Назад в СССР
Надежда Нелидова

© Надежда Нелидова, 2021

ISBN 978-5-4496-6771-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Секса у нас нет…

И мы категорически против этого…»

Тогда, на первом телемосту, дама с роскошным начёсом просто не точно выразилась. Конечно же, она имела в виду разврат. Грязное смакование интимной близости. В её понимании, эротику. Но эротика в СССР тоже была – в слабеньком, зачаточном состоянии. Её выпалывали из жизни, из фильмов, из рекламы. Хотя – какая в те годы реклама…

Помню только три слогана: «Храните деньги в сберегательной кассе!» (а где ещё хранить?). «Летайте самолётами Аэрофлота!» (а чем ещё летать?). «Не пейте сырое козье молоко!» На картинке симпатичная коза, тянущаяся к листве. Крупным планом лист, по которому ползёт энцефалитный клещ. Потом, после Олимпиады, ещё появилась «Пейте фанту!»

В такую рекламу захочешь – при самом разнузданном воображении эротику не воткнёшь. И всё-таки это явление в моей жизни появилось, примерно, лет с… девяти (!). Вместе с неприличными анекдотами.

– Есть анекдот, про мужа и жену, – хитро посверкивал глазами рассказчик (сейчас это выглядело бы как ограничение «8 +»). – Мелочь, затыкаем уши!

Само собой, «мелочь» растопыривала уши локаторами. Хотя похабные анекдоты оказывались совсем не смешными и непонятными. То ли дело про волка и зайца, про иностранцев. Про чукчу и вечно попадавшего в забавные ситуации заику. Сейчас за них огребли бы нехилую статью: не толерантное отношение к малым народностям и людям с особенностями развития.

Да, как я забыла про одну из ярких и неотъемлемых форм советской сексуальной активности, как очереди! В стояние в очередях была вовлечена вся страна без исключения, от мала до велика, от 3+ до 90+.

Активисты выделяли смотрящих за порядком: они становились у прилавка и зорко отслеживали, чтобы никто не нарушил, нахально не втёрся. Со словами «Куда прёшь, тебя тут не стояло» – могучая, страшная в своём единении, монолитная очередь оттесняла и выбрасывала наглеца вон.

Чем ближе к заветному прилавку и дефициту – тем сплочённее толпа, тем теснее ощущался физический, почти родственный контакт. Раскачивания в едином порыве туда-сюда (фрикции), давка, боль, визг, писк, причитания, хохот.

На твоей шее обжигающее, возбуждённое дыхание. Спиной и пятой точкой чувствуешь трение чужой груди, живота, бёдер, колен, гениталий (какое счастье, что ты ещё мала и не понимаешь, отчего они каменно затвердели) … В свою очередь, в твою грудь, в живот и промежность – упираются горячие чужие лопатки, спины, тугие и дряблые ягодицы.

Вот уж был простор разгуляться любителям петтинга (удовлетворение, путём возбуждения эрогенных зон)! Человеческая многоножка: старики, дети, мужчины, женщины… Полный набор содомских плотских утех: групповой секс, фроттаж, гомофилия, геронтофилия, педофилия.

В общем, незабываемые ощущения, которые и сегодня испытывают американцы в свои чёрные пятницы.

Эротика впервые пришла на советские экраны во второй половине восьмидесятых, в виде невинной аэробики. Там задорно прыгали, нагибались, задирали ножки в ярких гетрах девочки. Купальнички туго обтягивали соблазнительные попки и грудки.

Я тогда работала на областной студии телевидения, и что-то поменялось в сетке вещания. Аэробику пришлось сдвинуть на более раннее время, а её место заняли телеочерки о людях труда. Так вот, один несознательный, политически не подкованный зритель (по голосу – пожилой мужчина) буквально атаковал студию ругательными звонками.

Он возвращался с работы в 17.00, а по новому расписанию аэробика уже заканчивалась. А он к ней привык. И как посмели его, потомственного рабочего, токаря шестого разряда, лишить приобщения к здоровому спорту и активному образу жизни?! Хотя бы пассивного, диванного?

Токарь-аноним бомбардировал письмами студию, городской и областной отдел культуры. Даже из Москвы спустилось письмо: дескать, вы это… Того, разберитесь, наконец, и верните потомственному рабочему то, к чему он стремится душой.

«Извращенец», – резюмировала редактор отдела. А он не был никаким извращенцем. Просто слаще этих девочек в купальниках ему до того видеть не приходилось. Тогда ещё не пришла мода на похудение и на гремящие кости. Девочки были плотненькими, упругими, в теле. Как сказал бы старшина Васьков: «Есть на что приятно посмотреть».

Вот, кстати, ещё «эротическое» воспоминание из семидесятых. Детский санаторий отправляется в деревенский клуб смотреть «А зори здесь тихие». Старшие группы уже посмотрели и шёпотом донесли: «В первой серии будет женская баня». Мы обмирали: «И что там будет видно?» – «» Всё…

Теперь я понимаю задумку режиссёра. Показать едва видимые в банном пару обнажённые, беззащитные тела: угловатые, девичьи – и зрелые, округлившиеся, ядрёные – готовые любить, зачинать и рожать новые жизни. И вот эти прекрасная тёплая, олицетворяющая Жизнь женская плоть скоро будет убита…

«А главное, детишек могла бы нарожать, а они бы внуков и правнуков, и не оборвалась бы ниточка. А они по той ниточке ножом…»

Нам было по 8—12 лет, но мы всё поняли. Никакого хихиканья в тёмном зале. Стояла абсолютная, мёртвая тишина. Воспитательницы и нянечки плакали.

В 1984 году мы с подругой пошли на фильм, что-то производства Восточной Европы. Фильм не был в широком прокате, его запустили как пробный шар. Чтобы прозондировать почву. Изучить реакцию советской аудитории.

Это мы и наше престарелое руководство ничего не знали о грядущей перестройке. А  уже вовсю, по наущению Збышека Бжезинского, шебуршали, прокатывали, примеривали. там

Названия фильма не помню. Сюжет самый примитивный, ни о чём. Здоровая красивая молодая бездетная женщина спит с таким же здоровым красивым молодым самцом. Кроме постели, их ничто не связывает.

Откровенные сцены, свободная любовь. Потом они ссорятся. Природа берёт своё, женщине не хватает секса. Но она хороша собой и быстро находит замену. Снова подробная постельная сцена, любовная прелюдия. На широком экране, самым крупным планом, при качественном освещении, хорошей операторской работе, выглядит впечатляюще – мы с непривычки смущённо переглядываемся и поёживаемся.

Вот начинается акт любви, героиня начала активно включаться в процесс… И тут полный облом, приехали. У мужчины-то процесс уже закончился. Он целует недоумённую героиню и вопрошает что-то вроде: «Милая, тебе понравилось?» И идёт в душ, перекатывая ягодицами.

А какое понравилось, прямо убила бы тапкой гада на месте. Всё, конец фильма. Идея: счастье и основа мироздания – в половой совместимости мужчины и женщины. От добра – добра не ищут. Граждане, во избежание досадного разочарования, держитесь проверенных партнёров. Именно партнёров, потому что любовниками их язык назвать не повернётся. Молодые животные, вернее, живые машины в постели. Эротикой тут и не пахнет, голая физиология.

Так же и в известной шоковой сцене в «Маленькой Вере»: механический процесс, сопровождаемый тяжёлым дыханием, усиленным потоотделением и работой сальных желёз – и ничего более.

Помните у Толстого: «»… Так вот, так же отечественный кинематограф, только что вышедший из советского пуританства «замуж» за западную свободу, лихорадочно торопился назваться продвинутым, сексуально раскрепощённым. Тянулся на цыпочках, изо всех сил пыжился, тщился доказать всему свету: Им, верно, нравилось… Как обыкновенно торопятся только что вышедшую замуж девушку в первый раз назвать madame

– И мы не дремучие! Мы тоже не лыком шиты! Тоже умеем! Не хуже вас: и так, и эдак!.

И нещадно шпиговал фильмы этими «так и эдак» – где надо и не надо. Чаще где не надо. Ну да эти фильмы ушли, не зацепившись в памяти.

«Зацепилась» прекрасная «Забытая мелодия для флейты». Там Татьяна Догилева встаёт из постели и не спешит накинуть халатик, дабы все успели убедиться в безупречности её форм (целомудренный вид сзади).

Этот кадр украсил фильм, как цветок. Но я-то была продукт своего времени и воспитана в воинствующем духе соцреализма. И сразу начинала терзаться вопросом: ведь каждая деталь должна нести смысловую нагрузку, нас так учили на уроках литературы. Какой конкретно смысл режиссёр вложил в эту сцену? Что герой Леонида Филатова влюбился, в том числе, и в красивое налитое тело? ). («Богатое тело. Хоть сейчас в анатомический театр!»

Но его жена (Ирина Купченко) тоже фигуриста и, если её раздеть, ни в чём не проиграет, а может, даже выиграет у медсестры Лиды… Тогда в чём идея-то?! Хос-споди, да угомонись ты, смотри дальше.

Вот тоже захватывающий детектив 1990 года, «Ловушка для одинокого мужчины». И снова шитая белыми нитками «голая» сцена. Лжесупруга демонстрирует прекрасно сложённое тело и великолепную девственную грудь.

И хотя где Робер Том, а где Толстой – снова просится сравнение. « Мими же в первое воскресенье вышла к обеду в таком пышном платье и с такими лентами на голове, что уж сейчас видно было, что мы не в деревне и теперь всё пойдёт иначе».

Вот и наш перестроечный режиссёр в первый же подходящий, на его взгляд, момент раздевает героиню и даёт возможность зрителям продолжительно любоваться её наготой.

Пострадал бы фильм, если бы не было этой сцены? Ничуть, пожалуй, даже выиграл бы без этого отвлекающего эпизода. Но режиссёр грозно оглядывается, одёргивает пышное платье и поправляет выдающиеся ленты на чепце: «Мы не в деревне (не в СССР). И теперь всё пойдёт иначе. Мы вас приобщим к европейской цивилизации. Приучим не отворачиваться».

Приучили. Сейчас любовные телешоу показывают в детское время. На экране бесцельно и лениво шляются или валяются в постели полуодетые и вовсе раздетые особи – смотри не хочу. Насытились и пресытились. Не то, что эротикой – порнографией никого не удивишь. На любой вкус и цвет – и групповой, и противоестественный, и садо-мазо – в свободном доступе в российском интернете для зрителей «3+». Если ваше дитя научилось мягким пальчиком нажимать кнопку – вполне может нечаянно попасть на сайт с красивыми яркими тётями.

Как это отражается на детской психике? Обратитесь к детской криминальной статистике.

В своё время дама с начёсом, вызвала веселье и гомерический смех публики. А на самом деле-то она, как наседка – цыплят, распушив крылья кинулась наивно защищать от европейского «коршуна» советское, взращиваемое 70 лет, целомудрие. Но тогда никто об этом не подозревал.

СЮРПРИЗИКИ

У меня есть знакомая, назовём её Маруся: прекрасная женщина, красавица, душа компании, заводила, хохотушка. Хлебосольная, мастерица на все руки, а песни поёт… Коня на скаку, в горящую избу, и так далее.

