# Метро 2035: Злой пес

Дмитрий Манасыпов

Двадцать лет черного ядерного сна города у Реки закончились. Рубеж пал, надежда и жизнь вернулись… почти.
Если враг пропадает, люди всегда найдут другого. И война, вроде бы ушедшая, вновь закипит алыми кровавыми всполохами вернувшихся ночных кошмаров. Люди не меняются, люди всегда желают иметь больше. Метро, рейдеры поверхности, возродившаяся область… выживет ли здесь мутант-наемник?
Его зовут Хаунд, а за спиной называют просто Псом.
<emphasis>Книга содержит нецензурную брань.</emphasis>

# Дмитрий Манасыпов. Метро 2035. Злой пес

© Глуховский Д. А., 2018

© Манасыпов Д. Ю., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

## Пролог. Мертвые крылья

> Господь создал людей равными.

> Полковник Кольт дал некоторым преимущество.

> Старший сержант Калашников опять уравнял шансы.

> Неизвестный дежурный ракетной шахты уничтожил все одним нажатием кнопки.

Грязный снег почти сошел. Расползался черно-серыми комками, оставшимися от апрельских сугробов. Жирная жижа под ногами чавкала и старалась оторвать подошвы. Кто-то шел тут недавно и попался – из непролазного месива скалилась гвоздями желтая подметка. Лил дождь.

Мертвый город целился пустыми проемами окон, наваливался свинцовым безразличием. Ветер между высоток пел непонятное, заставлял останавливаться все чаще и чаще, спотыкаться и падать на колени прямо в вязкое месиво.

Проводник не прогадал с выходом, рассчитав время и день. Вернее, ночь. Весенняя буря обрушилась неожиданно для всех, кроме него. Люди выбирались наружу и топали в кромешной тьме, связанные в длинную цепочку. Шептались про нечистую кровь, про биологическое заражение на Ташкентской, где жил проводник, про…

Люди всегда шепчутся о ком-то или о чем-то, непонятном и пугающем. Долговязый проводник, в длинном кожаном плаще, лишь поводил глубоким капюшоном, надежно прятавшим лицо. Хобота противогаза или намордника респиратора у него никто не видел. Зато тот знал свое дело, как собственные… шесть пальцев правой руки.

Ни одна тварь не попалась ночью, когда он безжалостно гнал беглецов, порой даже зуботычинами. Никто не показался на мертвых улицах в едва занявшемся рассвете, превратившем черное в серое. Блестевший от воды плащ мелькал по сторонам, пропадал, снова появлялся и вел за собой – вперед и вперед. Быстрее, еще быстрее…

Люди шли. Двадцать человек, шесть семей с пятью детьми. Беглецы, что решили выбраться не только из подземного ада. Из преисподней, пожиравшей сознание тех, кто уцелел, все больше и больше. Ноги сами несли подальше от кровавой бездны, грозившей вот-вот поглотить всех, кто жил под несчастным городом на берегу реки.

Останавливались два раза. Проверить комплекты защиты, сменить фильтры, перемотать, если нужно, портянки. Некоторые так и тянулись к подсумкам с пайком, но замирали, заметив проводника, пугались черного провала капюшона. Тот, кто прятал под ним лицо, дал слово доставить к Красному Яру двадцать живых людей. И явно собирался сдержать обещание. Плевать ему на чей-то голод.

Двигались осторожно. От светлой громады «Союза», смотревшей в небо у Российской и до Аэрокосмического, прячась в старенькой бензозаправке напротив. Оттуда прямо, прижимаясь к Ботаническому саду и его живой лохматой гриве, к остаткам телецентра, изломанные вышки которого гудели в высоте.

Ночь и утро перетекли друг в друга совершенно незаметно. Вот-вот, где-то там, на востоке, светлела полоска, раскрашивая тьму в полутень и…

Серое заливало собой все вокруг. Наползало на бывшие когда-то бело-голубыми высотки с левой стороны, что тянулись от кондитерского комбината и до самой больницы Калинина. Прятало арку у входа в Ипподром и так и не выросший храм рядом. Стелилось по длинной змее Московского шоссе – его испещренная трещинами лента лежала прямо под ногами и вела к свободе… Или тому, что им хотелось увидеть в конце пути. За что заплатили проводнику, не-чистому с проклятой Пятнашки, двумя «семьдесят четвертыми», из тайника группы. Самому проводнику выдали аванс цинком «пятерки», распихав остатки по карманам и рюкзакам. Основная плата, семнадцатилетняя рыжая красотка, ставшая прошлой зимой сиротой, шла в середине группы, и ее прикрывали двое мужчин.

Серое вокруг клубилось туманом, сменившим дождь и шквал. Влажная тяжелая взвесь перекатывалась волнами, в ней едва проступал остов одинокого рейсового автобуса-великана, почему-то с четко видимой табличкой за лобовым стеклом.

Бугуруслан – Самара.

Одна из женщин остановилась и всхлипнула, задергала плечами. Фильтр ее противогаза подрагивал. Стояла и смотрела, смотрела на черные буквы – такие мирные и такие старые.

Проводник толкнул ее в плечо, кивнул вперед, на мертвые крылья ИЛа, все так же задорно глядевшего пропеллером в низкое свинцовое небо. Двадцать два года, пробежавших, пролетевших, проползших с Войны, не смогли справиться с этим чудом.

Зеленый сверху. Голубой снизу. С алыми звездами на крыльях. Штурмовик, «Черная смерть», легенда, рождавшаяся в цехах Безымянки, стоял на посту и смотрел на настоящих людей погибшего города, которые в первый раз за протекшие годы оказались рядом с ним.

Туман, захвативший огромный перекресток Московского шоссе и проспекта Кирова вдруг зарычал. Сразу с трех сторон. С боков и прямо перед ними. И, откликнувшись, чуть позже пришел ответный рокот из-за спин группы.

