Серж Арденн
ГЕРЦОГ БЕКИНГЕМ

ГЛАВА 1 (60)
«Ворота Англии»

ЮЖНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АНГЛИИ. ПОРТ ДУВР.

«Туманный Альбион» – старинное название Британских островов, было известно ещё древним грекам и римлянам, которых считают авторами сего романтичного и загадочного определения. На самом же деле ничего возвышенного и поэтичного в этом наименовании нет. Дело в том, что слово «альбион», в переводе с латинского – «белый», как утверждают, так же происходит от кельтского корня означающего «горы», чему есть подтверждением южное побережье Англии, от Белых скал Дувра до Бичи Хэд в Восточном Сассексе, где Саут Даунс встречается с морем.

Белые скалы – утесы, достигающие в высоту 390 ярдов, формирующие часть британской береговой линии, состоят из мела, от того и кажутся с моря совершенно белыми. Именно это обстоятельство определило название «Альбион», что не позволяет усомниться мореплавателей, достигших белых скалистых берегов острова, в справедливости сего назначения.

Что же до определения «туманный», то мы не сомневаемся в том, что оно понятно каждому и без наших докучливых разъяснений и обязано своим существованием прославленному густому морскому туману, беспрестанно окутывающему низменные части острова.

Посему, не желая досаждать читателю весьма несущественными уточнениями, мы предлагаем вернуться к нашей истории, которая если не достигла своего конца, то определенно перевалила за середину.

И вот, в час, когда на берегах прекрасной Франции бушующее пламя страстей, связанное с встречей английского гостя, достигло своего апогея, в пасмурный летний денёк на скалах вблизи города Дувр, что высятся над водами Английского пролива, показался экипаж, украшенный гербами, пожалуй, первого вельможи Британии после короля – лорда-стюарта Вестминстера, шталмейстера, лорда-адмирала Англии, главного судьи выездной сессии, фактического главы английского правительства, Джорджа Вильерса, 1-го герцога Бэкингема.

Порт Дувр, благодаря своему местоположению, обладает колоссальным стратегическим значением для защиты Британского островного королевства, являясь, при этом, своеобразными «морскими воротами» Англии. Замок же Дувр, вознесенный на высоту около 126 ярдов над уровнем моря, построенный для отражения нашествий врагов с континента и защищающий порт, является одной из самых впечатляющих крепостей в мире. Сию грозную твердыню, как свидетельство силы и могущества Британского льва, лицезрели моряки и путешественники из всех стран Старого Света, но чаще других зловещие стены, ощетинившиеся сверкающей бронзой пушечных стволов, имели сомнительное удовольствие наблюдать жители французского королевства, чьё побережье находиться от упоминаемых берегов всего в восьми с половиной лье. В ясные, солнечные дни, находясь на родных берегах, французам вполне возможно с «наслаждением» любоваться неприступностью Дувра, так же как англичанам с не меньшим «удовольствием» разглядывать на линии горизонта Сторожевую башню, шпили и цитадели славного Кале. Но подобная близость удобна не только для демонстрации дружелюбия и братской любви, она была в чести и у путешественников, пожелавших преодолеть водную преграду в самом узком месте Английского канала, таким образом, получив возможность высадиться на песчаном берегу одной из «добрососедствующих» стран.

И вот, карета, запряженная четверкой чистокровных английских скакунов, с герцогскими гербами на дверцах, с лязгом и грохотом вкатила на вымощенный булыжником причал дуврского порта. Из экипажа, окруженного десятью сверкающих доспехами рейтаров, вышел вальяжный и высокомерный Бекингем, презрительно и недоверчиво оглядев встречающих. Его ярко-вишневый плащ и такого же цвета шляпа, украшенная кроваво-красным плюмажем, привлекали внимание, пестрея среди темных костюмов дворян и простолюдинов, высыпавших на пристань. С почтением поклонившись, к министру подошел Сэр Джейкоб Бэйли, барон Мидлборо, который загодя отправился в Дувр по приказанию герцога с тем, чтобы подготовить и устроить «всё как должно». За спиной барона, облаченного в темно синий непромокаемый кап, стояли три джентльмена, с благоговением следившие за высокопоставленным лондонским вельможей, что неблагоприятно отразилось на настроении и без того испытывающего крайнее волнение Бекингема. Смутившись, герцог был вынужден обернуться, устремив взгляд, полный укора, на прибывшего с ним Монтегю. Лорд выпрыгнул из кареты, развернув широкие плечи и, явно в угоду герцогу, громко обратился к Мидлборо.

– Сер Джейкоб, это они? – кивнул он в сторону людей, стоявших за спиной барона.

Тот, приторно улыбнувшись лорду-адмиралу, таинственно прикрыв глаза, произнес:

– Да, это они.