Я беру её с собой на рынок – вернее, она сама напрашивается, хлебом не корми. У неё, например, талант сторговать хорошее мясо или рыбу, а то мне вечно подсовывают дрянь. Или в магазине – если предстоит выяснение отношений при возврате некачественной вещи. У Маруси прямо глаз загорается в предвкушении борьбы за справедливость и за права потребителей.

Она никогда не ругается, не скандалит, не повышает голоса. Вздохнёт – и тщательно, вдумчиво, многозначительно, не спеша начинает поддёргивать и закатывать рукава.

Делает это как перед трудоёмкой, но необходимой работой – чтобы не запачкаться. Этого достаточно, чтобы чирикающие продавцы сбились в кучку и притихли. Они сразу чувствуют в Марусе достойного соперника.

Видимо, в процессе борьбы за справедливость она подпитывает себя энергией. Румянеет, хорошеет, молодеет, расцветает на глазах. Помните, в фильме «Вокзал для двоих»: «Ну, наглая, а? В магазине тебя оскорбляют, придёшь на рынок отдохнуть…»?

Раскатывая рукава обратно, Маруся удовлетворённо замечает:

– В следующий раз проблемы будут – снова меня зови.

Я-то совершенно не умею ставить себя с людьми, от которых завишу. Например, с домработницами: их я иногда приглашаю сделать генеральную уборку. Большой дом давно стал обузой, но продать рука не поднимается.

Раньше приходила тётя Маша. Я уезжала по делам, а её оставляла на целый день. По приезде меня встречал смущённый, притихший дом. Он стоял, как бы потупившись, ошеломлённый непривычным, идеальным порядком.

Сиял промытыми глазами окон, парил, дышал свежестью, девственной чистотой, невинностью. Он не верил в собственную красоту, как Золушка перед балом, как преображённая свадебным нарядом дурнушка. В солнечном или электрическом свете безупречно блистало и переливалось, радовало глаз всё: от кастрюли до плинтуса, от лестничной ступеньки до висюльки в люстре.

Тётя Маша уехала к дочери в другой город. Сейчас я сама обречена бороться с пылью и грязью. Потому что тётя Маша меня избаловала и развратила. Я сравниваю приходящих женщин с тётей Машей, далеко не в их пользу.

И понимаю: настоящая, родная домработница – это находка, редчайший талант. Штучный товар. Сердце дома. Бриллиант чистой воды. Член семьи.

Какой дурак сказал, что незаменимых людей не бывает?!

Прошу подругу поделиться своей домработницей, «на разочек». Куда там. Вцепилась мёртвой хваткой. Молчит как партизанка. А ну перехвачу, переманю?! Подруга, называется. С другой стороны, как можно делиться членом семьи?

Женщины, которые откликаются на объявления или бывают присланы клининговой фирмой, у них свой прайс. 1кв. метр – 100 руб. Или 150.

Увы, это женщины по вызову. Дневные бабочки. Путаны в кружевных фартучках, крутящиеся вокруг шеста… То есть вокруг швабры. Им надо быстренько отбарабанить постылую обязательную программу и бежать к следующему клиенту.

Имитируя уборку, с грохотом двигают кресла, столики, кашпо с цветами. (О Боже, опять царапины на полу!). Не жалея льют средство для мытья полов: потом три дня не выветришь. Щёткой энергично размазывают лужу посередине комнаты, чтобы пахло сыростью.

Пара таких уборок – и между половиц в утеплителе вырастет плесень. В ковре после сухой чистки скрипят крошки «ваниша». Какая там душа.

– Вы меня извините, но вот тут у вас грязь. И тут, – несмело разоблачаю я ретивую уборщицу. Поднимаю с «чистого» пола вынесенные сквозняком пушистые комки кошачьей шерсти. Провожу пальцем между рёбрами паровой батареи – черно.

Поджимание губ, хмыканье, полупрезрительная улыбка, невнятное бурчание под нос.

– Вы что-то сказали?

– Бу-бу-бу. Языком, что ли, ей пол вылизывать.

– Что, что?

– Ничего, это я так.

Нет, распустила, испортила, изнежила, изварлыжила меня тётя Маша. Лучшее – враг хорошего.

…Ширк-ширк сухой тряпкой – нетерпеливо, с заметным раздражением. Пританцовывают, гарцуют как лошади (на следующей точке вызова клиент заждался):

– Ну, теперь чисто?!

Я вынимаю купюры. Мне хочется, чтобы это чужеродное существо быстрее покинуло стены дома. Легче самой переделать огрехи.

Я не могу с видом фурии ходить по пятам, уперев руки в боки и тыкая пальцем:

– Вот здесь тряпочкой извольте пройти. И здесь.

Стыдно, ведь мы взрослые люди, а приходится отчитывать, как нашкодившую школьницу.

Ау, тётя Маша, где ты?!

КРОЛИКИ И УДАВЫ.

Итак, я не умею ставить себя с людьми, от которых завишу. Со строителями, сантехниками, электриками, землекопами, автослесарями.

Хотя вообще-то это они зависят от меня. Они заинтересованы, чтобы сделать всё, без сучка и задоринки. Это я нанимаю их, чтобы починить сантехнику, холодильник, электрокотёл, крышу. Провести земляные работы.

По правилам игры, я должна задавать тон и ставить условия. Но почему снова и снова чувствую себя перед ними как кролик пред удавом?!

О, я изображаю из себя деловую. Мол, не смотрите, опыта у меня ого-го. Я тёртый калач. Стреляный воробей. Меня на мякине не проведёшь. Будьте добреньки, договор об оказании услуг по пунктикам, чтобы потом никаких непоняток.

– Брось, хозяйка, – добродушно гудит бригадир Миша. – Не смеши людей. Мы тебе что, на бандитов похожи? Сфуя… То есть сделаем, как для себя. Делов-то на ёп…

Миша обиженно бьёт себя в гулкую широкую грудь. Напирает, загоняет меня в угол, нависает, божится, дышит варёным луком. И я сникаю, сдаюсь. Чувствую себя нелепой и смешной с листочком «договора». В самом деле: выкопать траншею длиной восемь метров, глубиной полтора… Делов-то.

А что матерятся… Вон, в Кремлёвском Дворце съездов со сцены поют блатняк, через слово грязный мат. И ничего, народ доволен. Подтопывает ногами в такт, подпевает.

Через 15 минут Миша возникает на пороге:

– Хозяйка, мы так не договаривались. Там щебёнка пошла. Дофуя… достало выковыривать.

Обещаю доплатить «за щебёнку». Ещё через 15 минут – грохот гневно швыряемых лопат и ломов, топот могучих гегемонских сапог.

– Хозяйка, давай расчёт. Наёп… То есть наткнулись на бетонную фуяку. На глыбу, в смысле. Мы подряжались – что?

– Что?

– Мы подряжались землю копать, а не экскаваторными ковшами вкалывать.

– Мы договаривались выкопать траншею!

– Вот сама и копай. Сколь на часах-то? О, ёп! Уже десять! Сколь там накапало?

Миша молниеносно, с бешеной скоростью калькулятора, наморщив лоб, в уме вычисляет, плюсует, умножает, накидывает, прикидывает. Со сдержанным пролетарским достоинством называет сумму.

– Вы с ума сошли! Вы часу не проработали!

В ответ в три глотки поток отборной брани. Перехватывают черенки лопат, потрясают, наступают, окружают, угрожают, теснят… Да нате, нате вам ваши несчастные деньги, только отвяжитесь!

Сгрудились в кружок, сомкнув лохматые головы. Слюнявят пальцы, делят добычу по трём парам с готовностью подставленных ковшей: не экскаваторов – ладоней. Хозяйски, натружено, заслуженно, устало топая сапогами, троица удаляется в сторону вино-водочного.

Тот кусок бетона вечером, после работы, обвязав тросом, вытащили муж с соседом за двадцать минут.

***

По-видимому, Мишина бригада имела проблемы не только со мной, потому маскировалась под разными никами.

Несколько раз я звонила по другим телефонам. Поддавалась обаянию звонких, зазывных объявлений. «Муж на час!» «Делаем как себе!» «Профессионализм! Сроки! Качество! Гарантия!».

Приезжал тот же Миша со товарищи. Я в ужасе махала руками. Не они, а я готова была провалиться сквозь землю. Миша-то как раз чувствовал себя прекрасно. Уверенно, зло, весело смотрел в глаза. Подмигивал: «За ложный вызов будем платить? У нас время – деньги!».

***

Думаете, перевелись на земле русской умельцы? Я смотрю из окна, как растёт домик у соседа. Не домик – игрушечка.

Сосед неказистый, сутуленький мужичок в «куфаечке». Вылитый Василий Скуридин из фильма «В той стране» (очень, очень рекомендую). Удивляюсь, что в нём нашла красавица жена? Потом понимаю – что.

Он не может ходить спокойно – только рысью, бегом. Чувствуется, что в эти минуты не знает, куда деть руки: нелепо растопыренные, торчащие клешнями, несоразмерные его тощенькому тельцу, непривычно праздно болтающиеся без дела.

Но вот добежал до топора, стамески, рубанка, пилы, лопаты, косы… И нет прекраснее, ладнее Человека Труда на Земле.

Сосед не стал нанимать строительную бригаду. Из родной деревни пригласил трёх таких же сноровистых мужичков. У нас это называется – созвать «помочь», «веме». Я посматриваю в окно, и душа моя поёт.

Это не работа, а песня. Всё слажено, продумано, любовно. Не по дням, а по часам растёт дом – не «как для себя», а именно для себя.

Не мешайте вы русскому мужику, не заставляйте с болью вскрикивать: «Эхма! Какую страну проср…!» – и заливать боль водкой. Если по-другому не умеете, грабьте, душите – но хоть капелюшечку воздуха глотнуть давайте – да ведь он воспрянет, всю Россию застроит.

Мои знакомые возмечтали обзавестись домиком в новом посёлке. Он состоит из одинаковых, как близнецы, коттеджей – с виду нарядных лялек.

Но передумали, увидев, как он строится. Как прораб роется в стройматериалах, отбирая лучшее. Потом это лучшее машинами вывозится в неизвестном направлении.

Мужички-строители шевелятся как неживые, застыли спящими царевнами. Так и хочется придать этим царевнам ускорение в пятую точку. Не на себя кропают – на чужого дядю.

За ними нужен глаз да глаз, контроль за каждым шагом – что нереально. Нужно уметь лаяться или одним грозным взглядом ставить сачков на место, как Маруся. Но Марусь на всех не напасёшься.

Новосёлы жалуются на холод, на чёрную плесень в углах, на тухлую воду в подвале, на унитазы, в которых плавает дерьмо.

Да, договор обещал гарантию 10 лет. Но гладко было на бумаге. Суды, экспертизы, силы, время, нервы… Новосёлы проклинают горе-строителей, плюют на гарантию и сами кое-как исправляют недоделки.

СОВЕСТЬ НЕ ПОЗВОЛЯЕТ.

