Николай Федорович Шахмагонов
Орлы Екатерины в любви и сражениях

Любви все возрасты покорны

Иван Иванович Бецкой (1704—1795) от «незаконного» рождения в шведском плену до «парижского романа», встречи с внебрачной дочерью в России и воспитания внука.

Князь Трубецкой: накануне шведского плена

Это было время, когда ещё не родились ни будущая императрица Екатерина Великая, ни герои «из стаи славной Екатерининских орлов». Ещё Россия стонала, вздёрнутая на дыбу преобразователем, пытавшимся превратить её в сырьевой придаток Запада. Ещё не сбросило русское воинство ярмо нарвского позора, в коем виноват был только тот, кто двинул неподготовленное и слабо вооружённое войско в пекло на авось.

Ещё не вернулись домой русские воины, оказавшиеся в шведском плену…

Именно в то нелёгкое время, в самом начале XVIII века, и именно в шведском плену, благодаря таинственному любовному приключению русского князя Юрия Трубецкого, появился на свет человек, которому суждено было сыграть великую роль в истории Русской правящей династии.

Почему я сделал такое предисловие? Об этом читатели узнают из повествования о человеке, которого пока не называю по имени, и о его рождении, уже представлявшем собой сюжет для любовного и не просто любовного, а даже детективного любовного романа. О его детстве, прошедшем на чужбине, где отец находился в плену, о его юности в Копенгагенском кадетском корпусе и трагедии, прервавшей военную службу, наконец, о его путешествии в Париж и любовных приключениях в Париже, положивших начало легенде, которая при ближайшем рассмотрении становится правдой.

В результате парижских приключений, а проще говоря, в результате любовного романа и произошли события, повлиявшие не только на самого нашего героя и его жизнь, но и на судьбу женщины, его возлюбленной, которую через годы судьба занесла в Россию. Причём приехала она в Россию по высочайшему приглашению, и приехала не одна, а с дочерью…

Ну а теперь обо всё по порядку.

Жил в России на рубеже XVII – XVIII веков Иван Юрьевич Трубецкой, сын боярина Ивана Трубецкого и Ирины Васильевны Голицыной – сестры знаменитого фаворита царевны Софьи Алексеевны, Василия Васильевича Голицына.

Князь Иван рано лишился матери – умерла урождённая княжна Голицына в 1679 году, когда ему исполнилось всего два годика.

Род Трубецких знатен, известен на всю Россию. Породниться с ним – честь великая. Князь Иван Юрьевич женился рано, выбрав в жёны княжну Анастасию Степановну Татеву, как отмечено биографами, «последнюю представительницу старинного и уважаемого русского рода». Женился рано – рано и овдовел. Умерла молодая жена в 1690 году.

К числу любителей холостых забав князь Иван Юрьевич не относился, он мечтал о хорошей, доброй семье, а потому уже в следующем, 1691 году венчался с новой избранницей – двадцатидвухлетней Ириной Григорьевной Нарышкиной, троюродной сестрой матери царя Петра, царицы Натальи Кирилловны.

Через год родилась в семье первая дочь Екатерина.

Казалось бы, жить да жить. Что ещё нужно богатому и знатному молодому человеку?! По службе продвигался Иван Трубецкой быстро. Сказывалось родство с царской семьёй. Уже в 1693 году стал он капитаном, а через год полковником Преображенского полка.

Известный русский историк Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский в книге «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» рассказал, что царь настолько доверял Трубецкому, что в 1698 году во время подавления восстания стрельцов «поручил надзор за мятежной сестрою своей, которая содержалась под стражею в Московском Девичьем монастыре».

Поведал он и о выполнении князем этой, как оказалось, непростой задачи:

«Трубецкой должен был остерегаться не одной хитрой Царевны, но и отчаянных Стрельцов: сделав подкоп под самую комнату, где стояли часовые его, они проломали пол, освободили Софию и потом устремились на стражу. Тогда Трубецкой заперся в келье, желая скрыться от мщения ожесточившихся мятежников. Уже Стрельцы приближались к тому месту, как, к счастию Трубецкого, один товарищ их, бывший до того брадобреем князя, ему преданный, бросился вперёд, желая будто показать им дорогу и отвел, таким образом, убийц от кельи, в которой он находился, способствовал его побег».

Не рассказывая подробностей о потрясших Москву изуверствах царя – «не модно» было в ту пору подобные факты про возвеличенного преобразователя сообщать, – историк поведал о князе, который показал себя человеком, помнящим добро:

«В числе связанных Стрельцов, которых головы лежали на плахах, Трубецкой заметил брадобрея, спасшего ему жизнь. Немедленно великодушный Князь повергся к ногам царя, описал поступок осуждённого, просил, умолял о пощаде, получил желаемое; но не довольствовался исходатайствованным прощением Стрельцу: поселил его в одной деревне своей, освободил навсегда потомство от оброка. Благородный поступок, заглаживающий событие монастырское!»

Казалось бы, подумаешь, обратиться к царю с просьбой. Но не так уж это было безопасно в те страшные дни, когда Пётр, по сообщению современников и историков, был совершенно невменяем…

Историк В. Мавродин в книге «Пётр I» писал:

«Всего казнено было 799 стрельцов. Всё это время Пётр находился в состоянии сильного душевного возбуждения и нервного расстройства. На одном из пиров у Лефорта, раздражённый чем-то, он выхватил шпагу и, не сознавая, что делает, начал колоть и рубить направо и налево. Его еле успокоил “Алексашка” Меншиков. На другом пиру сам “Алексашка” был избит до крови Петром за то, что танцевал, не сняв сабли…»

И всё же Иван Трубецкой, который видел, каков Пётр в те дни, решился просить за своего спасителя. Это был смелый поступок…

В 1698 году Пётр Первый пожаловал ему чин генерал-майора и сделал Новгородским губернатором, отметив, таким образом, заслуги по охране заточённой в Новодевичий монастырь царевны Софьи Алексеевны.

Конечно, время стрелецкого бунта оставило тягостные воспоминания. В те осенние дни в Москве кровь лилась рекой. Только у ворот Новодевичьего монастыря и перед кельей царевны Софьи Алексеевны были повешены 195 стрельцов. Трое из них были повешены перед самыми окнами так, что узница могла легко достать до них рукой. В руки казнённым были вставлены челобитные. Пять месяцев не убирали тела зверски умерщвлённых стрельцов.

Новгородское губернаторство помогло понемногу отойти от тяжёлых впечатлений и воспоминаний. А в 1700 году родилась в семье вторая дочь Анастасия, которая тем в истории знаменита, что в первом браке была супругой молдавского господаря Дмитрия Кантемира, которого очень ценил царь Пётр, а во втором – за принцем Гессен-Гомбургским Людвигом. Принц впоследствии оказывал покровительства нашему герою, имя которого называть и теперь пока рано.

Итак, жизнь и карьера князя Ивана Юрьевича Трубецкого складывались более чем благополучно. В тридцать один год он стал генералом. К генеральским званиям тогда ещё только привыкали. Введены они была Алексеем Михайловичем, и первым русским генералом стал, как известно, отважный, дерзкий, талантливый военачальник Григорий Иванович Косагов.

Но тут грянула Северная война, необыкновенно длинная и тяжёлая для страны. Генерал-майору Ивану Юрьевичу Трубецкому царь вручил в командование дивизию, которую вместе с другими соединениями повёл на Нарву.

С этого похода и начались беды и злоключения Ивана Юрьевича Трубецкого, которые в то же время сыграли и благую для Отечества роль, ибо благодаря им появился на свет герой повествования.

И снова мы отложим до времени рассказ о нём. Как тут не коснуться поподробнее первого боевого дела генерала Трубецкого.

«И исшед вон, плакася горько»

Историки, ориентированные на тёмные силы Запада и подыгрывающие им, всячески возвеличивают фигуру Петра, приписывают ему создание новой армии – полков нового строя. Даже сам царь опровергал это, заявляя:

«Понеже всем известно, каким образом отец наш… в 1647 году начал регулярное войско употреблять, и устав воинский издан был».

Историки подсчитали, что перед вступлением на престол Петра I полки нового строя составляли 70 % численности вооружённых сил России, а к концу его царствования – 80 %. Можно ли назвать царя Петра создателем регулярной армии, если он всего лишь на десять процентов увеличил то, что до него сделал его отец?

Пётр I просто разогнал русских генералов и командиров, поставил на их место разлюбезных своих иноземцев и резко снизил боеспособность Русской армии. Результат не замедлил сказаться. Историки называют Северную войну, начатую Петром I в 1700 году, едва ли не самой не подготовленной с русской стороны и едва ли не самой неудачной для России.

К концу XVII века Швеция настолько расширила свои завоевания, что фактически превратила Балтийское море в «шведское внутреннее озеро». И этого захватчикам казалось мало. Шведский король Карл XII задумал захватить русские города Новгород, Псков, Олонец, Архангельск. Ему удалось создать сильную коалицию – «Союз морских стран» – в составе Швеции, Англии, Голландии и Франции. Союз оказался довольно прочным.

Пётр I тоже стал собирать союзников, но малограмотность, отсутствие исторических знаний и понимания обстановки в Европе сделали этот союз, как показали дальнейшие события, крайне ненадёжным.

Кстати, свою малограмотность он также признавал. Императрица Елизавета Петровна вспоминала, что однажды царь-отец зашёл в комнату, когда она занималась по учебникам. Взял в руки учебник, посмотрел и сказал со вздохом: «Эх, если бы меня так учили!»

Но факт остаётся фактом. Образования он не получил. Николай Костомаров отметил, что «учась на шестнадцатом году четырём правилам математики, Пётр не умел правильно написать ни одной строки, и даже не знал, как отделить одно слово от другого, а писал три-четыре слова вместе с беспрестанными описками и недописками».

Ну а как можно управлять государством, не имея ни малейшего представления об управлении, ничего не понимая в политике, в дипломатии, как можно воевать, понятия не имея ни о стратегии, ни об оперативном искусстве и даже о тактике действий.