– Ты сволочь… – старший, обернувшись к проводнику, поднял АК.

В тумане свистнуло. Тут же, плотно чпокнув, старшего пробило длинной зазубренной стрелой. Свистнуло, еще, опять… Одна, вторая… Старший, захрипев, пропал в тумане, захлебываясь в булькаюшем кровью кашле.

Туман рычал двигателями, пялился желтыми злыми глазами противотуманок. Слоно испугавшись стали, крови и накатывающей злобы, мгла отступила, выпустив наружу ребристо-хищную морду бронированного гантрака.

Огромный КрАЗ – с треугольником тарана на вытянутой морде, с черепами по верхней части капота – выкатился первым. Встал, щуря черные проемы защитных экранов на стеклах. На высоких трубах, наваренных за кабиной, торчали остроклювые костяные головы крыложоров, колыхались на ветру огромные маховые, иссиня-черные, перья, вырезанные из крыльев.

Женщина, та самая, недавно плакавшая, стянула противогаз, блестя совершенно сухими глазами в россыпи морщинок. Сжала губы, глядя на проводника, державшего в правой, шестипалой руке короткого трехствольного уродца, направленного на группу.

– Ты из Черных воронов?

Проводник молча кивнул.

– Зачем мы вам? Мы же договорились…

КрАЗ скрипнул люком, прорезанным с тыльной части кабины. Звонко звякнули подкованные каблуки. Цок-цок-цок…

Высокая, узкоплечая и сутулая фигура вышла из тумана. Остановилась рядом с людьми. На бледном лице выделялась татуировка – пляшущие змеи. Почти черные, на выкате, глаза уставились на говорившую. Серо-синие губы шевельнулись, показав кривые острые зубы:

– Договариваться с вами, с чистыми? С чистыми людишками, живущими под землей, как черви? Ты смеешься?

– Зачем мы вам? – упрямо спросила женщина.

Она не успела заметить движения и не услышала выстрела. Ее тело глухо упало в туман под крыльями самолета-памятника.

– Ты – точно не за чем. А вот ваши дети и две вон те кобылки… Добро пожаловать в настоящую Самару, девочки и мальчики. В настоящий ад. Не то что ваш детсад.

## Глава первая. Не робкий не голубь гордо реет…

Ветер пах весной. Самой настоящей, без придури и обмана. Сладко, как и должно в мае, если тот на календаре. Травой и листьями, редкой гарью от костра из сухостоя и подобранных веток. И подснежниками, мать их, натурально, вылезшими наконец-то сраными подснежниками. Подтухшими, само собой.

Хаунд втянул воздух, скаля в ухмылке клыки и ровные желтоватые зубы, втянул аромат жизни широкими ноздрями горбатого носа. Он доволен, да, очень доволен, так и есть. Было с чего. Хаунд любил весну. Все оживает, заполняет собой недавние бело-серые пейзажи зимнего города. Прыгает, скачет, бегает, ползает и летает, шайссе. Вот прям как сейчас…

Караван из четырех носильщиков и их хозяина замер, вжимаясь в щели между ржавыми останками машин на парковке. Верно, где еще охотиться крыложорам, как не на людных дорожках-тропинках? А уж автостоянка, охренеть какая огромная, у держащегося «Космопорта» очень оживлена и всегда под завязку наполнена вкусными людишками. Вот они сюда и тянутся, доннер-веттер.

Длинное серое здание торгового комплекса, торчавшего на самом высоком самарском бугре, облюбовано всякой пакостью давно. Еще бы, сюда люди снуют постоянно, за одним, за другим. Прячься себе, сиди и жди, пока завтрак-обед-ужин сам припрется на двух ногах. И оно, если вдуматься, неплохо. Ему-то, Хаунду, всегда найдется подработка. Пусть и не самая выгодная, но все же… Жизнь-то человеческая сейчас ни в грош не ставится, верно, а вот груз у носильщиков – дело другое.

Ни о каких консервах и жратве речь не идет, все давно протухло или превратилось в говно да прах с пылью. Но ведь громада комплекса манит совсем другим.

Остатки хозяйственно-бытовых отделов, что самостоятельных клетушек, что «Ашана», не говоря о громаде строительно-ремонтного «Леруа Мерлен»… Это же настоящий Клондайк, что и говорить. Даже цемент иногда находится вполне себе пригодный. Или пластиковые трубы с фитингами для водных систем… как сейчас, например. Вон, четверо бедолаг, подрядившихся тащить на себе серо-белые трубы и мешки с кранами да муфтами, жмутся, косятся на торгаша, лапающего старенький Иж.

Купец попался умный, охотничья двустволка сейчас в цене. Заводу «Коммунар» с Петра Дубравы пришлось несладко, но ему удалось уцелеть. И не просто уцелеть, а основать личное курфюршество по всему юго-востоку города. А как еще, если завод федерально-казенный делал порох и все, что взрывается? Запасы оказались хорошими, а главное сокровище – люди, – выжили. То-то. Потому гаденыш-барыга сейчас и хватается за свой «ижак», но защищать если кого и собирается, то только себя, натюрлих.

Крыложор и его потомство, три аспидные бестии, крутили восьмерки над своим запланированным перекусом. Дырявые паруса кожаных крыльев, натянутые на странно выгибающиеся суставы с ребрами, должны вроде как еле-еле носить тварей в воздухе… Только должны – не значит «обязаны». Свихнувшаяся в Войну матушка-природа класть хотела на нормальную аэродинамику. Потому крыложоры и не боялись одинокого человечка с ружьем. Их же трое.

В-ш-ши-и-х… Три метра размах крыльев, кожаные простыни, изъеденные болезнями и паразитами, свистят все ниже и ниже.

В-ш-ши-и-х… Черно-серые пятна над людьми вращаются, кружатся, притягивают взгляд, сбивают с толку.

– Да пошли вы!