…А вот шествует парочка из старой деревянной, заречной части посёлка. Он забит избушками-развалюшками, больше похожими на сараи.

Дяденька с тётенькой идут мимо – не дворцов! – наших скромных кирпичных и блочных домиков. Идут, как экскурсанты, разинув рты, сворачивая шеи.

Неприязненно рассматривают беседки, клумбы, верандочки, террасочки, увитые плющом и девичьим виноградом. Человеку свойственно украшать кусочек земли, на котором он живёт. Всё самодельное, сделанное хозяевами, кто во что горазд, на досуге, после работы, из подручных материалов.

– Раскулачивать пора. Всё им мало… – бормочет женщина. – Всё хапают. Всё деньги зарабатывают…

Звонкоголосая соседка Катя высовывает кудрявую голову под рабочей косыночкой за калитку. Молоденькая швея-надомница, двое детей, муж шофёр. Весело интересуется:

– Да кто же вам не позволяет зарабатывать?

– А нам… А мы… А совесть не позволяет, ясно?! Знаешь такое гордое слово: со-весть?! А, где вам, богачам, понять.

Гениально отбрив Катю, парочка люмпенов гордо, спесиво даже удаляется. Всё туда же, куда не зарастёт народная тропа: к вино-водочному.

Мы, бессовестные кулачки, переглядываемся. И обычно бойкая на язычок Катя не находится, что ответить.

ПИРОГ С СЮРПРИЗОМ.

Жду гостей. На сладкое пеку пироги с грушами «дюшес». Кладу «сюрпризики»: не монетки и не фаянсовые фигурки, чтобы, не дай Бог, гости не переломали зубы. В каждой порции – бобы. Кто сказал, что бобы не гармонируют с грушами?

Накануне в кулинарной передаче ведущая очень расхваливала пергаментную бумагу для выпечки. Ну, я сбегала купила. В красивой такой, яркой глянцевой упаковке.

Читаю на упаковке:

– Пергамент идеально подходит для выпекания кондитерских продуктов.

– Не требует смазывания жиром. Не прилипает ни к продукту, ни к посуде.

– Предотвращает пригорание выпечки, сохраняет духовку чистой.

– Пригоден для многократного использования.

Мечта хозяйки! Где ж я раньше была?!

Вечером гости в прихожей принюхивались к вкусным запахам и нахваливали хозяюшку. А я, крича: «Раздевайтесь, проходите!» – чуть не плакала. Ножом пыталась отскоблить от пирога идеальный, не требующий смазывания пергамент. Он не просто прилип: он намертво присох, въелся в пироги так глубоко, что не брал острый нож.

– Ты из какого сорта груши для пирога брала? Кожура какая странная… Не жуётся.

– Так, говоришь, пироги с сюрпризом? – гости осторожно извлекали из ртов, из зубов застрявшие, крошащиеся клочки пергамента. Вежливо сплёвывали в ладошку.

Время чая прошло очень увлекательно: гости вилкой разламывали куски пирога и тщательно искали и выковыривали коварные пергаментные «супризы». Их много было, сюрпризов.

Когда гости ушли, я до ночи отскребала противни («Не прилипает к форме… Сохраняет духовку чистой»).

Думаю, про многократное использование говорить излишне.

P.S. Этикетку на всякий случай сохранила.

СКУПОЙ ПЛАТИТ ДВАЖДЫ.

Не дважды – трижды, четырежды. Да чего там: несоизмеримо, в десять, в сто раз больше платит.

Зарплаты падают, пенсии съёживаются, цены растут, поборы увеличиваются. Предъявители услуг ищут новые способы, не ударив палец о палец, пополнить карманы. Сделать деньги из воздуха, как лиса Алиса и кот Базилио.

До сих пор бесплатные СМС-информации о звонках подразумевались сами собой. Когда телефон был занят или вне доступа, пропущенные звонки высвечивались. Бери и спокойно перезванивай.

Бац – и оператор объявил услугу платной: 30 рублей в месяц. Чтоб абонентам жизнь мёдом не казалась.

То есть, заваливать с утра до вечера лавиной непрошенного, никчёмного, отвлекающего и мешающего, раздражающего, обрыдлевшего хуже горькой редьки телефонного СМС- спама (хлама) – это пожалуйста.

Блин, да сколько можно?! За горло берут! А вот фигу вам. Принципиальный муж разозлился, пошёл в офис и письменно отказался от опознавания звонков. Говорила я ему:

– Плюнь, не связывайся. Тридцать рублей каких-то.

– Ага. С каждого абонента по тридцатнику. А нас миллионы. Вот и считай.

Муж был донельзя доволен и потирал ручки. Как же, сэкономил три гривенника. И… едва не потерял десятки знакомых и друзей!

Сначала они ему говорили: «Мы тебя набирали по срочному делу. Было занято – чего не перезвонил?» – «Да понимаешь, – пускался в пространные объяснения муж, – у меня эта услуга отключена. Звонки не отсвечивают».

Ему, естественно, не верили:

– Ну, ну. Отключена, говоришь. Ты, если что не так, обиделся там на что – так скажи.

Один раз муж не перезвонил, другой, третий. И вот уже знакомый разговаривает нехотя, сквозь зубы. Другой в ответ вообще не поднимает трубку. Типа, раз ты в упор не видишь моих звонков – и я твоих не слышу и не вижу.

Помаялся муж – и снова подключился. Нате, жрите, давитесь своими тридцатью сребрениками, акулы капитализма!

Знакомая старушка из Америки – не миллионерша! На социальном пособии! Звонит каждую неделю и не спеша, со вкусом болтает со мной по часу. Если бы я осмелилась сделать в ответ четыре аналогичных звонка – просадила бы две моих пенсии и пошла на паперть.

ВЕРНУТЬ – НЕ ВЕРНУТЬ?

Купила я в магазине косметики питательный крем для рук. Дома выдавливаю – брызгает вонючая водичка, потом выползает червячок крема: желтоватый, рыхлый, липкий, прогорклый. ВЕРНУ.

По закону, косметика обмену и возврату не подлежит. НЕ ВЕРНУ.

А вот возьму и напишу в надзорные органы. Нужны хозяину магазина проверки, проблемы? Был бы магазин – а статья найдётся. ВЕРНУ.

С другой стороны, раз прогоркло – значит, продукт натуральный и не напичкан консервантами. НЕ ВЕРНУ.

Но ведь просроченный жир – это канцерогены. Яд для кожи. Возможная онкология. Оно мне надо? ВЕРНУ.

Туда автобусом 20 рублей. Обратно 20. А крем стоит полсотни рублей. Плюс потраченное время. Шкурка выделки не стоит. НЕ ВЕРНУ.

А таких тюбиков у них, небось, целая партия, может, не одна коробка… Это скольких же гражданок, заботящихся о мягкости и упругости кожи рук, они надуют? Вряд ли ещё найдётся кто-то идейный и принципиальный, вроде меня. ВЕРНУ.

Продавец – молоденькая девочка, беременная на последних месяцах. Расстроится ещё из-за ерунды. Разборки, то, сё. Не дай Бог, преждевременные роды, осложнения. Жалко девочку. НЕ ВЕРНУ.

А какую-нибудь подслеповатую бабулю, решившую поухаживать за натруженными сморщенными ручками – не жалко? ВЕРНУ.

Вот такой диалог с самой собой я прогнала в уме. Я прямо измучалась вся над неразрешимой дилеммой.

На всякий случай, сунула тюбик в сумку. И когда была в городе, зашла в магазин. Продавец была уже другая, пожилая женщина. Она равнодушно, даже не отвинчивая пробку, поменяла тюбик.

– А где ваша напарница, девочка?

– А она у нас родила! В декрете. Теперь только года через три выйдет.

Ну и славно! Ну и дай Бог!

КТО ПРО ЧТО – А ВШИВЫЙ ПРО БАНЮ.

Только не вшивый – а блохастый. И не про баню – а про дезинсекцию.

Мы тогда жили в однушке на первом этаже. Животных не заводили: в семье маленький ребёнок с аллергией. А чтобы не было скучно, у нас собирались на посиделки девчата, тоже со своими детьми.

И вот мы стрекочем, вяжем свитерочки. Смотрим телевизор, обсуждаем: то ли Просто Марию, то ли богатых, которые тоже плачут. Я незаметно почёсываю спицей босые ноги.

– Странно. Комаров нет – а ноги зудят.

Тут же одна подруга, плюнув на приличия, энергично впивается ногтями и царапает лодыжки:

– И у меня давно свербит. Я очень внушению поддаюсь.

Вторая, почёсывая ногу о ногу, авторитетно говорит:

– Это нервное. Передаётся, как зевота.

Вечером я ползала, собирала с пола игрушки. Смотрю: к ноге пристала какая-то чёрная точка. Решила смахнуть – а точка как брызнет! А вот ещё точка. И ещё.

А-а-а! Так вот как выглядят блохи! Гадость какая! А ребёнок весь день на ковре!

Пропылесосила и свернула ковёр, вынесла на лоджию. Промыла пол со стиральным порошком, за неимением других дезинфицирующих средств. Время-то девяностые, порошок – и тот дефицит. Блохи помылись, повеселели, воспрянули и активизировались.

А для меня начался многосерийный коммунальный ад. В жэке сказали, что квартира моя собственность. А стало быть, то, что в ней ходит, летает, ползает, скачет и кусается – это сугубо моя личная проблема. И вообще, уничтожение насекомых – дорогое удовольствие. И вообще, всё сейчас дефицит, в том числе дезинсекционные препараты.

В СЭС мне сказали, что в стране кризис. Отдел по борьбе с насекомыми приказал долго жить. Говоря современным языком, борцов с насекомыми оптимизировали. Денег нет, но вы держитесь.

В администрации меня послали на три буквы. Обратно в ЖЭК. Потому что отрывать серьёзных, уполномоченных людей по таким пустякам – это возмутительно. Это даже оскорбительно: где администрация с глобальными задачами – а где блохи.

Блохи были в моей квартире и отлично себя чувствовали. Размножались не в геометрической, а в космической прогрессии.

Что делать?! Снять чужую квартиру на время? Съёмные квартиры тоже были дефицитом.

Меня, как прокажённую, перестали приглашать в приличные дома. Нас с сынишкой объявили персонами нон-грата, так как мы могли быть переносчиками потенциальной заразы.

Тут ещё подруга по телефону рассказала, как знакомую её знакомых покусала блоха. В ранку попала инфекция – заражение крови – и бедняжка чуть не лишилась ноги. А я после такого ужастика чуть не лишилась разума.

Жить захочешь – не так раскорячишься. Мои руки приобрели нечеловеческую реакцию, пальцы – ювелирную точность и сверхчувствительность.

Мои глаза без специальных оптических приборов могли углядеть микроскопические, микронные, стремительно движущиеся частицы – хоть сейчас на конвейер часового завода. Моим проснувшимся первобытным, диким, молниеносным рефлексам обзавидовался бы Маугли.

«Выкусывать блох», – называл это муж. И ещё говорил: «Наша мама занимается грумингом». Вольно ж ему резвиться. Он самоустранился от проблемы, потому что работал с утра до ночи. А я, видите ли, прохлаждалась в декрете.