Вот и составляя коалицию, он выбрал в союзники и уговорил выступить на стороне России Польшу, точнее, даже не всю страну, а лишь короля Августа II, едва державшегося на троне. Зазвал Пётр в свою коалицию и Данию. Но она могла стать, скорее, обузой для России, нежели её помощницей. Датская армия была настолько слаба, что не способна была отстоять даже свою столицу и разбежалась при появлении 15-тысячного отряда шведов.

Тем не менее царь Пётр спешил вступить в войну и обещал открыть боевые действия сразу после заключения мира с Турцией. Слава богу, его убедили, сколь опасной и бесперспективной могла быть война на два фронта.

И вот 18 августа 1700 года мир с Турцией был заключён, и уже на следующий день, 19 августа, Пётр объявил войну Швеции.

Историки отметили, что редкая война даже Россию заставила так врасплох и была столь не продумана и не подготовлена.Борис Башилов «История русского масонства» точно определил причины такого положения:

«Сумбурность всех начинаний Петра в значительной степени объясняется тем, что он не имел систематического образования, что он до двадцати с лишним лет, в силу сложившихся обстоятельств, вращался главным образом среди невежественных людей, которые не сумели привить будущему царю ни православного мировоззрения, ни русских исторических традиций, соблюдая которые Русь сумела выйти невредимой из всех препятствий, стоявших у неё на пути».

Пётр так и не научился обдумывать и взвешивать свои действия, а это в международной политике недопустимо. Он любил повторять:

«Я могу управлять другими, но не могу управлять собой».

Впрочем, казнить, истязать, угрожать подданным вовсе не означает управлять ими. К примеру, во время одного посольского приёма Пётр бросился на генералиссимуса Шеина, грозя ему: «Я изрублю в котлеты весь твой полк, а с тебя самого сдеру кожу, начиная с ушей».

Но после многих ужасных периодов мракобесия неизменно наступали времена великих взлётов, а закладывались они, как и в нашем случае, именно во времена тяжелейшие.

Пётр не удосужился оценить ни боевую мощь своего противника, ни полководческие способности шведского короля Карла XII.

Историк Николай Костомаров дал Карлу весьма лестную оценку:

«Достойно замечания, что этот молодой король, подавший своими шалостями врагам большие надежды на успех, получив известия о посягательстве врагов на его владения, вдруг как бы преобразился и сделался на всю жизнь необыкновенно деятельным и неутомимым; с тех пор его образ жизни представлял совершенную противоположность с образом жизни его врагов, датского и польского королей. Последние страстно предавались неге, забавам, пирам, фавориткам и придворной суетности; Карл всю жизнь свою не пил вина; не будучи женат, не держал любовниц, не терпел никакой роскошной обстановки, вёл самый простой образ жизни и притом был чужд всякого коварства, действовал прямо, решительно…»

Прибавим к тому, что и Пётр I, подобно своим союзникам, немало времени проводил в забавах и кутежах. Пьянство в любезном ему Кокуе стало нормой жизни, по душе пришёлся и ничем не прикрытый разврат.

Вся Москва возмущалась его связью с дочерью винного откупщика-чужестранца Анной Монс. Красавице жене Евдокии, урождённой Лопухиной, сочувствовали, но никто и предположить не мог, какую судьбу уготовил её в будущем распоясавшийся царь.

Не случайно Николай Костомаров сделал вывод, что Карл XII превосходил Петра I «честностью и безукоризненной нравственностью».

В сентябре 1700 года русские войска осадили шведскую крепость Нарву. Под началом Петра было 35 тысяч человек (по другим данным, даже 42 тысячи). Гарнизон Нарвы насчитывал 1 тысячу 900 человек. Превосходство у Петра было неслыханным.

Заметим, что Потёмкин взял Очаков, не имея превосходства над турками и потеряв при этом 936 человек. Турки же потеряли убитыми 8700 человек, умершими от ран 1440, пленными 4000. Очаков был гораздо сильнее Нарвы. Об Измаиле и говорить нечего. Такой крепости по силе и мощи не знала история. Тем не менее Суворов взял её практически без осады. Он потерял убитыми 1815 человек и 2400 ранеными. А между тем число защитников Измаила достигало 42 тысяч человек. Самые точные сведения – на довольствие в день штурма стояло 42 тысячи турок. Из них было убито при штурме 30 860 и взято в плен 9 тысяч.

Но что же Пётр I? Перед ним была горстка шведов. Казалось, только небольшой натиск, и дело будет решено. Ведь к стенам крепости пришёл общепризнанный «военный гений». Так, во всяком случае, трубили во все трубы и прежде, и ныне трубят те, кому всегда хорошо, когда России плохо, и всегда плохо, когда России хорошо…

Негениальный Потёмкин, прославившийся при штурме Очакова, после этой своей операции едва лишь появлялся перед сильными крепостями Аккерман и Бендеры, как те сразу сдавались на его милость.

Но Пётр пришёл под Нарву и встал перед ней, не зная, что делать далее. Русским генералам он не доверял. На себя брать ответственность боялся. Он избрал в жизни удобную позицию. Находясь при войсках или силах флота, в случае победы, присваивал себе все плоды и лавры, а в случае неудачи оставался в тени. Неудачи его, даже самые ужасные, именовались уроками. Мол, молодой правитель молодой страны учился!

Под Нарвой Пётр I отдал армию во власть иноземца герцога фон Круе, полководца бездарного, продажного и трусливого. Частными начальниками над полками и дивизиями были 40 иноземных генералов. Русских средь них было раз, два и обчёлся. Да и оставались в строю из природных русских в основном приближённые к Петру генералы. Такие как Иван Трубецкой, который, как мы видели, военному делу практически не учился. Пошёл за Петром в потешные войска, потом стал капитаном-преображенцем. Через год, как уже говорилось, полковником. За какие заслуги и на основании каких наук? Охрана заточённой царевны Софьи Алексеевны? Там ни стратегии, ни оперативного искусства не было.

Что мог знать Иван Трубецкой о том, как вести осаду крепости, как готовить войска к штурму, как вести их на штурм?!

Осадными работами Пётр поручил руководить саксонскому инженеру Галларту, который и вовсе не собирался служить России – он только материальное вознаграждение за эту видимость службы собирался загребать. А потому умышленно затягивал дело, пока не понял, что вот-вот придёт пора ответить за свои достижения, и перебежал к шведам в крепость. Предполагал, что Петру не по зубам Нарва.

Нерешительные, а то и просто предательские действия командования привели к тому, что более месяца сухой погоды было потеряно напрасно. Когда же зарядили дожди, началась, наконец, бомбардировка крепости. И тут выяснилось, что пушки, купленные Петром перед самой войной у шведов, никуда не годятся. Нашёл у кого покупать! Так бы ему и продали что-то путное, ведь понимали шведы, что столкновение с Россией неизбежно. Ну и получил то, что надобно не Русской армии, а шведской…

При стрельбе ядра не долетали до стен крепости. Да и маловато заготовили боеприпасов. Они скоро закончились, и даже такую потешную артиллерийскую подготовку штурма пришлось прекратить. Подвозить же боеприпасы, продовольствие, снаряжение стало невозможно из-за сильной распутицы и почти полного отсутствия дорог. В войсках начался голод.

Деморализованное иноземными генералами, униженное равнодушным к нему царём русское войско уже не представляло реальной силы. Солдаты же видели, что творится вокруг. Они видели и то, что ядра шлёпаются в грязь, едва вылетев из стволов пушек, они видели отсыревшие заряды для ружей, они видели пустые, потухшие котлы полевых кухонь.

Русский солдат – самый выносливый и неприхотливый солдат в мире. Как, собственно, и весь русский народ – самый стойкий народ в мире. Это доказано историей, это отмечено во многих трудах. Но для стойкости беспримерной нужно совсем немного – нужно, чтобы командиры и начальники дурными не были, нужно, чтобы авторитетом пользовались. Недаром даже криминальный мир выкрал это положение. Авторитет – и всё сказано. И лишних слов не надо.

Вот Иван Трубецкой действительно проходил под Нарвой уроки, которые стали ему хорошей школой – но не военной, ибо там учиться было не чему. Жизненной. И это тоже повлияло на будущность того, кто сыграл в судьбе России необычную и важную роль.

Основу осаждающих Нарву войск составляли именно те полки нового строя, которые создавал лично Пётр после зверского уничтожения настоящих, хорошо подготовленных и отважных воинов-стрельцов. Вот эти новые полки и показывали себя во всей красе…

17 ноября царь получил сообщение о том, что Карл XII идёт на выручку осаждённого гарнизона с мобильным отрядом всего в 8 тысяч человек. А у Петра 36 тысяч, если не более того. Что уж тут переживать? Да с таким-то превосходством гениальному полководцу и делать особо нечего.

Но венценосный предводитель, видимо, хорошо осознавал свои гениальные способности. Что же делать? Оставаться со своим войском? Но ведь так можно в плен угодить, а то и того хуже – жизни своей драгоценной лишиться. Жестокие люди никогда не отличаются личным мужеством. Ну а жестокость царь доказал, лично рубя головы стрельцам и заставляя делать то же самое бояр, руки у которых дрожали, что добавляло мучений приговорённым к казни.

Какие уж там картинки всплывали перед венценосным взором, неведомо, только выход он нашёл, как ему, видимо, показалось, блестящий. Едва сообщение о движении шведского королевского отряда пришло, сразу вспомнил царь о необходимости срочно доставить в лагерь Русской армии продовольствие, дабы солдат голодных накормить. А кто это лучше всех сделать может? Только он. Ну и подкрепления ведь нужны. Как же это можно с 36 тысячами против 8 тысяч выходить?

И объявил царь, что срочно выезжает «резервные полки побудить к скорейшему приходу к Нарве, а особливо чтобы иметь свидание с польским королём».

Всё это непременно надо было сделать именно перед сражением с королём шведским. Конечно, беседа с польским королём оказалась очень и очень необходимой. Выбрал Пётр в спасители России польского короля, которого самого-то того и гляди с трона могли сбросить.

Бегство Петра I вылилось в трагедию для Русской армии. Вслед за царём сбежал фон Круе, а за ним и все почти, за очень редким исключением, иноземные генералы, которых, как помнится, было около сорока человек.