Ха! Один не выдержал, вскочил, сдирая респиратор, чтобы не мешал хватать воздух, рванул вперед. Ага… У него за спиной удобный мешок, стянутый ремнями и крепко висящий на лямках, бежать можно. То-то дернулся торгаш, чуть не пальнув вслед, делая из него подранка. Вот люди, а?! Им помереть грозит, а барыга только о доходе и думает.

Не стал стрелять, успев задрать ствол на свалившегося в пике мелкого крыложора. Тот вывернулся штопором, ушел в сторону. А этот, бегун, чего там?

Не прокатило, йа…

Второй птенчик, страшилище размером с десятилетнего ребенка, с крыльями в рост Хаунда, рванул следом, ломано взмахивая своими парусами. Человек заорал, мечась зайцем и пытаясь скинуть груз… Крыложор, зайдя слева, перелетел наискосок, вынырнув из-за правого плеча и почти незаметно махнув крылом. А на сгибах-то у них кривые, с мелкими зазубринками, шипы. Куда там твоему серпу для подземных ферм… м-да…

Кровь брызнула с внутренней стороны бедра, алая, бьющая далеко и сильно. Верно, тварь знала, куда метить, а рассеченная артерия это… дер Тод, смерть. Может, отстанут пташки от них?! Не, не желают.

Правильно, запас карман не тянет, а эти вообще любят дохлятинку. Дольше в гнезде поваляется грудой, так и грызть-жевать мягче.

Хаунд оскалился, рассматривая почти переставшего дергаться бегуна. Ну, пора и появиться на сцене. Стать, мать его, спасителем.

Ракету в сторону крыложоров, картонный цилиндр, рвануть за шнурок. Красно-раскаленная точка со злым воем вычертила дымный след, отогнала крылатых, заставив людишек что-то там радостно загомонить. Эй-эй, ходячая зарплата, отставить радоваться, оно ненадолго, йа.

– Э, бедолага! – Хаунд, спрыгнув с крыши крайней одноэтажной галереи, в несколько прыжков оказался рядом с торговцем. Присел за просевший внедорожник, густо покрытый мхом и набежавшим после дня Рубежа зло-ковылем. – Патроны побереги, не пуляй, шайссе.

– Ты кто?! – по-бабьи пискнул барыга.

– Хаунд. Могу вывести тебя отсюда, даже товар заберешь у того вон, что подох.

– Что хочешь?

– Двадцать процентов с выручки, и сразу. Или одного из носильщиков.

– А ху-ху у тебя не того, а?!

О, надо же, чей это голос со стороны параши? Никак, кого-то из вьючных животных на двух ногах.

– Скальп сниму, осел.

– Кто осел?

– Точно не я… – Хаунд, пошарив вокруг, нашел камень, кинул на голос. Там ойкнули и заткнулись. – Ты кто, человече?

– Вадик…

– Это понятно. Ты каким ремеслом на жизнь пробиваешься, горемыка?

…

– Вот и я о том же. Если ты, шайссе, тупо носишь груз, так завали хавальник и не отсвечивай. Эй, купец!

– Да?

– Ты меня знаешь?

– Тебя все знают.

– Эт хорошо… – Хаунд хрюкнул от удовольствия. – Я слово держу. Носильщики жребий кинут, и…

– Двадцать процентов.

Да ну?! Хаунд удивился так сильно, что даже вылез наружу, глядя на него. Или на нее?

– Не продешевишь?

– Мое дело.

Ну, точно – девка. Молоденькая еще, добрая, жалеет дуболомов, умеющих только таскать на горбу чужой товар.

– Да как скажешь. Что там у тебя в патронах?

…

– Заснула?

– Оба с дробью.

– Шайссе…

Дробь против крылатых это как… как из пушки по воробьям. Каламбур, конечно, но результат один и тот же – нулевой. Ладно.

– Не высовывайтесь сейчас.

Хаунд проверил оружие. С этими-то, уже зло каркающими и легшими на обратный курс, иначе никак, а то мало ли… Дробь у нее с собой, предпринимательница… Еще два года назад наружу от подземников только сталкеры выбирались. Сейчас лезут все кто ни попадя, лишь бы добраться, да урвать. А потом спасай их, шайссе, рискуй.

Хаунд знать не знал, откуда у него с собой, когда в первый раз открыл глаза, оказался револьвер системы Галана и восемнадцать патронов к нему, считая со снаряженными в каморы. Он тогда мало чего помнил, если уж честно. Но важнее другое: «галан» служил хорошо, а переснаряжать патроны недавно стало очень просто.

Одиннадцать полных миллиметров или четыре с половиной линий калибра. Пуля в семнадцать граммов свинца, в медной рубашке, с надрезами на головке. Распускается внутри лепестками, смачно вгрызаясь в объект попадания. Начальная скорость, доннер-веттер, двести метров в секунду… Откуда он это знает, почему? Зачем – понятно, даже интересоваться не стоит. Полезно, что и говорить, но вот откуда?!

Одиннадцать миллиметров, семнадцать граммов, двести метров в секунду и надпилы надфилем… или просто надрезы его стальным другом «рихтером». Дураку все ясно, а не ясно, так сейчас поймет. Хаунд слово держит.

Крыложоры эти явно наприлетали издалека, местные-то поменьше будут, и это хорошо. Кучкуются поодаль, облепив старенькие руины двухэтажек по Булкина, а сюда соваться робеют. Эт верно, дерьмомонстры, тут вам не слабые человечки, тут вам новые короли воздуха, у них клювы с половину Хаундовой руки, а рука Хаунда, как известно, лишь чуть длиннее его же… Ладно, какая разница.

Что хорошего в револьвере? Гильзы сами по себе не улетают, йа-йа. Порох от «коммунаров» дорог, не настреляешься. Время сейчас не двадцать лет назад, «от пуза» давно никто не палит. А Хаунд таким дерьмом вообще никогда не страдал… на имеющихся нескольких годах своей новой памяти.

