Павел Амнуэль
Расследования Берковича 10

© Песах (Павел) Амнуэль, 2014.

© Издательство «Млечный Путь», 2014.

© ООО «Остеон-Пресс», оцифровка текста, вёрстка, 2014.

Портрет Арафата

Маленький Арик плакал всю ночь, и утром, прежде чем ехать на работу, Беркович отвез жену с сыном в поликлинику.

– Ушки, – поставил диагноз врач. – Выпишу капли, и все пройдет, у малышей это нередко случается.

В управление инспектор приехал с получасовым опозданием, в коридорах толпились сотрудники, обсуждая вчерашние перестрелки с палестинцами. Все шло к тому, что для оперативной работы день будет потерян – мало у кого в мыслях были текущие дела.

Наслушавшись разговоров, Беркович прошел наконец в свой кабинет, включил компьютер и задумался. В десять предстоял допрос Нахмана Бен-Ациля, и инспектор не был уверен в том, что ему удастся заставить подозреваемого в убийстве сообщить хоть какую-то информацию. Третьи сутки Бен-Ациль отказывался сотрудничать со следствием, и похоже было, что завтра судья Альпер не продлит срок заключения. Задержанного придется выпустить на свободу, несмотря на то, что Беркович был убежден в том, что именно Бен-Ациль застрелил в конце недели Игаля Рисмана, владельца трех массажных кабинетов в районе старой автобусной станции в Тель-Авиве.

О том, что Бен-Ациль и Рисман находились, как говорится, в контрах, знали в полиции все. Знали, что Бен-Ациль занимался «женским извозом» – привозил в Израиль нанятых по контрактам девушек из Украины, а здесь сдавал их внаем в массажные кабинеты, имея немалые комиссионные. Из-за комиссионных Бен-Ациль и спорил с Рисманом, не раз угрожая его убить. Однажды они подрались и в ход пошли ножи, но никто в результате не был ранен, так что все это, как говорится, «халоймес».

Труп Рисмана, пробитый двумя пулями – стреляли в грудь и голову – был найден на исходе субботы в переулке неподалеку от массажного кабинета «Приют». Это был один из объектов Рисмана, и по свидетельству охраны, хозяин покинул помещение в восемь с четвертью, сказав, что должен поговорить с одним типом и что вернется через несколько минут. Рисман не вернулся. Полчаса спустя он был найден мертвым.

Никто не слышал выстрелов – или слышал, но не хотел связываться. Никто не знал, с кем Рисман собирался беседовать – или знал, но не хотел сообщать полиции. Оружия на месте преступления не нашли. В ту же ночь Бен-Ациля арестовали – инспектор Беркович добился этой превентивной меры, поскольку опасался бегства подозреваемого. Он понимал, что рискует, – если выяснится, что Бен-Ациль не причастен к убийству, Берковича ждали неприятности.

– Послушайте, инспектор, – сказал Бен-Ациль на первом же допросе, – не понимаю, чего вы от меня хотите. Ну, спорили мы с Игалем, даже подрались как-то – и что? Со своей тещей я дерусь каждую неделю, так если она завтра отдаст концы, я буду в этом виноват? Из-за вас я теряю деньги. Сообщить мне вам нечего. Об этом деле говорите с моим адвокатом, а не со мной.

И с той минуты Бен-Ациль соглашался разговаривать с Берковичем только о погоде, новой интифаде, политике, а также о женщинах и спорте. Тем для разговоров, в общем, хватало, и Беркович не отказывался от возможности услышать мнение Бен-Ациля по любой проблеме. Инспектор задавал наводящие вопросы, пытался перевести беседу в интересовавшее его русло, надеясь, что, утомленный долгими разговорами, Бен-Ациль проговорится – были такие случаи в истории криминалистики.

Сегодня им предстояло беседовать в последний раз – если, конечно, не будет наконец обнаружена решающая улика, на что Беркович, к своему большому сожалению, почти уже не рассчитывал. В тюрьму инспектор приехал на полчаса позже, чем предполагал – пришлось постоять в пробке, – и допрос начал, еще не остыв после пререканий с неистовыми израильскими водителями, да и бессонная ночь сказывалась.

– Смотрите, Бен-Ациль, – сказал Беркович с раздражением, которого не смог скрыть, – алиби у вас все равно нет, так что подозрение с вас не будет снято еще долгое время.

– Ах, – вздохнул торговец живым товаром, – давайте лучше поговорим о футболе. Вы не слышали, как сыграли «Маккаби» с «Апоэлем»?

– Нет, – буркнул Беркович. – Футболом я, к сожалению, не интересуюсь. Впрочем, завтра вы сами сможете удовлетворить свое любопытство.

– Да! – воскликнул Бен-Ациль. – Я считаю часы до встречи с судьей! Все-таки есть в Израиле справедливость!

– Вы в этом сомневались? – удивился Беркович. – Я не припомню случая, чтобы невиновный был осужден.

– А я помню, – заявил Бен-Ациль, – да и вы знаете, просто забыли. Дело об убийстве араба. Семнадцать лет назад. Тогда пятерых ребят осудили, и они провели в тюрьмах, кажется, две трети срока. А недавно выяснилось, что они были ни при чем – просто следователь имел против них зуб. Я рад, что вы, инспектор, не из таких следователей.

– Ах, оставьте, – сказал Беркович, расслабившись. – Какой зуб? Ваши украинские связи вне моей компетенции, я занимаюсь убийством. Точнее – занимался… Я другого не понимаю. Мы столько говорили о спорте, а если поглядеть на вас, можно подумать, что вы спорт ненавидите…

– Вы имеете в виду мой живот? – усмехнулся Бен-Ациль. – У меня терпения не хватает… Месяц бегаю или на тренажере… А потом бросаю.

– Даже в юности спортом не занимались?

– Почему же? В юности я много чем занимался.

– Футбол?