В «злую ноябрьскую вьюгу» Карл XII атаковал оставшиеся без командиров русские войска и начал их разгром по частям. Не получая никаких команд, солдаты стали покидать позиции, искать пути отхода. А путей не было – рухнул единственный мост через Нарву.

Вся это трагедия проходила перед глазами генерал-майора Ивана Трубецкого. Он не бросил дивизию, он продолжал командовать так, как умел, и его полки встретили врага стойко, насколько стойко можно было встретить в первой неразберихе, не имея прикрытия с флангов, подвергаясь ударам хорошо подготовленных шведских частей.

Пётр Майков так описывал действия дивизии Ивана Трубецкого:

«После отъезда Петра I, Карл XII подошёл к Нарве и 19 ноября, несмотря на страшную метель, напал на осаждавших. Шведы кинулись на дивизию князя Трубецкого, и менее чем в 4 часа вал и 10 орудий главной батареи были уже в их руках. Сражение окончилось поражением русских, причём шведы взяли в плен всю русскую артиллерию, большую часть войска, около 780 офицеров, а также генералов: Ив. Ив. Бутурлина, князя Якова Долгорукова, Артамона Михайловича Головина, Имеретинского царевича Александра и князя Ивана Юрьевича Трубецкого».

Как видим, иноземцев даже не оказалось среди пленных – все удрали ещё до сражения. Ну а дивизия Трубецкого всё-таки стояла хоть недолго, но стояла, отбивая натиск врага.

Войска, брошенные сбежавшими генералами, оказались в таком положении, что сопротивляться было невозможно.

Но шведский король понимал, что всё это может измениться, стоит только найтись хотя бы одному мужественному и распорядительному командиру. Он знал простую истину – нельзя загонять в угол противника, надо дать возможность отойти русским войскам, иначе ведь они могут и повернуть сами, без своего сбежавшего царя, и тогда всё непредсказуемо.И король отдал уникальное распоряжение. Он приказал своим солдатам немедленно починить мост, чтобы разрозненные русские подразделения смогли отойти за Нарву.

Карл XII, в отличие от Петра I, был образован, он знал историю, знал, что прежде, до Петра, русские были непобедимы.

Увы, такого командира, который бы мог спасти положение, не нашлось. Грамотные, волевые, закалённые в боях и походах русские воины, имевшие за плечами опыт побед, были колесованы, обезглавлены и удушены в «утро стрелецкой казни», которое, по образному выражению историка, обернулось для России долгой непроглядной ночью.

Всё было потеряно: артиллерия, стрелковое и холодное оружие, военное имущество. Тысячи погибли под Нарвой, многие тысячи замёрзли и умерли от истощения, голода по пути к Новгороду, страшному пути по бездорожью, слякоти, топям и болотам. Тысячи были замучены и уморены голодом в плену.

«…содержат генералов в Стокгольме как зверей»

Шведский плен, конечно, был далеко не столь жесток, как польский в 20-е годы ХХ века, но свидетельства о нём в истории есть суровые.

Пётр Майков писал:

«Пленных генералов повезли с жестоким содержанием, по словам Алларта, в Ревель, где им было объявлено готовиться в путь в Стокгольм.

В столице Шведского королевства пленных содержали довольно сурово, особенно в первые годы. Так, по словам историка Д. Бантыш-Каменского, Бутурлин девять лет пять месяцев томился в тяжком заключении в Стокгольме; князь Яков Долгоруков около десяти лет содержался под крепким караулом, занимаясь всё это время рассматриванием шведского правоведения; позднее он был перемещён в Якобшадт; князь Трубецкой содержался 18 лет в Стокгольме.

Князь Андрей Хилков писал Петру: “Нас развезли по разным городам и держат в суровой неволе, никуда не пускают и ни с кем видеться не дают. Царевичу дозволено гулять только с караулом; Вейде держат в погребу…”»

Иван Трубецкой подговорил двух своих товарищей по несчастью генералов Бутурлина и Вейде, единственного иноземца, не сбежавшего с поля боя и потому испытавшего ужасы плена, и они совершили побег.

Шведы быстро хватились беглецов. Начались поиски. Как укрыться в чужой стране? Тем более – шведские власти тут же дали приметы беглецов во все кирки и пастыри. Они делали ежедневно объявления, в которых обещали крупное вознаграждение за помощь в поимке беглецов.

Трубецкого, Бутурлина и Вейде поймали в лесном массиве, скрутили и привели в дом градоначальника. Все трое были жестоко наказаны.

Пётр Майков приводит строки из письма Хилкова:

«Генерал Вейде посажен в зело тесной каморке; Трубецкого заперли в доме, где сидят осуждённые к смерти для покаяния; ночью с ним замкнуты двое караульных… лучше быть в плену у Турок, чем у Шведов; здесь русских ставят ни во что, ругаются бесчестно и осмеивают. Этот же Головин писал Андрею Артамоновичу Матвееву:

“Извествую милости твоей, что содержат оных генералов и полоняников наших в Стокгольме как зверей, заперши и морят голодом, так что и своего что присылают получить они свободно не могут и истинно многие из среды их померли и которого утеснения и такого тяжкого мучительства ни в самых барбаризах обретается…”»

Далее Пётр Майков сообщил:

«По словам Голикова в “Деяниях Петра Великого”, один Трубецкой был оставлен в Стокгольме, a прочие генералы и офицеры развезены по разным городам врознь и все содержатся зело жестоко».

Ну а что же Пётр I?

Западная Европа бурно радовалась «успехам» царя, ставшего сатрапом антирусских сил. Была выбита памятная медаль, где Пётр I изображён на коне с выпадающей из рук шпагой, в сваливающейся с головы шапке и утирающим градом текущие слёзы. Надпись гласила: «И исшед вон, плакася горько».

Впрочем, «плакася» Пётр вряд ли. За всё своё царствование он никогда не жалел людей, уничтожая их десятками, а то и сотнями тысяч, ради своих сиюминутных идей.

История Северной войны знает не один пример, когда венценосный «полководец» показывал себя трусом. Однажды Карл XII окружил сильный русский отряд под Гродно. Несмотря на троекратное численное превосходство над противником, Пётр, «в адской горечи обретясь», приказал «всё бросить и помышлял лишь о бегстве и собственном спасении». Дождавшись ледохода, русские войска по его приказу утопили в Немане всю артиллерию и ушли в Киев. Шведы не преследовали их из-за распутицы.

Позор Русской армии, виновником которого стал Пётр I, смыл с неё блистательный русский полководец, старый московский воевода Борис Петрович Шереметев. Кстати, именно его победы позволили в конце концов обменять Трубецкого на пленённого шведского фельдмаршала.

Уже в первые годы Северной войны Шереметев, вступив в Прибалтику с небольшим отрядом, основу которого составляла старая дворянская конница, стал одерживать одну победу за другой. Благо Пётр не мешал и не вешал ему на шею своих любимцев – иноземных генералов. К примеру, летом 1702 года, имея равные силы, он разгромил 6-тысячный шведский отряд, от которого после боя осталось всего 560 человек.

Предвижу возражения: а как же Полтава? Русскими войсками в Полтавском сражении командовал всё тот же Борис Петрович Шереметев. Пётр никаких распоряжений в ходе битвы не давал. Он лишь присутствовал на поле брани. И, конечно, славу победителя прозападные историки отдали ему.

Впрочем, сам Борис Петрович Шереметев не считал полтавскую победу особенно значительной. По отзыву Василия Осиповича Ключевского, под Полтаву пришло «30 тысяч отощавших, обносившихся, деморализованных шведов». Предыдущие победы Бориса Петровича Шереметева и других русских генералов довели шведскую армию до такого состояния, что она в течение двух месяцев не могла взять штурмом Полтаву, гарнизон которой составлял всего 4 тысячи человек.

Один из исследователей петровского царствования справедливо отметил, что на «20-м году царствования у Петра I не было лучшего полководца, чем воевода московской школы, и самой боеспособной частью была дворянская конница, которую Пётр не успел разгромить».

В сражении 27 июля 1709 года, вошедшем в историю как Полтавская битва, у русских было 42 тысячи человек при 102 орудиях. У шведов было 30 тысяч человек и 39 орудия. Но все шведские орудия, кроме одного, Карлу XII пришлось оставить в обозе, поскольку снарядов едва хватило лишь для одного орудия.

В.О. Ключевский писал об этом сражении:

«Пётр праздновал Полтаву, как великодушный победитель, усадил за свой обеденный стол пленных шведских генералов, пил за их здоровье, как за своих учителей, на радостях позабыл преследовать остатки разгромленной армии, был в восторге от гремевшего красным звоном панегирика, какой в виде проповеди произнёс ему в Киевском Софийском соборе префект духовной академии Феофан Прокопович (разрушитель Православной церкви). Но победа 27 июля не достигла своей цели, не ускорила мира, напротив, осложнила положение Петра и косвенно затянула войну».

Всё это случилось опять же из-за политической и дипломатической недальновидности царя…

Иван Лукьянович Солоневич рассказал о заигрывании Петра с пленными шведскими генералами и об издевательстве над полководцем, подарившим ему победу:

«Шлиппенбах (по Пушкину – “пылкий Шлипенбах”) переходит в русское подданство, получает генеральский чин и баронский титул и исполняет ответственные поручения Петра. А Шереметев умирает в забвении и немилости и время от времени молит Петра о выполнении его незамысловатых просьб».

Увы, Пётр относится к этим просьбам без всякого внимание. Шереметев ему не нужен. Он – русский.

Точно так же не нужны были ему и томящиеся в шведских застенках русские генералы, брошенные Петром в лапы врагу под Нарвой.

«…уверил, что он вдов и от неё имел сына…»

Но вот мы и подошли к следующему этапу повествования.

Судя по некоторым воспоминаниям современников, со временем жёсткость содержания в плену Ивана Юрьевича Трубецкого и других русских генералов была несколько ослаблена. Возможно, сыграли роль личные качества пленников.

К примеру, Трубецкой, по отзыву жены британского консула Томаса Варда леди Рондо, был «человек с здравым смыслом… нрава мягкого и миролюбивого, учтив и обаятелен…».