Крыложоры пошли в наступление. Выписывали вытянутые кривые и восьмерки, пестро рябили пятнами на крыльях, менялись, подныривая друг под друга и вдруг выскакивая сбоку. И не останавливались, ни на миг… Эт нормально, йа.

До них оставалось метров сто, отогнала их предпоследняя ракета, дала простора и времени. Но интересовали Хаунда не трое шедших в атаку, а несколько соседей, маячивших в отдалении и ждавших любой победы и объедков. Да, тут носильщики бы не проскочили, это верно. Продешевил, доннер-веттер, стоило загнуть все тридцать процентов.

Хаунд в несколько прыжков оказался у убитого… То есть у еще почему-то дышавшего и стонавшего бегуна. Хера се организм, ему ногу почти оторвало, а он еще за жизнь цепляется. Вундербар, просто настоящее чудо. Ну, бедняга, ты уж прости, тебе так и так помирать… А как говорил Суворов? Правильно – сам погибай, а товарища выручай.

Найн? Не заметил он во вдруг оживших и дико заблестевших глазах понимания. Да и черт с ним. Короткий двухлезвийный топор блеснул, коротко и мощно ударив, а разодранная нога осталась в темной ручище. Со стороны затаившихся носильщиков донеслись короткие хрюкающие звуки… Все верно, кто-то блевал… Что поделать.

Тройка крыложоров неслась стремительно, желая добраться до двуногого наглеца, рискнувшего попасться им на пути. Но еще быстрее, кувыркаясь и брызгая кровью, им навстречу неслась отсеченная нога. На кой ляд? Хаунд оскалился, видя, что затея удалась.

Мелкие местные крылатые, голодные уже черт знает сколько, не выдержали – так и дернули навстречу мясу, самому летевшему к ним в клювы. Или пасти? Рванулись вперед, сбивая троицу с выбранного курса атаки, мешая и мельтеша. Йа-йа, дас гут…

Бездымный порох у коммунаров не только жутко дорогой. Он еще и слабоват в патронах к «галану». Казус, но уж как есть. А вот дымный, наоборот, шарашит, как лошадь лягается. Знай успевай удерживать револьвер, чтобы вверх не бросило и прицел не сбился. Прямо как сейчас, йа!

Револьвер бил сильно, грохоча и плюясь огнем с раскаленным металлом, распуская целое облако дыма. Хаунд метался в сизом мареве черной хищной тенью, удерживая «галан» одной лапищей, замирал, целился, выбирал спуск. Одиннадцать миллиметров, семнадцать граммов, двести метров в секунду, надпилы-кресты… Как доктор прописал для людоедов с крыльями.

Дас гут, йа! В самого мелкого из тройки попал со второго выстрела. «Галан», дернувшись, ударил молнией, как пальцем ткнул точно между шеей и острой грудью, торчащей вперед лодочным килем. Раскаленная капля, проворачиваясь на входе в радиоактивное мясо, стукнула тупой головкой в плотный нарост перьев, полых твердых костей, тонкую тянущуюся пупырчатую кожу, красные эластичные маховые мускулы, стукнула и…

Надрезанный крест дрогнул, за мгновение распустился четырьмя широкими треугольниками-обрывками. Раздирая плоть, рассекая мышцы не хуже хирургического ланцета, прошивая вязко-прочного и такого легкого крыложора почти насквозь, стремясь выбраться из него.

У пули получилось, йа!

Серо-багровые пучки перьев и красные ошметки брызнули в стороны. Тварь качнуло, спиралью потянуло вниз, ведя на застывших крыльях. Кровавая комета кувырком неслась вниз, и ее, на лету, рвали в клочья налетевшие мелкие падальщики.

Второй поганец, увернувшийся от трех выстрелов, комком ушел вбок, выравниваясь на ходу и… удирая. Дас шёйн. Хаунд, прищурившись, ловил оставшуюся паскуду, разъяренную мать, летевшую на него черно-серым смазанным снарядом. Десять… пять… два метра…

«Галан» ударил рокочущим звериным басом. Рыкнул, снеся крыложору левый глаз и кусок глазницы. Мутант, раскрыв клюв, хрипло заухал, не останавливаясь и выставив лапы с выгнутыми костяными серпами.

Хаунд успел откатиться в сторону, когда коготь зацепил край длинного плаща, легко вскрыв плотную кожу, которую не всякий нож взять мог. Только Хаунда это волновало мало… Сейчас. «Галан» он так и не выпустил, а левая рука все это время была занята – сжимала друга-«рихтера», его острозаточенного «палача» с двумя лезвиями. Пригодился.

Хаунд прыгнул на тварь, пытаясь не дать той развернуться. Даже раненая и не успевшая взлететь высоко, мать была опасной. И рвалась назад, в родную свободу пустоты воздуха. Взмахнула крыльями, отбросив в сторону зачем-то выскочившую купчишку с ее двустволкой, взмахнула еще раз, подняв клубы пыли…

Он оказался быстрее. В прыжке ударил сапогами между крыльев, рубанул «рихтером» точно в основание шеи. Крыложор, просев вниз, хрипло крикнула, раскрыв черно-матовый клюв, острый, в кривых выростах-клыках по краям. Топор ударил еще раз, еще… хватило трех раз.

Узловатая сильная шея, поросшая чешуйчатой плотной кожей, не выдержала, разошлась под острой сталью. Хаунд, довольно скалясь, смахнул кровь с лица, развернулся, рыкнул. Купчишка, подняв «ижак», целилась прямо в ему лицо. А «галан» пустой…

Стволы качнулись вниз. И он рухнул. Грохнуло почти тут же, окатив горячей темной кровью вперемешку с чем-то липким. Последний из залетных крыложоров, крича, катался по дырявому асфальту парковки, отрыгивая склизкие кровавые комки из простреленной шеи и грудины.

– Дробь, йа? – Хаунд темным блестящим языком облизал содранное запястье. – Дробь?!