– Нет, тут вы попали пальцем в небо. Бег на сто метров. Спринт. Удивляетесь? Я был легким, как тростинка, это потом нажил живот и грыжу. В армии даже чемпионом по бегу стал как-то раз. Правда, не на соревнованиях, какие соревнования в боевых частях?

– Вы служили в боевых частях? – удивился Беркович. Он, конечно, знал это, изучив подробную биографию Бен-Ациля с момента его поступления в школу. За торговлю легкими наркотиками тот еще до армии привлекался к суду, но дело ограничилось штрафом. А в армии Бен-Ациль попал в десант, потому что действительно был ловок, прекрасно бегал и, как ни странно, бесстрашен.

– Я служил в десанте, – с гордостью сообщил Бен-Ациль. – О некоторых наших операциях я и сейчас не имею права рассказывать.

– Послушайте, – оживился Беркович, – а в той операции, когда захватили Мохаммеда Тараки, вы участия не принимали?

Он знал, что Бен-Ациль служил в другой части, но хотел послушать, не станет ли этот тип приписывать себе чужие достижения.

– Нет, – с сожалением сказал Бен-Ациль. – Это без меня. И знаете, инспектор, я думаю, что это было к лучшему.

– Почему? – поднял брови Беркович.

– Я бы не сдержался, – объяснил Бен-Ациль. – Я бы влепил этому подонку пулю в лоб, несмотря на приказ. Иногда так руки чесались…

– Что-то вы фантазируете… – протянул Беркович. – В десант не мог попасть солдат с плохими нервами. Если бы у кого-нибудь из ваших офицеров хотя бы мысль возникла, что вы способны нарушить приказ…

– Может, и возникала, – задумчиво сказал Бен-Ациль. – На некоторые операции… Впрочем, что говорить… Дело давнее.

Беркович помолчал. Одна фраза в разговоре показалась ему интересной, но он не мог связать ее с последними событиями. Пустое дело, скорее всего, но все-таки…

– А после армии вы занимались только бегом? – спросил инспектор. – На длинные дистанции не пробовали?

– Нет, – покачал головой Бен-Ациль. – Совсем другая система дыхания.

– Бегать, похоже, вы давно бросили, – хмыкнул Беркович. – Судя по вашей комплекции, вы больше занимались сидячими видами спорта. Шахматами, например.

– Да вы что, инспектор! Я короля от пешки не отличу! Шеш-беш – куда ни шло. Нет…

– А другие спортивные навыки? – сказал Беркович. – Что еще вам нужно было в десанте? Борьба? Тяжелая атлетика? Стрельба по мишени?

– Тяжелую атлетику всегда терпеть не мог. Борьба… Дрался, бывало, но совсем не в спортивных целях, хе-хе… А в цель стреляю отлично, девяносто пять из сотни выбиваю.

– И сейчас тоже?

– Сейчас вряд ли, – с сожалением сказал Бен-Ациль. – Давно не тренировался. Оружия у меня нет, вы знаете. Год назад последний раз стрелял в цель… И знаете куда? Не поверите! В глаз Арафата!

– Не понял, – нахмурился Беркович. – Арафат, насколько мне известно, не похож на адмирала Нельсона.

– Какой еще Нельсон! – воскликнул Бен-Ациль. – Я повесил в салоне фотографию Арафата и стрелял с четырех метров. Из десяти выстрелов восемь – в глаз… Потом, правда, пришлось, стену штукатурить и красить.

– А оружие куда дели? – спросил инспектор.

Бен-Ациль нахмурился.

– Инспектор, – сказал он, – вы, видимо, шуток не понимаете. Неужели вы думаете, что я стал бы баловаться в собственной квартире? Там же соседи… Но очень хотелось, это да! Попасть в глаз Арафату – настоящему, не на портрете.

– Да, было бы неплохо, – рассеянно сказал Беркович, посмотрел на часы и вздохнул:

– Хорошо мы с вами поговорили, но без толку, вот что жалко…

– С хорошим человеком всегда поговорить приятно, – усмехнулся Бен-Ациль.

– Идите в камеру, – сказал инспектор. – Встретимся завтра в суде.

Вернувшись в управление, Беркович спустился в лабораторию к Хану:

– Есть идея, – сказал он. – Маловероятно, но все же… Попробуем доказать, что в Рисмана стрелял Бен-Ациль и никто другой.

– Как ты это докажешь? – удивился эксперт. – Оружия нет, следов нет…

– Знаю, – нетерпеливо сказал Беркович. – Поехали, я тебе кое-что покажу.

В квартиру Бен-Ациля они вошли, имея при себе постановление о дополнительном обыске. Ничего не понимавший Хан ворчал:

– Все уже здесь осмотрели, что ты хочешь найти?

– Примерно год назад, – объяснил Беркович, – хозяин квартиры устроил тут стрельбу по портрету. Потом это место заштукатурил и покрасил. Поищи-ка.

Пожав плечами, эксперт приступил к работе. Понадобилось чуть больше получаса, чтобы найти место, где висел портрет, – штукатурка здесь едва заметно отличалась, а краска выглядела более свежей. Еще несколько минут спустя Хан заявил:

– Отверстия есть.

– Должны быть и пули, – сказал Беркович. – Вряд ли Бен-Ациль стал их выковыривать – проще было замазать.

Пули нашлись тоже – три штуки, Хан осторожно вытащил их и положил в пластиковые пакетики.

– Результат экспертизы нужен мне не позднее завтрашнего утра, – предупредил Беркович.

– Получишь сегодня вечером, – заявил эксперт.

На следующий день судья Альпер продлил срок заключения подозреваемого Бен-Ациля еще на десять суток, необходимых следствию для подготовки обвинительного заключения. Инспектор Беркович предъявил суду заключение эксперта: пули, извлеченные из стены салона в квартире подозреваемого, были выстрелены из того же пистолета, из которого стреляли в Рисмана.

