Единства взглядов не было. Кто-то предлагал скинуться и откупиться. Кто-то настаивал на том, что нужно держаться, уповая на крепкие стены. Ведь русским нечем их ломать, а приступом брать несподручно. Они высокие, да и земля перед ними неудобная, а припасов в городе с избытком. Кто-то так и вообще предлагал идти на прорыв ночью и уходить. Ну и так далее.

Ибрагим рычал от ярости, пытаясь взять себя в руки и договориться с людьми. Однако получалось плохо. А с каждым часом, каждой минутой утекал их шанс… единственный шанс…

Юрий Васильевич дал хану времени до утра. Но, по правде говоря, не надеялся на то, что Ибрагим сможет найти деньги. Сумма вышла очень большой, даже если ее не монетой, а всем что ни есть отдавать. Он был уверен – хан не сможет найти таких денег, а взыскать силой с горожан нечем. Посему воевода, отпустив послов казанских, принялся готовиться к тому, чтобы поутру завершить порученное ему дело.

В том струге, что привез письмо от брата с новыми инструкциями, имелись бочки с порохом. Большие такие и зело крепкие, окованные большим количеством обручей, чем обычно. А для пущей прочности донца укреплены нагелями, идущими сквозь торцы досок боковых. Дивно и непривычно. Однако именно их Великий князь по научению сына велел Юрию Васильевичу загрузить в подводу али сани, подкатить к воротам казанским да подорвать. Необычный подход, но для деревянных ворот, вмурованных в деревянную башню, больше и не надо. По мнению Вани, во всяком случае.

– Пошли! – крикнул Юрий, и вестовые поскакали по местам, дабы донести приказ.

Русское войско вздрогнуло. Зашевелилось. И пришло в движение, выступив сразу с трех направлений к городу. Удаленных максимально друг от друга, дабы и без того невеликие силы защитников разделить.

Одни ратники тащили спешно связанные волокуши с пороховыми бочками. Другие постреливали из луков по стенам и башням. Третьи несли щиты, прикрывая волокуши от ответного обстрела. Редкого и слабого, но от того не менее неприятного. Несколько раз ударили тюфяки со стен, выпустив свои каменные ядра «в ту степь». Лишь парочка легла близко к волокуше. Слишком несовершенным было еще это оружие…

Подтащили волокуши. Выбили деревянную затычку. Воткнули туда фитиль из шнурка, вымоченного в селитре. Подожгли. И бежать бросились.

– Су![40] Су! – Кто-то закричал на стенах. Но залить фитиль успели лишь у одной стены…

Бабах! Жахнул взрыв большой, крепкой бочки с порохом.

Это явно была не мина, подведенная подкопом, и стена уцелела. Но взрывом буквально сдуло ворота, точнее, просто распахнуло настежь. Удар получился очень сильный. Вот запорная балка и не выдержала, сломавшись. Да и башне надвратной досталось, хоть и не сильно. Тяжелее оказалось бойцам в башне и округе ближайшей – они все слегли с контузией разной тяжести.

Бабах! Спустя секунд пятнадцать взорвалась вторая волокуша с аналогичным результатом. И войска с двух ворот пошли на приступ.

На штурм ратники пошли спешенными. И здесь вновь очень пригодились бойцы из сотни княжича. Хорошие доспехи, большой щит[41] и кончар были прекрасным решением на узких улочках. Пригнувшись к щиту, подпираемые с боков соратниками, они продвигались, время от времени выбрасывая руку вперед с острым граненым клинком. Ратники княжича вошли во вкус, очень уж им понравилась результативность колющих ударов…

# Примечания

1

В данном случае идет указание на возрастную норму тех лет. С 0 до 6 лет – младенец (ребенок), с 7 до 14 лет – отрок (подросток), с 15 лет – совершеннолетний. Вступление в брак возводило отрока автоматически в совершеннолетие, поэтому хватало детей, зачатых 13–14-летними родителями.

2

С XII века на Руси год начинался в марте по ультрамартовскому стилю, то есть для получения года от Рождества Христова требовалось вычесть 5509 из даты.

3

Иван Иванович Молодой (1458–1490) старший сын Ивана III от Марии Борисовны Тверской. Умер предположительно от отравления мачехой – Софьей Палеолог.

4

В момент вселения телу Ивана Молодого было неполных 9 лет. На момент поединка – только-только исполнилось 10.