– Я женщина, мне положено не разбираться в мужских игрушках, – из-за намордника респиратора голос шел глухо, но она там… улыбалась? – Картечь, дробь… какая разница?

– Натюрлих… – Хаунд кивнул. – Данке.

– Что?

– Спасибо. Так…

Затея удалась по полной. Мелкие крыложоры, плевать хотевшие на людей с гром-палками, облепили незадачливого бегуна, дербаня его. Торгашка косилась на них и явно прикидывала – стоит ли тратить патрон, чтобы забрать мешок?

– Я бы оставил. – Хаунд повернулся к носильщикам. – Эй, один, ко мне.

И начал рубить головы крыложорам. И потрошить старшую, старательно добираясь до печени или что там у нее заменяло такой нужный орган.

– Ты обещал нас провести… – торговка стояла рядом, терпеливо наблюдая за ним.

– Йа, проведу.

– Чем ты занимаешься? Нам надо…

– Женщина… – Хаунд с хлюпаньем извлек пористую скользкую массу из крыложора. – Не мешай мне! Из-за вон тех обжор мне достанется куда меньше с моих же двадцати процентов. Ты знаешь, сколько стоит снарядить один патрон в револьвер? Знаешь? Не знаешь, поверь. Потерпи.

Носильщик, возможно, тот самый препирающийся Вадик, косился на его занятие и молчал. Рихтиг, это очень верно, молчи, человече, целее будешь. Хорошо быть Хаундом, все тебя знают и большинство опасается. Стоят, как бараны. Хорошо, не блеют. Почти…

– Эй, люди! В ряде мировых культур принято совершать погребение с помощью птиц. Они растаскивают и пожирают бренные людские останки. Тот одноногий товарищ, каким бы глупым он ни оказался, спас вам ваши же дерьмовые жизни. Окажите ему честь быть похороненным таким замысловатым способом, ай… Уяснили? Кто-то против?

Против никто не высказался. Хорошо быть Хаундом, одно слово.

Крыложоры, дико крича друг на друга, жадно жрали, подкидывая куски и глотая их на лету. Иногда даже дрались, но это мало кого волновало. На стрельбу и вопли никто не набежал, и то хорошо. Хаунд, закончив дело, вручил носильщику связку из трех огромных голов, нанизанных на относительно целый провод, выдранный из развалившегося внедорожника.

Печень Хаунд упаковал в снятый чехол подголовника, слегка полив водой из фляги. Не из своей, само собой, а взятой у Вадика. Злобный взгляд проигнорировал. За новые года трезвой памяти их накопилось куда больше, чем достаточно. Эт нормально и привычно…

А чего косятся? Тоже мне, вопрос…

Да ведь он – хренов мутант, чертова отрыжка свихнувшегося мира. И ему охеренно.

## Глава вторая. Добрые люди не доброй Спортивной

Спортивная ему не нравилась. Докатившаяся два года назад, в тридцать третьем от Рождества Христова, очередная война Города и Безымянки оставила слишком много следов. От копоти по стенам и пулевых выщербин, исполосовавших вполне милую мозаику с хоккеистами, борцами и гимнасткой до нескольких колонн совершенно без плиток. Покрытые лишь застывшим цементом, те смотрелись отвратно и мерзко, как рот Кривоносой, местной бордельмаман.

Хаунд, насмешливо глядя на прошедших дегазацию носильщиков, встряхнулся, скидывая воду. Тугие длинные косы, связанные в пучок, мотнулись, окатив соседей целым водопадом. От взмахов плащом они сбежали подальше. Стояли, уже не скрывая отвращения и перешептываясь. Да, Хаунд-то и есть Пес, пусть и в людском обличье, вот и отряхивается ровно как собака.

– Спасибо.

О, хозяйка барахла образовалась. Никак пришла рассчитаться? Дас ист зер гут, очень, очень хорошо. Хаунд обернулся, глядя на нее сверху вниз. Два с небольшим метра роста позволяли. Надо же, какая храбрая мелкая глиста, выбравшаяся наверх… Жаль, не в его вкусе.

Круглые зеленовато-болотные глаза, курносый кроха-нос и светлые волосы. Да еще и тощая, что куриная ножка у Чингиза на Победе.

– Битте.

– Пожалуйста?

– Йа. Рассчитаемся?

Та вдруг вздохнула, явно ожидая чего-то иного. Эй, думкопф, дурная башка, что это мелькнуло в твоих глазах? Хаунд растянул темные губы, блеснув немалыми клыками. Это ему всегда нравилось, наблюдать за реакцией на его… отличия. Он же, мать его, хренов мутант.

– Рассчитаемся. Мне нужно полчаса.

– Гут. Буду в кабаке. – Хаунд ткнул пальцем в большую туристическую палатку, даже две, занимавших середину станции. Лукьян, хозяйничающий в «Ни рыба ни мясо…», его приходу не радовался, но и не раздражался. Палатки ему перепали через Хаунда, экономия вышла большой.

– Я Кро… Кротиха.

А? Хорошо. Хаунд кивнул.

– А если я не местная и удеру, не рассчитавшись?

Мутант остановился, чуть повернув голову, блеснув темными раскосыми глазами из-под густых тяжелых бровей.

– Ты знаешь, как это глупо, йа?

Та кивнула. Все знали: Хаунд всегда забирает свое. Не обманет девчонка, испугается.

– Я в кабаке.

Спортивная восстановилась быстро, оправившись от всех бед с несчастиями. «Космопорт», до конца так и не разграбленный, помог. Взаимовыручки-то тут, на Безымянке, отродясь не водилось. Местным еще повезло, что свои же не добили, превратив в трудовые, считай – рабские, ресурсы. Сейчас, как смогли, старались не допустить такой хрени, постоянно превращая станцию в настоящую крепость.

