Борис Барабаш
ПОСЛЕДНИЙ ЕВРЕЙ ИЗ КГБ
Повесть о том, что было
И о том, что могло быть

«Сионистский заговор» и устранение Берии положили конец приему евреев на ответственные посты в службе разведки и ЦК партии. Насколько я знаю, в Комитете госбезопасности в 1960-70 годах работали два рядовых оперативных работника-еврея…»

П. А Судоплатов «Разведка и Кремль»

Моим родителям посвящается

ГЛАВА I

Одесса. 1970 год.

Море неспешно покачивало лодку. Осколки солнца блестели на волнах. Мы с отцом держали удочки в руках. Клёва не было.

– Рыба ушла на обед, – сказал папа.

– Так вот, здесь обед, – ответил я. – Пусть приплывают.

– То не то, – сказал папа, и мы замолчали.

Как гидроакустики с подводной лодки, мы вслушивались в глубину. Рыбалка на море – это не рыбалка на реке. Здесь поплавки неуместны. Забросил удочку, грузило достало дна, натянул леску, и жди, пока бычки, глосса или даже скумбрия не обратят на тебя внимание. Если это случится, ты об этом узнаешь. Они, каждый по-своему, начнут обгладывать наживку. Вот тогда держись! Надо умело выбрать момент, подсечь рыбку и тащить.

Но пока этого не произошло, мы с отцом сидели в лодке, и каждый думал о своем. Мне, 12-летнему пацану, жизнь нравилась. Лето, каникулы! Еще столько впереди! Вся жизнь! Когда становилось жарко, я прыгал из лодки в море. Там я плавал среди медуз, подводных скал и водорослей. Вокруг – ни души. Не считая рыб и чаек. Одни – в воде, другие – в небе. Но судьбы их пересекались. Чайки с криком неслись над водой. Потом быстро, зигзагами падали в море. Держа в клювах рыбку, возвращались в небесную высь.

Мне было интересно за всем этим наблюдать. Но папе надоело ждать.

– Не! Нема клёва, – сказал он. – Шё ты будешь делать? Надо переплывать в другое место. Не?

– Давай, – согласился я.

Отец завел мотор, и мощный «Mercury» стал уносить нас все дальше от Одессы.

– Па!

– Шё?

– А как тебе разрешили купить этот движок?

– А чего ты вдруг спрашиваешь?

– Просто.

– Не. Не просто. Ты шё-то хочешь. Так шё ты имеешь в виду?

– Ну, этому дяде, который его привез в Одессу, не разрешили же? Ты ж сам рассказывал. А тебе разрешили.

– Тому дяде не разрешили, потому что Одесса – пограничная зона. Тут такие моторы нельзя. Они мощнее, чем у пограничников. Человек, вдруг, возьмет, и уплывет в Турцию. Понимаешь?

– А на реке такой мотор можно?

– А зачем на реке такой мотор? Всю рыбу распугаешь. Да и куда там быстро плыть? Плыви себе потихонечку, и смотри по сторонам.

– А-а! Поэтому в магазине только мотор «Прогресс» и есть?

– Ну… примерно.

– Так если так, чего тебе разрешили?

– От ты…! Как банный лист!

– Я просто спросил.

– У нас в стране нет ничего простого. Свежий хлеб просто так не купишь. А ты хочешь такой мотор. Всё не просто! Очень не просто!

Отец замолчал. Он держал руль и смотрел вдаль. Я сунул руку в воду. Она упругой лентой обтекала кисть. Мы соревновались, кто кого. Иногда вода побеждала меня, но иногда и я её. Мы шли уже с полчаса. Отец повернулся ко мне.

– Ты обиделся?

– Нет.

– Не обижайся. Ты иногда такие вопросы задаешь, шё я не знаю, шё ответить. Смотри. Шё там? Шё-то вроде бухты. А?

– Угу.

– О! Так есть предложение. Давай пристанем, и позавтракаем. Хочешь?

– Давай.

– О! То, шё надо! Покушаем и поговорим. Идет?

– Угу.

Отец сбросил газ, и направил лодку к берегу. У меня захватило дух. Приключения! А вдруг это необитаемая земля? Мы – робинзоны! Хотел об этом спросить папу, но, посмотрев на него, передумал. Он бы посмотрел на меня, как доктор на пациента, и спросил: «Необитаемая земля…? В Одессе…?»