– Хорошая работа, – сказал Берковичу инспектор Хутиэли, встретив коллегу в коридоре управления. – Как ты смог его расколоть? Никто же не тянул его язык!

– Как никто? – удивился Беркович. – А гордость и желание покрасоваться? Если бы я выбивал девяносто пять из сотни, тоже рассказывал бы об этом каждому встречному…

Тайна исповеди

Не так уж часто выдавались у инспектора Берковича свободные вечера, когда он мог, вытянув ноги, сидеть на любимом диване и смотреть все телепрограммы подряд, переключая каналы с новостей на спорт, а со спорта на голливудский боевик. Звук был приглушен, Наташа сидела рядом, положив голову на плечо мужа и перелистывала женский журнал «Шарм».

Арик только что заснул, и Беркович надеялся, что сын будет спокойно спать до утра.

– Боря, – сказала Наташа, отложив журнал, – я давно тебя хотела попросить, но все забывала… Ты не мог бы поговорить с Даниэлем? У него проблема.

– Даниэль? – поднял брови Беркович. – Ты имеешь в виду нашего соседа?

– Да, такой приятный пожилой человек…

– Если у него подозрения против кого-то, то нужно обратиться в…

– Боря, – перебила Наташа, – это он и сам знает. Но говорит, что дело очень деликатное, и прежде чем предпринимать конкретные действия, он хотел бы обсудить это с тобой.

– Ну хорошо, – сдался Беркович.

Через полчаса он сидел в огромном кожаном кресле в гостиной соседа, которого плохо знал, хотя жили они на одной лестничной площадке уже почти два года. Даниэль Батлер был высоким, крепким стариком с крупными чертами лица. Жена его Джанет, напротив, была женщиной маленькой, похожей на постаревшую и располневшую куклу Барби.

– Я действительно хотел рассказать вам одну историю, – сказал Даниэль. – Возможно, это чепуха, а возможно, нет. Возможно, с этим нужно идти в Мосад, а возможно, меня там просто поднимут на смех.

– А в чем дело? Что случилось? – спросил Беркович, отпивая из большой чашки крепкий зеленоватый напиток, назвать который чаем можно было лишь обладая большой творческой фантазией.

Сосед оказался замечательным рассказчиком и сумел за десять минут изложить инспектору то, на что другому понадобился бы весь вечер.

Даниэль и Джанет Батлеры репатриировались из Соединенных Штатов, где жили в небольшом городке Мелвилле. Евреев в Мелвилле было немного, а еврейской жизни – никакой. В синагоге, бывало, даже миньян не удавалось собрать. Зато были две церкви – протестантская и католическая. Даниэль туда, конечно, не заглядывал, но знал в лицо обоих настоятелей, поскольку часто встречал и того, и другого на улице.

В Израиль Батлеры переехали вскоре после войны Судного дня, на то были личные причины, не относящиеся к делу. А относилось к делу то обстоятельство, что месяца три назад Даниэль прогуливался в субботу по набережной и нос к носу столкнулся с человеком, показавшимся ему знакомым. Узнал он этого человека не сразу – никак не ожидал увидеть в Тель-Авиве отца Джозефа, католического священника, настоятеля церкви в Мелвилле.

Сначала Даниэль подумал, что обознался – прошло столько лет, люди меняются, да и что делать в Тель-Авиве отцу Джозефу? Однако на следующий вечер они столкнулись опять, и теперь у Даниэля не оставалось никаких сомнений. Это был отец Джозеф собственной персоной, но какая с ним произошла метаморфоза! На голове его красовалась вязаная кипа, и весь его вид говорил о том, что это типичный израильтянин, голосующий на выборах за национально-религиозную партию.

Отойдя на несколько шагов, Даниэль громко позвал: «Отец Джозеф!». И что вы думаете? Тот вздрогнул и оглянулся.

– Вот я и думаю, – закончил рассказ Даниэль Батлер, – нет ли здесь какой-то аферы? Или того хуже – акции разведки? Почему католический священник ходит по Тель-Авиву, выдавая себя за религиозного еврея? Я хотел пойти в Мосад, но решил сначала все-таки посоветоваться со знающим человеком.

– Ну, какой я знающий, – усмехнулся Беркович. – Занимаюсь уголовщиной, а это что-то политическое, если здесь вообще есть какой-то криминал… Знаете что, Даниэль? У меня есть возможность навести справки об этом человеке – в рамках закона, конечно. И если данные компьютера окажутся в противоречии с тем, что вам о нем известно, то, пожалуй, действительно, имеет смысл обратиться к спецслужбам. Но для этого мне нужно знать имя – не старое, а то, под которым этот человек значится в министерстве внутренних дел.

– Йосеф Бен-Мордехай, – сказал Даниэль. – Я это знаю, потому что как-то шел за отцом Джозефом до его дома и видел, как он нажимал на клавишу интеркома. Когда он вошел, я посмотрел надпись: там была эта фамилия.

– Вам бы действительно в разведку… Хорошо, я попробую разобраться.

– Буду очень благодарен!

На следующий день Беркович действительно обратился с запросом в отделение министерства внутренних дел. То, что ему сообщили, заставило инспектора широко раскрыть глаза, громко воскликнуть: «Ничего себе!» и записать в своем дневнике: «Поговорить с Йосефом Бен-Мордехаем».

Он думал сначала взять с собой Даниэля, но потом решил побеседовать с Джозефом-Йосефом наедине – история действительно выглядела таинственно, нельзя было исключить, что хозяин просто выставит за дверь незваного гостя.

Все получилось, однако, не так, как предполагал Беркович. У Йосефа Бен-Мордехая оказалась улыбчивая жена Шуламит и пятеро замечательных детей, старшего из которых не было дома, потому что он служил в армии. Беркович смущенно объяснил, что у полиции нет к Йосефу абсолютно никаких претензий, он лишь хочет выяснить одно недоразумение. Рассказав о сомнениях Даниэля, Беркович внимательно вгляделся в открытое лицо Йосефа, на котором не появилось и тени волнения.

