# Москва, я люблю его!

Дарья Лаврова

Маша любила так, что потом собирала себя по кусочкам. Катя любила так, что готова была отдать жизнь за одно-единственное прикосновение. Игорь любил так, что во всех девушках видел ее. Руслан любил так, что больше уже не было сил. Они встретились, чтобы поделить существование каждого на «до» и «после», чтобы стать точкой невозврата друг для друга. Но жизнь распорядилась по-своему, разбив мечты каждого из них.

> Случайным, несбывшимся и незабываемым, а также удаленным друзьям и пропущенным звонкам посвящается.

Мелкие капли дождя пылью мерцали на ветру под светом фонарей и тихо падали на лицо. У подъезда остановился черный Volkswagen, открылась дверь, и появилась девушка в ярко-розовом платье на одно плечо.

– Поехали, – сказала она, не здороваясь и открывая заднюю дверь. – Чего ты встала? Давай садись, не тормози, и так опаздываем!

– Может, скажешь, куда мы едем? – спросила я, забираясь на заднее сиденье за спиной водителя.

– Здесь недалеко, не ной, – отмахнулась Оксана, помогая захлопнуть дверь изнутри. – Блин, всему тебя учить надо. Кстати, знакомься, это Игорь, – представила мужчину Оксана. – А это Маша.

Игорь равнодушно кивнул. Она крутила переключатель радио больше пяти минут, морщилась под нестройное шипение помех и однотипных мотивов, качала головой, а потом совсем выключила его. Поежилась и стала что-то искать между сиденьями. Через минуту достала компакт-диск, открыла и одним движением пихнула в проигрыватель, а прозрачный футляр небрежно кинула на заднее сиденье. Он приземлился между мной и альбомом картин Энди Уорхолла, обложкой вниз.

Горящие окна высотных домов – желтые, красные, зеленые – напоминали примитивные компьютерные рисунки, если их увеличить. От капель воды на стекле они растекались и плыли, становясь похожими на палитру художника.

За окном мелькал ряд невысоких одинаковых коттеджей. Сначала я пыталась сосчитать их, но сбилась на десятом, рядом с которым стояла табличка «Береговой поселок таунхаусов». Хотелось открыть дверь, выйти из машины и пойти обратно. Домой, пешком, без зонта, по Дмитровскому шоссе, под дождем в конце августа.

Я взяла диск и неотрывно разглядывала его обложку до тех пор, пока мы не приехали. Мужчина в черном на фоне золотых занавесок наклонил голову и будто застегивает часы на руке. Брендон Флауэрс[1]. Никогда не слышала.

– Приехали, – сообщил Игорь.

За каменным забором стоял двухэтажный коттедж из светлого кирпича. Дорога к нему была выложена фигурной плиткой.

– Ну, что, как тебе? – возбужденно шептала она мне в ухо, а потом добавила: – Тебе просто необходимо развеяться с кем-нибудь!

Игорь открыл плетеную железную калитку и пропустил нас вперед.

– Куда мы приехали?

– Только попробуй заикнуться, что хочешь домой! – прошептала Оксана. – Хватит быть тряпкой, будь уже взрослой, наконец! Расслабься. Кстати, как тебе Игорь?

– Никак. Могла бы сказать, куда мы едем!

– Если бы ты знала, то не поехала бы!

– Обожаю, когда ставят перед фактом!

– Заткнись! – прошипела Оксана. – Сейчас мы зайдем, не забудь поздороваться.

– Мне не пять лет, чтобы об этом напоминать.

– Тогда веди себя по-взрослому! И не дергайся… Я тебе все расскажу.

– Можешь начать прямо сейчас, – ответила я, стаскивая кроссовки в прихожей, отделанной красным деревом.

– Друг Игоря женился на прошлой неделе, а сегодня они празднуют. Я же тебе говорила вчера.

– Но ты не говорила, что твои друзья – жирные сорокалетние мужики. Хочешь помочь мне найти спонсора?

– Почему сорокалетние? – Лицо Оксаны обиженно вытянулось. – Там самому старшему тридцать семь, а Игорю всего тридцать три. Кстати, в том, чтобы иметь, как ты говоришь, спонсора, нет ничего плохого. Это легко, пока тебе от семнадцати до двадцати двух. И это, кстати, решит ряд твоих проблем.

– У меня нет проблем.

– Будут, – улыбнулась Оксана. – Он может оплатить твою учебу, например. Или платить за квартиру, которую мы снимаем. Или даже снять более крутую, в Москве. Так что перестань уже строить из себя недотрогу и приглядись к симпатичным мужчинам.