Монтегю окинул уверенным взглядом сверкающий от влаги камень причала, щедро усыпанный соломой; береговую линию порта, уставленную пирамидами из бочек, ящиков и корзин, с разнообразными товарами, намереваясь отыскать голландское судно, прибывшее за герцогом. Вдоль серой, довольно длинной пристани, тянулся частокол голых мачт, скрипящих под тяжестью рей, отягощённых свернутыми парусами и притянутыми леерами к деревянным бортам. Измученные кособокие фелюги, вёсельные бригантины, стройные голландские шхуны и стремительные, словно чайки, каравеллы, пеньковыми канатами пришвартованные к поржавевшим кнехтам, словно расположившаяся на отдых стая диковинных морских зверей, мирно дремали в ожидании своего часа. По трапу одного из судов, переброшенному к изуродованному сходнями краю причала, спустился долговязый человек в выцветшей шляпе, из-под которой торчали пряди светлых волос, и направился к людям, скопившимся у кареты. Разглядев силуэт рослого моряка, Монтегю обратился к Мидлборо:

– Это капитан Ван Бюйтен?

– Да, это он.

Долговязый, являвшийся капитаном голландского судна, приблизившись, окинул взором напыщенных вельмож, только сейчас прибывших из Лондона, не разобравшись, кто из них герцог, сняв шляпу, неуклюже поклонился и на вполне сносном английском произнес нечто подобное:

– Прошу Вашу Светлость не отказать доставить честь, подняться на борт «Lam».

Голландец, явно путался в словах, совершенно напрасно пытался воспроизвести фразу, хоть сколько-нибудь претендующую на любезность. Явно неудовлетворенный ни обществом, ни тем, что происходит в этой «пропахшей сельдью яме», Бекингем соизволил откликнуться на приглашение капитана и, постукивая о булыжник изысканной тростью, направился за Монтегю, возглавившим шествие.

Оказавшись в приготовленной для вельможи каюте на борту «Lam» наедине с лордом, Бекингем, недовольство которого переросло в ярость, с неприкрытой грубостью обратился к Монтегю: – Вам не кажется, друг мой Уолтер, что пришло время объяснить мне, кто все эти люди, и, что здесь, чёрт возьми, происходит?! Вы заставили меня прибыть в Дувр в карете с гербами, ряженного, словно паяц из труппы чертовых «слуг Стрэнджа»,[1] которого невозможно не заметить даже с той стороны пролива, устроили этот возмутительный спектакль на пристани, теперь каждый портовый нищий будет знать о моём отъезде! Что всё это значит, черт возьми?!

Обезоруживающая улыбка Монтегю, успокаивающе подействовала на Его Светлость, и, усевшись за стол, подвешенный к потолку стальными цепями, граф заговорил:

– Ваша Светлость, позвольте скромному слуге короны, отвечающему за жизнь любимца короля Карла, даже Вам не раскрывать своих планов. Через час мы отчалим, на берегу останутся наши друзья, все, включая Мидлборо, кроме трёх джентльменов, которых Вы видели в сопровождении барона, вот тогда-то я обрету спокойствие и открою Вам свой план. Но, хочу предупредить, мы не пойдем к стенам славного Кале.

Изумленный Бекингем откинулся на спинку стула. Лорд утвердительно кивнул.

– Милорд, жизнь научила меня правилу: «уважай, но не доверяй», за исключением Вашей Светлости, разумеется. Мы переждем несколько дней.

– Но, как же те, кто должен нас встретить?!

О холодный взгляд Монтегю, как о глыбу льда, разбились сомнения и возмущения герцога.

– Я обо всём позаботился, кто нужно предупрежден. Через два дня мы отправимся в ночь, и это, милорд, смею заверить, не единственный сюрприз который я уготовил нашим врагам. Доверьтесь мне… а, что касается Вашего отъезда из Лондона, поверьте, те, кому о нём знать не следовало бы, обо всём давно оповещены, они осведомлены не хуже нас с вами, поэтому…

ГЛАВА 2 (61)
«Комната на улице Железного горшка»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Господин шевалье де База проснулся ранним утром. Распахнув ставни небольшого оконца, он позволил солнечным лучам наполнить комнату ярким ласковым светом, что вызвало улыбку на лице молодого человека. Невзирая на то, что рана ещё серьезно беспокоила его, настроение анжуйца было отменным. Позавтракав тем, что послал Господь Бог и приготовил Гаспар, он оделся, нацепил кожаную перевязь, подвесив к ней короткую шпагу, укрыл в голенище ботфорта небольшой кинжал толедской стали, приобретенный в Барселоне и вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Тут же, за порогом, он оказался на довольно крутой лестнице, ступив на деревянные ступени, поприветствовавшие нового жильца учтивым скрипом. Хромая и морщась от боли, Гийом спустился в просторную, светлую гостиную, где остановился, чтобы прислушаться и передохнуть. В доме было тихо.