…А знаете, что самое трудное при ловле блох, заявляю как профи? Нет, не их захват. Они ж, как учуют кровь, самозабвенно впиваются своими жвалами, вбуравливаются с головой и впадают от счастья в транс. Только перебирают волосатыми лапками – как перебирает сосущий младенец мамкину грудь. Бери голыми руками.

Самое трудное – это их уничтожение. Они же крошечные, как остриё иголки, и абсолютно плоские. Бошки им отрывать? Попробуйте, неблагодарное занятие.

Я гуманно топила кровопийц в банках с водой. Банки не выбрасывала как вещдоки. Потому что в ЖЭКе мне подозрительно и резонно сказали:

– Слушайте. А не плод ли это вашего буйного (подтекст: больного) воображения? Соседи-то у вас не жалуются ни на каких блох.

Слева жила пара маргиналов, из чьей квартиры в вентиляционное окошко поддувало убойным спиртовым амбре. По этим соседям хоть стадо слонов пробегись – они не заметят, пребывая в своих нирванах.

Справа жила восьмидесятитрёхлетняя бабушка, постоянно забывающая выключать газ. А блохи – они ведь тоже не хотят взрываться, а как раз наоборот, очень хотят жить.

И лишь когда я подключила СМИ и пообещала написать в Москву – о! Вот тогда ко мне явились две тётеньки в синих сатиновых халатах, в высоких резиновых сапогах и в «лепестках», вооружённые чем-то вроде краскопульта.

Они тоже были настроены скептически, пока я не предъявила им плотно закрытые банки с мелкими утопленниками. Были обработаны моя и соседские квартиры, а также подвал. Там и нашёлся источник бед: он же родильный дом и стол для насекомых. Большой дохлый крыс.

В тот же вечер атаки кровососущих гадов прекратились. Отдельные вялые поползновения случались – но это были остаточные явления. Спасибо тем, кто отважно дочитал до конца эту тошнотворную историю.

Но сколько времени, сил, бессонных ночей, нервов и первых седых волос мне стоила эта ничтожная, мерзкая проблемка. И тщетно я взывала к службам и обещала заплатить какие угодно деньги – я угодила в период безвременья, безвластия.

Провалилась и зависла, как миллионы моих соотечественников, в заколдованном отрезке времени. Когда безалаберный, дешёвый советский коммунальный сервис уже приказал долго жить. А безалаберный, дорогой и вороватый капиталистический ещё не наступил.

Сейчас, когда писала про блох, опрометчиво слазила в Интернет, ища информацию. До сих пор меня атакует конверсионная реклама. Десятки непрошенных ярких, весёленьких баннеров всплывают и выпрыгивают в самых неожиданных местах и в самое неподходящее время.

«Решим вашу проблему!»

«Уничтожим клопов, тараканов, блох, муравьёв, мышей с первого раза! Быстро, безопасно! Гарантия!»

«Замучили насекомые? Звоните профессионалам!».

Коробочки ещё такие появились, ультразвуковые. Включаешь в сеть: и оля-ля! Вся членистоногая, чешуекрылая, колюще-сосущая, хитиновая братия радостно уползает, ускакивает и улетает на ПМЖ к соседям.

Кто-то сравнит назойливую неистребимую рекламу с блохами. Милые мои, ничего-то вы про этих милейших насекомых не знаете, иначе бы не говорили. Не верите – спросите у профи. То есть у меня.

КРИБЛЕ-КРАБЛЕ-БУМС!

К хорошему привыкаешь быстро.

И уже не замечаешь, что в банке сидишь в удобном кресле, с талончиком в руках. Ждёшь, когда приветливый женский электронный голос назовёт номер твоей очереди.

А девочка оператор, улыбаясь, скажет: «Добрый день!». А прощаясь: «До свидания, всего доброго!». Да по имени-отчеству! И никаких между вами пуленепробиваемых стёкол с хрипящим микрофоном.

Как будто всегда так было, правда?

А не хотите, каких-нибудь пятнадцать лет назад: очередь до дверей, дышать нечем, давка, крики: «Вас здесь не стояло»?

Кондиционеры только для белых: в кабинках операционисток. Видно сквозь толстое стекло, как от ветра шевелятся их причёски. Им холодно: кутаются в накинутые тёплые кофты.

А в зале невыносимая жара и духота. Клиенты, чтобы не упасть в обморок, выскакивают на улицу глотнуть свежего воздуха.

Не помните? Короткая же у вас память.

Берём много раньше: в 1985 году мы покупали в городе домишко. Папа занял очередь к нотариусу до зари – и мы стояли, подменяя друг друга, весь день. теснясь и выдавая чудеса эквилибристики на кривой, деревянной дореволюционной крутой лестничке. Она была забита такими же бедолагами, как мы.

Нотариус – единственная на весь город – с гордо вздёрнутой головой, то и дело куда-то уезжала: обслуживать инвалидов. Шёпотом говорили: блатных, на дому. Забыли это золотое времечко?

И нотариус была золотая женщина. И поражала наше скромное советское воображение количеством массивного золота. Оно было всюду: на руках, на пальцах, на шее, на груди, во рту и в ушах. В сущности, она носила на себе ассортимент небольшого ювелирного магазина.

…А как в регистрационную палату в начале двухтысячных занимали с трёх утра? Пробиться в кабинет – уже счастье. Участники сделки, благоухая потом и валокордином, толпились вокруг стола регистраторши. (Предложить присесть?! Обойдётесь!).

– А где справка о том, что вам выдали справку там, где должны получить справку в том, куда вы должны предъявить справку, что вы не верблюд? Ах, нет такой? Приходите следующий раз.

Сегодня вы входите в МФЦ (многофункциональный центр).

Справа что-то вроде рецепции: дают консультацию, бесплатно распечатывают бумаги. Терпеливо объясняют, какую кнопку автомата давить, в какое окошко записаться. Непонятливых бабулек под ручку ведут в нужную кабинку, усаживают на стульчик.

Слева буфет с чаем-кофе и горячими булочками. Кулер со свежей водой и горкой пластиковых стаканчиков.

Вдоль стен – пухлые кожаные диванчики, в которые погружаешься, как в облака… Нарядный красный дерматин уже успело порезать перочинными ножиками неистребимое племя вандалов – но ничего. Москва не сразу строилась.

Наверху, на втором этаже – нотариусы.

Ни в какой банк через дорогу бежать не нужно – касса и банкомат перед вами. Электронная очередь. Все вежливые, все спокойные, никто друг на друга не орёт и не толкается.

Фантастика! Каких-нибудь 15 лет назад вы могли такое вообразить?

А можете представить, чтобы в автобусе водитель курил, пуская клубы дыма в салон, а пассажиры помалкивали и покорно дышали никотином? А ведь такая картина наблюдалась ещё года три назад.

А чтобы кондукторша была эдакая разбитная намалёванная деваха, почти в неглиже, с грязными босыми ногами в сланцах? По дороге то и дело подсаживались её дружки и подружки. Бесцеремонно, с матерком, обсуждали свои дела на весь салон. С визгом обжимались на виду у пассажиров – бордель на колёсах.

Динамик над головой надрывался:

«Если она тебя достала,

Или ты её достал,

Если она хотела секса,

Но у тебя не встал…»

– и мамочки зажимали детям уши. Было, было такое в коммерческих автобусах. Кто сейчас вспомнит?

***

Ровно два года назад мы с мужем и ещё десяток страдальцев-автовладельцев третий час стояли (за неимением стульев) в крошечной конторке страховой компании.

Страховичка – эдакая бледная мышка в очках – визгливо покрикивала, командовала, хамила, швыряла бумаги. Опытно так, со вкусом, несмотря на молодость.

Откуда, из каких глубин советского дефицитного прошлого, набралась она этих спесивых манер и словечек, умения упиваться маленькой властью?

Здоровые мужики, которые бы её одним пальчиком вышибли из кресла, угрюмо сжимали кулаки. Но помалкивали: придерётся к какой-нибудь букве – и будешь завтра опять с зари куковать под дверями. А я с тоской думала: «Быстро же мы возвращаемся в советское прошлое».

Нынче пришли в ту же конторку – а там, где сидела страховичка – стоят автоматы. Никакой очереди! Вбиваешь данные, платишь – автомат добродушно гудит и выдаёт тёплое, свежеиспечённое страховое свидетельство.

А страховички – нет!! Вот будто сквозь землю провалилась! Будто корова языком слизнула. Будто пришёл добрый волшебник, ткнул в злюку волшебной палочкой и произнёс: «Крибле-крабле-бумс!» Или: «Крекс! Пекс! Фекс!».

И она: «Пуф!» – взорвалась, забрызгав всё вокруг, как инопланетянин-головастик в детской компьютерной игре.

Этот добрый волшебник называется – Роботизация. Жаль, автомат недолго проработал, завис и потух.

Выражаясь языком советских газет, мы ещё наблюдаем «отдельные недостатки». Главный недостаток: нас всюду обдирают как липку. Но – заметили? – обдирают осторожно и насторожённо. Сквозь зубы, не от чистого сердца, с видимостью – но уважения!

Чем чёрт не шутит: потихоньку научимся себя уважать – а там дозреем, научимся защищать свои права. Сначала потребительские – а там, глядишь, и гражданские. Москва не сразу строилась.

***

Написала о самоуважении – и беру слова назад. Такой вдруг тоской и обречённостью повеяло от только что увиденной сценки…

Сегодня ехала в автобусе, людей – битком. Принимают немыслимые акробатические позы, чтобы удержаться на ногах и пропустить двигающегося танком кондуктора. Осторожненько нащупывают носком ботинка свободное место, чтобы втиснуть ногу.

Нависают над сидящими, изо всех сил стараясь на них не плюхнуться. Цепляются друг за дружку: до поручней через чужие головы не дотянуться.

В таких автобусах специальное место для кондуктора не предусмотрено. Обычно выделяется одно кресло ближе к водителю и выстилается круглым домашним ковриком из цветных тряпочек. Или швыряется какая-нибудь авоська с замороженной курицей – тоже, считай, территория застолблена. Не влезай (в смысле, не садись) – убьёт!

Иногда приклеивают бумажку: « Зимой какой-то остряк нацарапал на снежном окне: « Место кондуктора не занимать!». В окно кондуктора не смотреть!».

А этот автобус большой. В таких кондукторы облюбовывают для себя два спаренных передних кресла. Чтобы ехать и не касаться простых смертных.

Кондукторша может шастать по салону всю смену. И всё это время, по негласному закону, – сакральные, неприкосновенные кресла будут пустовать. Даже если в автобусе яблоку негде упасть, как сегодня.

Несколько раз я осмеливалась сесть на одно из запрещённых кресел. Кондуктор теряла дар речи от моей наглости. Жгла, испепеляла и ела меня неприязненным взором всю дорогу. Садилась, каждый раз будто ненароком, с ненавистью толкая меня всем телом и кондукторской сумкой.