– Может, пойдем уже? – вздохнула я. – Поздороваемся.

– Да, идем, – всполошилась Оксана. – Спустимся вниз, сейчас они в сауне.

– Отлично! – хлопнула я в ладоши. – За кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что если я приехала в Москву и бросила парня, то готова в первый же день ехать в сауну с сомнительными мужиками, годящимися мне в отцы?!

– Тебя никто не заставляет. Просто посидим.

За деревянными столами сидели десяток раскрасневшихся после сауны мужчин в махровых халатах, небрежно запахнутых на груди. На зеленом сукне одиноко стоял темный ноутбук. Перед ним дергался кудрявый волосатый мужчина с микрофоном, неумело завернутый в белое полотенце.

«Все для тебя – рассветы и туманы, для тебя моря и океаны, для тебя…»

– Это жених, – растерянно сказала Оксана, кивая на поющего мужика. – Остальных я впервые вижу. – А вон там жена, – кивнула на диван в правом углу комнаты, где сидели две женщины. Одна в красном халате на голое тело, другая – в комбинезоне для беременных, с вечерней укладкой.

– Которая из них?

– Которая залетела, конечно, – ответила она. – Пойдем, что ли, погреемся?


Мне семнадцать лет и одиннадцать месяцев. Почти восемнадцать. Оксана старше меня на две недели. Всем остальным – сильно за тридцать. Я чувствовала, будто мне шесть лет, и родители взяли меня с собой в гости к незнакомым людям, о которых я даже никогда не слышала. Они тоже видят меня впервые в жизни, у них свои дела и разговоры, а до меня нет никому дела. Мне скучно и одиноко. Здесь даже нет моих игрушек. И я бы скорее осталась дома перед телевизором с мультиками и коробкой шоколадных конфет или играла бы с ребятами во дворе, чем поехала бы в гости, где я никому не интересна.

Я все еще ребенок, а вокруг – непонятные и серьезные взрослые, с которыми не так-то легко найти общий язык, и тем более общие темы для разговоров.

Я была лишней здесь. Я жалела, что согласилась ехать с Оксаной, которая уже разливала по рюмкам очередную бутылку водки и обнимала Игоря свободной рукой.

Я поднялась на второй этаж, зашла в первую комнату за коричневой дверью и включила свет. Все деревянное, окно во всю стену без штор и жалюзи, деревянная кровать посередине комнаты укрыта пушистым синим покрывалом, одна тумбочка и один книжный шкаф. Два метра старых детских книг. Если такие можно сейчас где-то купить, то только в букинистических магазинах. Там же, на полках, стояло несколько пластмассовых фигурок из шоколадных яиц с сюрпризом. Голубые бегемоты, улыбчивые крокодилы и строгая обезьяна.

Чуть наклонившись, она смотрела из шкафа точно на меня и показывала пальцем себе на голову, будто намекая «Дура ты, Маша, дура. И с чего ты вдруг решила, что тебе нужно ехать в Москву? Кто тебя гнал? Кто заставлял? Глупая. Маленькая и глупая. С кем ты связалась? Куда поехала? Ты не читаешь новости на сайтах поисковых систем в Интернете, не смотришь телевизор больше года, не обращаешь внимания на объявления, что сотнями висят на стенах твоего старого и твоего теперь нового города. Ты не знаешь, сколько наивных девочек – вот таких вот, как ты, – приезжают каждый год в Москву и пропадают без вести. А потом их долго ищет полиция, волонтеры и экстрасенсы…

Улыбчивые зеленые крокодилы дружно кивали головами, за спиной у них обложкой стояла книга про дядю Степу, самого доброго милиционера.

Точно такая же с детства лежала на верхней полке в моей комнате. Я закрывала глаза и представляла ее. Две деревянные книжных полки под рабочим столом, похожие на простую фигуру из тетриса. На верхней в правом углу стоит «Дядя Степа». Я никогда не читала ее, даже не листала ни разу. Как ее купили и запихнули туда, так и стояла она там больше десяти лет, охраняемая фигуркой деревянного буратино в дурацких зеленых штанах…

Больше всего на свете я мечтала сейчас оказаться там, дома, за триста с лишним километров. Я представляла нашу небольшую квартиру, балкон, утопающий в цветах и рассаде, стираное белье на веревке, шум двора, запах блинов с кухни, скрипучие шаги по длинному коридору – от прихожей до комнаты бабушки и деда. Когда мне было пять, я гоняла по нему на своем первом велосипеде на перегонки с братом… Мне так тебя не хватает, брат.