А Василий Александрович Нащокин в своих записках, упоминая о И.Ю. Трубецком, говорит, что, будучи «отвезён в Стокгольм со многими генералами, прижил побочного сына, который и слывёт Иван Иванов сын Бецкой; он воспитан с преизрядным учением».

Настало время назвать имя главного героя повествования – Ивана Ивановича Бецкого, рождением своим обязанного именно шведскому плену его отца, в то время генерал-майора, а в будущем генерал-фельдмаршала Ивана Юрьевича Трубецкого.

Сам факт рождения волновал многих исследователей. Как, каким образом это могло случиться в плену? Высказывались разные предположения относительно того, кто была мать ребёнка.

В ряде биографических заметок называли баронессу Вреде, но Пётр Майков предлагал всё-таки не заострять внимание на матери, поскольку особого значения это не имело ни для истории, ни, как мы увидим дальше, и для самого ребёнка.

Итак, в шведском плену у русского генерала Трубецкого, представителя знаменитого рода, восходящего на дальних своих коленах к Рюриковичам, появился сын, которого отец назвал Иваном. Ну а фамилию дал, как в ту пору было принято, свою, только в усечённом виде. Отец – Трубецкой. Сын – Бецкой, поскольку сын незаконнорожденный.

Пётр Майков замечал, что трудности в определении матери усложняются деликатностью вопроса. Он писал по этому поводу:

«Конечно, до крайности трудно доказывать в настоящее время, по прошествии почти двух столетий (написано в начале ХХ века. – Н.Ш.), рождение лица именно от известной особы, вне законного брака, а потому, казалось бы, гораздо благовиднее, не бросая бездоказательного укора на то или другое семейство и неотрицая безусловно, что Иван Иванович Бецкой действительно был сын князя Ивана Юрьевича Трубецкого, признать, что мать первого в точности нам неизвестна, как это и делали, впрочем, лица, стоявшие гораздо ближе нас к Бецкому и Трубецкому и имевшие поэтому возможность получить более точные сведения о его рождении.

Оставив нам свои записки, в которых упоминается о рождении Бецкого, эти лица, вероятно, не упустили бы сообщить, кто была его мать, если бы это было им известно. Но они этого не сделали, a, следовательно, можно предполагать, что они этого обстоятельства в точности не знали, что весьма естественно».

Пётр Михайлович Майков (1833—1916) был мировым судьёй, чиновником II Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Но именно история явилась главным делом всей жизни. Его труды своеобразны, но предельно точны с точки зрения историографии. Он не просто приводил тот или иной факт, размышлял над правдоподобием его, искал доказательства, подтверждающие его выводы.

Нельзя не согласиться с такими вот размышлениями:

«Подобные, незаконные рождения, являясь, по общепринятому воззрению, позором не только для отдельного лица, но и всего семейства, обыкновенно тщательно скрываются и ни в каком случае не разглашаются. Помимо этого роман в данном случае происходил, можно сказать, за тридевять земель; вспомнив состояние сообщений и сношений одного государства с другим в то время, можно допустить, что о нём могли даже “совсем не знать в другом государстве”… Так… современник Бецкого, знаменитый князь Щербатов, в своём известном рассуждении “О повреждении нравов” указывает, что князь И.Ю. Трубецкой, быв пленен шведами, имел любовницу, сказывают благородную женщину (выражение, прибавим мы от себя, собственно говоря, ничего не означающее в точности), его высшее дворянство, которое, по моему мнению, так прекрасно и так образовано, как ни при каком другом европейском дворе. Всего боле нас изумило то, что в стране столь неприятной, столь каменистой, являющейся отброском природы, можно было встретить двор столь приятный и вежливый».

Это было в Стокгольме, где Трубецкой встретил такую женщину и «уверил, что он вдов и от неё имел сына, которого именовал Бецким и сей ещё при Петре Великом, почтён был благородным и в офицерских чинах и т.д.)».

«Не оскорбилась связью мужа с иноземною особою…»

В словаре Бантыш-Каменского сказано, что Бецкой родился 3 февраля 1704 года в Стокгольме (причём ни один из его родителей вовсе не назван), продолжал учение в доме отца своего, поступил в Коллегию иностранных дел и т.д. и только из дальнейшего изложения можно заключить (Бантыш-Каменский сам и этого не говорит прямо), что отцом Бецкого был князь Ив. Ю. Трубецкой.

А вот размышление об этих всех фактах, принадлежащее перу Петра Майкова:

«Бецкой был рождён в стране иноземной, в которой и провёл, вместе с своим отцом, первые годы детства. Каких-либо сведений об этом времени жизни Бецкого нам не удалось найти; да едва ли возможно предполагать их существование. О ребёнке, ничем не отличавшемся от множества других, ему подобных, нечего и говорить, тем более нечего записывать. Упомянем только, что после его рождения прибыла в Стокгольм к своему супругу княгиня Трубецкая, урождённая Нарышкина, вместе с двумя её дочерями, которая… не только не оскорбилась связью своего мужа с иноземною особою, но усыновила мальчика и не делала никакого различия между ним и собственными детьми».

Откинув из этих слов всё излишнее, напоминающее французские романы и совсем не соответствующее ни духу того времени, ни положению русской женщины той эпохи, только что освобождённой из терема, ни характеру самого князя Трубецкого… можно «принять, что Бецкой остался в семействе своего отца (что вполне естественно) и получил первоначальное воспитание в его доме, наравне с прочими его детьми. Дети же князя Трубецкого – его дочери – получили воспитание хорошее».

В то время вельможи «не щадили ничего для образования своих детей».

Неудивительно поэтому, что и сам Бецкой, по словам Нащокина, был «воспитан с преизрядным учением».

Это замечание очень важно, ибо образованность Ивана Ивановича и его воспитание, которое он постоянно демонстрировал впоследствии, привлекли к нему внимание одной особы, о которой пока лишь вскользь упомянуто в начале повествования.

Конечно, нам очень сложно представить себе, каким образом Ивану Юрьевичу Трубецкому удалось, находясь в шведском плену, воспитать сына и дать ему хорошее образование.

Пётр Майков сообщил:

«Князь Трубецкой… был разменен на фельдмаршала Реншельда, взятого в плен в Полтавском сражении, и возвратился в Россию».

В плену он находился, как известно из биографии князя, восемнадцать лет. Значит, Иван Бецкой прибыл в Россию в четырнадцати- или пятнадцатилетнем возрасте.

Уже было упомянуто, что с разрешения шведского короля к Трубецкому приезжали в Стокгольм супруга с дочерями. Нет данных, на какое они приезжали время, но Пётр Майков, приведя «упоминания об отъезде» Трубецкого в Россию, указал, что «сознание справедливого долга одержало верх; князь покинул молодую иноземку, вернулся в Россию с сыном», причём… «Бецкой увезён в Россию и усыновлён княгиней…».

Значит, роман, плодом которого явился Иван Иванович Бецкой, не был кратковременным, значит, князь всё-таки колебался, с кем ему быть – с любимой женщиной или с женой.

Словом, кипели страсти, пылали сердца, хоть и происходило всё это, по словам Щербатова, «в стране столь неприятной, столь каменистой, являющейся отброском природы».

От рождения в плену шведском к роману парижскому

Есть ряд версий дальнейшей биографии Ивана Ивановича Бецкого. Предполагают иные биографы, что отец, дав ему отличное домашнее образование, хотел учить дальше. Причём учить военному делу. Ну а военное дело в России при Петре Первом и учёба военная оставляли желать лучшего. Каких-либо учебных заведений, кроме весьма знаменитой Навигацкой школы, не было. Отец же помнил, каковы последствия плохой подготовки солдат и командиров. Нарва осталась в памяти на всю жизнь. И он решил отдать его в Копенгагенский кадетский корпус, чтобы затем возвратить в Россию. То ли после окончания кадетского корпуса, то ли во время чего-то наподобие стажировки Бецкой на учениях упал с лошади, был изрядно изранен прошедшим над ним эскадроном. В строю лошади, которая никогда не наступит на лежащего на земле человека, очень трудно соразмерить свою поступь, вот Бецкой и пострадал.

После травмы Бецкой отправился в путешествие, намереваясь затем вернуться в Россию.

Пётр Майков, ссылаясь на других авторов, указывал что «привязанность Бецкого к отцу удерживала его при нём; он не захотел с ним разлучаться, приехал в Россию и записался в Коллегию иностранных дел, чтобы жить дома и продолжать заниматься своим окончательным образованием».

О своей учёбе в кадетском корпусе Бецкой, по словам Петра Майкова, уже значительно позже, в 1764 году, рассказал императрице Екатерине, когда представлял на утверждение свои рассуждения о воспитании, «как, будучи кадетом в Копенгагенском кадетском корпусе, ходил в караул, стоял на часах в ночное время и т. д.».

В России Бецкой был записан по обычаям того времени в военную службу, правда, записан поздновато. Ведь исчисление выслуги у дворянских детей начиналось порой едва ли не с рождения. Широко известно, сколь сдерживало служебный рост Александра Васильевича Суворова то, что отец долго не считал возможным направить сына на стезю военную, полагая, что он для того слаб здоровьем. Суворов, благодаря своим удивительным подвигам, сумел догнать, а затем и перегнать записанных ранее него. Но Бецкой был направлен отцом на дипломатическое поприще.

Несмотря на то, что он состоял при отце, по словам Петра Майкова, «канцлер Остерман обращал особенное внимание на способности Бецкого неоднократно и посылал его курьером к иностранным дворам. Его познания, ловкость, деятельность много способствовали его повышению, чему также сильно содействовало и покровительство Анастасии Гессен-Гамбургской, его родной сестры по отцу».

Затем Бецкой попал в Париж, «где, по близким отношениям И.Ю. Трубецкого к В.Л. Долгорукому, и мог быть определён последним при посольстве в качестве секретаря».