5

Митрополит Московский и всея Руси Филипп I занимал московскую кафедру с 1464 по 1473 год. Был последовательным сторонником доктрины церковного стяжательства и политики Великого князя Ивана III.

6

В 1574 году в Муроме числилось 149 жителей. В XVI веке свыше 90 % городов на Руси было площадью по 2–5 га и с населением до 500 человек. Подробнее можно прочесть в приложении.

7

В городе было около сотни жителей (постоянных), не считая гарнизона.

8

Первым царем был Иван IV Грозный, а значит, эпоха – середина XVI века.

9

Бедность помещиков в XVI веке проистекала из слишком маленьких наделов земли с небольшим количеством крестьян на них, противоречивости самой поместной системы, заставлявшей человека разрываться между двумя взаимно исключающими направлениями деятельности (хозяйственной и военной), ну и общим, довольно низким уровнем развития экономики.

10

В реальности 1 мая 1468 года была действительно осада Мурома татарами, но подошло туда всего три сотни бойцов.

11

Тюфяк (от турецк. tüfenk, tüfäk – «трубка, ружье, аркебуза») – региональное название раннего огнестрельного оружия. В XV веке тюфяки ковались из железных полос в цилиндрическую трубку, схваченную кольцами. Предназначались для стрельбы ядрами. В XVI веке под тем же названием оказывают особого рода орудия со стволом конической формы для стрельбы «дробосечным железом».

12

Ядра в те годы для первых орудий делались еще из камня, тесом. Изредка из железа поковкой или из свинца, но эти два варианта для Руси пока еще были слишком дорогими и применялись очень редко, особенно в малых крепостях. Да, в 1350 году было отлито первое чугунное ядро, но в Англии. На Руси чугунного литья пока не было вовсе.

13

Картечь была изобретена в 1410 году, но в Западной Европе и свинцовая, а потому до Руси пока не добралась.

14

Зернение пороха изобрели в 1598 году.

15

Не путать с «сотней» как административно-территориальной единицей, введенной в практику Иваном IV Грозным столетие спустя для структурного развития поместного войска. Поместное войско начинает вводиться Иваном III лишь в конце 1470-х – начале 1480-х годов.

16

Малый ледниковый период (МЛП) – период глобального относительного похолодания, имевший место на Земле в течение XIV–XIX веков. МЛП предшествовал Средневековый климатический оптимум (в X–XIII веках) – период сравнительно теплой и ровной погоды, мягких зим и отсутствия сильных засух.

17

На случай выбивания ворот гурдиции были сделаны и во внутреннем периметре.

18

Государь или Господарь – довольно популярная в те годы общеславянская формулировка, обозначающая верховного правителя. В контексте региона такое обращение было в известной степени лестью, так как резко повышало статус правителя. Ведь Великих князей хватало в округе.

19

Воинские уставы как идея появились в XVI веке, но близкого к современному виду (по структуре и идее) они достигли только в XVIII веке.

20

Винтовые и кривошипные прессы Ване показались слишком сложными, поэтому он решил обойтись минимально возможными решениями. Дабы все просто и быстро можно было сделать. С лекалами пресс-форм провозились дольше, чем со всем остальным. Но они были очень просты, так что кузнецы вполне справились в разумные сроки.

21

Низкоуглеродистой стали, разумеется. Но в старину ее железом и именовали для отличия от уклада – стали со средним и высоким содержанием углерода.

22

Знаменитая «русская печь» появилась только в XVIII веке. В XV же все еще топили «по-черному» – дымовые трубы появились на Руси лишь на рубеже XV–XVI веков. Это было то еще «удовольствие», поэтому старались «держать тепло» и окон (через которые утекало тепло) практически не делали.

23

Такого рода доспехи называются Scale Mail Armor. Небольшие эллиптические пластинки чешуи с одним большим отверстием в верхней части вплетаются в базовое кольчужное полотно (плетение 4–1). Напоминают кольчуги с вырубными кольцами, только вместо кольца применялась чешуйка с большим отверстием сверху, которое перекрывают чешуйки верхнего ряда. Такой тип доспеха занимает промежуточное положение между классическим видом чешуи, собираемой на основе, и кольчугой. Второе название – «ламеллярная чешуя».

24

Здесь идет речь о вольной импровизации на тему процесса Меж-Мурье по разделению сала на жир олеомаргарина и стеарин. Оборудования никакого толком не было, поэтому процесс пришлось изрядно упрощать. Даже пресс был одноразовым, а нужное давление получалось обычным навалом камней на крепкий деревянный щит. В общем, каждый раз танец с бубнами. Хотя ничего сложного в технологии не было. Олеомаргарин Ваня оставлял в жидком виде, вываливая на рынок, а стеарин переплавлял в свечи.