– Тесна земля, – сказал хозяин, помолчав. – Не думал, что в Тель-Авиве окажется человек, знавший меня по Меллвилу. Я знаю, о ком вы говорите, мы иногда встречаемся на набережной, я только не мог понять, почему его лицо кажется знакомым… Теперь ясно. А что до моей истории, то, возможно, вам будет интересно.

Йосеф Бен-Мордехай действительно был когда-то католическим священником. Тогда его звали Джозефом Шеффилдом. Одной из обязанностей отца Джозефа, которую он исполнял с особым тщанием, было выслушивать исповеди и давать отпущение грехов.

Однажды – это было незадолго до войны Судного дня – пришел на исповедь мужчина, которому, судя по голосу, можно было дать лет пятьдесят или чуть больше. Лица этого человека отец Джозеф не видел, поскольку не должен исповедник видеть того, кого выслушивает.

– Говори, сын мой, – сказал он, приложив ухо к окошку.

И человек заговорил.

Монолог продолжался долго, отец Джозеф сначала испытывал любопытство, потом – недоумение, после чего его охватил ужас, возраставший по мере приближения исповеди к финалу.

Незнакомец, назвавший себя Джейкобом, много лет был тайным агентом одной из спецслужб Великобритании. В годы Второй мировой войны Джейкоб находился в Европе со специальным заданием. Задание же заключалось в том, чтобы помешать европейским евреям покинуть пылавший континент и не допустить их отправки к берегам Палестины. Отец Джозеф никогда не интересовался историей Катастрофы и создания Государства Израиль, а потому у него не было причин сомневаться в сказанном. Да и как было сомневаться? Исповедь все-таки, а не политическая лекция…

Из Венгрии должны были отправиться в Палестину триста сорок три человека. Британская разведка узнала об этом, в то время как фашисты ни о чем не подозревали, потому что спасти евреев вознамерился один из хозяев предприятия, на котором эти евреи тянули лямку трудовой повинности. Джейкоб получил сведения от своего начальства и сделал так, что в гестапо тоже все стало известно.

Первую группу беглецов схватили по дороге из города, а потом взяли остальных. Что с ними стало, Джейкоб не знал – вероятнее всего, они попали в один из лагерей смерти.

Говорил Джейкоб об этом сухо, просто факты перечислял, в годы войны он выполнял долг, не видел в том ничего дурного, и лишь много лет спустя у него заговорила… нет, не совесть, с совестью он был по-прежнему в ладах, но появилось сомнение: а не обвинен ли он будет на Страшном суде в том, что выполнял приказ? Джейкоб был католиком, и свои отношения со Всевышним ценил превыше всего. Вот он и решил заранее испросить у Господа прощения.

– Этот случай был не последним? – осторожно спросил отец Джозеф, чувствуя, что на голове у него волосы встают дыбом: он живо представил себе женщин, детей и стариков, которых волокут к вагонам, а потом в газовые камеры…

– Нет, отец мой, – ответил Джейкоб. – Я хочу исповедаться в том, что раскрыл девять еврейских групп. Метод был простым, но эффективным. Я точно знаю, что вторую группу, например, – это было в Румынии – расстреляли целиком, даже не довезли до лагеря. Кажется, там было человек двести.

И еще он говорил, и еще… Что должен был сделать отец Джозеф? Рассказать всем о том, чем занимались в Европе некоторые просвещенные англичане? Он не мог – тайна исповеди. Отпустить Джейкобу грехи и забыть? Этого отец Джозеф не мог тоже.

Джейкоб уже давно закончил свою ужасную исповедь, а потрясенный отец Джозеф все не приходил в себя.

– Я не могу дать тебе отпущения, сын мой, – сказал он наконец и покинул исповедальню, потому что было выше его сил говорить с этим человеком и слышать его голос. До той минуты отец Джозеф не испытывал любви к евреям, но сейчас в потрясении своем ощутил себя стариком, в чью спину уперся ствол автомата, и сейчас раздастся выстрел, которого он не услышит, потому что будет уже мертв…

Джейкоба отец Джозеф больше не видел – должно быть, тот случайно оказался в городе и пришел в церковь, где его никто не мог знать, а потом, не получив отпущения грехов, уехал и, возможно, явился к другому священнику, менее чувствительному или более склонному к всепрощению.

Ночью отец Джейкоб не мог заснуть, перед глазами стояли страшные картины, подобные описаниям дантова Ада. Он больше не мог жить, как прежде – так иногда случается: живешь себе, исполняешь обязанности, а потом происходит событие, порой даже, казалось бы, незначительное, но все меняется, и ты становишься другим человеком.

Если виноват Джейкоб, виновата и церковь, прихожанином которой он был. Если виновата церковь, то мог ли он, отец Джозеф, служить мессы, будто ни в чем не бывало?

Мысль, к которой он пришел, сначала поразила его самого, потом он к ней привык и в конце концов, все окончательно обдумав, сделал то, что считал себя обязанным сделать. Зимой семьдесят пятого отец Джейкоб сложил свой церковный сан и переехал в Чикаго. Он долго бродил вокруг синагоги, прежде чем решился наконец войти и заговорить с раввином. Это была не исповедь, конечно, но долгий разговор по душам. Потом было много других разговоров, и чтение книг, раскрывать которые в прежние времена отец Джозеф не стал бы ни за какие деньги. Проходя гиюр, Джозеф Шеффилд думал не о прошлом, а только о будущем. В семьдесят девятом году он сошел с борта самолета в аэропорту имени Бен-Гуриона и получил документы на имя Йосефа Бен-Йоханана.

– С Шулей мы познакомились, когда я служил в ЦАХАЛе, – улыбнулся Йосеф своей жене, – а потом пошли дети… Я горжусь старшим, он сейчас в Хевроне.