Гаспара, как обычно, он отпустил до обеда, что позволяло ему наслаждаться тишиной, располагающей к размышлениям, которые нередко способствовали внутреннему умиротворению. К слову, с приездом в Париж Гаспар весьма изменился. В его провинциальную наивность, размеренность и крестьянскую житейскую мудрость, которую, иногда, обозначают практичностью, вплелись вполне несовместимые с вышеперечисленным качества, такие как нерадивость и суетливость. А так же обнаружились всходы зарождающегося цинизма, на взгляд преобразившегося Гаспара непременные составляющие натуры, присущей всем «настоящим горожанам». Он всё время где-то пропадал, куда-то сбегал, сменив покой тихих домашних застенок на шумную неразбериху трактиров, куда влекли новые интересы и знакомства. Шевалье без труда разглядел, что слуга стоит на пороге какой-то неведомой для него новой жизни, жизни в которую манит юность, где соблазняет и завораживает проказник, по имени Париж. Де База не препятствовал слуге, он даже находил весьма приятным частые отлучки Гаспара, когда тот оставлял его в покое со своими глупыми историями и навязчивыми ухаживаниями. И если пространные, подчас бессмысленные и оттого крайне утомительные пересказы подслушанного в городских харчевнях вздора действовали на Гийома как снотворное, то чрезмерная опека его крайне раздражала, отчего де База, несколькими лиарами,[2] зачастую, лично провоцировал слугу отправиться на рандеву с бесчисленными трактирами и тавернами Города Лилий. Это, как вы понимаете, несомненно, являлось «серебряным ключом» взаимной заинтересованности, которым отворялся ларец терпимости и соблюдения общих интересов, когда оба без жертв получали то, чего желали: Гаспар с молчаливого согласия шевалье был свободен как ветер, Гийом же был избавлен от докучливой трескотни слуги.

Внимательно осмотрев столовую, анжуец нашел её весьма милой и уютной. Гийом задумался, вереница мыслей, не связанных одна с другой, пронеслись в голове: «Сколько ему здесь предстоит прожить? Куда в сей прелестный летний день занесла судьба его друзей? Скоро ли они вернуться, и, вообще, в какой части огромного города располагается его жилище?»

От раздумий, содержание которых больше походили на клочки разорванного письма, его оторвал звук отворяющейся дверцы, что находилась в углу комнаты и была скрыта от глаз старой выцветшей ширмой. Послышались легкие, словно шелест листвы, шаги, и перед анжуйцем предстала молоденькая девушка, что несла перед собой корзину, наполненную выстиранным белоснежным, будто снега Мер-де-Глас, бельем. Увидев молодого человека, она остановилась и в растерянности замерла, от смущения опустив глаза. Её щеки зардели густым румянцем, а длинные ресницы подрагивали, когда девушка решалась взглянуть на юного дворянина.

Шевалье искренне удивила та непоказная скромность незнакомки, коей так щедро наделены провинциальные мещанки, что встречались ему во множестве городков родного Анжу, Турени и Мен, и в чьих глазах он имел ошеломляющий успех. Его порядком смутило то, что этим удивительным качеством обладают и столичные особы, чего он никак не ожидал. Несколько сконфуженный, после непродолжительной паузы, Гийом решился скорее прервать неловкое молчание и заговорил с хорошенькой парижанкой:

– Сегодня отменная погода,…не правда ли?

Испытывая замешательство, вызванное собственной неловкостью, он, очевидно желая что-то добавить, набрал полные легкие воздуха, но лишь пошевелив губами, глубоко вздохнул. Девушка, не приняв во внимание лепет шевалье, будто подталкиваемая его нерасторопностью, что вселила в неё некоторую уверенность, ангельским голоском произнесла:

– Месье, наверняка, наш новый постоялец? Мне матушка говорила о Вас.

Переминаясь с ноги на ногу, анжуец пожал плечами, и уже как-то увереннее взглянув на хозяйскую дочь, твердо вымолвил:

– Да поставьте же корзину, наконец, Вам ведь тяжело!

Не сводя глаз с прелестной незнакомки, он приосанился и, поправив портупею, произнес:

– Раз уж мы с Вами встретились, то давайте знакомиться. Моё имя Гийом де Базильер, шевалье де База, из Анжу.

При этом дворянин отпустил молоденькой особе легкий поклон, какой только позволяла рана. Девушка, на личике которой засверкала улыбка, маленькими белыми ручками схватилась за полу юбки, слегка приподняв её, настолько, чтобы были видны потертые старенькие башмачки из грубой кожи, и присела в легком реверансе.

– Николь, Николь Пикар.

В это время из той же двери, из которой появилась милашка Николь, в комнату вошла женщина лет сорока пяти, довольно стройная, в белом чепце, обрамленном лионским кружевом, из-под которого вырывался навязчивый, всепроникающий взгляд, что красноречиво указывало на то, что перед шевалье предстала хозяйка дома, жена мэтра Пикар и мать Николь. Как только госпожа Пикар узрела своего нового постояльца, она, казалось, тут же позабыла об имеющихся у неё делах, поспешив вцепиться в нового жильца, словно сорока в предмет так неуемно заинтересовавший её. Расплывшись в улыбке, женщина приблизилась к дворянину, затараторив:

– Ах, месье де База, Вы уже поднялись, какая радость, какая радость, мы все, все за Вас очень переживали. Ведь с момента, когда Вы появились в нашем доме, мы все проявили участливость в Вашей судьбе. Господин де Сигиньяк такой милый человек, сразу видно – преданный друг, он так щедро расплатился с нами, да-да, щедро…

– Я благодарю Вас…

Де База попытался прервать трескотню хозяйки дома, но был остановлен, ощутив стальную хватку госпожи Пикар.