25

Для сравнения: в 1445 году за освобождение из плена Василий II пообещал хану Казани выкуп 25 тысяч рублей. Бюджет же всего Великого княжества Московского в 1468 году чуть превышал 200 тысяч, большей частью являясь натуральным (выплаты товарами), а не денежным.

26

В измельченное сало добавляли поташ (0,1 % от массы), воду (30 % от массы) и желудки (2 бараньих на тонну сала) и грели при 30–40°. Всплывший жидкий жир отделяли, смешивали с 2 %-ным раствором соли и снова грели при 30–40 °. Посветлевший жир отфильтровывали через холстину и давали застыть при комнатной температуре. Потом резали на куски, помещали в мешки и совали под пресс. В мешках оставался стеарин (половина), а выдавливался олеомаргарин.

27

Выход – старое название налога.

28

Свечи Ваня на торг выложил толщиной в дюйм и длиной в десять. Вот такие отец и запросит даром в количестве 3000 штук ежегодного взноса. Ване потребовалось приложить немало усилий, чтобы не выдать своей радости, ибо выделка такого количества свечей была совершенно плевым делом. Видимо, Великий князь действительно не поверил в финансовый успех предприятия. Впрочем, по местным ценам и 3000 таких восковых свечей стоили очень прилично.

29

Спирт на Русь пытались завезти итальянцы еще в XIV веке, но до начала XVI века он не только не производился, но и был запрещен к ввозу. Появление водки (тогда это была самогонка 30–50°) так и вообще связывается с Иваном Грозным, велевшим гнать ее для стрельцов и опричников. А позже развернувшим кабаки и установившим алкогольную государственную монополию. Поэтому напитки все были либо слабо, либо умеренно алкогольные: вино, мед, пиво да брага.

30

И занималось это ведомство только поиском банд разбойничьих. Обычные же судебные дела по старинке (как и во времена Руси до монгольского завоевания) решались боярами или князьями без всякого должного расследования.

31

Методы идентификации личности по отпечатку описаны в трактате Киа Кунгйена около 650 года. В Европе же о них не знали до работ Джона Гершеля во второй половине XIX века.

32

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова – в православии и католичестве ветхозаветная библейская книга. Отцы Церкви нередко пользовались выражениями премудрого сына Сирахова как подтверждением своих учительных мыслей.

33

Октагон – правильный восьмиугольник.

34

Казань жила с набегов, работорговли и транзитной волжской торговли. И довольно скромно жила. Народа было мало из-за слабо развитого землепашества, со скотоводства же много люда не прокормишь. Так как еды мало, то и люда негусто, из-за чего и с остальным беда.

35

В 1557 году Казань насчитывала не более 7 тысяч человек населения. В 1469 году и того меньше, особенно после того, как посады пожгли и народ разбежался. Было тысячи 3 народа за стенами – уже хорошо, включая набившееся туда войско, которого осталось мало, чему поспособствовала серия последовательных поражений в сражениях 1467–1469 годов.

36

Кожаная петля с упором для тыльного торца копья. Крепится к седлу. Используется как для облегчения перевозки копья, так и для усиления удара, для акцентуации которого передается энергия разогнавшейся лошади. Активно применялась крылатыми гусарами в XVI–XVII веках.

37

Каплевидный щит вышел из употребления в конце XIV – начале XV века на Руси, но Ваня решил их применить в своей сотне, заказав партию. Ведь он ее дрессировал для копейного удара и думал о том, как повысить выживаемость своих бойцов. Да применил не поздние каплевидные щиты уменьшенных размеров, а большие, времен Владимира I Святого.

38

Кончар – тип холодного оружия, представлял собой меч с прямым, длинным и узким трех- или четырехгранным лезвием. Ограниченно применялся в странах Азии, Восточной и Центральной Европы в XII–XVII веках. Возился в седельных ножнах. Был популярным оружием у крылатых гусар в XVI–XVII веках.

39

Кафир – неверный или иноверец на арабском.

40

Су – это «вода» во многих тюркских языках.

41

Он использовал «дедовский» вариант каплевидного щита, который был в ½ роста всадника. Имел смешанное крепление для конного (на петле) и спешенного удержания.