Тоннели с баррикадами из мешков и двутавровых балок, вогнанных наполовину. Стальные плиты между ними, поднимаемые вверх системой блоков, для остановки состава или боевой дрезины. И караулы теперь не в пример лучше, как пару раз говаривали знакомые сталкеры за едой в «Ни рыбе…».

Сталкеры к Хаунду относились по-разному. Многие недолюбливали, было с чего. Хрен с тем, что мутант, хотя половина поначалу желала выпотрошить серокожего ублюдка быстро и незамысловато. Пришлось доказывать остроту «рихтера» и слабость человеческого тела в рукопашном бою. Даже если опытных бойцов несколько. Максимально на него как-то навалились впятером, отчекрыжив даже кусок уха. Вместе с парой любимых серебряных колец, так мило звякавших на верхнем кончике. Черт знает, чего с этими серьгами связывало, но тогда Хаунд просто озверел – в отместку оторвал каждому по половине уха.

За два года с открытия Рубежа к мутантам, разумным и относительно нормальным, в городе попривыкли. Это верно, и даже сталкеры, похоронившие много товарищей, смогли угомониться. Почти…

Не любила его братия, шаставшая снаружи, за простейшую вещь. За конкуренцию. Хаунду наверху приходилось куда проще, чем обычным людям. Ему даже потерянная недавно маска с зеркальными линзами нужна была именно как защита от солнца, в последнее время вылезавшего все чаще… натюрлих. Слепота-то ему не грозила.

Так что…

В метро он себя ощущал вполне неплохо. Без напрягов. Хорошо, когда ты Хаунд, многое не колышет, йа. Так, натюрлих, надо бы поесть. Именно поесть, эссен, то есть по-человечески. Фрессен – жрут свиньи, йа. Но сперва надо сдать трофеи. И он прекрасно знает, кто купит, не торгуясь, эту вот самую печенку, а кого затащит от трех неплохих голов крыложоров. Люди такие люди… Чуть жизнь наладится, начинают окружать себя всяким дерьмом, типа охотничьих трофеев и мебели из натурального дерева.

Крохотная будка аптеки пряталась в правом дальнем углу, зеленея намалеванным крестом на относительно чистой простыне. Хозяйку аптеки, худенькую пожилую Марьпалну, Хаунд знатно уважал. Было с чего. Хотя это не мешало ему порой желать свернуть ее сухонько-цыплячью шейку.

Марьпална и две ее коллеги, сгинувшие в последующие послевоенные годы, прискакали на Спортивную через три минуты после «Атома». И не просто так, а нагруженные, как тягловые мулы, баулами и мешками. Но главное находилось в их головах. Знания и опыт, полученные за годы работы одной из немногих рецептурных аптек Самары, расположенной в двухстах метрах от входа на станцию. И как ни старались переманить ее, единственную выжившую, на Клиническую, Марьпална стойко заняла оборону, и будка ее белела всегда чистыми стенками и вывеской. За эту самую седенькую тонкую даму все окрестные бродяги, да даже и бугры Безымянки, готовы были сжить со свету кого угодно. Потому как Марьпална умудрилась найти обезболивающее в странной плесени, росшей в одном из тоннелей. И из нее же, странно живой и рыжей, пыталась выделить основу для антибиотика. И у нее даже получалось. Еще Марьпална, пусть и с помощью легендарного студента-медика Степы, вскрывала трупы мутантов и находила внутри странной требухи всякие нужные вещи. И даже вовремя предсказала вирус, выработав антидот на основе какой-то там железы. Правда, именно от пробы, введенной в руку, помер тот самый Степа.

Марьпална, провожая наверх каждого из сталкеров, просила приносить любую ткань для корпии, любую упаковку ват. Несколько лет назад, не струсив, добралась до своей же аптеки. Понятное дело, конвой у нее состоял из десятка головорезов, перед этим два дня зачищавших округу даже от обычных гнило-псов. Не приведи Господи, случилось бы чего с ней…

– Кого это к нам занесло?! – Марьпална, в отливающей молочной белизной косынке, повернулась и прищурилась. Прищур вышел одновременно оценивающим, показательно негостеприимным и полным ужаса от антисанитарии, насквозь пропитавшей плащ Хаунда. – Никак торговаться пришел, кровопийца?

Марьпална Хаунда не любила и нелюбви своей не скрывала, справедливо сознавая собственное безопасное положение. «Справедливо» уже маячило неподалеку в количестве двух обрезанных гладкостволок и одного заточенного пожарного багра. На Спортивной ценными жителями дорожили и безопасность их ставили превыше всего.

– Не люблю кровь, йа. – Хаунд аккуратно положил на стойку чехол от подголовника. – Неприятная на вкус.

– Да ну? – Марьпална изогнула аккуратно выщипанные брови. – Тебе-то, фашисту, кровь человеческая неприятна?

– Их вайс нихт.

– Чего? Я вашей фашистской речи не понимаю.

– Я не знаю, какова на вкус человеческая кровь… Хотя нет, вру. Довелось как-то горло перегрызать, если память не изменяет. Но вдруг это фантомная память, йа?

Марьпална фыркнула и не ответила, постучав огрызком карандаша по большой книге записей. И ткнула им в чехол.

– Что припер, кормилец?

– Кусок залетной птички. Печень вроде… целая, большая, кило на два.

– Тоже мне, весы нашлись. – Марьпална вытряхнула пористую сизую требуху, брезгливо прищурилась и неуловимо извлекла откуда-то большой ланцет. – Не шарахайся, сынок, мне пробу взять. Лена!

Лена, в толстом кожаном ошейнике, тут же появилась, как из-под земли. Хотя, судя по следам на теплом жилете, так и было. Холодильник аптеки находился в каком-то ответвлении коммуникаций под станцией, и колодец-вход как раз накрывала сама будка.

– Быстро на лед, сперва промой спиртом. И попробуй только урони!

Лена вздрогнула, отворачивая лицо с выжженным клеймом Спортивной, недавно вздувшимся поверх старого. Рабыня не из местных, скорее всего, с Металла, и появилась тут неделю назад.