– …А потом он просил, чтобы мы не беспокоили Вас, да-да не беспокоили. Он сказал, что Вам необходим покой, что Вы ранены, да-да ранены, и что этот Ваш слуга, как его…ах да, Гаспар, да-да Гаспар, будет заботиться о Вас…

– Гаспар…

– …А я его спрашивала, да-да, и не раз, нужно ли, Гаспар, чего-нибудь мессиру де База, не желает ли чего месье шевалье? Но он вечно спешит куда-то и твердит одно и, то же: «Нет, госпожа Пикар, ничего не нужно, я сам о нем позабочусь». А я вот подумала: «Как он, деревенщина, может о Вас заботиться? Как раненному человеку может быть ничего не нужно?» Да не поверю я ни за что, в то, что молодому раненному мужчине может быть ничего не нужно! Да-да, ни за, что не поверю!

– Но…

– А он мне и говорит, Вы мол, госпожа Пикар, не заходите, мол, в комнату к месье, мол, не любит он этого. А я вот, что скажу – грубиян он, Ваш слуга, да-да грубиян. А я ведь знаю, у нас, до Вас, жил один месье, порядочный человек, ничего не могу сказать, да-да из Ла Ферте-Але, он служил в королевской гвардейской роте господина капитана Дюалье. Так вот, тоже ранили его на дуэли, да-да, на дуэли. А слуга его, такой же негодяй как Ваш Гаспар, не позволял мне ухаживать за ним. И что? Что бы вы думали?! Помер этот господин гвардеец…Ой!

Госпожа Пикар запнулась, прикрыв рот ладонью. Николь с нескрываемым укором покосилась на мать.

– Ох, месье де База; простите, простите меня Бога ради.

Гийом закашлял, с укоризной поглядев на женщину, чуть слышно процедил:

– Ничего, не извольте беспокоиться, я не суеверный. Я, простите, надумал прогуляться, так вот, пожалуй, пойду. Пройдусь.

С этими словами анжуец скрылся за дверью.

Улочка была узкой, тихой и безлюдной. Шевалье остановился, подняв вверх голову. Над ним простиралась лазурь бездонного, безоблачного неба. Глядя ввысь, улыбаясь солнечным лучам, он вдруг подумал о превратностях судьбы, заставивших его, вчерашнего узника, обреченного на смерть, самым невероятным образом избежать наказания, и привела в Париж, определив на службу к одному из наивлиятельнейших вельмож королевства. Но всё это меркло и казалось бессмысленным, в сравнении с тем, что он просто-напросто был жив.

ГЛАВА 3 (62)
«Будет дело, найдется и третий»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Около полудня, когда парижские кабачки наполняет шумная гомонливая разношерстная толпа, включающая в себя торговцев из провинции; парижских барыг; маклеров и шулеров, что часто одно и то же; погонщиков скота и скучающих без работы бретёров, а так же простых крестьян, оказавшихся в городе по какому-нибудь ничтожному дельцу, в трактире «Гнездо кукушки», за столом, на том месте, где их можно было обычно застать, сидело двое мужчин. Один из них, рослый, плечистый блондин, ловко крутивший в руке массивный, увесистый кинжал, набалдашник которого украшали два изумрудных глазка, о чем-то беседовал со своим угрюмым, коренастым товарищем, не сводившим глаз с мелькавшего над столом оружия. Впрочем, если быть предельно точным, то следовало бы отметить, что определение «беседа» вряд ли соответствовало сему странному действу, так как диалог непременно требует участия обеих персон. Происходившее же за столом едва ли можно втиснуть в сии рамки, так как монолог светловолосого балагура Тибо, только по необходимости, сопровождался кивками и качаниями головы безмолвного Крюка, что, признаться, несколько удивляло людей мало знакомых с этой необычной парочкой.

Ловкач-Тибо, как называли владельца диковинного кинжала, с которым мы имели возможность встречаться ранее на страницах нашего повествования, быть может, от бессилия, а скорее, от отчаяния, с досадой вонзил в дощатый стол клинок узорного дамаска. Словно одинокий кипарис посреди бескрайних просторов лавандовых полей Прованса, шатаясь на ветру, возвышался стройный силуэт великолепного кинжала над поверхностью засаленного трактирного стола.

И раз уж «стальное жало» попало в фокус нашего уважаемого читателя, трудно удержаться, чтобы не сказать несколько слов об этом славном и древнем оружии, что мы с вашего позволения и попытаемся сделать. Даже от невооруженного и невежественного глаза дилетанта не могла укрыться принадлежность сего дивного предмета к рыцарям Храма: ордену Тамплиеров, официально учрежденного в 1119 году, и оставшемуся в памяти потомков, пожалуй, одним из самых загадочных образований в истории человечества. Вся история ордена, а так же его атрибутика носит глубоко мистично-символичный характер. Каждая деталь имеет своё значение, порой общеизвестный, а зачастую потаенный смысл, дозволенный для понимания лишь посвященным. Сей кинжал, на рукоятке и лезвии которого были отражены основополагающие символы ордена и его исторические знаки, являлся ярким тому подтверждением. Герб рыцарей Храма в виде белого щита с черной полосой, на котором изображен красный крест, символизирующий кровь Господню, был нанесен на рукоятке, которую венчал упомянутый набалдашник с двумя изумрудными глазками. Изогнутая гарда, служившая плавным переходом от рукояти к отсутствующим ножнам, являлась чертой, прерывающей фразу, известную как один из девизов Тамплиеров – «Non nobis, Domine, non nobis, sed tuo nomini da gloriam!»[3] – дав пристанище лишь окончанию слова «nobis». Последнее можно скорее отнести к предположениям, так как Тибо владел лишь кинжалом, держа в строгом секрете историю приобретения сего примечательного оружия, а также сведения о ножнах, о месте нахождения которых, вероятнее всего, не имел ни малейшего представления.