Недалеко от того места, где мы расположились, бил родничок. Вода в нем была холодной, пресной и невкусной. Но мы ей были рады. Можно было напиться, смыть соль, пополнить запасы, и даже сделать чай. У папы было всё, и на все случаи жизни. В лодке находились самые необычайные вещи, и я всегда поражался, как ему удавалось всё предусмотреть.

Пока отец привязывал лодку, готовил завтрак и кипятил на спиртовке воду, я бродил по берегу. Первые же шаги убедили меня в том, что земля эта – обитаема. И чем больше я бродил, тем больше в этом убеждался. Но ни битые бутылки, ни мусор, ни даже надпись: «Быстрик – хрен!» не смогли во мне убить дух приключений. Еще больше меня занимало то, почему папа не захотел отвечать на такой простой вопрос о лодочном моторе. Это на него не было похоже. Папа всегда отвечал на мои вопросы. И не просто подробно. Он уходил в такие дали, что не всегда можно вспомнить, а какой, собственно, вопрос был задан. Возвращаясь на зов отца, я твердо решил разгадать тайну мотора.

Мы уселись у клеенки. Она играла роль стола. Мясистые помидоры, огурцы, колбаса и вареные яйца манили меня своим видом и запахом. Поспел чаёк. Несмотря на жару, он был к месту. Батя мазал хлеб паштетом. Рай! Наелся я быстрее, чем ожидал. Захотелось спать. Встали-то мы рано. Не было еще и четырех. Пешком до моря. Погрузка в лодку. А потом – свежий ветер в лицо. Разомлев от еды и солнца, я задремал. Но тут заговорил отец, и сон унесся в никуда.

– Я вот о чем подумал. Ты уже взрослый мальчик. Рано или поздно, но все равно надо было с тобой поговорить. Так чего не сейчас? Тем более, шё ты задал этот вопрос. О том, чего мне продали мотор. Раз ребенок спрашивает, надо отвечать. А то, шё же это получается? Ерунда. А? Правильно? Во! Так я тебе сейчас шё-то расскажу. Может быть, я все не успею. Это – долгая история, а нам еще надо шё-то поймать. Не поймаем, придется заскочить на «Привоз». Купить там. А то, шё мама скажет? Тоже мне, рыбаки! Не. Она так не скажет, конечно. Это я шучу. Но сидеть тут до зимы мы тоже не можем. Поэтому шё успею, то успею. Но, хотя бы начнем. Идет?

– Конечно, па!

– Ну, так вот, слушай. Начну по-порядку. Ты слышал такое слово «КГБ»?

– Конечно! А кто не слышал?

– И шё ты слышал?

– Что люди его боятся.

– Боятся… И правильно делают. Оно для того и создано, шё б боялись.

– Па! Ты ж о моторе хотел рассказать.

– Ну да! А я о чем? Я о моторе. Это начало моего рассказа. Слушай сюда. В Одессе пограничники дают разрешение на то, чтобы можно было купить и лодку, и мотор. Понимаешь? Человек покупает это всё, и становится на учет. Это как при покупке машины. Для чего? Для того чтобы кто-то не захотел отсюда уплыть. А если таки уплывет, так его быстро поймают, и будут знать кто, шё, и почему.

– Ну, если люди хотят уплыть, пусть плывут.

– Хм. Пусть плывут… Как бы не так! Дай волю, так почти все уплывут. Я тебе об этом потом расскажу. Позже. Когда ты чуть-чуть подрастешь. Ты же хочешь сейчас про мотор узнать? Или нет?

– Да, да. Давай про мотор.

– Так вот. Пограничники относятся к КГБ. Это одна организация. Ты, вообще, знаешь, что такое КГБ, как оно расшифровывается?

– Нет.

– О! Так с этого надо начинать. КГБ – это Комитет государственной безопасности.

– И зачем он?

– Зачем? КГБ занимается врагами и противниками советской власти.

– А что значит, занимается?

– Ну… Кого-то перевоспитывает, кого-то арестовывает и сажает в тюрьму, а кого-то… Кого-то надо и уничтожать.

– То есть, убивать?

– Ну, да. Можно и так сказать. Грубо, но, правда.

– А за что?

– Как, за что? Если они нас сами хотят убить? Вот твоего отца, например? Что с такими делать? Надо с такими бороться.