Я представляла, как дед жарит блины на кухне, а бабушка открывает сметану и пробует ее ложкой. Как мама заплетает мне косу перед овальным зеркалом в прихожей и приговаривает «Терпи, казак, атаманом будешь», она сильно стягивает волосы, я жмурюсь и почти плачу, коса получается длинной, волосы вьются на концах. Отец возвращается с рыбалки, приносит ведро бычков – у него усы и борода, – рассказывает, как определить пол у рыб: «У самца челюсть нижняя большая, вперед выступает, а у самки жирный горб над головой на спине». А брат смотрит внимательно на стаю рыбешек, плавающих в ведре, и просит, чтобы его взяли на рыбалку в следующий раз… Чуть позже мы с дедом и братом пойдем в лес, срежем лучшие ветки и сами сделаем удочки, сидя вечером на балконе, и будет все…

Сумма моментов, которые не повторятся.


Легла поверх пледа, поджала замерзшие ноги и еще долго рассматривала маленькие нечеткие снимки в своем телефоне, смотрела короткие видео, читала старые сообщения – из прошлой жизни, где все еще было просто, понятно и не страшно.


Я набрала номер. Я лежала, слушала и считала длинные гудки. Пятнадцать минут двенадцатого. Наверное, они уже спят.

«Спокойной ночи, дедуль. Я люблю вас. Приятных снов» – написала я в СМС.

Дождалась отчета о доставке и, не читая, заснула.

## Глава первая

Неделю назад, сидя на подоконнике между пятым и шестым этажами, я загадала. Если первым, кто мне сегодня позвонит, будет парень, то я завтра же беру билет на следующие выходные и уезжаю в Москву, а если девушка, то остаюсь дома.

Мобильник медленно полз по краю подоконника в беззвучном режиме, звонил Руслан, а я смотрела на его имя и не спешила отвечать.


Мы договорились встретиться в кафе на Мясницкой в три часа дня. Я опаздывала уже на три минуты. Дверь открылась, заставив нежно звенеть колокольчиками «музыку ветра», что висела над входом.

Я огляделась по сторонам. У окна сидела девушка с красными волосами, забранными в пучок, и курила, читая толстую книгу. Бледная, с синевой под глазами, грубые очки в черной оправе, простуда на губах небрежно замазана светлой помадой; худые руки, тонкие длинные пальцы. Нервные и синеватые.

Девушка удивленно приподняла изогнутую светлую бровь, в носу блеснула серьга. В правом ухе была одна; левое же сияло прозрачными гвоздиками по всему краю. Она держала в руках синюю книгу с цифрой три на корешке. Третий том сочинений Максима Горького. Ногти не были накрашены, кроме одного. Ноготь указательного пальца левой руки оранжево светился на серой коже, делая ее еще более бледной и синей.

Я сидела достаточно далеко от этой девушки, но ощущала запах ее туалетной воды. Стойкий, сладкий, удушливый… Теплый и неприятный.

Я заказала двойной эспрессо. Оксана опаздывала на десять минут.


Я начала искать квартиру в Москве две недели назад, когда еще жила в Костроме. В социальной сети поставила статус, что ищу квартиру и девушку, на пару с которой мы будем эту квартиру снимать. Через два дня мне написала Оксана Смотрова – мы вместе лежали в больнице три с лишним года назад.

По утрам Оксана брала у меня косметичку и медленно, растягивая удовольствие, красилась. Тон, румяна, тушь в три слоя, помада. Она считала, что больница – это не повод махнуть на себя рукой, забыть о косметике и красивой одежде. Бюстгальтер она брала поносить у меня, халат у девочки справа, ночную рубашку – у девочки слева, резинку для волос – у подруги из соседней палаты. Так было интереснее. Зачем носить свое, если можно взять чужое, и тебе ничего за это не будет?

В палате непрерывно звучала музыка. С девяти утра. Альбом «Ранеток» на повторе. Оксане нравилось. Она танцевала между кроватями, держась за спинки тонкими руками, легко подпрыгивала, подпевала точно в ноты и безмерно раздражала большинство соседок по палате. Оксана веселилась и совершенно не походила на больную. Говорили, что у нее были кровотечение и киста на правом яичнике. Оксана не переживала, ей было интереснее эпатировать и питаться чужим негативом. Ей ставили уколы два раза в день, от них больно сводило ногу – на время Оксана притихала, свернувшись на кровати и поджав ноги в ажурных, нежно-розовых гольфах. Через час она приходила в себя и снова улыбалась, дергаясь в такт музыке и подпевая на кровати.

Оксану постоянно кто-то навещал. Приходили друзья и старший брат. Приезжали родственники на иномарках. За деньги им разрешалось проехать в больничный дворик и остановиться напротив окон палаты на первом этаже.