Уставившись на колышущийся кинжал, оба молодчика сосредоточили бездумные взгляды на узорчатой рукояти, словно на божестве, которое вследствие проведения столь незатейливого обряда, обязано указать путь к осуществлению цели, растолковав, что именно следует делать. После продолжительной паузы, наполненной созерцанием, Тибо злобно прошипел:

– Куда подевался этот чертов Гаррота?

Он метнул суровый взгляд на товарища.

– Ты был у Живоглота?

Крюк утвердительно кивнул.

– У одноногого Роже, у Тертого Жермена, у Железнобкого со Двора Чудес?

С прежним безразличием Крюк кивал, глядя на кинжал.

– Хитрая бестия этот Гаррота…

Вдруг лицо Тибо исказилось от мысли, которая ранее не приходила ему в голову. – Послушай, Крюк, а быть может, его уже нет в живых?! Да-да, перерезали глотку «медноголовые». Ты вспомни, как Гарроте едва удалось выбраться из «Гнезда кукушки», во время нашей последней встречи. Ну, а если даже в тот вечер ему удалось ускользнуть, то нельзя ручаться, что он впоследствии избавился от преследователей. «Колокол Нотр-Дама» звонит о том, что у Гарроты появился влиятельный враг, который рано или поздно настигнет и прикончит его, где бы он ни укрылся.

Крюк внимательно слушал Ловкача.

– А ведь и я времени зря не терял, – он, криво улыбнувшись, подмигнул товарищу. – Я нашел дом этого приора, или кто он там, господина Буаробера. Того месье, которого предлагал общипать Гаррота. Домик и вправду невдалеке от Шатле, но местечко тихое, можно рискнуть.

Тщательно пережевывая кусок вареной телятины, Крюк оставался невозмутимым. – Стоило бы денек другой понаблюдать за домом, не разобравшись, что к чему лезть опасно.

Крюк кивнул, наполняя кружки вином.

– И вот ещё что…нам двоим много не унести, нужен кто-то ещё. Какой-нибудь простак, который не войдет в долю. Тот, кому можно заплатить пару монет и он отвалит. Кто-нибудь не из наших.

В это миг послышался голос, прорезавшийся сквозь трактирный гомон, и перед молодцами предстал беззаботный и веселый Гаспар. Он хлопнул ладонью по столу, вследствие чего на засаленных досках засверкал золотой экю «куронндор[4]», и громогласно провозгласил:

– Что ж, друзья, сегодня угощаю я!

Переведя изумленные взгляды с простодушного слуги виконта де Сигиньяка на «куронндор», Тибо с Крюком, многозначительно переглянулись.

ГЛАВА 4 (63)
«Графиня Трамбаччи»

ФРАНЦИЯ. ГОРОД ШИНОН.

С того времени, как неподалеку от крепостных стен Шинона, в доме, что много лет простоял в мрачном запустении, на северо-западной окраине, где заканчиваются огороды предместья, поселилась племянница интенданта Монси, прибывшая из Падуи вдова, графиня Трамбаччи – в городе начали происходить весьма странные события.

Кроме того, что графиня давала роскошные балы и устраивала блестящие приёмы, которых Шинон не видывал со времен Генриха Короткого Плаща, что было в диковинку для горожан, мадам Трамбаччи ещё и сорила деньгами направо и налево. Расплачиваясь с торговцами, поставлявшими ей различный товар; ремесленниками в торговых рядах; кабатчиками и простыми торговками на рынке, она демонстрировала завидную щедрость, просто таки невиданное в этих местах пренебрежение к деньгам. Молодая графиня, не брезговала расхаживать среди черни, торгуясь, без сомнений, ради собственного удовольствия за каждый лиар, под защитой сопровождавших её охранников, и наполняя бархатным смехом тесные пространства убогих лавчонок. Натешившись, она рассыпала звонкие монеты прямо на пороге, порой даже забыв взять купленную вещь.

Слава о веселой и безмерно богатой вдове облетела все без исключения близлежащие города и села. К тому же личная жизнь синьоры Трамбаччи отныне не была ни для кого секретом. В каждом, мало-мальски приличном кабачке города, можно было встретить людей, которые за кружкой вина, а то и без всякого угощения, берутся с удовольствием обсудить жизнь графини и поведать о расточительности и огромном состоянии веселой вдовы любому желающему. «Вот только ненадолго этот праздник…», – останавливая собственную горячность, с сожалением заключали подвыпившие рассказчики. – «Скоро кончиться траур по усопшему мужу, и отправится наша бескручинная графиня куда-нибудь в большой город: Орлеан ли, Руан, а то и в сам Париж…».