– А чего они нас хотят убить? Мы им ничего плохого не сделали.

– Это ты так думаешь. А они думают по-другому. СССР никто не любит.

– Почему?

– Почему…? Сложный вопрос. Когда-то давно был царь. Ты об это знаешь. Для кого-то он был хорошим. Но для большинства, нет.

– Для кого, нет? Для рабочих?

– В том числе. Для рабочих, для крестьян. Для евреев он был вообще сволочь.

– Почему?

– Ну, например, кем бы я был при царе? Евреям селиться в столице и в больших городах было запрещено. Были исключения, конечно, но в отдельных случаях. Разрешали жить богатым людям, купцам. Но для большинства… ни в коем случае. Была, так называемая, черта оседлости. То есть были места, где можно было жить евреям, а были там, где нельзя. И таких мест было большинство. Кроме того. Высшее образование получить было нельзя. Это не то, шё сейчас – поступай куда хочешь, и бесплатно. Тогда надо было от веры отказаться, шё б в университет поступить. А куда это годится? И кем бы я был? Местечковым еврейчиком. Вечно затрушенным, запуганным. И другим нацменам тоже было не лучше. Ленин это называл великорусским шовинизмом. Поэтому люди не хотели так жить. Шё это за жизнь? Но и это еще не всё. Царь начал погромы устраивать. Не сам, конечно, но с его одобрения. Хулиганы, бандиты, пьяницы врывались в дома к людям. Грабили, убивали, творили, черт знает что! Моего дедушку Якова, в 1905-м году, вот так вот убили в Одессе. Зарубили топором. Это что такое, в конце концов? Мы шё, не люди? Не граждане этой страны? Не хочешь нас тут видеть, так отпусти! Нет! Тоже нельзя. И как нам было жить? В конце концов, простым людям это надоело. Они взяли и скинули царя. Начали всё большевики, во главе с Лениным. Ты об этом знаешь. Вам в школе рассказывают. Это было очень трудное дело. Ты шё, шутишь? Такую страну перевернуть! А они смогли. Потому шё народ их поддерживал. И вот, когда простые рабочие люди разбили царские армии, и стали управлять страной, так весь мир, все капиталисты увидели, что страна стала развиваться семимильными шагами. Им, то есть капиталистам, это не понравилось. Ведь у них могло произойти тоже самое. Они думали, что мы быстро загнемся. А вышло, что не загнулись. Тогда буржуазия стала готовить войну. Натравили на нас Гитлера. Но и здесь у них ничего не вышло. Поэтому теперь они стараются нам пакостить тихонько. Используют для этого всяких недовольных людей.

– А у нас есть недовольные?

– Недовольные есть всегда и везде. Нет такого, чтобы всё всем нравилось. Люди – это ж… Всем не угодишь. Советская власть старается, конечно. Но… всегда есть недовольные. Особенно сейчас. Разбаловались люди. Уже не помнят, когда шмат хлеба за счастье был. До войны, я помню, родственники пригласят моих маму и папу, покойных, к себе, угостят кусочком домашней колбасы. Так они всё нам отдавали, бедные. Мы не спали, ждали, пока они придут. Фить, и колбасы нема. Шё там было той колбасы? Мне такой колбасы вагон дай, и я, мне кажется, съел бы. Такие мы были все голодные. А мой папа… Принесет в зарплату конфет. Были такие, подушечки. С вареньем внутри. Самые дешевые конфеты. Так это был праздник! А шё он мог больше купить? Люди в основном жили бедно. Вот так мы ели. Масло коровье я первый раз попробовал в военном училище, уже во время войны. А сейчас…? Ой…! Не. Конечно… Еще Сталин говорил, что народное хозяйство должно удовлетворять постоянно растущие потребности населения. Но надо же и совесть иметь! А то завтра люди скажут: «Дайте нам… земля Луны!» И шё? Должны бегать им это искать? Не…

– Па! Так о моторе…

– Да. Так вот, о моторе. Представь себе. Вот такой недовольный захочет отсюда сбежать. Он купит лодку, сильный мотор, и всё. Поминай, как звали.

– А куда он сбежит?

– Ну, тут Турция с той стороны моря. А она – капиталистическая страна, член НАТО. И такой вот несознательный элемент поплывет туда.

– Там ему будет лучше?