Приходила мама, приносила вишню в белом шоколаде и журналы. Оксана хотела, чтоб мать быстрее ушла и чтобы приехал брат. С ним прикольнее.

Брат приходил с друзьями. Они подтягивались на оконных решетках и заглядывали в палату, выглядывая девушек посимпатичнее и раздавая оценки. «Вон та ничего, а та отстой». Оксана хохотала, оглядывалась, что-то говорила брату.

Он навещал ее каждый день. Приносил то бутылку пива на два литра, то пару банок коктейлей, то чипсы. Пиво и коктейли Оксана прятала глубоко в тумбочку, чтобы никто не заметил, а то ходят тут… Мать, медсестры, врачи.

Оксана просила кого-нибудь «постоять на шухере», а сама открывала банку «Ягуара», садилась на подоконник, и зачитывала брату статьи из рубрики «секс». Они их обсуждали, смеялись, прихлебывая по очереди из банки, и курили. Брат давал ей затянуться сигаретой через решетку. Уезжал под вечер.

Ночью в палате собирались и другие девочки – пили пиво, осторожно курили в окно, матерились, оглядываясь на дверь. К тем, кто не пил и не курил, относились с подозрением, если не с жалостью. И ничего, что это больница.


Уколы Оксане не помогли, решили делать операцию. Она боялась, но виду не показывала. Даже лежа на каталке, голая, под белой простыней, она умудрялась шутить и заигрывать с главным врачом отделения – ему было за сорок, и он понравился ей в первый же день.

Операция была несложной. Оксану привезли через час, без сознания. Я была рядом и хотела чем-то помочь. Мне сказали подержать капельницу. Оксана тяжело отходила от наркоза, шевелила правой ладонью, будто искала чужие пальцы… Я осторожно взяла ее за руку. Она с силой вцепилась в нее и не отпускала два часа. Оксана боялась умереть, не проснуться после наркоза. Мне было больно, потекли слезы, но я терпела. На руке у меня осталось четыре красных глубоких ссадины от ее ногтей… Они долго не заживали, и даже потом эти отметины-полумесяцы не загорали, оставались белыми…


При выписке мы обменялись телефонами, через неделю добавили друг друга в социальной сети, но больше не общались. Две недели в больнице хотелось забыть и не вспоминать, как страшный сон.

В тот же год семья Оксаны переехала жить в Москву. Точнее, в какой-то поселок городского типа, в десяти километрах от Москвы.


Когда я поставила статус о том, что собираюсь снимать квартиру, Оксана отозвалась через две минуты. Это было ее первое сообщение за три года.


– Ну что, готова к покорению Москвы? – поздоровалась со мной Оксана, садясь сбоку. – Поехали смотреть квартиру! – улыбнулась она, не дождавшись моего ответа. – Как доехала, кстати?

– Ничего. Нормально.

– А чего квартиру снимать решила? Общежитие ведь дешевле выйдет.

– Там нет мест.

– А меня все достали, – отмахнулась Оксана. – И мать, и бабка, и брат.

Мы вышли на улицу и пошли к метро. Я думала, что не узнаю Оксану, но она почти не изменилась.

– Короче, есть квартира в пятиэтажке, недалеко от железной дороги. Две комнаты, обстановка старомодная, с девяностых ничего не менялось, но это мелочи. Ты ведь не против девяностых, я надеюсь? Я там уже три дня живу. Мой одноклассник помог снять. Сначала цену в два раза выше назвал, но я умею торговаться с такими, как он. Меня не обманешь.

У Савеловского вокзала Оксана купила две банки коктейля, одну протянула мне. Мы ждали электричку и молча пили его, щурясь на предвечернее солнце. Впереди маячила неизвестность длиной в пять лет.

Хотелось сидеть вот так, греться низким градусом, смотреть со стороны и не делать шаг вперед. Черт его знает, что там будет.

На электричку сели в пять. Скоро город за окном сменился рядами пятиэтажек и редких высоток вдали, разрисованных гаражей, редких деревянных домов, заброшенных огородов за покосившимися заборами и небольшими лесами.

Вышли через двадцать минут, спустились вниз. У платформы продавали овощи, фрукты, газеты и одежду. По рыночной площади в глубоких лужах разворачивались желтые маршрутные такси и автобусы. В грязной воде отражались деревья, облака, самолеты и мои собственные мысли.

Мы спустились вниз, обошли рынок и вышли к ряду одинаковых светлых пятиэтажек. Из окон, заставленных зарослями домашних цветов, выглядывали бабушки; кто-то сушил красное одеяло, свесив его из окна четвертого этажа. Во дворах и на детских площадках сушилось разноцветное белье; было спокойно и тихо.