А в Париже, вполне естественно, не только служба занимала его. В знаменитом словаре Брокгауза и Ефрона о Бецком сообщается:

«Выйдя в отставку, он путешествовал по Европе и, между прочим, в Париже был представлен герцогине Ангальт-Цербстской – Иоганне-Елизавете (будущей матери будущей императрицы Екатерины II), которая и в то время и впоследствии относилась к нему очень милостиво…»

Путешествие ли это было или работа в посольстве, в данном случае не важно – важно, что Иоганна-Елизавета «и в то время и впоследствии относилась к нему очень милостиво». Точнее не скажешь. Издание-то особого рода, выражения в нём точны. Лишнего не говорится. Да и не всегда обязательно писать напрямую.

Мы не будем спешить с выводами и делать заключения, а лучше попробуем разобраться с теми фактами, которые ни у кого не вызывали сомнений.

Получив новое назначение состоять при отце, Иван Иванович Бецкой через некоторое время выехал в Россию, простившись с Парижем, тем более почти одновременно с ним столицу Франции покинула и Иоганна-Елизавета. Она спешно отправилась к себе на Родину, поскольку, как выяснилось впоследствии, к тому были веские причины.

Бецкой вернулся в Россию «с депешами по секретным делам». Служил при отце генерал-фельдмаршале, в чине генеральс-адъютанта. Тут нужно уточнить. На слуху у нас чин генерал-адъютант. В чём же разница? Да в том, что у государей в ту пору были генерал-адъютанты, а у крупных генералов – генеральс-адъютанты. Так именовалась, говоря языком нынешним, должность, а звание… Воинское звание, к примеру, у Ивана Ивановича Бецкого при назначении было – майор, а вскоре он стал подполковником.

Ну а что касается парижских приключений, то на них обратили внимание не только авторы упомянутого выше словаря. Знаменитый журналист-историограф Н.И. Греч, по словам современников, «весьма компетентный вследствие своего тесного взаимодействия с III Отделением Его Императорского Величества канцелярии, где ему были открыты многие документы», писал:

«Немецкая принцесса происходила от русской крови. Принц Ангальт-Цербстский был комендантом в Штеттине и жил с женой в разладе. Она проводила большую часть времени за границею, в забавах и развлечениях всякого рода. Во время пребывания в Париже, в 1728 г., сделался ей известным молодой человек, бывший при прусском посольстве, Иван Иванович Бецкой, сын пленника в Швеции князя Трубецкого, прекрасный собой, умный, образованный. Вскоре, по принятии его в число гостей княгини Ангальт-Цербстской, она отправилась к своему мужу в Штеттин и там 21 апреля 1729 г. разрешилась от бремени принцессою Софиею-Августою, в святом крещении Екатерина Алексеевна. Связь Бецкого с княгинею Ангальт-Цербстской была всем известна».

Долгое время этой темы никто не касался ни в литературе, ни в кино. А вот не так давно Борис Алмазов в статье «Екатерина Великая – русская?» об Иоганне-Елизавете сообщил следующее:

«Её положение и жизнь были весьма незавидны. Собственно, если можно так выразиться, она принадлежала ко второсортной аристократии. Владения её супруга герцога Христиана-Августа Ангальт-Цербст-Беренбургского, расположенное на клочке земли, некогда заселённого лужицкими славянами, нищенствовало. Иоганна-Елизавета, происходившая из другого тоже обедневшего немецкого княжеского дома Голштейн-Готторпского (тоже нищего), всегда остро чувствовала свою бедность и своё положение приживалки при европейских дворах. В двусмысленном положении находился и Бецкой, который, однако, в отличие от герцогини, в средствах стеснен не был.

Иван Иванович был пригож, статен, блестяще образован, свободно говорил на нескольких европейских языках. Ощущая себя, безусловно, русским, он по воспитанию был совершенный европеец, да и в России к этому времени почти не жил. Но как это свойственно эмигрантам, вообще людям, долго живущим вне Родины, он был горячим патриотом, видя Россию в некотором ореоле собственных мечтаний. Русский без России, незаконнорожденный княжеский сын и безвестная немецкая аристократка, понимавшая свою роль марионетки в большой политике. Не исключено, что “встретились два одиночества…”».

Борис Алмазов сделал и ещё одно удивительное заявление…

«В начале 1729 года Ивана Бецкого срочно отзывают в Россию из Парижа, а 4 марта 1729 года у Иоганны-Елизаветы родилась девочка, получившая при крещении имя София-Фредерика-Августа».

Удивительно оно из-за указанной даты – 4 марта 1729 года!

Почему 4 марта? Ведь всем известно, что София-Фредерика Ангальт-Цербстская – будущая императрица Екатерина Великая – родилась не 4 марта, а 21 апреля (2 мая) того же, 1729 года.

Интересная мысль высказана в журнале «Чудеса и приключения»:

«“Золотой век” императрицы Екатерины II таит в себе множество тайн и загадок… Однако, пожалуй, главное – это тайна происхождения самой “Северной Семирамиды”… при каких обстоятельствах появилась на свет София-Фредерика-Августа, принцесса Ангальт-Цербстская, ставшая впоследствии Российской императрицей. “Как при каких?” – спросит читатель, знающий из курса истории, что Екатерина II родилась 21 апреля 1729 года в семье наследного принца Ангальт-Цербстского герцогства Христиана-Августа и его супруги Иоганны-Елизаветы. Да, всё так: только малость не так!.. Когда София-Фредерика-Августа стала российской великой княгиней, немецкие историки перерыли все штеттинские архивы в поисках материалов о жизни её родителей в этом городе и не нашли ничего, даже метрических записей, о рождении Ангальт-Цербстской принцессы. При немецком “орднунге” (порядке) такого не может быть, потому что не может быть никогда! Однако все материалы просто-напросто исчезли. Единственной причиной этого исчезновения историки посчитали тайну рождения принцессы и были правы…»

С какой целью изымаются те или иные документы, касающиеся времени рождения младенцев, рода не простого? Ответ ясен – скрыть истинную дату рождения. К примеру, дата рождения нашего знаменитого путешественника и, что менее известно, блистательного военного разведчика генерал-майора Николая Михайловича Пржевальского была изменена Указом самого императора Николая Первого. В документах был поставлен вместо 1838-го 1839 год рождения. Это было необходимо для того, чтобы отдалить день рождения подальше от даты встречи цесаревича Александра Николаевича со смоленской красавицей Еленой Алексеевной Каретниковой, будущей матерью Пржевальского. А встреча эта произошла в Смоленске как раз за девять месяцев до рождения Николая Михайловича.

Интересно также, что к книге, хранящейся в церкви села Лабкова, где была первичная запись по поводу рождения, доступ был ограничен специальным распоряжением. Её нельзя было взять, чтобы ознакомиться с записями. Музейные работники свидетельствуют, что подлинник этой метрической книги никогда, нигде и никому публично не был представлен. В Музее Пржевальского в Смоленской области была лишь рисованная копия листа метрической книги с упомянутой записью о рождении. Но она, вполне понятно, не может служить документальным свидетельством, так как в ней не указан год заполнения, не читается месяц рождения и не понятно, какое поставлено число рождения. Подобные ограничения просто так не делаются. Следы запутывались умышленно.

Следует ещё добавить, что сам Николай Михайлович Пржевальский в письмах матери, когда это приходилось к слову, указывал годом своего рождения именно 1838-й.

Были, видимо, причины скрывать истинную дату рождения дочери Иоганны-Елизаветы. Проскочила даже информация, что будущая императрица родилась семимесячной. Словом, что-то было не то – поздновато, видно, вернулась к мужу Иоганна-Елизавета после своего парижского романа с Иваном Бецким, и необходимо было как-то завуалировать то, что родила она дочку раньше срока.

Борис Алмазов сообщает и ещё один интересный факт. Когда императрица Елизавета Петровна выбрала в невесты наследнику престола Софию-Фредерику Ангальт-Цербстскую, её, как известно, привезла в Россию мать Иоганна-Елизавета. Случилось это в 1745 году. Трудно сказать по чьей рекомендации, но «Бецкой был назначен состоять при герцогине-матери, а по отъезде её из России в 1747 г. вышел в отставку (с чином генерал-майора) и уехал в Париж».

В недавнем фильме «Екатерина Великая» авторы пошли на то, чтобы показать связь Иоганны-Елизаветы и Бецкого. Даже умудрились продемонстрировать любовные сцены, но ни словом не обмолвились о том, что «любовники» были прекрасно знакомы с 1728 года, о чём, кстати, как мы видели, данных и в официальных словарях и в исторических работах достаточно много.

Так ведь и то, что Павел являлся не сыном великого князя Петра Фёдоровича, не способного иметь детей, а сыном камергера графа Сергея Васильевича Салтыкова, рода знатного и древнего, тоже долгое время не признавалось. А теперь это уже не секрет.

Мать «привязалась… ещё более – к камергеру Бецкому»

В годы царствования Елизаветы Петровны Иван Иванович Бецкой оказался при дворе и к его армейскому чину подполковника добавился чин камергера, который по табелю о рангах соответствовал генерал-майорскому чину. Произошло это во многом благодаря старшей единокровной его сестре, Анастасии Ивановне, принцессе Гессен-Гомбургской, к которой благоволила государыня.

Камергером он стал в 1742 году, а спустя два года, в 1744-м, вновь встретился со своей «парижской любовью» принцессой Иоганной-Елизаветой Гольштин-Готторпской. Она привезла в Россию дочь Софию-Фредерику Ангальт-Цербстскую.

Екатерина II впоследствии рассказала в своих записках, что её мать Иоганна-Елизавета «очень близко привязалась к супругам Гессен-Гомбургским и ещё более – к камергеру Бецкому».

И прибавила:

«Это очень не нравилось графине Румянцевой, маршалу Брюмеру и вообще всем».

Здесь имеется в виду мать нашего знаменитого полководца Петра Александровича Румянцева, с которой у великой княгини Екатерины Алексеевны отношения складывались трудно.

Дело в том, что императрица Елизавета Петровна поручила Марии Андреевне Румянцевой заведовать «малым двором» великой княгини Екатерины Алексеевны ещё в бытность её принцессой Ангальт-Цербстской, то есть до крещения в православную веру. Румянцева регулярно представляла подробный отчёт императрице обо всём происходящем.