– Я знаю? Он думает, шё да. Но я так не думаю. Там хорошо, где нас нет.

– Ну и пусть себе плывет. Зачем его держать?

– Я тебе уже говорил сегодня. Это взрослый вопрос. Надо много чего узнать, для того, чтобы понять. Подрастешь немножко, я тебе объясню. Или ты сам поймешь. А пока скажу тебе так. Кое-кому половину работы не показывают. Люди многим недовольны. И где-то они правы. Но надо подождать. Потому что не сразу сказка сказывается, и не сразу дело делается. Москва не стразу строилась. Знаешь? Вот. Скажешь людям: «Идите куда хотите!» Несознательные элементы и побегут. А за ними – неустойчивые. Кто-то захочет свою лавочку открыть, кто-то завод. И для чего тогда советская власть воспитывала столько лет людей? Нет, так нельзя. Страна – это как семья. Мы с мамой вас воспитываем? Так надо и с людьми. Воспитывать их. А то, шё ж это будет, если каждый будет делать то, шё хочет? Никакое государство так долго не проживет.

– И в Америке так?

– Ну а как же? Везде так. Государство, если оно хочет жить и процветать, должно заниматься своими детьми, то есть гражданами.

– Па! Так про мотор это всё?

– А шё еще?

– Ты ж не рассказал, чего тебе его продали, если тому человеку нельзя такой иметь?

– А. Да… Вот. Я ж об этом. Ну, слушай внимательно. Мне этот мотор разрешили купить… Мне сам начальник погранотряда позвонил, и спросил, не хочу ли я его купить. Дорого. Мы с мамой поговорили, и мама согласилась. Почему именно мне продали? Ну, во-первых, все знают, что я – рыбак.

– Что, и начальник погранотряда?

– Хм! Ну, смотри. Я должен тебе что-то сказать… Я сам еще недавно работал в КГБ. Поэтому пограничники меня хорошо знают. Вот так. Вот и вся история.

– Ты!? Ты же рабочий на заводе?

– Это сейчас. А пару лет тому я на заводе не работал.

– А! Я теперь все понял!

– Что?

– Я понял, чего так в школе ко мне учителя относились.

– Как относились? Ты, по-моему, учился хорошо и без меня. Я в твою школу приходил всего пару раз.

– Да, но учителя всегда приветы родителям передавали. Больше никому из детей. Только нам. И когда всех спрашивали о работе родителей, меня никогда не спрашивали, улыбались только как-то… Дети всегда говорили: «А чего тебя не спрашивают, где родители работают?» Теперь ясно. А почему ты сейчас там не работаешь?

– Я тебе когда-нибудь потом всё расскажу. Ты еще маленький для таких разговоров.

– А я помню, как вы с мамой секретничали.

– Ну, помнишь и хорошо.

– Это об этом?

– Думаешь, я помню? У нас с мамой много секретов.

– Тебе продали этот мотор, потому что тебя не боятся?

– Не меня не боятся. Не боятся, что я сбегу.

– Па!

– Да.

– А как ты туда попал?

– Куда?

– Ну, в КГБ?

– О! Это целая история. Хочешь, шё бы я тебе рассказал? Я тебе ее расскажу. Но не сейчас. Сейчас мы отплываем. Рыба нас ждет.

– Ну, па! Расскажи!

– Хорошо! Ша! Тихо! Раз пообещал, расскажу. Но уже в море. И то… если ловиться не будет.

Мы отплыли. И я впервые в жизни не захотел, чтобы ловилась рыба.

ГЛАВА II

Клёв пошел. Видно мы попали на хорошее место. За несколько часов наловили килограмм пятнадцать. Было не до разговоров. Рыба любит тишину. У папы на этот счет была целая теория. Но спрашивать о ней я не стал. Все равно он не ответил бы. Не до того. Лучше ловить. Время пошло быстро. Солнце заходило. Папа снял с крючка крупного бычка и объявил:

– Еще одного, и всё! Будем, как говориться, сматывать удочки. Надо шё-то и другим оставить. А то так конца и края не будет. Правильно?

– Да. Давай.

– Во! Молодец! Не надо жадничать. Жадность, я тебе скажу, это страшное дело. Нам хватит. Еще и соседям дадим.