Дом, про который говорила Оксана, был последним по Московскому шоссе, и подъезд тоже был последним. У дверей – свежеокрашенная скамейка, чуть дальше – скрипучие качели.

Тесная пыльная «двушка» на пятом этаже. Окно доставшейся мне комнаты выходило на синий круглосуточный магазин с желтой вывеской «24» и больницу – по левую сторону; справа гремела железная дорога и шумел сосновый лес, попадались редкие гаражи и безлюдные спортивные площадки.

Хмурилось небо, подвывал ветер, начинался дождь. Мне нравилось здесь, несмотря на легкую грусть и волнующий страх перед будущим. Главное, чтобы было где жить, а со всем остальным я как-нибудь справлюсь.

– Как тебе наше замкадное гетто? – спросила меня Оксана, садясь на диван. Между коленями она зажала бутылку вина, а в зубах держала штопор.

– Гетто? – не поняла я.

– Сейчас объясню, – улыбнулась она. – Я давно называю этот город гетто, даже не замечаю уже. Дурацкая привычка. В четырнадцать мы переехали сюда жить, а в пятнадцать я влюбилась в парня. Он живет недалеко, через три дома отсюда. Однажды кто-то из его подруг сказал, что он – один из немногих настоящих мужчин в нашем замкадном гетто. Так и пошло. Мне проще сказать гетто, чем называть город. Мне тут нравится. Я рада, что мы живем здесь, а не в Москве.

– А что с тем парнем?

Оксана протянула мне стакан вина и взяла себе.

– За встречу и квартиру, – ответила она. – А парень… не хочу о нем говорить. Мы бы, наверное, и не переехали сюда, если бы не та неделя в больнице. Помнишь? Никто не знал, почему я на самом деле туда попала.

В тринадцать лет я подружилась с девчонкой, Жанной. Гуляем как-то поздно вечером вдоль шоссе. Каблуки, юбки еле пятую точку прикрывают, губы красные, стрелки на глазах, а еще бухие, как не знаю кто. Выпили одну банку на двоих, развезло. Идем, ржем, рядом машина останавливается. Парни какие-то, лет по восемнадцать, а то и меньше, зовут покататься да посидеть где-нибудь. Ну а у нас-то мозгов нет, сели в машину, поехали. Их четверо было. Приехали в какую-то квартиру, грязная, одна комната всего. Сидим на кухне, болтаем, водку пьем. Думаю, вроде ничего парни оказались, нормальные. И тут что-то Жанна стала на них вырубаться. Трое из них переглянулись, потащили ее в комнату. Я смотрю и ничего не понимаю, а четвертый, Антон, схватил меня за плечо и завалил на диван, юбку, колготки порвал. Через пару секунд диван был в крови, а через час из комнаты Жанку вытолкали, ее трясет, на ногах стоять не может. Ее втроем изнасиловали, меня один Антон. Сказали, если хоть кто узнает, пожалеем, что живы остались. В общем, проводила ее домой, а сама все боялась, что она не вынесет, вены там порежет, колес наглотается или еще что…

Через месяц я попала в больницу. Для всех у меня было просто кровотечение, а на самом деле подозрение на выкидыш. Повезло так повезло. Кто-то из одноклассниц слух пустил, что я неудачно залетела, а тут и случай подвернулся уехать. Так мы и уехали. Это было лучшим из решений в тот момент.

С Жанной мы не общались больше, даже ВКонтакте. Тяжело общаться с человеком, который всегда будет напоминать о том вечере. Я поняла ее. У нее все в порядке сейчас, видела фотки, вроде замуж собирается.

Да не грузись ты. Все ведь в порядке, – улыбнулась в темноте Оксана и зевнула. – Допивай давай, сейчас еще налью.


Одну из стен в моей комнате полностью занимал книжный шкаф. Старый письменный стол под окном, в которое деревья тянули свои зеленые ветви. В солнечный день мне будет казаться, что я живу в джунглях. Старый диван, потрепанное кошачьими когтями кресло. У входа в комнату неработающий холодильник.

Я сидела на диване, вытянув ноги, и смотрела впереди себя – на книги и полку со старым кассетным магнитофоном, – не зная, что делать дальше. Меня будто отключили на время. Я не могла спать. Я не могла думать. Я хотела только одного – домой.

И как они только меня отпустили? Одну, в город, который не верит слезам, ломает судьбы. В город, где исчезают любимые люди, испаряются надежды и умирают детские мечты. Я заочно не любила Москву, но все равно купила билет и сошла на вокзале, как и тысячи других самоуверенных провинциалок – я не любила, я ждала взаимности.