– Что хочешь? – Марьпална смотрела на Хаунда с совершенно нескрываемой брезгливостью.

– Обезболивающее, рыжее, десять ампул.

– Не до хрена ли тебе, убивец?

– Нет, само то. Ты не торговалась, взяла товар, не корчи из себя благородство или честность. Честные и благородные на людей ошейники на цепляют.

– Позвезди еще мне тут, фашист.

– Я не фашист, женщина, говорил уже. Мне просто нравится немецкий язык.

– Ты уж точно не фашист… ты мутант.

Хаунд наклонился вперед и, растягивая темные губы, медленно улыбнулся. Ни у каждого гнило-пса можно выдрать на трофей такие клыки. Это точно.

– Обезболивающее.

– Да подавись… – Но ампулы выложила аккуратно, упакованные в небольшую укладку, проложенную корпией. – Головы бы купила.

– Обойдешься. Фашист сам распоряжается своими трофеями.

На ее фырканье Хаунд давно не обращал внимания. Все ждал плевка в спину, надеясь на него в глубине души… Если у него была душа, конечно. Тогда можно было бы сломать ей что-нибудь… Не до смерти. Например, нос.

А есть что-то в этих головах важное. Не так давно у одного городского хлыща аж глаза загорелись, когда он рассматривал красную рогатую голову смертодятла. Спорить с Хаундом, желавшим за нее две канистры топлива, тот даже не стал. Что-то крикнул шестеркам и бережно упаковал трофей в принесенный металлический двадцатилитровый армейский термос. И попросил обращаться еще в случае таких находок. Только сегодня ему было совершенно несподручно делать крюк в Город. Хотелось вернуться засветло.

Две головы он сбагрил заезжим хватам с Алабинской. Эти точно найдут, куда приткнуть новые образцы фауны, прямо по дороге завернут на Клиническую и толкнут втридорога врачам. Тех хлебом не корми, дай показать, как они работают на благо Города, отыскивая в страшно опасных радиоактивных останках новые вирусные культуры или паразитов, ага…

К упаковке обезболивающего добавился неполный магазин «пятерки», звякавший теперь в кармане при ходьбе. Но сбагрить такое палево Хаунд планировал уже вот-вот, вместе с оставшейся, самой большой, крыложорской башкой.

Место для этого имелось. В «Ни рыбе ни мясе» Лукьяну трепетно украшал свою харчевню всякими завидно-интересными фиговинами, типа недавно пойманного Котом вороненка с двумя головами. Одна даже вроде чего-то там могла почти думать, если судить по действиям птицы. Зачем оно надо хозяину кабака? Хаунд, натюрлих, не понимал.

В животе заурчало, и желание сожрать парочку… а лучше трех хорошо прожаренных крыс по-безымянски появилось просто неимоверное. Свиньями Хаунд порой брезговал, в отличие от хрустко прожаренных огромных грызунов.

– Здорово, – буркнул на входе Шамрай, кивнув лысой, блестящей башкой. – Сегодня три «пятерки» только за вход.

– Варум? – поинтересовался Хаунд.

– Какая Варум, ты чо? – Шамрай оскалился улыбкой панды, темнея прорехами через каждый зуб. – Девочки танцуют.

– «Варум» – это по-немецки «почему». А кто такая Варум?

– Ай, ну тебя, я ж забыл… Да, ё-моё, Хаунд, отстань. Платить будешь?

Девочки, да еще и абер лангзам-лангзам, крутя гладкими блестящими животами и всем остальным, наверняка в голом виде… Почему бы не заплатить?

– «Пятеркой», сам же сказал, йа?

Шамрай пожамкал вислыми губами, косясь на кулачище Хаунда, нырнувший в карман.

– Проигрался? – Хаунд хмыкнул, глядя на здоровяка, старавшегося не сталкиваться взглядом. О, йа, проигрался, в самое обычное «очко», судя по всему.

Шамрай вздохнул.

– Ну, это…

Карман издал призывное мелодичное позвякивание, заставившее сурово-скорбное лицо Шамрая неожиданно засиять искренне-детским ожиданием чуда. Разве можно тушить эдакий, почти ощутимо золотой и теплый свет, идущий от него?.. Можно и даже нужно.

– «Ну, это» что?

Вспыхнувшая надежда на волшебство растаяла, гонимая жестокими звездюлями жизни. А хули, майн фрёйнд, не в сказке живем. Давай, трепи болталом, раскрывая конфиденцильные тайны местного двора и закоулков, потешь онкеля Хаунда байками и малым количеством правды.

– Городские решили заняться железкой, от вокзала и до Мирной.

О, йа, голубчик, это каждому шпенделю известно, нашел, чем удивить.

– Наши договариваются о союзе, чтоб, мол, от Киркомбината и до Пятилетки участвовать и в доле быть потом.

Натюрлих? Именно так, и тут даже не надо шпионить, ползая в отростках бункеров на Куйбышева и Хлебной, все и так ясно. Город хочет брать Прогресс. А как его возьмешь, не имея преимущества, включая подвоз боеприпасов и людей? Восстанови хотя бы одну ветку, найди пару-другую тепловозов, да инженеров, да топливо и начни подтягивать силы к той самой Мирной, платформе в сторону Кинеля с Отрадным… Глядишь, выгорит, йа.

Но этого мало, хотя стоит подкормить Шамрая. Айн-цвай-драй-фир-фюнф, пять патриков с зеленой «трассирующей» головкой ловко спрятались в рыже-волосатой лапище.

– Э… еще?

Хаунд оскалился, довольно и в предвкушении чего-то стоящего. И побренчал в кармане.

– Новые рабы с Воронежских, Пятнашки…

Йа… дас ист фантастиш, натюрлих.