Екатерина II вспоминала в своих Записках, что при «малом дворе», где остерегались Румянцевой, заметили, сколь подозрительно она относится и к ней, и к её матери. Обратили внимание и на то, что даже во время маскарадов «у старой графини Румянцевой… частые беседы с Императрицей, и что последняя была очень холодна с матерью, и легко было догадаться, что Румянцева вооружала Императрицу против матери и внушала ей ту злобу, которую сама питала…».

Здесь надо добавить, что, несмотря на все достаточно хорошо памятные Екатерине II притеснения со стороны Румянцевой, несмотря на постоянные доклады, которая та делала Елизавете Петровне, она, став императрицей, не только не вспоминала о том, не только простила графиню, но даже сделала её гофмейстериной.

Конечно, в большой степени это было воздаянием за великие заслуги её сына, блистательного полководца Петра Александровича Румянцева-Задунайского. А по случаю Кючук-Кайнарджийского мирного договора, завершившего победоносную «Румянцевскую», как её назвали историки, войну, пожаловала орден Св. Екатерины.

Между тем Ивану Ивановичу Бецкому пришлось принимать важное решение относительно «контактов» при «малом дворе».

Своим уникальным по тем временам воспитанием и отличным образованием Бецкой раздражал многих. Он прекрасно говорил на французском и немецком языках, хорошо разбирался в европейской литературе, имел обширные познания во многих науках. Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна предпочитали его общество обществу других, менее интересных придворных. Ведь «малый двор» сверх меры наводнён был немцами, или так называемыми «немцами». Наверняка Бецкой опасался и того, что проницательная Румянцева раскроет его главную тайну – тайну отношений с матерью великой княгини. Ну а каковы могут быть последствия, вполне предсказуемо.

Графиня Румянцева слишком пристально наблюдала за отношениями Ивана Ивановича с Иоганной Елизаветой. В 1747 году Бецкой, хоть и оставался камергером, старался как можно реже бывать при «малом дворе», а потом и вовсе отправился в путешествие за границу.

Впрочем, вскоре после бракосочетания наследника престола Петра Фёдоровича с Екатериной Алексеевной, «малому двору» удалось освободиться от опеки Румянцевой.

Путешествие Бецкого продолжалось около 15 лет. Время даром Иван Иванович не терял, продолжал образование, общался с передовыми (с точки зрения разрушительности государственности) людьми того времени, выпестовавшими моральные основы великой в своей кровавости и бесстыдности французской революции. В то же время он познакомился с различными воспитательными теориями. В последующем это пригодилось. Ведь изучение чьего бы то ни было опыта, пусть даже и вредного, порой оборачивается созданием своей уже теории, полезной и необходимой. Словом, как он сам вспоминал впоследствии, ехал, чтобы «ничего не пропустить из пространной живой книги природы и всего виденного, выразительнее всяких книг научающей почерпнуть все важные сведения к большому образованию сердца и ума».

Почему же Бецкой всё-таки решил отправиться в путешествие? Что это было за путешествие? На этот вопрос помогут ответить некоторые, не слишком афишируемые сведения о том, чем занимался в шведском плену его отец Иван Романович Трубецкой. Постепенно, за 18 лет пребывания в Швеции, он сумел завести важные связи и, будучи человеком обаятельным, интересным собеседником, приятным в общении, сделаться чем-то вроде резидента русской разведки.

Ну а сын? Не пошёл ли он по стопам отца, ведь недаром почти постоянно был рядом и, не прерывая службы в чине генеральс-адъютанта, одновременно служил и по дипломатической части. Хорошо известно, что человек, однажды соединивший свою судьбу с деятельностью спецслужб, как правило, остаётся в рядах спецслужб навсегда. Быть может, отец способствовал отправке Иван Ивановича в эту поездку не ради самой поездки, не ради образования и тем более не ради развлечений? Мы не можем исключить и такого поворота дел. С этой точки зрения объясним и отъезд Бецкого за границу в более поздние времена.

Был и ещё один момент, который нельзя сбрасывать со счёта. Престол русских царей был в ту пору очень непрочен. Известно о нескольких заговорах против императрицы Елизаветы. А тут ещё и наследник престола, выбранный ею, весьма сомнителен. Да и выбор императрицей невесты не всех устраивал. Наверняка не укрылось от глаз тех, кому такая информация нужна, каковы отношения между Бецким и матерью новоиспечённой великой княгини. Старая любовь не забывается. От пристального заинтересованного взора отношения с любимой женщиной, пусть и любимой в прошлом, скрыть трудно.

Тем более в те времена, когда постоянно тревожил всех вопрос о престолонаследии. Уже проскальзывали сведения о том, что великий князь Пётр Фёдорович не способен иметь детей.

Живя в России, Бецкому сложно было скрыть отцовские чувства к дочери, положение которой при дворе осложнялось год от года. Да и Екатерине нелегко было бы скрывать дочерние чувства, особенно в период, когда её буквально душило одиночество.

Ну а информация о том, что Екатерина Алексеевна вовсе не дочь своего официального отца, а дочь сына русского князя, да к тому же сына незаконнорожденного, могла вызвать целую бурю негодований и позволила бы планировать самые различные политические ходы с целью ослабления России.

«Вашего Императорского Величества Иван Бецкой»

15 лет о Бецком на официальном уровне не вспоминали. И вдруг последовал вызов в Петербург. Это случилось в начале царствования императора Петра III. Но прибыл Бецкой в Петербург не сразу, а лишь весной 1762 года. Император Пётр III произвёл его в генерал-поручики и назначил главным директором канцелярии строений.

Кстати, отец Бецкого вскоре после возвращения из шведского плена тоже получил чин генерал-поручика.

Борис Алмазов в материале «Екатерина Великая – русская?» рассказал:

«Возвращаясь из Москвы в Петербург, после коронации, И.И. Бецкой ехал в третьей за государями карете – знак, говорящий о положении ближайшем к престолу».

Здесь автор не указывает, после какой коронации, хотя из текста можно понять, что он имеет в виду коронацию Петра Третьего. Но в других материалах говорится прямо: после коронации Петра Третьего. И опять же уточнено – «в третьей за государями карете». Но ведь Пётр Третий так и не успел короноваться. Тут авторы явно напутали. Вернее, напутал кто-то один, а остальные добросовестно переписали.

Полагаю, что факт такой имел место. С какого-то торжества Бецкой, видимо, действительно возвращался в карете, которая следовала за каретами первых лиц России. Возможно, даже это случилось после коронации самой Екатерины Алексеевны. Но никак не Петра Третьего. Несмотря на то что даже Фридрих через своих дипломатов торопил Петра Фёдоровича с этим важным обрядом, тот не спешил, видимо презирая вкупе с другими и эту русскую традицию. Не спешил, да так и не успел короноваться.

В апреле 1762 года Екатерине Алексеевне подошёл срок родить ребёнка от Григория Орлова. Вспомним недавно показанный по второму каналу телевидения сериал «Великая». Вспомним, как представлены там события, связанные с родами, скрыть которые было невозможно, а реакция Петра III, теперь уже не великого князя, зависимого от императрицы Елизаветы Петровны, а полновластного правителя, могла быть самой жёсткой.

В кинофильме показано, что Екатерину Алексеевну спас вымышленный герой фильма Залесский, который, зная, как любил Пётр Фёдорович наблюдать за городскими пожарами, пожертвовал своим домом. Он срочно увёз семью в безопасное место и поджёг дом. Казалось бы, удачный сюжетный ход авторов фильма. На самом деле это вовсе не вымысел. Просто авторы изменили фамилию героя.

У Екатерины Алексеевны был верный и надёжный гардеробмейстер Василий Шкурин. Он-то и запалил свой дом в самые критические часы, когда скрыть роды во дворце по вполне понятным причинам, им сопутствующим, было невозможно. Шкурин поспешил сообщить о пожаре императору, а тот, забрав с собой свиту, бросился любоваться зрелищем.

Едва ребёнок родился, Шкурин тут же увёз его из дворца. Случившееся удалось скрыть от императора.

Пётр Майков так рассказывает о детстве и юности мальчика:

«Молодой человек, известный со временем под именем Алексея Григорьевича Бобринского, отцом которого был князь Григорий Григорьевич Орлов, родился 11 апреля 1762 года и немедленно по рождении был отдан Императрицею Екатериной на воспитание её гардеробмейстеру Василию Григорьевичу Шкурину, у которого и проживал вместе с его сыновьями до 1775 года.

…С разрешения императрицы этот ребёнок, считавшийся сыном Шкурина, был отправлен учиться за границу вместе с двумя сыновьями последнего и с двумя сыновьями А.В. Олсуфьева, а также двумя сыновьями Зиновьева».

Генерал-майор Николай Николаевич Зиновьев был назначен императрицей Екатериной комендантом Петропавловской крепости. С его сыновьями, а главное, с дочерью, красавицей Зинаидой Николаевной, мы ещё встретимся в повествовании, посвящённом любовной драме отца Алексея Бобринского – Григория Григорьевича Орлова…

Ну а теперь пора коснуться событий дальнейших. 28 июня 1762 года произошёл переворот, в результате которого на престол взошла Екатерина Алексеевна.

Иван Иванович Бецкой, возможно, и не подозревал о заговоре, поскольку Екатерина Алексеевна просто не хотела подвергать его риску, ведь она наверняка планировала поручить ему весьма важное семейное дело. Но об этом несколько позже.

А пока, уже вскоре после переворота, императрица привлекла Ивана Ивановича к деятельности по совершенствованию образования и воспитания в России.

В Википедии сообщается:

«Указом 3 марта 1763 года на него было возложено управление, а в 1764-м он был назначен президентом Академии художеств, при которой он устроил воспитательное училище.

1 сентября 1763 года был обнародован манифест об учреждении московского воспитательного дома по плану, составленному, согласно одним данным, самим Бецким, согласно другим – профессором Московского университета А.А. Барсовым, по указаниям Бецкого. По мысли Бецкого, в Петербурге было открыто “воспитательное общество благородных девиц” (впоследствии Смольный институт), вверенное его главному попечению и руководству».