– Дорогой Йосеф, – с чувством сказал Беркович, – иногда меня тяготит моя должность в полиции. А иногда, как сейчас, радует.

– Вам тоже приходится выслушивать исповеди преступников, – задумчиво сказал Йосеф, – и вас, как меня когда-то, связывает обет молчания.

– Если вы имеете в виду занятные истории из уголовного мира, – улыбнулся Беркович, – то у меня их много. Я непременно их вам расскажу, только в другой раз. Пойду к Даниэлю, пока он еще не заявил на вас в Мосад…

Смерть наркоторговца

Эли Банай родился в Тель-Авиве, провел здесь всю жизнь и смерть нашел тоже на одной из тель-авивских улиц – произошла очередная разборка, Банай схватился за оружие, противник оказался более проворным. Результат – дырка во лбу, летальный исход. Свидетелей нет, хотя поблизости находилось по меньшей мере человек двадцать. Все, однако, утверждали, что ничего не видели, потому что стояли спиной к месту трагедии. Сказать, что никто ничего и не слышал, было затруднительно: звук выстрела в час ночи разбудил весь квартал.

Дело поступило к инспектору Берковичу после того, как в местном отделении полиции сделали все возможное, чтобы растерять улики и доказать, что убийство Эли Баная было, скорее всего, случайным инцидентом на почве излишнего употребления наркотиков. Беркович понимал, что дело ему подсунули практически безнадежное – в полиции каждый знал, что в Южном Тель-Авиве действуют две банды наркоторговцев, время от времени выясняющих друг с другом отношения с помощью подручных средств. Эли Баная застрелили на пороге ночного ресторана, прибывшая буквально через минуту полиция переписала имена всех, кого застала на месте преступления, но, как было сказано в протоколе, никто на самом деле ничего не видел. Беркович убедился в этом сам, допросив пятерых завсегдатаев ресторанчика, пользовавшегося издавна славой злачного и опасного места.

– Сидел, ел шварму и пил колу, – сказал один.

– Я из туалета возвращался и вообще в ту сторону не смотрел, – заявил второй.

– Танцевал с девушкой, ничего вокруг не видел, – утверждал третий.

И так далее.

Хутиэли заглянул в кабинет Берковича, когда тот перечитывал протоколы допросов и пытался сформулировать хотя бы приблизительные выводы.

– Дело – труба, – сказал Хутиэли. – В прошлом году при аналогичных обстоятельствах застрелили Осю Барского, убийцу не нашли.

– Естественно, – мрачно согласился Беркович. – Я изучил личности свидетелей – они врали и будут врать, потому что все торгуют наркотиками. Каждый попадал по этому поводу в полицию, и каждого отпускали, потому что не было доказательств.

– Я тебе больше скажу, – вздохнул Хутиэли. – Там две конкурирующие фирмы, у каждой своя сфера влияния, поэтому обычно обходится без стычек, но время от времени возникают трения, начинаются разборки, дело заканчивается поножовщиной или стрельбой. Выяснив отношения, ребята успокаиваются, и все идет, как прежде. До очередной потасовки. Все это давно известно, имена есть в компьютере…

– Я вижу, – кивнул Беркович. – Поэтому и считаю: нужно найти хозяев и прикрыть обе лавочки сразу. А убийцу Баная только после этого и удастся найти – когда разворошишь оба осиных гнезда. Иными словами, идти не от частного к общему, а наоборот – об общего к частному.

– Сложно выражаешься, – усмехнулся Хутиэли, – но в принципе верно. Проблема, однако, в том, что мелкую сошку сто раз ловили, сажали и отпускали, а до крупной рыбы так и не добрались, хотя работали опытные люди, не тебе чета, извини, конечно, за прямоту.

– Да я согласен…

– Знаешь, почему дело об убийстве Баная оказалось у тебя, а не в отделе по борьбе с наркотиками?

– Это убийство, и значит, проходит по нашему ведомству.

– Чепуха. Нет смысла расследовать убийства в этой среде вне связи с остальной информацией, которой в полной мере владеют только люди полковника Лаудера. Обычно они этими расследованиями и занимаются. А убийство Баная отдали тебе, поскольку понимают – пустое дело.

– Понятно, – пробормотал Беркович.

– Так что не бери в голову, – сказал Хутиэли, вставая. – Ищи, конечно, но не лезь в бутылку.

– Понятно, – повторил Беркович уже после того, как за инспектором Хутиэли закрылась дверь.

Весь день он провел, изучая старые дела, связанные с разборками между двумя конкурировавшими группами наркоторговцев. «Если не решается прямая задача, – думал он, – нужно решать обходную». Эту фразу Беркович вычитал однажды в газетной статье о какой-то новой изобретательской методике и взял на заметку. Прямая задача – поиск убийцы Баная – решению не поддавалась, это было ясно. Что в данном случае является обходной задачей? Нужно выяснить и устранить причину, приводящую к преступлению. Что является причиной? Торговля наркотиками, разумеется.

– М-да, – сказал себе Беркович. – Вот причина, устранить которую невозможно. Если это и есть обходная задача, мне ее не решить.

Что ж, будем обходить с другой стороны. У преступления была причина: конкуренция двух групп торговцев. Значит, если монополизировать торговлю этим проклятым зельем, то не будет выяснения отношений с помощью ножей и пистолетов, все окажется под единым контролем, а тогда, кстати, и полиции легче будет работать – искать один центр легче, чем два.

Весь вечер Беркович обдумывал эту мысль, а Наташа смотрела на мужа с участием, понимая, что у него возникла проблема, в которую он не хочет ее посвящать. Утром инспектор отправился к коллегам из отдела по борьбе с наркотиками и обратился за консультацией к давнему своему знакомому, майору Бухгольцу, работавшему раньше в отделе по расследованию тяжких преступлений.