ГЛАВА 5 (64)
«Постоялый двор «Гусиная шейка»

ФЛАНДРИЯ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ВБЛИЗИ ЛИЛЛЯ.

После откровенной и доверительной беседы с аптекарем Альдервейденом и бегства от людей Черного графа через подземный туннель, едва не стоявшего впечатлительному приору жизни, наш «Веселый аббат» провел бессонную ночь, снедаемый сомнениями и страхами. Но с восходом солнца всё это улетучилось, и он, как честный человек, решил, во что бы то ни стало спасти несчастную девушку, обитавшую в далеком и незнакомом Брюгге, тем более, что связал себя словом, дав обещание дядюшке юной особы.

И вот, поспешно отправившиеся во Фландрию Буаробер и Дордо, уже преодолели большую часть пути, добравшись до постоялого двора близ Лилля. Их ладный желтый рыдван, позаимствованный предприимчивым пикардийцем у разбогатевшего погонщика мулов, а ныне владельца каретной мастерской с улицы Де-Ла-Бретонри, соседа и собутыльника Дордо, известного вам метра Перришона, вкатил в низкие ворота, очутившись на обнесенном стенами просторном дворе фермы, именовавшейся – «Постоялый двор «Гусиная шейка».

Сие нелепое сооружение, сложенное по всем правилам фортификации, существовавшем ещё при Филиппе-Августе, не отличалось ни архитектурной изысканностью, ни гостеприимством, больше напоминая крошечную крепость, чем сельскохозяйственную постройку, примостившуюся на краю дороги, словно охраняя бескрайние просторы габсбургских владений. Невысоким, серым стенам древнего умета, разделенным несколькими остроконечными башнями, предавало суровости громоздкое строение, таившее в своём чреве арку, где, словно крылья обессиленной птицы, повисли распахнутые ворота, едва державшиеся на ржавых петлях. На вершинах приземистых, пузатых башен, под самой кровлей, во все стороны света глазели незрячие бойницы, скрывая в чернеющей глубине каменных утроб затхлый смрад сырости и воспоминания дряхлой старины, до сей поры звенящий, во мраке забытия, булатом мечей и упругостью тетивы. Постоялый двор, воздвигнутый на перекрестке дорог, что вели из Лилля в Аррас и Бетюн, а из Секлена в Армантьер, словно покрытый мхом одинокий прискорбный холм, неприветливо возвышался на опушке леса.

Кучер, малыш Люмье, которого, за скромную плату, наняли в той же каретной мастерской, что и рыдван, натянул вожжи, остановив усталых лошадей у ворот конюшни. Несколько сонных крестьян, узрев вновь прибывшую карету, поспешили навстречу гостям, выбравшись из тени черепичной кровли, примыкавшей одним краем к фасаду двухэтажной харчевни, а другим взвалившейся на ряд изувеченных временем колон.

Из салона экипажа бодро выпрыгнул толстяк Дордо и, оглядываясь по сторонам, не заметил, как угодил запыленным башмаком в ещё теплый конский навоз. В отличие от бравого капрала, приор неуклюже, кряхтя и причитая, выполз из рыдвана, схватившись за поясницу. Перед ними, как из-под земли, возник хозяин фермы, рослый фламандец, с мясистым, покрытым красными прожилками носом и вздувшимся от пива животом. Кабатчик насторожился, когда услышал французскую речь, даже не удосужившись постараться скрыть сие от приезжих. Смерив трактирщика изучающим доброжелательным взглядом и ничего не объясняя, Дордо, вцепившись в руку обессиленному от усталости Буароберу, твердо произнес, лишив возможности хозяина учинить расспрос:

– Отведи-ка, братец, усталых путников и добрых католиков в комнату, где они смогут отдохнуть. Мы с господином аббатом намерены остановиться на ночлег в вашей милой обители сытости и беззаботности.

Уже через несколько минут, затворив за собой дверь комнаты, куда их сопроводил трактирщик, пикардиец, уложив Буаробера в постель, распахнул окно, окинув взглядом окрестности. Его проворный взор остановился на Люмье, который распрягал лошадей, и крестьянах, служивших на конюшне «Гусиной шейки», что заводили утомленных животных в ворота просторного сарая. От глаз зоркого капрала так же не ускользнула группа всадников, очевидно прибывших сразу вслед за ними, и сбившихся в кучу, в тени развесистого каштана, в дальнем углу двора, явно стараясь не привлекать внимания.

Осторожный Дордо, посвященный во все тонкости дела и от этого ещё острее осознававший опасность предприятия, что лишь усиливало его бдительность на протяжении долгого путешествия, внимательно следил за всем, что происходит на дороге и в харчевнях, где им доводилось останавливаться. Наблюдения и размышления, которые он тщательно скрывал от Буаробера, лишали его оснований обрести спокойствие, что ввергало капрала в подозрительность и толкало на недоверие ко всем встретившимся в пути. Именно это обстоятельство побудило пикардийца покинуть пределы комнаты, оставив мерно похрапывавшего приора на кровати под блеклым старым балдахином, и спуститься во двор.