Но важнейшее дело было ещё впереди…

7 мая 1765 года состоялсяУказ императрицы:

«Понеже Мы вознамерились Шляхетный Кадетский Сухопутный корпус под Нашим собственным распоряжением учредить на таком основании, чтобы при производимом в нём обучении благородного юношества ближайшее соответствовало воспитание оного с тем намерением, для которого сие училище в Империи установлено, то Мы для того определили к сему делу наших генерал-поручика Бецкого и генерал-майора Философова. А между тем до будущего о сём корпусе впредь определения повелеваем оному быть под Нашим единственным ведением и принимать по сему делу словесные Наши указы от них Бецкого и Философова…»

Иван Иванович Бецкой выполнял самые ответственные поручения императрицы. Переписка между ним и государыней была довольно активной, и вот тут Борис Алмазов указывает на весьма важную деталь. Бецкой подписывал официальные бумаги «без принятых в ту пору куртуазных словообротов: “Ваш верноподданный” или “слуга” или “раб”, а весьма странно: “Вашего Императорского Величества Иван Бецкой”. Это вопиющее нарушение этикета чопорного XVIII века».

Бецкому «За любовь къ Отечеству»

В знаменитом екатерининском «Наказе» «Комиссии о сочинении нового Уложения» нашли основательное отражение вопросы образования и воспитания, причём именно в таком контексте: «образование и воспитание», а не только одно лишь образование, как при Петре I, решавшем, как отмечено в книге «Три века», лишь профессиональные «узкопрактические задачи».

Императрица Екатерина сумела понять и осознать, что образование без воспитания не способно приуготовить достойных граждан. Она в своё время увидела то, что в ХХ веке чётко и обстоятельно выразил великий русский философ И.А. Ильин на основании уже солидного опыта русской школы:

«Образование без воспитания не формирует человека, а разнуздывает и портит его, ибо оно даёт в его распоряжение жизненно-выгодные возможности, технические умения, которыми он, – бездуховный, бессовестный, безверный и бесхарактерный, – и начинает злоупотреблять».

Из этого философ вывел, что “безграмотный”, но добропорядочный крестьянин лучше “образованного” негодяя.

Всё это поняла императрица Екатерина, глубоко проанализировав положение дел в принятой ею в управление державе, и недаром в книге «Три века» (статья «Школа Екатерининской эпохи», автор И.М. Соловьёв) относительно «золотого века Екатерины» сказано:

«Можно говорить о целом педагогическом движении, начатом сверху и вовлекшем в себя не только таких передовых людей, как Бецкой, Фонвизин, но и некоторые общественные круги… И прежде всего сама императрица проявила исключительный интерес к вопросам воспитания… Ученица Локка и Монтескье, Екатерина вслед за ними могла задуматься над многими проблемами педагогики, особенно когда на её долю выпала ответственная задача – решать судьбы Русской школы… Исходным пунктом всех планов и проектов 1760—70 годов служит самое понятие воспитания, о котором почти совсем не думали при Петре».

Не правда ли, знакомая картина, только с точностью наоборот. Если императрица Екатерина II сумела сделать шаг вперёд по отношению к Петру I и его ближайшим преемникам, то школа Российской Федерации, вляпавшейся в демократию, откатилась далеко назад по сравнению со школой советских времён. В советское время вопросы образования и воспитания решались в диалектическом единстве. В эпоху ельцинизма воспитание было отброшено полностью как ненужное и заменено нарочитым развращением подрастающего поколения. Отсюда, несмотря на падение престижа военной службы, до астрономических показателей выросли конкурсы в суворовские военные училища, где всё ещё сохранялась советская система образования и воспитания, дававшая России не только подлинных мастеров своего дела, но и добросовестных, честных, преданных отечеству граждан.

Как верно сказано в книге «Проект России. Выбор пути»: «Солдат, которого научили обращаться с оружием, но не сказали, куда стрелять, будет стрелять, куда ему выгоднее. Если учитель не даёт ребёнку шкалу ценностей, её даёт рынок».

Особенно славилась при императрице Екатерине военная школа. Однажды во время Русско-турецкой войны 1768—1774 годов Пётр Александрович Румянцев попросил императрицу прислать на пополнение его армии выпускников Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Вскоре в армию прибыли двенадцать молодых офицеров. Румянцев побеседовал с каждым из них лично и настолько остался доволен их подготовкой, что тут же написал государыне, благодаря её за присылку, как он выразился, вместо двенадцати поручиков, двенадцати фельдмаршалов.

Не случайно образование в кадетских корпусах России (что и унаследовали советские суворовские военные училища) было традиционно выше, нежели в любых других учебных заведениях. Это случилось по той совершенно определённой причине, что совершенствованием в них образования, неотделяемого от воспитания, занималась лично императрица Екатерина. Она поставила перед собой нелёгкую задачу: создать в империи такие воспитательные (именно воспитательные, а не просто образовательные) учебные заведения, в стенах которых обучаемые с ранних лет проходили подготовку под руководством наиболее грамотных, добропорядочных и благочестивых наставников. В то же время оставалось более чем основательным и влияние семьи, ибо учащимся предоставлялись отпуска, которые они проводили дома.

В 1766 году начальником Сухопутного кадетского корпуса был назначен тайный советник генерал-поручик граф Иван Иванович Бецкой. Он возглавлял корпус 21 год, вплоть до 1787 года, одновременно оказывая неоценимую помощь императрице в вопросах образования и воспитания в России в целом.

Иван Иванович Бецкой оставил заметный след в основополагающих документах, касающихся дела образования и воспитания в России. И труд его был щедро отмечен, причём, по мнению некоторых биографов, отмечен даже чрезмерно…

Во-первых, в 1772 году в честь него была выбита настольная медаль, на которой изображён портрет самого Бецкого с орденом Св. Андрея Первозванного на груди и сделана надпись: «Иванъ Ивановичъ Бецкой». Это на лицевой стороне. А на обороте изображены два ребёнка, которые, стоя на пьедестале у пирамидального обелиска, держали овальный щит с вензелем Ивана Ивановича. Там же, у обелиска, было выбито аллегорическое изображение России – женщина с двумя детьми, рядом с которой – аист и слон. Аист – символ заботы и милосердия, ну а слон – доброты и широты души. На втором плане оборотной стороны медали помещено изображение фасада Московского Воспитательного Дома с надписью: «За любовь къ Отечеству». И ниже: «Отъ Сената 20 ноября 1772 Года».

Разумеется, Бецкой заслужил награду, но случаев, когда подобные медали выбивались кому-либо при жизни, до того времени не встречались

Здесь напрашивается такая аналогия. В 1891 году Российское Географическое общество учредило Большую серебряную медаль имени Н.М. Пржевальского.

Но в годы революции все награды, которые напоминали о Российской империи, были отменены. Однако вскоре после окончания войны 29 августа 1946 года постановлением Совета Министров СССР была вновь учреждена Золотая медаль имени Н.М. Пржевальского. А у Сталина в кабинете в числе других появился портрет Николая Михайловича Пржевальского…

«Входя в комнату… Государыня целовала у него руку»

Личная жизнь Ивана Ивановича Бецкого в те годы сокрыта тайной. Правда, известно доподлинно, что у него была законнорожденная дочь.

И ещё один любопытный факт. У Ивана Ивановича Бецкого была незаконнорожденная дочь Анастасия Ивановна. Фамилию ей дали – Соколова. И, видимо, не случайно. Когда Екатерина жаловала её в свои камер-фрейлины, рядом с нею был Григорий Орлов. Ну а сестра, пусть сестра будет роду соколиного – Соколова?

Анастасия Соколова была выдана замуж за Осипа Дерибаса, о котором ещё будет повод поговорить на последующих страницах. А пока хотелось бы обратить внимание на такой факт. Было это в 1779 году. Императрице Екатерине доложили, что у Анастасии Дерибас начались предродовые схватки, и она собралась к ней столь стремительно, что ей даже не успели подать к подъезду императорский выезд. Недолго думая, государыня отправилась в путь на первой попавшейся карете. Успела вовремя и приняла роды, как простая повивальная бабка.

Можно ещё добавить, что она крестила обеих дочерей Анастасии – внучек Ивана Ивановича Бецкого.

В истории немало таких фактов, документального подтверждения которых просто быть не может и за давностью лет, да и по причине того, что в своё время скрывать правду было крайне необходимо.

Вот ещё одна аналогия. Когда у внучки Сталина спросили – это было в печати, – как она относится к версии, что Николай Михайлович Пржевальский является отцом Иосифа Виссарионовича, она ответила загадочно. Мол, ей известно о том, что её прабабушка была знакома с Пржевальским, известно и о том, что Николай Михайлович вплоть до своей смерти посылал ей деньги на воспитание сына, тоже ей известно, но добавила: «Но это ни о чём не говорит!»

Императрица Екатерина очень часто посещала Ивана Ивановича Бецкого, а над документами по совершенствованию вопросов образования в России они порою работали вместе.

Ну и ещё одно весьма важное свидетельство.

Русский историк-археолог и библиограф Пётр Бартенев писал об этих посещениях следующее:

«У Бецкого был секретарём швед Марко Иванович Хозиков… он один мог оставаться при Бецком в то время, когда посещала его Екатерина, и у внуков Хозикова сохранилось вполне определённое семейное предание, что входя в комнату к Ивану Ивановичу, Государыня целовала у него руку».

Полагаю, что каждому ясно, кому могла целовать руку государыня.

Императрица активно участвовала и в составлении учебной программы для кадетского корпуса. В Указе Сената с её слов было записано, что «корпус, по силе изданных об нём узаконениев, заключает в себе не одно военное и политическое, а и гражданское училище», что директор его «без посредства других мест, прямо под повелительством Высочайшей Императорской особы и Правительствующего Сената состоит, и ни от каких других правительства мест повелениев принимать ему не следует».

В «Наказе» «Комиссии о сочинении нового уложения» императрица писала: «Правила воспитания – суть первые основания, приуготовляющие нас быть гражданами», которым с ранних лет должно быть привито «утверждать сердце в похвальных склонностях», дабы соответствовать «всем тем добродетелям качествам, кои принадлежат к доброму воспитанию, которыми в своё время могут они быть прямыми гражданами, полезными обществу членами и служить оному крашением».