– Богатая идея, – сказал Бухгольц, выслушав Берковича, – но невыполнимая. Это ведь рынок, такой же, как рынок бриллиантов или нефтяной. Там свои разборки, здесь свои, а суть одна.

– Что известно о хозяевах? Кто стоит во главе кланов?

– Кланы, скажешь тоже, – хмыкнул Бухгольц. – Здесь тебе не Америка. Но хозяева есть, конечно. Две группы, два хозяина. Одного зовут Моше Бар-Гиора.

– Даже это известно? Так почему же?…

– Почему его не сажаем? Нет доказательств. Почему даже Аль-Капоне удавалось привлечь к суду только за неуплату налогов? Нет против этих гадов ничего – одни слухи и оперативные донесения.

– А второй?

– О втором ничего не известно, – помрачнел Бухгольц. – Темная лошадка. У нас, конечно, есть осведомители, но ничего они узнать не могли.

– Я могу ознакомиться с материалами?

– Конечно. Я дам тебе пароль доступа к базе данных…

Информация, обнаруженная Берковичем, оказалась обширной, увлекательной, как роман, и, похоже, бесполезной. Неделю спустя инспектор знал назубок, где обычно заключают оптовые сделки, где продается мелкий опт, где и как отдельные торговцы сбывают товар… Все эти явки неоднократно подвергались облавам, но уже день-другой спустя все возвращалось на круги своя. Подхода к проблеме Беркович не видел – да и что он мог сделать такого, чего до него не сделали более опытные специалисты?

На восьмой день после начала расследования, отчаявшись отыскать хоть какую-то зацепку, Беркович сидел перед экраном компьютера, вновь и вновь просматривая отмеченные им страницы. Странная вещь бросилась ему в глаза. Статистика, конечно, а статистика не говорит о конкретных случаях, и на самом деле все может оказаться иначе… Но если все-таки сопоставить даты стычек с применением холодного и огнестрельного оружия с датами… Да, что-то в этом есть. Нужно попробовать.

Беркович опять отправился к Бухгольцу и сказал после взаимных приветствий:

– Вы не пробовали помирить две группы? Я понимаю, что это не дело полиции…

– Пробовали, – ответил майор. – Ничего не вышло. Бар-Гиора официально владеет рестораном «Мексика»…

– Я знаю, – кивнул Беркович.

– Не сомневаюсь, что ты уже владеешь информацией… Вот мы и пытались организовать там встречу Бар-Гиоры и его конкурента. Обещали не устраивать облавы, не вести наблюдение… В общем, готовы были на все, лишь бы эти двое, кто бы они ни были, договорились, и в городе стало бы меньше убийств.

– Но ни разу конкурент Бар-Гиоры на встречу не являлся, – сказал Беркович.

– Ни разу, – подтвердил Бухгольц и с подозрением посмотрел на коллегу. – А почему ты сделал такой вывод?

– Есть соображение, – неопределенно сказал Беркович. – И предложение тоже есть. Вы такие встречи пытались устроить, значит, можете попытаться еще раз, верно?

– А зачем? – пожал плечами сержант. – Толку – нуль.

– Я хотел бы поговорить с Бар-Гиорой.

– Зачем? – повторил Бухгольц. – Пустое дело. Информации не получишь, а спугнуть можешь. У тебя нет опыта в таких делах.

– Опыта нет, а идея есть. Послушай…

Ресторан «Мексика» оказался не таким, каким его представлял Беркович в своем воображении. Светлый зал, тихая латиноамериканская музыка, вкусная еда, много посетителей вовсе не криминального вида. Моше Бар-Гиора тоже был под стать заведению – маленький, пухлый, улыбчивый, ну просто друг детей, этакий израильский Санта-Клаус.

– Давно меня из полиции не посещали, – сказал он Берковичу. – За мной ведь ничего не числится. Так чему я обязан вашим визитом?

– Я расследую убийство Эли Баная, – сказал Беркович.

– Да? Но я об этом ничего не знаю.

– Я не предлагаю вам пойти в свидетели. Моя задача – сделать, чтобы подобные стычки больше не возникали.

– Но я-то чем могу вам помочь? – продолжал недоумевать Бар-Гиора.

– Ничем, – сказал Беркович. – Я просто хочу вам кое-что показать и сделать кое-какие выводы. Вот смотрите…

Он положил перед Бар-Гиорой листы с графиками, изложил свои соображения и заключил:

– Интересно, правда? И если опять что-нибудь произойдет, я уже точно буду знать, в чем дело.

– Любопытно, – протянул Бар-Гиора. – Я, правда, профан во всех этих делах, но жене расскажу, ей понравится.

– Надеюсь, – сказал Беркович и распрощался.

Час спустя он сидел в кабинете инспектора Хутиэли и делился своими впечатлениями от посещения «Мексики». При разговоре присутствовал майор Бухгольц.

– Поняв, что прямо его не возьмешь, – говорил Беркович, – я начал изучать статистику. И вот что оказалось: существует прямая связь между ценами, скажем, на таблетку «экстази» и разборками с применением оружия. Вот график, именно его я показал Бар-Гиоре: как только цена падает ниже определенного уровня – он отмечен красной чертой, – происходит разборка, кого-нибудь режут или стреляют… И цена подскакивает. Я решил, что это не может быть случайностью. Это не рынок, как утверждает коллега Бухгольц, а напротив, плановое хозяйство, и центр здесь один, а не два. Следующий вывод: один центр – один хозяин. Бар-Гиора. Нет тут другой банды наркоторговцев. Точнее, банды две, это так, но хозяин один. Он и натравливает одних своих людей на других, когда цены на рынке падают.

– Остроумно, – сказал Бухгольц, – но это не доказательство.

– Статистика никогда не была доказательством в частных случаях, – парировал Беркович. – Но вывод легко проверить. Подождем. Думаю, Бар-Гиора меня понял правильно.