В Одессу мы пришли в сумерки. Тащить снасти после долгого дня было тяжко. Но, глядя на папу, мне было стыдно роптать. Он нес раз в тридцать больше, да и улов сверху. Школьники в СССР не раз писали об усталых, но довольных пионерах, возвращающихся домой. Я знал этих пионеров лично.

Дни шли за днями, и мы к тому, большому разговору не возвращались. У каждого были свои дела. Папа работал, а я проводил каникулы. Это забирало у меня всё время. Но на отца я стал смотреть теперь по-другому. Его разговоры, нестандартные выводы часто приводили наших друзей и родственников в недоумение. Они не знали, как реагировать на них. Считали отца чудаковатым. Мне тогда было стыдно. Стыдно за папу, стыдно за себя. Теперь я на всё посмотрел другими глазами. Я как будто прозрел! Отец открылся мне человеком другого мира. Мира тайн, особых людей и других взглядов. Я вновь открыл для себя наших соседей, приятелей отца, дядю Ваню Илюхина, Николая Синенко. Они были Героями Советского Союза. Илюхин партизанил, Синенко освобождал Прагу. Но они всегда подолгу говорили с отцом, долго жали на прощанье его руку. Встретив меня, тепло о чем-то расспрашивали, без подарка не отпускали и всегда просили передать привет родителям. Синенко был когда-то начальником отца. А до него, начальником был Зильберштейн. Они точно не были рабочими. Потому что за ними приезжала «Победа» с водителем, ходили они в шляпах и в тяжелых кожаных пальто. Почему я это сразу не сообразил?

Наш дворник Маркуш после войны отсидел 10 лет за сотрудничество с оккупантами. Мне казалось, что он почему-то избегал отца. Но когда все-таки встречался, он останавливался, снимал вечную шляпу, и, склонив голову, говорил отцу: «Здравствуйте, Абрам Самуилович!» Папа всегда был приветлив с людьми. Но Маркушу он отвечал холодно: «Здравствуйте, Маркуш».

Я вспомнил, как в начале 60-х, когда мы еще жили на Молдаванке, отец прибежал домой весь какой-то взъерошенный.[1] Быстро вывел маму со мной и братом во двор, и спрятал в погребе. В нем соседи держали уголь. Оттуда же был путь в катакомбы. Я был ребенком, и ничего не знал. А тем временем в Одессе поднялся бунт. Все началось с винарок на Привозе.[2] Кому-то что-то не долили. Озверевшая толпа вспомнила все. И тогда началось… Остановили троллейбус на Степовой улице. Остановили другой. Привязали руки пойманного милиционера к одному, ноги – к другому, и приказали водителю трогать. Один отказался, другой согласился… На Молдаванке начались погромы. Пришли и за нами. Три дня мы просидели в катакомбах, пока отец не пришел за нами. После войны родителей было трудно чем-то пронять. Но когда они встретились, они плакали. Я помню.

Все время я думал об этом, и мне захотелось стать хорошим. Выяснить тайну отца все не удавалось. Только осенью представился случай вновь поговорить с ним об этом – отец предложил пойти на футбол.

1970 год был годом особенным. И не потому, что этот год был последним перед историческим XXIV съездом КПСС. И точно не потому, что это был год 100-летнего юбилея В. И. Ленина. 1970 год бы особенным, потому, что в Одессе была холера, и «Черноморец» вылетал из высшей лиги чемпионата СССР. Знающие люди находили связь между всеми этими несчастьями.

Папа любил футбол. Впрочем, как и всё военное поколение. «Черноморец» уже ничего не могло спасти. Но стадион ЧМП был переполнен. Люди пришли поддержать команду. Среди зрителей были заметны даже болельщики ОДО, непримиримые критики «Черноморца».[3] Для меня это было непостижимо. Я думал они буду рады провалу. Но они пришли. Ведь это же Одесса! Пять лет спустя я сам стал игроком дублирующего состава СКА Одесса. Эти же люди, потрепанные войной, радовались, как дети, моим удачным пасам и красивым голам, вежливо молчали на мои промахи. Зато тогда, когда я шел на перерыв, они с трибун долго мне давали указания, как надо играть. Игроки уже выходили на второй тайм, а я все еще обсуждал моменты первого. Ведь это же Одесса!