Кресла были её неприступным, профессиональным троном. Они придавали ей значимость, компенсировали маленькую зарплату и тяжёлую работу. Кондукторское кресло – это и было олицетворение маленькой сладкой власти. А тут какая-то самозванка, Лжекондуктор Годунов…

Но вот входит молодая мама с ребёнком на руках – сама ещё девочка. Народ ради неё идёт на последний героический рывок. Исхитряется совершить невероятные, на грани мистики, телодвижения.

Раздаётся по сторонам, втягивает животы, образуя для них живой коридорчик: вперёд, туда, где места для инвалидов и пассажиров с детьми.

Там уже сидят инвалиды и пассажиры с детьми. Только лучезарно сияют нимбами два незанятых «кондукторских» кресла.

И что вы думаете?! Девочка одной рукой ухватывается за поручень, другой прижимает к себе малышонка. И стоит над пустыми креслами, робко поглядывая, но не смея их занять.

Мы с подругой, за несколько рядов от места действия, машем ей рукой:

– Девушка, что же вы, садитесь! Кондуктор не будет против!

Кондуктор жужжит своей кассовой машинкой. Мрачно, злобно оглядывает нас, столь нагло распоряжающихся её полномочиями. Не говоря ни слова, отворачивается и протискивается дальше в хвост салона.

Девушка так и не решилась осквернить кондукторское седалище. Ребёнок опустил головку на её плечо, как птенчик… Девушка годится мне в дочери. Кто сказал, что народ можно избавить от рабства, водя его по пустыне сорок лет?

О, тут одним поколением не обойтись. Вот и лежащий на плече молодой матери малышок что-то понимает. Смотрит умными печальными глазками, как маленький старичок. Делает выводы, привыкает к смирению. Неужто и из него вырастет маленький рабёнок?

***

Я за свою жизнь настоялась у врачебных кабинетов. Привычна к и к толкучкам, и к драчкам, и к застывшей в анабиозе очереди…

Но когда вижу в толпе юные растерянные лица… Уже заранее покорившиеся, уже , как необходимое условие жизни в этой стране… Будто ножом по сердцу. Наверно, эта готовность терпеть передаётся на генном уровне. понявшие и принявшие систему

Когда они ходили в садик, мы думали, что их ждёт совсем другое будущее, не как у нас. Мы ошибались.

…Шум, оживление у двери. Решительно раздвигает очередь женщина в белом халате, с кипой медицинских скрижалей. За ней табунчик хорошо одетых молодых людей.

В толпе проносится, как унылый шум ветра: «На форум молодёжный, патриотический… Селигер, что ли? Селигерцев без очереди… Это часа на полтора, не меньше…».

Уполномоченные прилизанные мальчики и девочки. Хихикают, прыскают, фыркают.

Вдруг спохватятся, вспомнят, что на них возложена важная государственная миссия… И солидно поджимают губки, серьёзнеют, каменеют (как сказал вождь: «бронзовеют») лицами.

Они ещё не научились, как старшие товарищи, смотреть брезгливо и значительно, сквозь и вскользь, вдаль и за горизонт, в сверкающие дали… В какую-нибудь Пальма-де-Майорка, Фиджи, Белиз…

Фиджи – это потом. А сейчас на холодном комарином Селигере они будут вволю кушать, пить и танцевать. И в перерывах с умными личиками презентовать глянцевые проекты из серии «фантастика».

Больничка бедновата, грязновата, и пахнет в ней… фу! Ничего, скоро юных карьеристов всячески обласкают. Их ждут чистенькие, оснащённые спецбольницы.

Только для белых. Гоу, негры, гоу.

Схема обкатана: спецпайки для себя, Майами для детей, патриотические речёвки (дацзыбао) – для простолюдинов.

Эх, пенсионеры! Чего вам терять, кроме потёртых пенсионных книжек? Ведь вы сила! Воздели бы свои палки и трости, потрясли бы в воздухе старомодными крепкими зонтами, грубо штопанными хозяйственными сумками – да хорошенько прошлись по прилизанным головёнкам. Чтоб, задрав штаны, селигерцы бежали не на дармовые тусовки – а жизни нюхнуть.

Но очередь глухо, мёртво молчит.

***

Блин, блин, блин, ну вот опять! Ну почему у меня вечно, как у того Петровича?! Который, что ни возьмётся собирать: мясорубку там, или детскую коляску – вечно получается автомат Калашникова.

А я, о чём ни возьмусь писать: о «муже на час», о вредной кондукторше или о блохах – обязательно вылезет мерзейшее, богопротивное мурло политики?

От которой! Меня! Уже! Тошнит!!

УЮТНЫЙ ДОМАШНИЙ ВЗРЫВ

Вот как сейчас помню: осень, девяностые. По телевизору показывают фильм-катастрофу, тогда ещё в диковинку. У самолёта срывает обшивку, ветер швыряет горошинами пассажиров и стюардесс…

И тут я ощущаю реальную опасность, которая здесь, рядом. Запах газа из вентиляции. Вентиляция давно плотно заткнута тряпками от соседских тараканов и табачного дыма. Но даже сквозь тряпки несёт кислым, едким запахом.

За стеной живёт маргинальный поэт. Ему единственному, первый и последний раз в истории нашего города, мэр подарил жильё за поэтический талант. Однажды он пытался свести счёты с жизнью посредством отравления газом. Не получилось. Жильцы хотели помочь ему претворить в жизнь задуманное, посредством мордобития – но поэта вовремя увезла скорая.

В соседней комнате живёт 78-летняя бабушка с атеросклерозом. Она ещё ничего, бойкая. Сама себя обслуживает: ходит в магазин, варит суп, ставит чайник. При этом постоянно забывает зажечь под чайником огонь. В таких случаях я бегу в соседний подъезд, звоню, мы с бабушкой устремляемся на кухню. Она каждый раз страшно изумляется, охает, бьёт себя по тощеньким бёдрам…

А сегодня дверь никто не открывает. Поэт в поисках пития и музы исчез месяц назад. Выглядывают соседи, охают, ахают. Мы звоним газовикам. Десять минут, пятнадцать, двадцать. Мне кажется, я уже не только чувствую газ, но вижу, как он тяжёлыми синими слоями плавает в моей кухне.

А глаза не в силах оторваться от экрана: вот она, волшебная сила искусства! Фильм-катастрофа закончился. Так, документы, наличные деньги при мне… Я выбегаю во двор, куда уже эвакуировалась часть жильцов с ценными вещами.

Ровно через пять минут приезжают газовики. Такое ощущение, что они тоже не могли оторваться от захватывающего фильма. Звонки на «04» бывают каждый день и предсказуемы. А здесь: откуда и когда узнаешь конец фильма…

Крутят в подъезде носами: «Да, прилично тянет газком». Я тянусь к кнопке звонка – меня перехватывает сильная рука. «Звонок электрический, можно только стучать».

Когда дверь начинают взламывать, выглядывает всклокоченная бабушка в мятой ситцевой рубашке: спала. На кухне привычная картина: свистит выкипающий чайник, залив плиту водой, свистит газ из конфорки. Погрозив бабушке пальцем: «А-та-та!» – газовики собираются удалиться. Жильцы берут их в кольцо:

– Послушайте, так же нельзя оставлять. Живём как на пороховой бочке.

– А что мы можем сделать? Инструктаж провели, не выселять же бабушку из дома. Да и нет такого закона.

– Выселять! – настаивают злые жильцы.

– Куда: в дом престарелых? И вам её не жалко? Возьмите над ней шефство, наконец.

Человеконенавистнические соседи переглядываются. Человеколюбивые газовики уезжают. Пятиэтажный дом остаётся один на один с забывчивой бабушкой и маргинальным соседом.

До сих пор помню письмо супружеской пары, пенсионеров из пригорода. Помню тон письма: тихий, привычно-обречённый… В одном рассказе есть сравнение: как если бы человек долго кричал, звал на помощь на берегу реки, сорвал голос. И устало, негромко, без боли сказал сам себе: «Не слышат…» Так и здесь.

Много лет эти пожилые муж и жена жили в своём доме, и много лет жаловались: в доме пахнет газом. Приезжали специалисты, обследовали котельную, ничего не находили и уезжали. А пенсионеры снова писали: «Пахнет же, пахнет газом! Постоянно болит голова. Слабость, одышка, обострились болезни». Жаловались безнадёжно, горько, устало. И, вздохнув, сказали сами себе: «Не слышат»… В одном кабинете им даже посоветовали обратиться к психиатрам: мол, не паранойя ли у вас?

И тут, то ли среди газовиков-ремонтников специалисты поменялись, то ли ещё что – обнаружилась утечка! Слава Богу, в подвале была хорошая вентиляция. И вот тогда пенсионеры описали этот случай в письме в редакцию.

Кто оценит их моральные страдания, потерю здоровья? Кто поверит их утверждениям, что той утечке много-много лет? На чью сторону встаёт наш суд, когда простой гражданин пытается вчинить иск могущественному монополисту?

И вообще, спасибо бы сказали, что легко отделались.

Наша улица ждала газа в дома, как манны небесной. Попробуй нагрей такие домины дровами и углём. Вставать приходилось в пять утра, постоянным истопником дежурить у котла. И к утру всё равно сосулькой замерзал торчащий из одеял кончик носа.

Тысячелетиями добивались проекта, столетиями его утрясали. Это при том, что улица тянула газопровод за свой счёт! Ввод в дом газа – отдельная статья, отдельные деньги, десятки тысяч. Потом мучительно ждали, когда рабочие освободятся с предыдущего объекта. Когда они освободились, мы поняли, почему так долго пришлось ждать.

Рабочий день в горгазе начинается в восемь утра. Рабочих и строительный вагончик-бытовку привезли к десяти. Те сразу сломали соседский забор, соорудили костерок. Погревшись, стали рыть ямы под опоры. Один копает – трое обступили его, зябко сунув руки в карманы, бьют как балерины ножкой об ножку: не месяц май на дворе. А тут и «газелька» подскакивает: обед.

И остальную часть дня рабочие двигались еле-еле. У бытовой техники есть разные режимы: интенсивный, обычный, деликатный. Наши рабочие трудились в суперделикатном, нежнейшем, бережном режиме, то и дело переходящем в режим ожидания и экономии. Они очень берегли себя и экономили свои силы.

Я смотрела из окна, и так хотелось выйти и хорошенько поддать, придать ускорение пятым точкам, ниже красивых бронзовых букв на спине спецовок: «Служба Горгаза». В полпятого спящих красавиц в тёплых куртках и штанах уже снова ждал микроавтобус.

И так день за днём. Задушевные, с матерком, беседы, бесконечные перекуры, перегревы у костерка. Увлечённые поиски топлива, так как соседский забор закончился.

Наши мужики вышли, побалакали. На прямой вопрос: «Вам самим-то, ребята, не тошно? То, что можно играючи сделать за два часа, вы уже неделю как кота тянете за… за эти самые. Закончили бы участок, принялись за новый, премию огребли». Ребята хитренько рассмеялись: «Дурных нема».

Работают по нормативу: от сих до сих. Если превысят норму выработки, набегут инженеры с калькуляторами. Нормативы пересмотрят в сторону повышения. А деньги те же самые. Оно им надо? А премию и так дадут. Даду-ут, никуда не денутся.