– Тебе бы в аналитическом отделе работать, а не убийц ловить, – сказал Хутиэли, когда Бухгольц вышел из кабинета.

– Вы считаете, что имеет смысл подать рапорт о переводе? – осведомился Беркович.

– Ни в коем случае! – воскликнул Хутиэли. – Ты здесь вполне на своем месте. Но иногда, – добавил он, – твою голову можно сдавать напрокат другим отделам.

Нет человека – нет проблемы

Поздравление с днем рождения и коробку конфет Фаня Бродская получила по почте. Фаня достала узкий пакет из почтового ящика около половины седьмого вечера, возвращаясь с работы. Если бы в ящике оказалось только извещение, ей пришлось бы назавтра бежать в почтовое отделение, и события развивались бы совсем другим образом. Каким? Да мало ли… Может, она спрятала бы коробку в шкаф и забыла до лучших времен.

Впрочем, лучшие времена для Фани давно прошли – это были времена, когда она жила с мужем и сыном в далеком городе Бобруйске и была счастлива. Но жить становилось все сложнее, муж сказал: «Надо ехать!», они и поехали. Хотели, как лучше, а получилось… В Израиле Юлик изменился, стал другим человеком. Скандалы каждый день, и ведь что получалось: он вроде бы говорил тихо, но такие гадости, что она срывалась на крик, потом в ход шли тарелки и другая посуда, а кончалось все истерикой. Может, она действительно была виновата, как считал ее любимый сын Левушка?

Как бы то ни было, однажды муж ушел, снял квартиру в другом городе, но что самое ужасное – сын ушел с отцом. Где это видано – от живой матери? Но что она могла поделать? Левушке уже восемнадцать, скоро в армию, сам решает, как и с кем ему жить.

Фаня осталась одна. Поменяла квартиру, теперь у нее была однокомнатная – салон, он же спальня. Работала на двух работах, из сил выбивалась, но на жизнь, в общем, хватало. Мужчины для нее больше не существовали, но появилась подруга – Дорит Глезер, коренная израильтянка, ни слова не понимавшая по-русски. Они работали вместе – Дорит была в фирме секретаршей, а Фаня убирала. Дорит как-то поинтересовалась, отчего у Фани круги под глазами, та не выдержала, рассказала, как умела, Дорит приняла живое участие, и с тех пор они часто беседовали, бывали друг у друга в гостях. Дорит тоже жила одна, была, как сейчас говорят, self-made woman – женщиной, сделавшей свою судьбу. Она вывела Фаню из состояния депрессии и опекала, как могла.

В день, когда Фане исполнилось сорок, только Дорит она и позвала к себе на день рождения. А кого еще? Некого. Лева поздравил мать по телефону, а бывший муж даже поздравлять не стал – так, видимо, она была ему противна.

Пакет, который Фаня достала из почтового ящика, она вскрыла незадолго до прихода подруги: внутри была поздравительная открытка и коробка с конфетами. Фаня удивленно вертела открытку в руках, когда пришла Дорит с букетом гвоздик.

– От кого? – поинтересовалась она.

– Понятия не имею, – сказала Фаня. – Тут написано, но я плохо читаю на иврите.

Дорит отобрала у подруги листок и прочитала: «Счастливого дня рождения! Кондитерская фирма „Ласточка“. Покупайте нашу продукцию, и вам всегда будет сладко в жизни».

– Реклама, – заявила Дорит. – Я знаю, как это делается. Берут в муниципалитете списки жильцов с датами рождений – это незаконно, но если по знакомству, то все дозволено… И рассылают к дням рождения. Так появляются новые клиенты. Хорошие конфеты, кстати, очень вкусные, я их обожаю.

– Да? – сказала Фаня. – А я к сладостям равнодушна.

Сели за стол, выпили вина, съели салаты и курицу-гриль, потом настала очередь испеченного Фаней тортика. Коробка лежала на столе, и когда Дорит собралась уходить, Фаня сунула конфеты ей в сумку.

– Я их все равно есть не буду, – сказала она, – а ты любишь.

Утром, придя на работу, она убрала в комнатах и стала ждать Дорит, но подруги все не было, шеф начал злиться и позвонил ей домой. Телефон не отвечал, и шеф сказал Фане:

– Я знаю, что вы дружите. Зайди к ней, когда закончишь уборку, скажи: если она заболела, то нужно предупреждать. Так и без работы можно остаться!

Фаня долго звонила в дверь. Потом прошлась по магазинам, вернулась и звонила опять. Куда могла Дорит отправиться, не предупредив ни шефа, ни Фаню и никого вообще? Вечером Дорит все еще не отвечала, на следующее утро ситуация повторилась, и только тогда шеф позвонил в полицию. Но прошло еще несколько часов, прежде чем полицейские решили взломать дверь. Дорит лежала в салоне на полу и была холодна, как лед. По свидетельству эксперта, женщина была мертва уже больше полутора суток.

Дело попало к инспектору Хутиэли, в паре с которым работал эксперт Хан – достаточно опытный дуэт, и заключение они сделали однозначное: отравление синильной кислотой. Кислота оказалась к конфетах – открытая коробка лежала на журнальном столике, нескольких конфет не хватало. Экспертиза показала: отравлен был весь верхний слой конфет – не меньше двух десятков штук.

Узнав о страшной судьбе подруги, Фаня едва не лишилась чувств.

– Это я! – кричала она. – Это меня! А я ей подарила!

Инспектору Хутиэли с трудом удалось успокоить женщину, после чего он узнал правду о посылке. Сохранилась и открытка, о которой эксперт Хан сказал коротко: «Подделка». Кондитерской фирмы «Ласточка» в Израиле не существовало, текст был отпечатан на цветном принтере.

– Если бы вы попробовали конфеты раньше, чем пришла Дорит, – сказал Хутиэли, – то погибли бы вы, а не она. Есть среди ваших знакомых кто-то, желавший вам смерти? Кто-то, знавший ваш день рождения?