Папа не верил, что «Черноморец» вылетит в первую лигу. Очки, мячи, ничьи его не убеждали. «Ты шё, в школе не учился!?», – возмущался болельщик Левинсон. Старый одессит Хусид слушал папу, мотал головой и говорил: «А с виду приличный человек…». Раньше бы я сгорел со стыда. Но теперь, после той рыбалки, я уже ничему не удивлялся. Раз папа сказал, значит, что-то тут не так. И точно! Вскоре Федерация футбола СССР решила оставить команду «Черноморец» Одесса в высшей лиге. Из-за эпидемии холеры.

Но это будет позже. А в тот день, «Черноморец» выиграл, и мы шли домой.

– Па!

– Шё?

– Ты обещал рассказать, как ты попал в… ну… туда.

Папа перестал даже лузгать семечки. Ведь футбол без семечек, все равно, что птица без крыльев. Но сейчас было не до них.

– Да… Обещал. Раз обещал, надо выполнять. Так? Тем более, что «Черноморец» выиграл. Это я шучу. На чем я остановился?

– Ни на чем. Ты рассказал о моторе, о том, что пограничники и… вот это… – одна организация, и сказал, что ты там сам работал. Я спросил, как ты туда попал? А ты пообещал рассказать позже, потому что нас ждет рыба.

– Да. Точно. Но нам придется идти домой пешком. Хочешь?

– Конечно!

– Тогда слушай. И договоримся. Никому ничего не говорить! Это я уже не шучу. Договорились?

– Да, па. Договорились!

– Хорошо. В 41-м году я закончил школу, и подал заявление на прием в Одесское пехотное училище. Было такое. Тогда офицером стать многие мечтали. Тем более, из бедных семей. В училище кормят, форму выдают, какую-то зарплату. Копейки, конечно. А шё курсанту надо? На всем готовом. После окончания, служишь себе, звания, должность, жильё. Для детей из бедных семей, это было то, шё надо. А шё институт? Поступишь в институт, а кушать надо, одеться шё-то надо, стипендия – кот наплакал. Понимаешь? А тут… Был большой конкурс, шёб поступить. Не то, шё сейчас. Тогда, пойди еще поступи! Желающих было море. Но шё? Десятилетку немногие могли закончить. При Сталине было 4-летнее образование, 7-летнее, и 10-летнее. После 7 класса образование было платное. Немного, копейки, но их надо было тоже иметь. Шё-то в районе 3 рубля в месяц. Это останавливало многих. Лучше после 7 класса пойти на работу, и уже шё-то приносить в семью. Но мой папа, земля ему пухом, был простой кузнец на заводе «Большевик». Он сказал, шё он будет платить. Лишь бы я в люди вышел. Вот так! Я неплохо закончил 10 классов, и подал документы в училище. И тут, война. Шёб он сгорел!

– Кто?

– Гитлер! Кто… В общем, всех, кто подал документы, приняли без всяких экзаменов. Так я стал курсантом. Перед тем, как сдать Одессу, нам дали на 3 часа увольнения. Попрощаться с родителями. Начальник училища был приличный человек. Могла же возникнуть паника. Его за это могли расстрелять! Но он нас отпустил. Одесситов. Тех, кто жил в городе. Я прибежал домой и сказал папе с мамой, шё Одессу сдают, и шё им надо эвакуироваться. Папа спросил, чего. Я сказал, шё фронтовики рассказывают, шё немцы евреев убивают. Папа сказал, шё это сталинская пропаганда. Он с немцами воевал в Первую мировую. У них половина офицеров – евреи. Все это ерунда… Я ушел. Больше я родителей не видел. Вот так вот, сынок…

– А что было дальше?

– Дальше? Дальше училище эвакуировали в город Уральск. Это сейчас, по-моему, Казахстан. Первый выпуск был ускоренный. К концу 41-го года давали младшего лейтенанта и отправляли под Москву. Отправляли тех, кто плохо успевал на занятиях. Никого из них не осталось в живых. Так мне хорошая учеба спасла жизнь. Понял? Я ж тебе не зря говорю: «Учись, сынок!»

– А я учусь.

– Да, да. Ты – молодец. Так держать! И смотри, шё б у тебя не было головокружения от успехов, как говорил товарищ Сталин.

– А в училище вас кормили?