Не сводя глаз с прибывших всадников, спешившихся возле небольшой прямоугольной ямы, наполненной водой, обнесенной бортиком, выложенным из серого песчаника, капрал медленно, словно прогуливаясь, направился к крыльцу харчевни, стараясь оставаться незамеченным для группы людей, толпящихся под сенью могучего дерева. Неспешно продвигаясь вдоль зубчатой стены фермы, краем глаза он заметил, что один из толпящихся у водопоя мужчин, покинув своих пятерых товарищей, двинулся прямо по направлению к крыльцу, месту куда устремился и наш пикардиец. Замедлив шаг, напуганный слуга обшарил глазами двор, в поисках предотвращения встречи с решительно шагающим незнакомцем. На пути толстяка в углу, образованном примыкавшим к стене контрфорсом, росла развесистая ива, пристанище встревоженного взора Дордо, рассматривавшего дерево как единственное надежное укрытие, что может спасти его от нежелательных взглядов. Но как туда добраться, не привлекая внимания? Что сделать для того, чтобы не столкнуться нос к носу с незнакомцем? Беспокойство сковало разум капрала, налив свинцом конечности. Но вдруг, то ли от испуга, то ли от пробудившегося бесстрашия, в голове прохвоста мелькнула быстрая, словно клинок сарацина, мысль, сродни соломинки, за которую хватается утопающий.

Находчивый слуга остановился, преднамеренно рассыпав на землю несколько мелких монет, что позволило ему замешкаться, склонившись, собирая деньги, оттягивая тем самым время и давая незнакомцу пройти, а самое главное – лишая его возможности рассмотреть лицо толстяка Теофраста.

Но вдруг, будто Небо услышало мольбы «праведника» Дордо, окрик из полумрака винного погреба, обращенный к кому-то из многочисленной челяди постоялого двора, отвлек внимание человека, шедшего наперерез капралу, что позволило пикардийцу, вздохнув с облегчением, на четвереньках переползти под сень спасительной ивы, откуда, как оказалось, весьма удобно вести наблюдение. Под пристальным взглядом Дордо, мужчина подошел к голосящему человеку, выбравшемуся из подвала и оказавшемуся хозяином фермы, о чем-то с ним заговорил. Капрал, подобравшись как можно ближе, отчетливо разглядел приезжего, лицо которого показалось ему знакомым. Он встречал этого господина уже несколько раз за время пути то ли в Компьене, то ли в Аррасе, где они останавливались для смены лошадей, как почудилось Дордо, что вызвало тревогу в душе пикардийца. Наблюдательный капрал заприметил и запомнил сего неизвестного благодаря необычной особенности его лица, причудливость которого скорее можно отнести к изъянам, чем к достоинствам. Лицо сего сорокалетнего мужчины было как будто разделено на две половины, одна из которых поражала своей безжизненной бледностью и неподвижностью, другая же, на первый взгляд, ничем не отличалась от лиц обычных людей.

Незнакомец, беседуя с трактирщиком, тайком сунул ему в ладонь монету, после чего фламандец заметно оживился и повеселел. Серебро, столь действенное средство поощрить кого бы то ни было, возымело должное влияние и на простоватого кабатчика, мгновенно превратив его из хмурого молчуна в словоохотливого любезного балагура.

Невзирая на столь запоминающиеся особенности незнакомца, Дордо всё же не покидала неуверенность, которую люди испытывают всякий раз, когда над ними берут верх ничем не подтвержденные догадки, строящиеся на сомнительных свойствах человеческой памяти. Но когда кабатчик, кланяясь, указал пальцем на окна комнаты, что снял его хозяин, Дордо понял – это слежка, которая наверняка тянется с самого Парижа.

Дождавшись когда, после разговора с трактирщиком, все шестеро преследовавших их господ скрылись в дверях таверны, пикардиец, покинув укрытие, в нерешительности остановился посреди двора. Его беспокойный взгляд метался по окружающим замкнутое пространство фермы стенам и зданиям, как будто где-то там, в темных углах, среди бочек и ящиков таился спасительный ответ на его многочисленные вопросы.

– Что же делать? – прошептал он.

Разнообразные тревожные мысли роились в голове толстяка, не находившего выхода из сложившейся ситуации. «Значит так…», – размышлял он, взяв себя в руки, – «…прежде всего, нужно успокоиться и всё неспешно обдумать. Да! И ни в коем случае не посвящать в это Франсуа!» Он очистил от грязи и пересчитал деньги в ладони, чуть слышно промолвив: «К слову о трезвости мысли…недурно было бы опрокинуть стаканчик бургундского». Очевидно низкая распахнутая дверца, что вела в кухню, воспламенила в его раскалившемся от жара опасности мозгу некую идею, подарившую надежду на спасение. Дордо, хитро прищурив глаза, решительно поднялся по выщербленным ступеням, переступив порог просторной кухни.

Внушительная, сложенная из камня плита, в которой пылал огонь, занимала большую часть помещения. На стенах медной чешуёй сверкали несколько рядов кастрюль, тяжелых сковород, различных размеров сотейников и черпаков. Чарующие запахи жареного мяса, соусов и паштетов невидимыми потоками устремились в ноздри пикардийца, призывая поглотить всё, что попадется под руку. Толстяк, прикрыв глаза, едва ли ещё успел окунуться в райское многообразие ароматов, порожденных кулинарными изысканиями грубоватой крестьянской кухни, как услышал резкий окрик:

– Какого дьявола нужно!? Не видишь, здесь кухня!?