Сразу оговорюсь: речь идёт о начале двухтысячных, возможно, сегодня всё по-другому. Ну ладно, не будем придираться. Главное, вот он, лапушка, живой голубой венчик трепещет на конфорке. Голубыми гладиолусами расцвели трубки в котле.

С газом – слава Богу и национальному (если верить рекламе) достоянию «Газпром» – я живу уже много лет. Греет, кормит. Хотя, опять же, не обходилось без больших и малых неприятных приключений. Газ – штука коварная.

Когда нам устанавливали новый импортный котёл – вышла история: не то анекдотическая, не то трагическая. Хоть смейся, хоть плачь. Включили котёл, пламя мощно и ровно загудело, батареи ожили. Ну, с Богом!

Я повела носом и говорю мужу: «Пахнет газом». – «Да ну, не выдумывай». Я не поленилась, залезла на стремянку под потолок (там шла труба). «Вот здесь». Взяла мыльницу с губкой (старый добрый способ проверить утечку). Вот они, пузыри, надуваются, радужно переливаются, лопаются в месте сварки!

Рабочие ещё не успели уехать. Вернулись, недовольно и недоверчиво поводили тестером вдоль трубы. Чисто, ничего не показывает! А я им – мыльную пену с пузырями! Пока они доставали сварочный аппарат, я методом нюха и мыла обнаружила ещё две утечки!

Ведь вот читаете и не верите, думаете: байку травлю. Главное, не докажешь теперь ничего. Мне очень жаль, что я не догадалась заснять происходящее на камеру происходящее. Пристыженное, сердитое, красное лицо сварщика…

Всё это было бы смешно, но наутро последовало продолжение. Когда выветрились остатки ацетилена, машинного масла и специфического мужичьего запаха – снова насторожилась: пахнет! Снова мыльная пена – снова пузыри! Да твою в душеньку!

В интересах горе-сварщика, которому я позвонила, было не поднимать шума и по-быстрому устранить свои косяки – что он, тихонько матерясь, и сделал. На прощание я со своим уникальным обонянием попросилась в горгаз штатным нюхачом на полставки.

Ещё случай. Проходя в огороде мимо бочки с дождевой водой, слышу знакомый запах. Приникаю к стене, обнюхивая там и сям. Со стороны посмотреть: прильнула в страстном объятии к трубе. Вот он, запашок, крутится на резьбе, вырывается из-под гайки.

«04» прибывает сразу. Обнаруживает причину утечки и даже причину: грунт подвижный – опору шевельнуло – трубу подняло – винт сошёл с резьбы. Тут же его ключом и подтянули – минутное дело.

Дальше начинается интересное. Меня приглашают в машину и ставят перед дилеммой. Либо я плачу деньги за работу (по-моему, что-то четыреста рублей), так как труба хозяйская и идёт по хозяйской стене, а услуги нынче платные.

Либо подписываюсь под ложным вызовом. Вроде, мне показалось, а газовой утечки-то и не было. Может, им не хотелось возиться с бумагами, протоколами. Может, я портила им статистику. Может, они лишались из-за меня премии (речь идёт также о двухтысячных годах).

Я взвешиваю на внутренних весах 400 рублей и соучастие в обмане. 400 рублей перевешивают. «В конце концов, – мысленно оправдываюсь я, – проблема моя и участок тоже мой, и труба моя личная, и газ мой».

Да не может быть газ моим! Газ – это огромная разветвлённая система и единое целое. И мой маленький обман – звено в общей цепи обмана. Осознав и устыдившись, я пишу об инциденте письмо в горгаз.

Мою тесную котельную набивает толпа: комиссия по расследованию моего письма. Придираются к какой-то неисправности в котле (вот только прошло ТО – и неполадок не было). Снимают пару маленьких деталей и засовывают в карман. В свой, естественно.

Дают предписание, чтобы я устранила неполадок в такой-то срок. Что, случись форс-мажорные обстоятельства, вся ответственность ляжет на хозяина, то есть на меня. В случае самоуправства и неисполнения грозят поставить заглушку и перекрыть газ.

В магазинах деталей – крошечных таких, размером с копеечку – днём с огнём не сыскать. Отечественное машиностроение дало дуба, в магазинах сплошной импорт. И вот из-за этих копеечных деталей нужно покупать новый котёл, заказывать новый проект – а это долгое время, большие деньги. Ты остаёшься один на один с бедой, бейся о землю, хоть закричись… «Не слышат».

Не боюсь я ребят

И ни ночи, ни дня.

Ни крутых кулаков,

ни воды, ни огня,

А при них словно вдруг

Подменяют меня.

Про них – это про ребят-газовиков. Будь вы владельцами автономных газовых котельных – и вам был бы знаком животный страх: куковать без отопления в своём доме посреди зимы. Суровой, северной. Мы у них все вот где, на коротком поводке. Случись что – разговор тоже суровый и короткий.

Случайно не окажется хозяина дома во время планового ТО – отключим газ. Образовался копеечный долг – отключим газ. Истёк срок эксплуатации котла – отключим газ. Не забалуешь при таких драконовских мерах, при железной дициплинке.

Но вот что любопытно. Есть целые южные республики-неплательщики. Плевать хотели на законы, проекты и планы. Дерзко врезаются в трубопроводы, тянут в свои дома газовые трубы и шланги как бог на душу положит. Устраивают самопальные котельные. За газ не платят, про техобслуживание сетей слыхом не слыхали – и никаких тебе ЧП. А у нас проверяльщик на проверяльщике сидит, только успевай платить – а дома взрываются, люди гибнут.

Почему, если дом взлетит в воздух из-за тротила и гексогена – это экстремизм и терроризм, и ФСБ на ушах стоит? А если дом взорвётся из-за туповатых коммунальщиков, из-за пьющего соседа или склеротичной бабушки – это несчастный случай? Нашли уютное такое, домашнее, умиротворяющее определение: «взрыв бытового газа». Быт он и есть быт, всякое бывает.

И люди продолжают жить, куда деваться. Жалуйся, зови на помощь, кричи – не кричи… Не слышат.

КИТАЙСКАЯ КОЛХОЗНАЯ САМОДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

– А можно, я возьму сапожки домой померить? Устрою им проверку. Налью в тазик воды и постою три минутки: пропускают воду или нет?

Продавщица только что увивалась вокруг меня, взахлёб расхваливала сапоги: непромокаемые… как раз для наших глубоких луж… сносу нет… не пожалеете… Едва я заговорила про тазик – как-то сразу поскучнела, забрала у меня сапоги и водрузила обратно на полку. Подальше от греха и неадекватной покупательницы.

Идея с тазиком появилась после неудачной покупки прошлой весной. Скупой платит дважды – потому я выбрала самые дорогие «непромокашки» за пять тысяч рублей. Изящные, на прозрачном каблучке, не тупорылые, будто обрубленные, которые терпеть не могу, – а с узеньким лисьим носиком. Самое главное: они были «под велюр», без этого дешёвого мокрого резинового блеска, напоминавшего школьное детство.

Весна получилась быстрая, сухая, – и красивая обновка пролежала в коробке год. А вот и снова апрель, проливной дождь, снежная каша, лужи. Я вынимаю соскучившихся, застоявшихся в тёмном картонном домике красавцев.

При первом шаге чувствую странный дискомфорт. При втором явственные струйки воды устремляются к моим ступням. Дома рассмотрела: от подошвы отклеилась ткань. И не мудрено: на её подгиб ушло от силы три миллиметра. Они держались на честном слове. Сэкономили?

– Возможно, так было задумано недобросовестным производителем изначально, – рассматривая мои мокроступы, предположила специалист Потребнадзора Светлана Ивановна. – Чтобы обувь быстрее пришла в негодность, и вы побежали покупать новую.

Чек я выбросила, гарантийный срок закончился…

– Максимум, что можете сделать, – пойти в магазин и подпортить им настроение, – посоветовала Светлана Ивановна. – Пообещать антирекламу среди знакомых. Отвести душу. Поскандалить.

При слове «скандал» мне хочется натянуть глубже шапку на нос и залезть в тёмный угол… Нет, нет и нет. В тех сапогах-пятитысячниках я копаю картошку, время от времени снимая и вытряхивая комочки земли.

***

Новые часы уютно тикали полдня – и умерли. Поменяла в них батарейку – та же история. Сдала, купила другие, естественно, тоже мэйд ин чайна. На этот раз часов хватило, простите за тавтологию, на два часа. Мужа хлебом не корми – дай поковыряться в «технике». Это для него как игрушка для ребёнка. А, не жалко: семьсот рублей – не деньги!

Для начала он сменил часовой механизм. Никакого результата. Догадался взглянуть на часы в профиль и… Вот он, дефект: кривые стрелки. Снял стекло. Батюшки! Колхозная самодеятельность.

Циферблат из обычной бумаги «Снежинка», распечатан на принтере. Бугрится и идёт волнами. У часовой стрелки указательный кончик цепляет за бумагу. У минутной – «попка» царапает стекло. Секундная вообще сикось-накось, гнута в трёх местах и тоже тормозит ход.

Как будто злой, неумный, безрукий мальчишка состряпал их на скорую руку: лишь бы отделаться, с садистским удовольствием. Образно говоря, три копейки оптом – красная цена тем часам (напомню, в магазине стоят 700).

Муж выпрямил стрелки – часы облегчённо вздохнули и поспешили навёрстывать упущенное время. Идут как миленькие до сих пор. А сколько людей выбрасывает на помойку: «А, семьсот рублей – не деньги!». Нет, но каковы братцы-китайцы?! Это как же надо не уважать потребителя, чтобы производить вот  это?

– Не ругайте Китай, – заступилась Светлана Ивановна. – Во всём мире китайское – синоним добротности и качества. Вспомните, как мы в советские годы гонялись за отличными китайскими термосами. Отстаивали многокилометровые очереди за тонкими, мягкими, нежнейшими жёлто-розово-голубыми китайскими полотенцами…

Это всё наш ненасытный бизнес-однодневка. Заказывает производителю из КНР: «Давайте самую, что ни на есть, дешёвку». – «Самая дешёвка – это брак». – «Брак так брак, небось, прокатит». Но выставляет наш бизнесмен бросовый товар на отечественных прилавках по самой дорогой цене. И ведь прокатывает.

– А как же контролирующие организации?

– А запрещено кошмарить бизнес!

***

Нет, нормальные вещи мне тоже встречаются. Например, везёт на сумки. Их у меня четыре: весна, лето, межсезонье и выходная, нарядная. Сносу не знают. Уже и поднадоели, но я консерватор, привыкаю к старым вещам. Рука сама вслепую, автоматически нащупывает нужный кармашек с кошельком, ключами, документами. Все сумки приобрела в одном магазине. И недорого: от двух до трёх тысяч. Усиленно рекламирую среди знакомых, но…

В основном предпочитают магазины, которые у нас называют «конфискат», «растаможка». Якобы реализуется левый товар, конфискованный на таможне. Судя по торчащим ниткам и грубому кожзаму, подозреваю, что его шьют азиаты в гаражах. Торгуют некондицией сумрачные смуглые мужчины, и сумки стоят от двухсот до тысячи рублей. Они предсказуемо быстро теряют форму: их перекашивает, дерматин трескается, лак слезает, подкладка рвётся, ломаются кнопки и замки. Что называется, вещь на один сезон.