– Да. Конечно. Кормили на убой. В сутки – 400 граммов белого хлеба, полкило черного. Масло коровье – 50 грамм. На обед обязательно мясо. Я такого до войны не видел. Вот такую морду отъел! И это притом, что каждый день бег с полной выкладкой, стрельба и другие занятия. Но, шё? Днем – 2 часа сна. Ты представляешь? Я сначала не мог уснуть. Как это так? Днем спать? У нас были ребята из приличных семей, инженеров, например, или военных. Так те спали. Но потом и я привык. И ты знаешь, очень хорошее дело!

– А ты ж говорил, что был голод.

– В тылу жрать, извини за выражение, людям было нечего. Траву ели, кору от деревьев. А тут было масло, мясо, хлеб! И я тебе скажу, я понял тогда Сталина. Это надо было быть Сталиным, шёбы так с людьми. Железная воля. Точно, стальной человек! Доводил до того, шё люди за пайку хлеба на фронт шли. И так умирать, и так умирать. Так хотя бы поесть перед смертью. Ты понял?

– А на фронт было страшно идти?

– А как ты думаешь? Конечно! Кому умирать охота? Но немец, гад, был под Москвой. И шё они творили на оккупированных территориях? Это же уму непостижимо! Тоже мне, культурный народ! Сволочи! Я бы их голыми руками разорвал. Честное слово! Поэтому, хотелось этих сволочей поубивать. Но под Новый год Сталин немца от Москвы отогнал. Вот мы кричали! Ты не представляешь! Плакали! Это ж надо! Немца разбить! Вот молодец! Даже те, кто был посдержаннее к Сталину, кричали: «Да здравствует товарищ Сталин!» Мы тогда поверили в победу! И вообще. Сталин, я тебе скажу, не врал. Очень умный был человек. И скромный. Это тебе не сейчас.

– И вас перестали на войну посылать?

– Нет. Ну, шё ты. Настоящая война только началась. Новый выпуск на фронт был весной 42-го. Опять меня не взяли. Потому шё опять отправляли тех, кто хуже успевал на занятиях. Шё я говорю в таких случаях?

– Учись, сынок.

– О! Правильно. Молодец.

– А когда дошла твоя очередь?

– Моя очередь дошла в 43-м, весной. Это я еще год проучился.

– Почти конец войны.

– Да нет. Не конец. Самый перелом. Зимой 43-го немец хорошо получил под Сталинградом. И они захотели взять реванш. Переломить, так сказать, ход войны. Решили сделать это летом, в районе Курска – Белгорода. Вот туда меня и отправили. Я получил под командование роту.

– Рота, это сколько?

– Рота? Рота, это где-то человек 150–170.

– Ого!

– Да. Для молодого лейтенанта это многовато. Мне ж тогда было всего 19 лет. А там служили люди по 30, 40 и даже по 50 лет. В отцы мне годились. Я принял роту. Месяц мы с ними провел в запасе, а потом – на фронт.

– И как это было?

– Ой…! Шё тебе сказать? Это был тихий ужас! Немцы начали артподготовку. Потом пошли танки и пехота. Везде огонь, стрельба, грохот! Где наши, где немцы – ни черта не поймешь! Связи нет. Где-то метрах в пятидесяти от меня, в окоп прямое попадание снаряда. Я потерял сознание. Сколько прошло времени, не знаю. Очухался, смотрю – оглох. Ни черта не слышу. Ну, хоть жив, думаю. Собрал бойцов. Чуть-чуть стал слышать. Присмотрелся, немцы мелькают. Первая мысль: «Окружение!» Вызвал одного старшину. Даю команду: «Всех ко мне!» Собрались. И тут я вижу, шё они чего-то там кучкуются. И все на одного бойца посматривают. Я давно его приметил. Он у них был заправилой. Я вызвал старшего сержанта: «Доложить обстановку!» Он стоит, мнется. Я ему: «Ты – боец или хрен!?» Не могу тут при тебе все повторить. И тут выходит этот, заводила, и говорит: «Ты, лейтенант, не шуми. Вышло твое время. Мы тут, видать, в окружении. Так что, коли немцы пытать станут, кто тут есть еврей, офицер, коммунист, мы на тебя укажем».

– И ты что?

– Я? А шё я мог им сказать? После атаки осталось нас человек 15 из 170 списочного состава. И смотрю, все против меня. Может и не все… Кто знает? Но никто ничего… Ни полслова… Я им сказал, шё если это спасет им жизнь, то пусть так и будет. На том и разошлись.

– И что было дальше? Как это все закончилось?