Чтобы отвлечься, я думала о тех, кто жил когда-то в этой квартире. Интересно, сколько всего видели эти стены. Сколько разговоров и признаний они слышали, сколько историй любви, слез, истерик и расставаний, сколько искренних улыбок, детского плача, смеха и счастливых моментов.

Что рассказали бы эти стены с невзрачными обоями, если бы могли говорить?

Наверное, когда-то по этому старому ковру были разбросаны детские игрушки. Плюшевые медведи с глупыми глазами, зайцы с пушистыми ушами, разноцветные детали конструктора, резиновые слоны – сжимаешь такого в руке, а он пищит. Я представляла молодого папу, который просыпается ночью, идет на кухню, спотыкается об эти игрушки, но старается быть тихим, чтобы не разбудить ребенка… Ту кудрявую девочку с черными глазами, чье фото висит на ковре в соседней комнате.

Я поднялась на ноги, включила свет и подошла к шкафу. На средней полке, над книгами лежала скрипка. Без струн, без смычка. И старый сборник мелодий для фортепьяно. Страницы потертые, желтые. Как же давно все это было.

Я думала о девочке. Это была ее комната. Я представляла, как она собирается в школу – в коричневом платье и фартуке, как одевались школьницы, когда меня еще не было. Как она учила здесь уроки – почему-то с бабушкой, как долго ходила в музыкальную школу, как не хотела разучивать гаммы, а однажды пришла домой, легла на пол в прихожей и сказала, что больше никогда не пойдет в музыкалку.

– Все в порядке? – спросила Оксана, заглянувшая в комнату. – Ты улыбаешься.

– Да так, вспомнила просто, – смеялась я. – Ничего особенного.

Оксана понимающе промычала и ушла, а я подумала о том, что у хозяев квартиры, наверное, была собака. Представлялся почему-то не золотистый лабрадор или немецкая овчарка, а большая рыжая и лохматая мальтийская болонка. Наверное, пес был членом семьи, его обожали. Молодой папа выгуливал его, а после – мыл ему лапы в ванной и вытирал отдельным полотенцем, а с полочек за этим наблюдали желтые резиновые утята.

Я достала телефон и набрала любимый номер.

Из Живого Журнала Оксаны Смотровой

Я росла худой мрачной девочкой с рыжим хвостом, небрежно стянутым двумя черными резинками от железных бигудей, отросшая челка полностью закрывала мой левый глаз. Ходили даже слухи, что я числилась в детской комнате милиции. Родители запрещали детям дружить со мной.

Я обзывалась, хамила, лезла в драки и получала в дневник по три замечания в неделю. Мне нравилось быть примером того, как не надо себя вести. Это как стиль жизни.

Я могла бы пойти дальше – пить «Ягуар» в подъездах, курить дрянь, отбивать парней у хороших девочек и бросать их через неделю, стать наркоманкой и сдохнуть от передоза, не дожив до двадцати лет.

Но я училась лучше всех в школе. Никогда не попадалась, встречалась только с одним парнем, играла в «World of Warcraft» и была влюблена в инди-рок.

…а родители одноклассников по-прежнему запрещали общаться со мной.


Кристина хорошая девчонка. Ее родители считают, что я плохо на нее влияю, «учу плохому».

Однажды осенью мы втроем пошли в инет-кафе после уроков, оплатили три часа доступа и заняли один комп. Залезли в какой-то чат и весело проводили время. Нас окружила небольшая компания геймеров, с которыми мы познакомились в прошлый раз. Они рассказывали анекдоты, пили пиво и развлекали нас. Веселье продолжалось до тех пор, пока в кафе не пришла Кристинина бабушка и чуть ли не за шиворот увела ее оттуда.

После этого случая ей запретили со мной общаться, потому что я «плохая»: пью пиво, курю, ругаюсь матом и тусуюсь с сомнительными компаниями в «злачных местах», а у меня ведь даже ни одного парня не было с тех пор, как я живу в этом городе.

## Глава вторая

Мобильник показывал половину третьего ночи. С первого этажа доносились мелодии, популярные в начале девяностых, редкие крики «Горько!», смех и гитарные переборы.

Я спустилась вниз, чтобы найти Оксану.

Жених жарил шашлык в камине, внизу курил Игорь, задумчиво глядя в неопределенную точку пространства. Остальные сидели за столом, пели старые песни под гитару. На кухне у холодильника крутился невысокий лысый мужчина в трусах и с камерой на шее.