Но поди ж ты, в «растаможке» идёт бойкая торговля – а мой продавец качественных сумок скучает. Жалуется, что скоро вылетит в трубу.

– Это называется: наша покупательская безграмотность, – объясняет Светлана Ивановна. – Помнится, пришла ко мне восторженная подруга: «Хочу открыть семейное пельменное кафе! Мясо только деревенское, фарш будем класть щедро, лучку не жалеть. Тесто – нежное, тонкое: чтобы сквозь него газету можно было читать. Запрягу мужа, детей, внуков. Чужих людей на кухне не потерплю. Всё сами, всё как для себя. Домашние, душевные пельмени…».

– Ну и прогоришь в одночасье, – говорю. – Не дадут конкуренты твоему бизнесу развернуться. В лучшем случае – задушат, натравят разные инспекции, в худшем – пустят красного петуха. Да и люди хватают то, что дешевле, а не то, что качественней. Не созрело ещё население до душевных пельменей.

***

Говорят: один в поле не воин. А я знаю даму в возрасте: она на ать-два построила магазин кулинарии в новом районе. Не в том смысле построила, что из кирпича и бетона – а в том, что при её приближении кулинары и продавцы трепещут, впадают в тихую панику и вытягиваются в струнку.

Раньше покладистый, толерантный клиент в той «кулинарии» давился непропечёнными плюшками, чёрствыми пирожками с микроскопическими дозами сомнительной начинки, пересоленными салатами – и помалкивал в тряпочку, как принято.

Знакомая вплывала: она собою дородна и заполняла всё пространство. Вываливала из сумки на прилавок стряпню:

– Вот это ешьте сами! Это пирожок?! – разламывала и демонстрировала продавцу и клиентам. – Это слойка?! Сутки изжогой мучилась после вашей слойки. Вот эта тухлятина – салат? А это – кура гриль?! Это жёваная бумага, а не кура гриль! хамно

Голосина у неё оперный, что твой Шаляпин – на улице слышно. Продавцы готовы были под прилавок залезть. Сокрушались, что открыли точку рядом с домом, где жила привередливая дама. Молили Бога, чтобы она куда-нибудь съехала. Ну и – деваться некуда – потихоньку пришлось исправляться. Знакомая не скупилась на громогласную хвальбу:

– Вот это ничо пицца, ничо-о, почти съедобная! Не сравнить с домашней, конечно – но ещё не вечер, верно? Покажите-ка мне пекариху-умелицу! Молодец девка!..

Другой случай: одна бабуля купила мобильник с дефектом: дребезжал при разговоре. Продавцы встали в круговую оборону: блажит бабка, телефон исправный. Дошло до московского головного офиса. Оттуда на дорогой бумаге, в дорогом конверте, за барственно размашистой подписью, пришёл ответ: сложная техника обмену и возврату не подлежит. Пускай клиент заказывает экспертизу за свой счёт.

Ага, на пенсию в девять тысяч. Да и кто поручится за объективность экспертов? С сильным не дерись, с богатым не судись.

И тогда бабуля взяла упёртых торговцев измором. Каждое утро являлась в магазин как на работу, с раскладным стульчиком. Садилась у входа и заводила волынку: «Обменяйте мне негодный телефон. Обменяйте мне негодный телефон. Обменяйте мне негодный…».

Сотрудники звонили в полицию – там их подняли на смех. Молодые парни-продавцы пробовали взять бабку под белы рученьки и вывести – но самим стало противно и стыдно, да и клиенты возмутились. Что поделать, обменяли бабуле телефон.

А вы говорите: один в поле не воин.

***

Приходилось ли вам наблюдать подобный типаж в магазинах, на вокзалах у касс, чаще в больницах? В природе встречается всё реже: вымирающий вид. А в прежние времена непременно обнаруживался в очередях – и пугал, смешил и отвращал нас, детей.

Высохший как доска, жёлчный старик, иногда с одинокой орденской планкой на замшелом пиджаке. Возмущался, стучал палкой, брызгая слюной выкрикивал: «Ах, сволочи! Мы за это кровь проливали?!». Трясся всем телом, дёргал головой… А вы думаете, борьба за порядок и справедливость прекрасна как Ален Делон и облачена в белые сияющие одежды?

Его сторонились, от него шарахались как от ненормального: «Припадошный». «Паралитик». «Псих какой-то». Мы, маленькие, его передразнивали и кривлялись за его спиной.

Таких никто не любил. Господи, откуда столько злобы в существе, одной ногой стоящем в могиле? И только какая-нибудь пожилая женщина сердобольно качала головой: «Довели человека».

А я так думаю: сохранись сегодня эти полусумасшедшие ворчуны – не случилось бы «Зимней вишни» и «Хромой лошади». Не вспыхивали бы торговые центры и дома престарелых, как факелы. Потому что такие вечно недовольные старики-язвы приметили бы своим острым, ехидным оком всё: заваленные хламом запасные выходы, замкнутые на велосипедные замки двери, пожароопасные материалы, решётки на окнах и прочие нарушения. И написали бы куда надо кляузу.

Такие старики, которым больше других надо, которые всюду суют свой хрящеватый нос, – последние из могикан, всем неприятны и неудобны. То ли дело улыбающиеся, счастливые люди, доверчивые как кролики. Они текут толпой, с мороженым и попкорном в руках, с готовностью несут денежки в обмен на хлеб и зрелища. Исключительно добрые и благодушные.

Или всё же равнодушные?

А тех трясучих стариков, как я уже писала, почти не осталось. Снискали славу сутяжников, склочников, скандалистов. Непонятые и оболганные, устали прошибать яйцом стену, сгорели на поле битвы с всеобщим равнодушием. Не выдержало сердце.

***

Увы, я отношусь к большинству. Из тех, кто не связывается и бережёт нервы. Воюю в основном на бумаге. А в жизни лапочка и нравлюсь всем, как три рубля. Редко, очень редко взбунтуюсь: да сколько можно, оборзели уже! У ангела терпение лопнет. Обманывают, подсовывают откровенную дрянь.

Вот, пожалуйста: купила на мини-рынке бигуди на липучках. У меня есть старые, служат верой и правдой семь лет. Но те мелковаты, решила поменять причёску и взять крупные. Попользовалась ровно один раз: липучки мгновенно полезли по швам. Все до одной. Выбросить и забыть – или сдать? Сдам, тем более продавцы в последнее время такие милашки и пуси. Воркуют: «Добрый день, рады вас видеть, спасибо за покупку, приходите ещё».

Как поступают в магазинах, где дорожат своей репутацией? Предлагают обмен и с извинением возвращают деньги. Как в моём случае. Я высыпаю на прилавок рваные, разошедшиеся бигуди: «Купила у вас два дня назад, такая неприятность». Улыбка сползает с лица продавца, оно вытягивается:

– И что вы хотите?

(Блин, хочу станцевать на радостях краковяк).

– Вернуть вам бигуди.

Продавец, подозрительно:

– А вы точно у нас покупали? По виду, так они у вас драные, как будто старые. Чек есть?

Чека нет. Собственно, в таких маленьких магазинчиках не бывает кассовой машинки. Выписывают товарный чек по требованию. Я не требовала.

– Если вы и брали, то у моей сменщицы. Сегодня она не работает.

Я молчу. Продавец набирает номер сменщицы. «Не берёт трубку». Я молчу. Всё-таки дозванивается. Переговорив, сообщает: «Она не помнит, чтобы вы у неё покупали». Я молчу. Продавщица берёт упаковку и сравнивает с теми, что лежат на витрине. К её разочарованию, упаковка совпадает.

Тут её осеняет:

– Бигуди относятся к средствам личной гигиены! Обмену и возврату не подлежат. (Дома лезу в интернет. Средства личной гигиены, действительно, не возвращаются и не обмениваются, если они КАЧЕСТВЕННЫЕ).

– Напишите мне расписку, что отказываетесь возвращать деньги, – говорю я, как учила Светлана Ивановна.

– Ничего я вам не напишу, – упирается продавец.

На видном месте висит сертификат на торговлю. Делаю вид, что лезу в сумку за ручкой, чтобы переписать данные.

– Хорошо, в виде исключения…

Я получаю комочек купюр назад. Вот такой получился полудиалог-полуперепалка: не привлекающий внимания, негромкий, но достаточно напряжённый с обеих сторон. Меня заподозрили в обмане (врунья), в подлоге (мошенница), пытались саму ввести в заблуждение. Пока стояла, кожей чувствовала флюиды недоброжелательства, исходящие от продавцов соседних отделов.

Мне жаль их: они вынуждены буквально зубами защищать свои кассы, каждую копеечку. Без того торговля едва теплится – а тут ещё приходят принципиальные покупательницы и качают права. Да и от хозяйки влетит.

Но когда же нас перестанут сталкивать лбами: потребителей и продавцов? Моя Светлана Ивановна ушла на пенсию. Давно прошло время, когда можно было в любое время заглянуть в Потребнадзор, написать претензию и получить консультацию.

Три часа в неделю – время, которое отдел по защите прав потребителей милостиво выделил для работы с физическими лицами. Всё для блага человека. Не Потребнадзор – а прямо-таки шпионская, закрытая организация. Ну а раз государство самоустранилось – граждане сами добиваются справедливости, как они её понимают. Например, на дорогах с битами в руках.

***

Я ухожу из магазина, расстроенная и взъерошенная в душе. Видимо, не только в душе. Аптечная фея в ларьке напротив, всмотревшись в моё лицо, участливо говорит:

– А нам как раз завезли таблетки валерианы, с витамином В 6. От стресса очень помогает.

Витамин В 6 действует, и дома я начинаю спокойно рассуждать, как рассуждают тысячи людей. Из-за ерунды портить время и драгоценные нервы, укорачивать жизнь: с моей тонкой душевной организацией и вспыльчивым характером? Меня что, на помойке нашли: исполнять роль советского ОТК?

А то, что прилавки всё больше забивает китайская откровенная халтура и государству на это глубоко наплевать – так оно мне что, больше других надо? Оставим эту проблему, как и все прочие проблемы, нашим детям: авось разгребут.

Дурных нема, моя хата тоже с краю. Буду оставаться лапочкой и нравиться всем как три рубля.

ОПУСТИТЕ МНЕ ВЕКИ

Аптекарь заглянула в компьютер и раздумчиво сказала:

– А это лекарство по прайсу стоит уже на двести рублей дороже.

Преспокойно при мне сорвала стикер, нарисовала и приклеила новый. Цены у них растут так стремительно, что они даже не успевают менять ценники.

Я не менее раздумчиво разглядываю аптечные витрины. Почти полтора года, как доллар остановил своё внезапное, маленькое победоносное шествие. А цены на лекарства забыли остановиться, и они до сих пор хаотично катятся, как рассыпанные пилюли. И вырастают до размера снежного кома.