Так, значит, живая сила из районов, не тронутых ни Городом, ни Безымянкой. Почему нет? Тут же все ясно…

Самара еще не пришла в себя окончательно. Даже ему, мутанту с очень сильным организмом, подаренным кем-то наверняка совсем-совсем умно-гениальным, приходилось пользоваться защитой. Где противогазом, где химзой, где даже баллонами с воздушной смесью, продаваемой Прогрессом почти на вес золота…


Система бункеров в восточных микрашах Кировского и Промышленного районов справилась в Войну по-разному. Это Хаунд успел узнать еще в первые месяцы, как очнулся черт пойми где. «Черт пойми» оказалась Товарной, длиннющей улицей, разделяющей относительно городской Кировский район, Зубчаниновку и Заводское шоссе. Там, выстояв в ядерную бурю, мрачно высились громады цехов ракетно-космического завода «Прогресс».

Бункеры не справились. Трещины, просочившаяся вода, добравшаяся пыль, проникшая отрыжка биологического оружия в пару с радиацией. Нет, люди там не вымерли, не стали непонятными уродами, напрочь лишенными человеческого облика… Но практически преданные, брошенные в каменные мешки, ставшие западней, они оказались обречены на вырождение и перерождение – страшное, полыхающее болезненными пульсациями мутирующих тел и сознания. Им выпало стать не-людьми. Не-чистыми.

Для Города и Безымянки они никто. Отбросы, трудовой ресурс, почти не имеющий границы и запертый в городских границах. Рубеж пал, да, но там, за ним, вдруг уже скалились на бывшую губернскую столицу накопившие за двадцать лет силу княжества и республики.

Пока они не столкнулись, прощупывая друг друга. Пока налаживали контакты, начав получать топливо от железнодорожников Кинеля и летной анархо-вольницы Курумоча, кожу и вяленую рыбу водной коммуны Богатыря и Зелененького, овечьи шкуры и шерсть со стороны Большой Черниговки.

И везде, несмотря на своих собственных мутантов, парии изменившейся Самары встречали лишь один набор: кулак, приказ, колодки или ошейники, кнут или хлыст из рыбьего хлесткого уса, лопату, серп, кувалду, тяжеленную шпалу на плечо, кружку воды утром и вечером, две пайки дробленки и кусок мяса в выходные… А уж чье было то мясо, вряд ли кто из них спрашивал.

Хорошо быть Хаундом, если ты мутант. Хорошо быть мутантом, коли выпало родиться Хаундом. Вспоротые глотки и животы приучили не пытаться сделать ему плохое… Пока.

– Это, Хаунд… – протянул Шамрай… – Чо думаешь?

«А чего тут думать?!» – пару месяцев назад сказал врач с Клинической, глядя на найденную им красотку, лежавшую под рухнувшей стеной в Московском квартале.

«Чего тут думать? – повторил тогда врач, протирая тоненькие очочки, аккуратно запаянные посередке. – Перелом позвоночного столба, в районе… да какая разница? Она и говорить-то не может из-за этого. Внутренние органы, судя по всему, практически целые. Это… хорошо…»

Девчонка была с Пятнашки, татуировка на плече говорила сама за себя. Чего тут думать, не лечить же? Органы хорошие, можно попробовать спасти кого-то из шишек Города, все равно она… мутант. И совершенно нестрашно, что большой или маленький босс из бункеров Хлебной или Куйбышева будет чистить кровь мутировавшей печенью, ссать мутировавшим мочевым пузырем или… Такие, как Хаунд, не люди, йа. Просто ходячие швайне – свиньи, годные для употребления настоящими чистыми человечками. Натюрлих.

Окраины сейчас терпеть не станут. Даже странная и страшная жизнь на все еще фонящих развалинах лучше рабского ошейника. Но свобода никогда не дается без боя. И за нее можно и получить пулю, стрелу, свинцовый шар из пращи или нож под ребро. Хаунд это знал… Хотя и не помнил – откуда.

– Чо думаю? – Хаунд оскалился.

– Ну, это, ну да.

– Думаю, будет война. Большая война, ха…

– Ты чо?

– Заранее радуюсь. – Хаунд кинул еще пять патронов в его лапищу. – Я же убийца и фашист, майн фрёйнд, йа-йа.

## Город у реки (Memoriam)

Дядюшка Тойво точил пуукко. Если есть время, почему не заняться собственным ножом? Недавно пуукко помог добыть еду, стоило подправить. Хотя и без того им можно бриться.

Пуукко был правильным, выкованным старым саамом на березовых углях, из железа, добытого на болоте. Резная рукоять ложилась в ладонь Тойво удобно и приятно, как рука старого друга. Отец Тойво, старый лесничий Ярви, стоял рядом с саамом все время, качал меха, подливал сладкого квасу в большую кружку, поддерживал, носил уголь и делал все нужное.

Пуукко для сына очень важная вещь, Ярви знал это хорошо. Дома, на полочке возле желтых дагерротипов, зеленоватых портретов Первой мировой, прочих фотографий, хранились ножи нескольких поколений. Зачем класть пуукко в сырую могилу, сказал как-то дед Микка, пусть напоминает обо мне, пусть его крутят в руках твои внуки, принимая силу прадеда через березовую рукоять.

Ему тоже надо бы выковать пуукко. Только у кого? Саама здесь не найдешь. Да и людей…

Город, где дядюшка Тойво прожил почти четверть века, ему не нравился. Не хватало простора, леса, речушек и мохнатых ковров болот. Камень, бетон, кирпич, ядовитая пыль и прах миллиона человек, сгоревших в одночасье или умерших за несколько месяцев после Войны.

Даже Река, теперь ставшая открытой в обе стороны, не могла исправить его отношения к Самаре, куда его забросило не иначе как по воле правого копыта Перкеле двадцать с небольшим лет назад. И, сидя в своем «гнезде» на макушке старого дома, построенного при усатом варваре, правившем красно-кровавой русской империей, дядюшка Тойво думал и думал, хотя это неправильно.