Екатерина Великая не уставала повторять:

«Когда добродетель и добронравие вкоренятся в душах детей, всё прочее придёт ко времени».

Эти мысли мы находим воплощёнными в художественные произведения екатерининского времени. Так один из героев Фонвизинского «Недоросля», Стародум, говорит: «Ум, коль он только ум – самая безделица. Прямую цену уму даёт благонравие: без него умный человек – чудовище. Просвещение возвышает одну добродетельную душу».

И действительно, разве самые известные враги России, такие как, скажем, Батый и Мамай, Наполеон и Гитлер, были глупы? Разве глупыми были их полководцы? К примеру, начальник главного штаба бандармии Наполеона маршал Бертье был признанным талантливым полководцем. У Гитлера было немало грамотных генералов… Но это были слуги зла, они были лишены христианских добродетелей, а потому вспоминаются лишь с ненавистью и презрением.

Были образованными людьми и те, кто вышел 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь. Но они были, по справедливо применимому здесь определению Стародума, чудовищами. Пустое, не пополненное правильным воспитанием образование привело к тому, что они послушно выступили против Православного Самодержавия – праведной власти, заповеданной России Самим Всевышним. Но все эти молодчики, желавшие крови царя, получали образование в страшное время «дней Александровых… начала». Нет, далеко не прекрасного начала, ибо это начало привело к драматическому для России концу.

Если при императрице Екатерине, по словам Безбородко, ни одна пушка в Европе пальнуть не смела без её на то ведома, то в результате нерадивого правления внука Великой Государыни пушки палили без ведома царя, в самом центре России.

Да, далеко не всё, что императрица Екатерина Великая понимала и осознавала, не всё то, что пыталась сделать, удалось довести до логического завершения. Ведь ей противостояли хорошо организованные и мобилизованные на борьбу против России силы зла, те силы, центр управления которыми хоть и находился за рубежом, но имел в России своих сатрапов в основном из числа обезумевшей от своих «многомятежных человеческих хотений» знати.

Главной задачей любой школы – военной ли, гражданской ли, – было, по мнению императрицы, «приуготовление к более совершенной жизни», она была убеждена, что обучение и воспитание сможет «исправлять сердца и нравы народа», но понимала, что в семьях не достаёт для того культуры. Причина была предельно ясна – с петровских времён в Россию нахлынули иноземцы, которые только за то, что они прибыли из Европы, получали места учителей и офицеров в Русской армии, даже малейшего представления не имея об этих профессиях. Каковы эти иностранные учителя императрица не только знала, но и высмеивала как их, так и дворян, их нанимающих, в своих произведениях.

Героиня одной из её комедий, госпожа Вестникова, говорит о французе-учителе:

«Ужас, как мне хочется выгнать эту харю из дома! Да уж и обещали мне достать какого-то другого учителя, который где-то был прежде скороходом; а этот пусть себе по-прежнему опять пойдёт в кучера к кому-нибудь».

«Это воспитание, – писала императрица о подобных экспериментах дворян, – есть не что иное, как грязный ручей, когда сделается он потоком».

Опыт обучения и воспитания в кадетских корпусах удался, и императрица всячески стремилась распространить его на другие специальные учебные заведения. В мае 1764 года был утверждён устав воспитательного общества благородных девиц при Смольном монастыре, спустя полгода образовано воспитательное училище при Академии художеств. В 1765 году императрица основала воспитательное отделение при Академии наук и училище при Воскресенском Новодевичьем монастыре для мещанских девиц.

«Пусть вытечет вся немецкая кровь и останется русская»

Когда был утверждён новый Устав Сухопутного шляхетского кадетского корпуса и составлен генеральный план Московского воспитательного дома, остро встал вопрос об учителях и воспитателях. Императрица стремилась отсечь всякую возможность проникновения в эти учебные заведения иноземцев. Она стремилась поручить это важнейшее для государства дело природным русским, но где было взять столько учителей?

По словам Бартенева, вот что однажды сказала Екатерина во время назначенного ей врачами кровопускания:

«Пусть из меня вытечет вся немецкая кровь и останется одна русская».

Это ли не намёк на то, что отцом её был русский и пусть незаконнорожденный, но сын русского князя, род которого восходил к Рюриковичам.

Императрица писала о природных русских:

«Русский народ – есть особенный народ в целом свете. Он отличается избирательным умом, великою силою. Я знаю это по двадцатилетнему опыту. Бог дал русским особые свойства… Верю, взойдёт звезда Востока, откуда должен воссиять свет, ибо там (в России) больше, чем где-нибудь хранится под пеплом духа, мощи и силы».

Иван Иванович Бецкой тоже заботился о поиске преподавательских кадров:

«Если найдутся подобные учителя, – писала он, – то об успехах сомневаться не можно; буде же, по несчастию, таких людей не достанем, тщетны будут все предписания и все старания о произведении благонравия и успехов».

С.М. Соловьёв отметил: «Школы (создаваемые императрицей. – Н.Ш.) носили характер не профессиональный, а общеобразовательный характер. Но они были резко сословны; благородное сословие дворянское совершенно обособлялось от мещанского, а крепостная масса и совсем отстранялась от школы. Если дворянам старались привить “светские добродетели” и развивать в них “благородство”, то мещан, прежде всего, хотели приучить к труду и укрепить в них добронравие. Организуя первые школы, Екатерина выступала энергичной защитницей женского образования; до той поры образование девушки всецело оставалось в пределах семьи. Существовали кое-где частные пансионы, но настоящих школ не было. Известно, как неохотно отдавали на первых порах дворянских детей в Смольный институт и какие энергичные меры при этом применялись».

Для выбора лучшего способа исполнения своих грандиозных замыслов императрица образовала комиссию из пяти высших сановников, представившую уже в 1766 году «генеральный план гимназий, или государственных училищ».

Среди членов комиссии был граф Теплов, который уже имел опыт управления Академией наук. Он управлял ею в период, когда императрицей Елизаветой Петровной президентом Академии был назначен восемнадцатилетний Кирилл Разумовский, младший брат знаменитого Алексея Разумовского. Комиссия предложила устроить четыре различных типа школ:

1) училища для учёных людей;

2) военные школы, к коим относились кадетские корпуса;

3) гражданские;

4) купеческие.

Кроме того, комиссия постановила:

«Во всех городах и местечках российских для общего всему находящемуся там юношеству обучения учредить одну или, смотря по пространству месте, и больше публичных школ для простого народа».

Вполне естественно, комиссия предлагала то, что сама императрица на мысли имела, поскольку она сделала ей своеобразный наказ. Одной из главных была задача сделать образование обязательным. Императрица даже полагала необходимым штрафовать тех родителей, которые будут уклоняться от обучения детей, поскольку «школа является отнюдь не привилегией благородного дворянства, но в ней нуждаются широкие массы».

Но успех пришёл не сразу. Страна ещё не была готова к выполнению столь грандиозных замыслов. Лишь во вторую половину своего царствования, когда уже позади были и Русско-турецкая война 1768—1774 годов, и восстание Пугачёва, когда Россия добилась грандиозных успехов на юге, удалось решать вопросы образования и воспитания более действенно.

7 сентября 1782 года императрица учредила «Комиссию об устройстве училищ», которой был составлен «План к установлению народных училищ в Российской Империи». Было признано необходимым создать малые «двухклассные», средние «трёхклассные» и «главные» школы, которые позднее преобразовали в два типа – малые двухклассные и главные.

По-прежнему была острая нехватка учителей, поскольку лишь в одном главном Петербургском училище была создана учительская семинария, которая не могла обеспечить потребности всех школ в учителях.

И всё-таки неусыпными стараниями императрицы дело сдвинулось с места. В 80-е годы были созданы главные училища во всех губерниях. Это были общеобразовательные училища, причем бессословные, в которых могли учиться даже крепостные.

В главных училищах изучались всеобщая и русская история, естествознание, основания геометрии, механики, физики и гражданской архитектуры, иностранные языки, в числе которых обязательно был латинский и ещё один, так называемый «соседственный». Преподавались и основы государственные – «Книга о должностях человека и гражданина».

Трудностей оказалось немало. Направляемые периодически в губернии комиссии выявили, к примеру, что многие учащиеся, получив самый минимум знания в первых двух классах, уходят из школы, стремясь начать службу. В одном из отчётов значилось: «Здешние обитатели, мало соревнуя предположенной цели просвещения, неохотно отдают детей своих в училища… Многие лучше хотят их заблаговременно приучать к познаниям в домашних делах и для купечества и мещанства нужностях, в которых они сами обращаются».

Но императрица была непреклонна. Шаг за шагом вводила она единую систему народного образования и воспитания, способную просветить население России и приспособить его к насущным нуждам государства.

Было усовершенствовано при ней и преподавание в Московском университете, основанном в 1755 году императрицей Елизаветой Петровной. Основателем университета, «по официальной традиции XVIII века», считался граф И.И. Шувалов.

Ставя во главу угла своей деятельности образование и воспитание народа, императрица даже в составленных для себя «Правилах управления» поставила этот важнейший род деятельности на первое место. Пояснив следующее:

«Если государственный человек ошибается, если он рассуждает плохо, или принимает ошибочные меры, целый народ испытывает пагубные следствия этого. Нужно часто себя спрашивать: справедливо ли это начинание? – полезно ли?»

И далее указывает «Пять предметов»:

«1. Нужно просвещать нацию, которой должен управлять.

2. Нужно вести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставлять его соблюдать законы.

3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.

4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.

5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям.

Каждый гражданин должен быть воспитан в сознании долга своего перед Высшим Существом, перед собой, перед обществом и нужно ему преподать некоторые искусства, без которых он почти не может обойти в повседневной жизни».

Как видим, главное в этих правилах именно просвещение и воспитание в их неразрывной связи.

Ну и, конечно, все деяния государыни, изложенные выше, не могли быть осуществленными без опоры на ту государственную структуру, которая обеспечивала мирную жизнь державы. У России слишком много было врагов, чтобы можно было бы забывать о вооружённых силах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.