– Ну… Я живой, как видишь. Война – это не то, шё в книжках пишут. Обстановка меняется быстро. Только тут были наши, через 5минут, уже немцы. И наоборот. Так и с нами вышло. Только казалось, шё мы в окружении, как смотришь – уже наши особисты в окопе.

– А особисты, это кто?

– Особисты – это… Как тебе сказать? Это – такие… Они проверяют кто как себя вел в бою. Понимаешь? Не было ли пораженческих настроений, случаев паникёрства, агитации за переход на сторону врага. Понятно?

– Да, да. Понятно.

– Во. Хорошо… И, вот, смотрю, наши в окопе! Потом пришли особисты! Они сразу ко мне. Их старлей со мной за руку, представился. «Доложите обстановку!» – говорит.

– Ты ему все рассказал?

– А шё, не надо было?

– Не знаю, па.

– Сынок! Это армия. Ты когда-нибудь сам станешь солдатом. Все поймешь. То, шё сделали эти… даже не знаю, как их назвать, называется предательством и дезертирством. На войне за это полагается расстрел.

– Их расстреляли?

– Не знаю. Серьезно! Их сразу арестовали и забрали. Думаю, да. Расстреляли. В лучшем случае – штрафбат.

– А штрафбат – это что?

– Штрафбат – это штрафной батальон. Туда направляли солдат для дальнейшего прохождения службы. И не просто солдат. А тех, кто нарушил присягу или дисциплину. Им давали возможность искупить свою вину кровью.

– И сколько они там служили?

– По-разному. Обычно служба там была, шё называется, до первой крови. То есть, получил тяжелое ранение – искупил вину. Но их же посылали в самое пекло. Так шё они редко живыми оставались. Тебе эти рассказы неприятно слышать, да?

– Как-то страшно становится.

– Вот, поэтому, я тебе ничего не рассказывал раньше. Всему свое время. Жизнь – очень сложная штука. И я бы сказал, жестокая. Выживает сильнейший. Но это я тебе рассказал, шё бы ты знал, как все это для меня начиналось. Потом, все наладилось. Человек привыкает ко всему.

– Ты сейчас подходишь к самому интересному?

– А то было неинтересно?

– Очень интересно. Но я жду… Сам понимаешь…

– Конечно. Я понимаю. Но без этого, не поймешь того. Да… Так вот… Прослужил я так до 44 года. А ты должен знать, что уже в это время, мы начали воевать грамотно, по науке. Немцу пришел конец. Вопрос был только во времени. Когда? Вот и все! Да и молодое пополнение стало приходить более качественное.

– Как это, качественное?

– Стали призывать 1925-й, 26-й годы. А шё это значит?

– Не знаю.

– О! Не знаешь. А я тебе скажу. Это значит, шё люди 25-го, 26-го годов рождения уже родились в более благополучное время. Уже советская власть была в силе, наладили более-менее жизнь. Питание стало лучше. Не то, шё сейчас, конечно. Но и не то, шё было сразу после Гражданской войны. Понимаешь? Уже люди приходили в армию грамотные. В школе учились. Да и количество призывников было намного больше. В общем, это было совсем другое дело. Но и это не всё. Войска стали после нескольких месяцев боев выводить в глубокий тыл на переформирование, отдых, лечение. И, вот. Как-то раз, дело было, примерно, в мае 44-го, нас отвели в тыл. Я попал в город Кисловодск. Это на Северном Кавказе. Я был ранен, и меня поместили в госпиталь. Госпиталь находился в помещении санатория ЦК ВКП(б). Шё тебе сказать? Если я раньше и думал о рае, так это был он. Палаты… чистота… медобслуживание… А кормежка! И шё интересно. На фронте давали, конечно, американские консервы. А тут было и мясо, и масло, и шоколад все американское. И даже сигареты. Мама дорогая! И всего навалом! Ешь, не хочу! У нас называли эти столовые «обжираловки».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Молдаванка – один из районов Одессы, населенный в основном, евреями. Стал широко известен после опубликования «Одесских рассказов» Исаака Бабеля.

Вернуться

2

Винарка – магазин вина и сельхозпродуктов. Располагались в полуподвальных помещениях в районе Привоза.

Вернуться

3

ОДО – Одесский Дом Офицеров. Такое название носила команда Одесского военного округа, впоследствии – СКА.

Вернуться