– А-а, проснулась? – спросил мужчина, заметив меня и запихивая в рот маринованный огурец. Сначала один, с мизинец размером, потом еще один, побольше.

– Где Оксана? – Я стояла в дверях кухни. – Я не могу ее найти.

– А подруга твоя уехала, – ответил мужчина, вытирая пальцы о трусы и подходя ближе. – Давно уехала, пару часов назад. А зачем она тебе? – улыбнулся вдруг он. Улыбнулся резко, неожиданно. Я оглянулась назад. В коридоре никого не было. – Зачем она тебе нужна, если есть я? Я лучше, лучше… – нахваливал себя мужчина.

Я развернулась и пошла вдоль коридора. Казалось, он пошутил, соврал про Оксану. Она не могла. Не имела права привезти меня сюда, напоить, а потом сбежать.

– Да куда же ты? – кричал мужик из кухни, слышались глухие и быстрые шаги. Он бежал за мной. Чуть не свалившись с деревянной лестницы, я спустилась на первый этаж и огляделась. – Да постой же ты! Как там тебя зовут… я забыл. Стой!

В темной прихожей я споткнулась о чей-то ботинок, подвернула ногу и упала, развалившись среди десятков пар вонючей обуви. Кое-как мне удалось встать на ноги. Держась за стену, попробовала сделать шаг. Ходить было трудно, очень трудно, а бежать вообще невозможно. В коридоре зажегся свет. Мне казалось, будто сначала появилась камера Canon, а потом и сам он, лысый и пьяный, с резкой улыбкой, живущей отдельно от него.

– Вот ты где! – обрадовался он, хватая меня за руки. Пытаясь вырваться, я сползла вниз по стенке, цепляясь волосами и царапая спину. Одной рукой он сжал мне запястья, другой полез под свитер. – Какие ручки-то у тебя тощие. Вот у подруги твоей-то получше будут! – Я собралась с силами и двинула ногой ему в живот, но это не помогло.

– Ах, какая женщина… – приговаривал он, щупая за бока. Я все еще пыталась вырваться, оттолкнуть его ногами, потом быстро отползти и убежать. – Я хочу такую, – продолжал он, приближаясь к моему лицу и противно выпячивая губы. Я увернулась один раз, потом еще раз, а потом он провел щетиной по моему подбородку. – Да чего ты меня боишься-то? Мне за тебя дадут больше, чем тебе лет! Поприставать, что ли, нельзя?

– Убери от нее руки. – Голос был спокойным и уверенным. Уверенным в том, что его послушаются и выполнят все, что бы он ни сказал. – Слышал? Убери руки. Что ты ребенка пугаешь? И камеру отдай мне, пока не разбил.

– Да ладно тебе, Игорек, поприставать хотел просто… – ответил мужик, отпуская меня. Я подняла глаза. Игорь смотрел на меня сверху вниз. Лысый вздохнул и ушел наверх по лестнице.

– Испугалась? – спросил Игорь, садясь на пол рядом со мной. – Не обращай на него внимания. Он нормальный. Просто, когда выпьет, всегда так, я привык уже.

– Где Оксана? – спросила я. – Не могу ее найти.

– Она уехала.

– Куда?

Я натягивала рукава на ладони, ежилась от холода. Оксана напоила меня, а когда я отключилась, оставила в компании пьяных мужиков далеко за тридцать и исчезла.

Игорь смотрел спокойно и равнодушно, как и в прошлый раз в машине, когда Оксана представила нас друг другу.

– Твоя подруга, лучше ее спроси об этом.

– Она мне не подруга, мы квартиру вместе снимаем. Почему она меня не разбудила?

– Ты меня спрашиваешь?

– Ну да, – вздохнула, оглядевшись вокруг. Здесь не было ничего, кроме старой деревянной мебели, потертых матрасов и мутной пепельницы, утыканной бычками, как ростками. Дом был полностью отстроен, но еще не до конца отделан изнутри. Были готовы только сауна, одна большая комната на первом этаже, кухня и маленькая – на втором, где я уснула пару часов назад. Неуютный, холодный, не обжитой еще дом. Подходящее место, чтобы водить проституток, пить крепкий градус с пятницы по воскресенье, праздновать дни рождения.

Игорь курил, стряхивая пепел в банку из-под кофе.

– Она даже не заметила, что ты ушла. Я знаю, вы бы никогда не стали общаться друг с другом, если бы не эта двушка, которую вы снимаете на двоих. Ты другая. Совсем другая.

– Какая?

– Просто другая. Будь я тобой, я бы держался от нее подальше. Ты ведь не хотела сюда ехать?