Лекарства важнее хлеба. Без хлеба прожить можно, а без лекарств – некоторые больные не проживут и дня. Чем и пользуются перекупщики и продавцы, как спекулянты-мешочники в Гражданскую. Тащи сколько можешь, пока такая пруха. Пока государство закрывает ладошками глаза и кричит: «А я не вижу!»

На днях сфоткала восемь аптек, с виду ничем не примечательных. Новенькие крылечки, нарядные маркизы, стеклянные витрины, вывески с мигающими крестами и полумесяцами. А прикол в том, что все восемь аптек находятся в 1 (прописью: !) крошечном квартале. А три из них – так вообще ухитрились втиснуться в одну «хрущёвскую» пятиэтажку: две с торцов, одна с фасада! одном

Городок у нас маленький, небогатый. И если даже в таком тихо угасающем местечке аптеки плодятся как грибы… Это первый признак, что делом по продаже, перепродаже и переперепродаже антихворобных средств заниматься чрезвычайно выгодно.

Да ведь попробуй тронь аптечных дел мастеров – затрясутся как овечьи хвостики и запричитают, какие они бедненькие и несчастненькие. Какой у них не то что прибыльный, а вообще ужасно убыточный, неблагодарный, гадкий бизнес. А занимаются они им исключительно из душевного благородства, милосердия и альтруизма…

А если всё-таки тронут – из-под овечьей шкурки сверкнёт угрожающий оскал. Дескать, хотите остаться без жизненно необходимых препаратов? Соскучились по пустым полкам и обозлённым очередям? Устроим.

Слушайте, я где-то даже начинаю понимать Ленина, распорядившегося расстреливать спекулянтов-саботажников. Ну, так, для наглядного примера, чтобы не сильно борзели.

А мы-то, покупатели, тоже хороши (сужу по себе). Подвержены фармакологическому гипнозу с исступленной, прямо-таки мазохистской страстью.

С готовностью поведёмся на тысячу и один способ сравнительно честного отъёма денег у населения. Упаковать блистеры какого-нибудь цитрамона или мукалтина в глянцевую коробочку – и вот они уже подорожали втрое. Глянец нынче дорог.

Обычные витамины вылепить в форме сердечек, динозавриков и медвежат – дороже в пять раз. Растворить копеечный корень солодки в розовом сахарном сиропе со вкусом клубники – и повесить четырёхзначный ценник. Смешать аспирин с углекислотой и красителем, расфасовать в красивые хрустящие пакетики – пациенты одурачены на кругленькую сумму и чрезвычайно счастливы.

Остаётся придумать сиропам, порошкам и таблеткам новое завлекательное название. Скажем, заменить «Стопхворь» на «Хворинет». Сопроводить бодрой, жизнерадостной рекламой…

Каждый год, при приближении сезона холодов и простуд, я даю себе слово не поддаваться на телевизионную рекламу. Но когда кашель упорно не проходит (а бронхитный кашель и не может быстро проходить, по словам моего лечащего врача Ольги Петровны), я всё внимательнее вслушиваюсь в складные бодрые рекламные слоганы. Всё пристальнее всматриваюсь в лица счастливых излеченных на экране.

У актёров только что были: температура 39, 9, воспалённые слезящиеся глаза, сопливый нос, надсадное, рвущее грудь «кха-кха», уныние и безнадёга, тупик лабиринта…

И вот через одну рекламную секунду, как по мановению волшебной палочки – ты здоров, весел и румян. Подбрасываешь ладошкой бабочек на цветущем лугу или несёшься на лыжах, с развевающимся красивым шарфом за спиной, или покоряешь Эверест, или безбоязненно, без страха заразить, целуешься с мужем (женой). Память смутно подсказывает мне, что всё это уже было, было…

Но я внимаю вкрадчивым сладкоречивым рекламным сиренам – и тянусь на их зов, как Одиссей, которому не залепили уши воском. Плыву в аптеку как сомнамбула, тащусь как зачарованный крысёнок за дудочкой.

А цены такие солидные, округлые, четырёхзначные – значит, точно поможет! И упаковка оптимистичная, яркая, убедительная – не может быть, чтобы не помогло. Врачи называют это эффектом плацебо. Жаль только, что плацебо есть, а эффекта нет.

Подруга, при мне ища какое-то лекарство, распахнула настенный шкафчик. Да это же целая дежурная аптека на дому, домашний арсенал по оказанию медпомощи! Куда ей столько?!

– В том-то и дело, что некуда, – пожаловалась подруга. – Врач выписывает и выписывает, а мне не помогает и не помогает. Вот на эти таблетки вообще аллергия оказалась. Эти – индивидуальная непереносимость. Эти – совершенно обратный эффект. Начала пить как антидепрессант – а у меня с них чёрная депрессия.

– Почему бы не ввести пробники лекарств, как это принято с французскими духами? – сетует она. – Или выпускать в маленькой упаковке? Или хотя бы для начала продавать по блистеру? А то изволь сразу 60 таблеток. Или 120. Или 240. Фармацевты любят повышать числа скачкообразно.

Действительно. Если не подойдёт одежда или обувь, их можно сдать или обменять. Если не подойдёт лекарство – только похоронить в братской могиле шкафчика.

Нацарапанные от руки на коробочках суммы внушительны, с тремя нулями. И впрямь по цене как французские духи. Но на духи существуют пробники. Сколько здесь похоронено пенсий и надежд на выздоровление?

Бойкий врач не унывает, действует методом проб и ошибок. Методом тыка. Вон, его пробами и ошибками шкафчик забит под завязку, вываливаются с полок.

Врач пишет рекомендации по лечению на обратной стороне блестящего квадратика-флаера с названием модного лекарства. Название подозрительно часто мелькает в рекламных паузах и медицинских телешоу. Врачи и ведущие шоу тоже имеют свой циммес в разбойничьей цепочке.

Подруге не повезло с врачом, как мне повезло с Ольгой Петровной.

Аптека – это такой магазин игрушек, «Детский мир» для взрослых. Скляночки, баночки, цветные флакончики, коробочки, лялечки, цацочки, пупусечки. Хрупкое, кукольное волшебное царство. Пахнущая утешительным аптечным дурманом «Утоли моя печали».

Здесь всё антипод районной поликлиники. Там бедность – здесь изобилие. Там жиденький, калечно трясущийся, мертвенный свет гудящих под потолком дешёвых ламп. Здесь нарядно, уютно, тепло подсвеченные, сверкающие, как в ювелирном магазине, витрины.

Там под ногами полувековой рваный линолеум, о который того гляди споткнёшься, грохнешься и пополнишь очередь к травматологу. Здесь сияющая узорчатая плитка под мрамор, на которую совестно ступать из осенней слякоти. Там уборщица рявкнет – а здесь «проходите, проходите».

Там мешковатые мятые медицинские робы – здесь модные, ушитые по фигурке розовые и голубые халатики, как в ролевых играх. Там грубый ор очереди – здесь тишина, нарушаемая деликатным позвякиванием медицинских пузырьков.

Там раздражённые, усталые лица – здесь приветливость и улыбочки. Там «вас много, а я один» – здесь «чем вам помочь?» Потому что каждый клиент – это долгожданный кошелёк на двух ножках.

В прошлом году на борьбу с кашлем я безуспешно потратила семь тысяч рублей. Выкинула на ветер.

Хватит быть кошельком! Уж нынче ни за что не поддамся на их фармацевтическую истерию, на аптечные провокации. На устрашающие, как сводки с фронтов, вести об особо опасном вирусе, который буквально выкашивает и усеивает трупами…

Десятки тысяч заболевших, сотни закрытых школ и садиков. Всюду тревожно муссируются слова «эпидемия» и «пандемия», повергающие граждан в уважительный трепет. Ну, журналисты подсуетятся, сравнят с чумой XXI века и прочим ужасом… Птичка по зёрнышку клюёт, а сыта. Каждый кормится, как может.

«Откуда такая паника? Обычный сезонный грипп, – пожимают плечами врачи. – А карантины каждый год объявляют, как профилактическую меру».

В прошлый раз аптеки сами оказались не готовы к такому успеху на «бис». Подогретый народ, и я в том числе, ломанулись за жаропонижающими, медицинскими масками, «оксолинкой»…

А вот фигушки. Не рассчитали возможностей. Не было ни в продаже, ни на складах. Товар копеечный, невыгодный.

Нынче кампания по запугиванию населения стартовала задолго до привычного гриппозного времени. Запорхали пущенные в эфир первые ласточки. Чувствуется, окрылённые прошлогодними барышами шустрые ребята-маркетологи серьёзно, ответственно, профессионально подойдут к созданию ажиотажа «грипп-2017».

Опустите мне веки, залепите мне уши воском!

И я повторяю как мантру: «Клюква, мёд, свежий воздух, крепкий сон, избегание людных скоплений…» Господи, укрепи мой измученный дух, мою слабую суть в неравной борьбе с этой мафией, этой ласковой Коза Ностра в белых халатах, стригущей деньги со старых, малых и болящих.

А уж о своей плоти я сама позабочусь. Клюква, мёд, крепкий сон, свежий воздух…

СТАРОВЕРЫ

Жаркий полдень. Город с миллионным населением, изнывающим от июльского зноя. Центральная улица, запруженная раскалёнными машинами и ленивыми толпами отдыхающих горожан.

Дебелые разморённые женщины. Туго обтянутые груди, животы и бёдра. Крупные янтарные, коралловые, стеклянные шары, колышущиеся в ушах и глубоких вырезах платьев.

Обмахиваясь платками, газетками и веерами, обладательницы массивных бус и серёг с облегчением спускаются в спасительную прохладу тёмных подвалов кинотеатров. С удовольствием помещают распаренные тела в кресла, чтобы на полтора часа укрыться от палящего солнца.

На рекламных плакатах красотки, в чём мать родила, с немо, как у рыбок, разинутыми ротиками: пить, пить! Им тоже жарко! В сквере разместился заезжий луна-парк. Под полосатым тентом у автомата, несмотря на жару, толпятся зеваки. За десятирублёвую монетку они видят в глазочек такое, что заставляет их спины конвульсивно дёргаться, а затылки и шеи – багроветь от смеха.

Молоденькие продавщицы в ларьках – с разморёнными розовыми лицами, в сарафанах, голоплечие и соблазнительные. Очереди, очереди к продавцам морсом, квасом, пепси и ледяной газировкой, очереди к лоткам с мороженым. Тонны мороженого, тонны литров жидкости – чтобы утолить жажду, охладить миллионный город.

К городскому пляжу плывёт человеческая пёстрая река. Разноцветные очки: круглые, овальные, в пятиугольных оправах, чёрные, зелёные, розовые, зеркальные. Панамы, соломенные шляпы, козырьки, яркие пляжные сумки, влажные полотенца. Мелькают голые смуглые ноги, худые и толстые, уродливые и точёные.

В пропитанном духами, пивом, дезодорантами, потом, колой, леденцами и музыкой потоке людей – три держащиеся вместе фигурки. Они резко выделяются в толпе. Они приехали в город за сто с лишним километров из посёлка, с давних времён сохранившего советское название Рыбсовхоз. Неофициально его называют Староверские Озерки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.