– Никто, кроме…

И действительно, кто, кроме бывшего мужа, мог так ненавидеть Фаню? В тот же день Юлия Бродского задержали по подозрению в умышленном убийстве. Он отрицал все, кроме того, что терпеть не мог бывшую жену – уж это отрицать было невозможно.

– Борис, – сказал Хутиэли инспектору Берковичу, войдя к нему в кабинет незадолго до окончания рабочего дня, – ты слышал, конечно, о покушении на Фаню Бродскую? Погибла ее подруга. Я вторые сутки бьюсь с этим типом, Юлием. Он плохо говорит на иврите, я – по-русски…

– Понял, шеф, – сказал Беркович. – Поприсутствовать на допросе?

– Допроси его сам. Нужно, чтобы он сказал, где печатал поздравление и откуда взял яд. Информация нужна сегодня, иначе завтра судья не продлит срок задержания.

– Хорошо, – согласился Беркович.

Юлий Бродский произвел на него впечатление человека, сломленного жизнью. Жена оказалась стервой, работу он недавно потерял, сын закончил школу без аттестата зрелости… В общем, все плохо. Но конфет он не посылал. Яда у него нет и не было. Фаня сделала ему много зла, но – убивать?

– Слабый человек, – сказал Беркович инспектору Хутиэли после допроса. – Уйти от жены – максимум, на что он способен. К тому же…

Беркович замолчал, задумчиво постукивая карандашом по столу.

– Что «к тому же»? – переспросил Хутиэли.

– Есть одно соображение… – уклончиво протянул Беркович. – Ума у Бродского не хватит, чтобы придумать трюк с конфетами.

– Полагаешь, что у него был сообщник? – оживился Хутиэли и тут же одернул себя: – Нет, Борис, это слишком сложно.

– Конечно, – согласился Беркович. – Такие убийства в компании не совершают…

На следующее утро судья Липман выпустил задержанного под залог в десять тысяч шекелей, поскольку обвинение не смогло представить надежных доказательств того, что именно этот человек послал Фане Бродской отравленные конфеты.

– Эх, Борис, – сказал Хутиэли, – я надеялся, что ты сумеешь разговорить этого типа. Теперь он может сбежать.

– Куда? Некуда ему бежать, у него здесь сын. А разговорить я его все-таки сумел. Вот только выводы сделал не такие…

– Что значит – не такие? – рассердился Хутиэли. – Ты считаешь, что конфеты послал не Бродский?

– Уверен в этом, – кивнул Беркович.

– Мотив был только у него, – напомнил Хутиэли.

– Не только, – возразил Беркович. – Шеф, дайте мне время до вечера, я хочу навести кое-какие справки.

– Во-первых, я тебе больше не шеф, – вздохнул Хутиэли, – оставь этот официальный тон. Во-вторых, делай что считаешь нужным, разве я тебе когда-нибудь мешал? Но к вечеру изволь представить соображения.

– Вот теперь я узнаю вас, шеф! – воскликнул Беркович.

Попрощавшись с Хутиэли, он поехал в офис фирмы, где работали Дорит с Фаней. Разговор с хозяином и сотрудниками занял несколько часов, и у инспектора сложилось вполне определенное мнение о погибшей женщине. Это был сильный человек, умевший постоять за себя, не дававший спуску недоброжелателям, которых у Дорит оказалось более чем достаточно. Она вызывала у людей диаметрально противоположные чувства – ее или обожали, как дружившая с ней Фаня, или ненавидели.

Выслушав все рассказы и узнав массу интересного, Беркович наметил себе еще два адреса, но время поджимало, и инспектор вернулся в управление, чтобы рассказать Хутиэли о проведенном расследовании.

– Я исходил из того, – сказал Беркович, – что никто не собирался убивать Фаню Бродскую, убийца хотел расправиться с Дорит Глезер и достиг желаемого.

– С Глезер? – удивился Хутиэли. – Конфеты были адресованы Бродской! И если бы Дорит не пришла к ней на день рождения, и если бы та не подарила коробку… Цепь случайностей, которая…

– Никаких случайностей, шеф! Допустите, что у Дорит был враг, желавший ей смерти. Он задумал убийство, но хотел сделать все, чтобы направить следствие по ложному пути. Человек этот прекрасно знает обеих женщин – в том числе их привычки и вкусы. Знает, когда у Фани день рождения. Знает, что она терпеть не может конфеты и никогда их не ест. Знает, что, в отличие от Фани, Дорит конфеты обожает. Знает, что две женщины дружат и день рождения будут отмечать вдвоем. И если вы полагаете, шеф, что, зная все это, убийца очень сильно рисковал, посылая коробку именно Фане, а не Дорит…

– Любопытно… – пробормотал Хутиэли. – Если ты прав, этот человек, скорее всего, связан с фирмой, где работала Глезер…

– Не скорее всего, а наверняка! Кто еще мог знать об этих двух женщинах столько необходимых деталей? Разумеется, гибель Дорит выглядела случайной, и убийца был уверен, что полиция обвинит Юлия Бродского. Особенно копать не станут – новый репатриант, мотив налицо, признание вышибут, косвенных улик достаточно…

– Но тут появился инспектор Беркович… – вставил Хутиэли.

– Вы бы и сами к этой идее пришли, шеф, – великодушно заявил Беркович. – Все-таки убийца – человек изобретательный, но недалекий, начитался газетных статей, в которых полицию обычно изображают в нелестном духе. Если почитать судебные репортажи…

– Никогда их не читаю, – отмахнулся Хутиэли. – Насколько я тебя понял, Борис, ты уже вычислил убийцу?

– Если принять верную гипотезу, то это нетрудно. Столько подобностей о Дорит и Фане мог знать только один человек.

– Хозяин фирмы? – догадался Хутиэли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.