– Не хотела, – вздохнула я, сползая по стене и садясь на холодный пол и пытаясь найти кроссовки. – Но Оксана сказала, что у ее друзей свадьба.

– Друзей?! – усмехнулся Игорь. – Я знаю эту девушку меньше месяца. Этих людей она видела сегодня впервые в жизни, как и ты. На ее месте я бы сам отказался ехать. Отказался от своего же предложения, понимаешь? Это своего рода игра. Мне было интересно. Интересно, как она поступит. Как далеко она может зайти. Она считает себя взрослой, а на самом деле – маленькая глупая девчонка. У тинейджеров нет мозгов, и многие этим пользуются. Правда, это не мой случай.

– Я поеду домой.

– Прямо сейчас?

– Да, а что?

– Три часа ночи. Подожди до утра, днем я подвезу тебя. Договорились?

Он сел рядом у стены, плечом к плечу, вздохнул, затушил сигарету о край пепельницы.

– Иди спать. Не бойся, он не будет к тебе лезть, я за ним прослежу.

Я вернулась в комнату, где проспала два с половиной часа, и сняла свитер. Рукава растянуты, петли, несколько пятен от вина на груди. Я посмотрела на себя в зеркальную дверь шкафа. На животе, боках, плечах и запястьях начинали проявляться синяки.


Утром Игорь отвез меня домой. Ехали молча, в салоне играл старый забытый соул. На заднем сиденье небрежно лежала зеркальная камера, которую лысый носил ночью на шее. На объективе обозначилась небольшая трещина. Наверное, это я виновата – задела ногой в темноте, когда отбивалась от приставаний друга Игоря. Это была его камера. Не самая дешевая. Похоже, он увлекается фотографией. Я бы хотела такую. Ее не сравнить с моей «мыльницей, которая помещается в заднем кармане джинсов.

Я подняла голову и посмотрела в зеркало водителя. Со своего места я видела только правый глаз и бровь Игоря, что отражались в нем. Идеальная изогнутая бровь, густая и темная, а ниже – карий глаз, внешний уголок слегка приподнят вверх. Лучше всего это заметно, когда Игорь улыбается или смеется.

Не знаю, сколько времени я сидела неподвижно, боясь испортить отражение, и глядела в это зеркало. Хотелось взять камеру и запомнить этот момент навсегда: водительское зеркало, темно-карий глаз Игоря, тихий старый соул из динамиков, хмурый дождь по стеклу, запах его туалетной воды и сигарет.

Игорь остановил машину возле нашего дома у синего магазина «24 часа». Мы встретились глазами. Пересеклись взглядами в зазеркалье. Я видела все тот же глаз в небольшом зеркале, только теперь он видел меня, смотрел на меня, сквозь меня, вызывая учащенное сердцебиение и бег мурашек по холодной коже.

Мне стало не по себе от этого взгляда. Я не могла сказать ни слова. Мой голос будто отключили, нажав кнопку mute. Все, что я могла прошептать, это хриплое «спасибо». И поспешно выйти, почти выбежать из машины.

Игорь уехал. Я стояла в подъезде, и у меня горели щеки. Горели так, что казалось, будто плавится кожа…

* * *

Когда я поднялась наверх, Оксана сидела на разобранном диване в своей комнате, приглаживала растрепанные волосы, щурилась и зевала.

– Не сгоняешь за пивом? – сказала она вместо «привет», роясь в карманах куртки и вытаскивая мятые десятки и горсти мелочи. – Мне так хреново, умру, если не выпью хотя бы глоток…

Она сделала такое страдающее лицо, что отказать было сложно. Я взяла деньги, спустилась на улицу, зашла в круглосуточный магазин и попросила два литра чешского пива.

Рядом с кассой крутился парень среднего роста. Правой рукой он держал сразу две стеклянных бутылки, а левой довольно вертел связкой ключей, среди которых поблескивал брелок с логотипом BMW.

Парень ждал кого-то и косился на меня. Я косилась на него. Коротко стрижен, в солнечных очках, загорелый. Белоснежные шорты по колено, шлепанцы на босу ногу. Ноги были красивыми – спортивные, в меру натренированные.

– Привет, – поздоровался парень, специально растягивая букву «е». – Ты ведь подруга Оксаны?

– Да, – кивнула я, забирая пиво и сдачу. – То есть не совсем. Мы вместе квартиру снимаем в этом доме. А что?

– А мы с ней учились в одной школе. Видел вас вдвоем пару дней назад. Оксанка прошла и не поздоровалась.

# Примечания

1

Брендон Флауэрс – вокалист, клавишник и автор большинства текстов группы The Killers.