В длинных белых передниках, два огромного роста фламандца, радующих глаз чрезмерной откормленностью и режущих слух сытым хамством, недружелюбно глазели на, как могло показаться, заблудившегося Дордо. Капрал окинул невинным взглядом загроможденное гастрономическим изобилием помещение, окутанное аппетитными парами, вздымавшимися под арки романского потолка, из раскаленных, занимающих всю поверхность плиты кастрюль, и робко произнес:

– Мне нужен ваш хозяин, господин Леопольд, нет Барт…Барто-ло-мей…?

От глаз бывшего капрала не ускользнул стоявший в углу протазан, к древку которого был приторочен маленький белый флажок с красным Андреевским крестом, символом испанских Габсбургов.

Румяные повара расхохотались, обнаружив нечто забавное в том, как странный толстяк с дурацким акцентом коверкает имена, которыми называет их хозяина, и которые не имеют к нему ни малейшего отношения.

– Бодуэн! Господин Бодуэн Кююль, вот как произносится имя нашего хозяина! – вымолвил один из поваров, обращаясь к незнакомцу, словно к полоумному.

Притворяясь неуклюжим глуповатым олухом, хитрец Дордо несуразно раскланялся, ринувшись к низкой дверце, сопровождаемый громким смехом. Его рейд по «вражеским тылам» увенчался успехом, так как он выведал всё, что было нужно, для разговора с кабатчиком, распознав в хозяине харчевни верного приспешника габсбургской династии, на что указывал флажок на протазане.

На ступенях, которые Дордо преодолел несколькими минутами ранее, он столкнулся с трактирщиком и едва не сшиб того с ног. Разглядев изумленное лицо мэтра Кююля, пикардиец громко выругался:

– Чертово племя, проклятые французы, разрази гром Бурбонскую династию, вместе с ненавистным королевством…

Оторопевший фламандец смотрел на незнакомца с не меньшим удивлением, чем пытался выразить врезавшийся в него гость. Постепенно услышанные слова, очевидно тешившие слух мэтра Бодуэна, докатились до его заплывшего жиром мозга, воссоединившись с образом, источавшим сии «прописные истины», что отразилось на лице трактирщика в широкой, дружелюбной улыбке. Он, удивленно хлопая глазами, простодушно произнес:

– А я, грешным делом, полагал, что господа французы, – Дордо искривил рот, выражая недовольство.

– Не всякий, кто вызывает недоверие, есть прихвостень Бурбона! Я, как и господин аббат, нравится Вам это или нет, подданные Его Высочества Карла Лотарингского,[5] и верные сторонники Его Величества императора Фердинанда![6] – с вызовом провозгласил капрал, нахмурив брови.

Трактирщик, смиренно сложив на груди руки, будто узрев Святого Евстафия, снизошедшего с небес, умиленно произнес:

– Простите, господа, что осмелился обидеть вас, запятнав подозрениями, простите, ради Господа нашего и Святой Девы Марии, простите!

Голос трактирщика дрожал, он был готов упасть на колени, услышав от незнакомого толстяка имена, которые сам произносил с благостным придыханием, словно упоминания о небожителях. Пикардиец, осознав, что угодил в «яблочко», с опаской оглядевшись, доверительно произнес:

– Но всё, что я сейчас сказал, следует держать в глубокой тайне, не иначе. Ведь этот секрет я могу доверить только Вам, мэтр Бодуэн Кююль, так как наслышан о Вас.

Плут Дордо, многозначительно прикрыв глаза и выпятив нижнюю губу, едва заметно, заговорщически кивнул. В его интонации, каждом, даже маловыразительном жесте, крылась тайна, приведшая трактирщика в трепет.

– Ведь господин, который имел честь рекомендовать мне Вас, как верного человека, не просто носит на шляпе плюмаж невиданной красоты и пышности, скрепленный брошью, где гордо реет лотарингский дрозд, а на пальце перстень с герцогским гербом, он особа, приближенная к императору. А рекомендации подобных персон, как Вы понимаете, невозможно оставить без внимания, не говоря о полном доверии к их мнению знатных вельмож из Хофбурга[7]

.

От невразумительных пояснений незнакомого толстяка, голова мэтра Бодуэна закружилась, хотя задержалось в ней не больше чем в неводе, заброшенном на мелководье, где мелкая рыбешка не попадается, проходя сквозь ячеи, а крупная не ловится вовсе, так как почивает в толщи глубин. Трактирщик впал в оцепенение от собственной значимости, о которой даже не подозревал, что позволило ему испытать чувство глубокой и, согласитесь, вполне необоснованной благодарности к первому попавшемуся на пути пройдохе, сумевшему нащупать его предпочтения, уязвимые места и слабости в виде непреодолимого желания быть замеченным и оцененным сильными мира сего.

Не сводя глаз, они внимательно наблюдали друг за другом. Учащенно дыша, кабатчик с обожанием глазел на «секретного агента», «поверенного» самого герцога Лотарингского, что выделил скромную персону простого фламандского бюргера, о котором столь высоко отзываются при Дворе Его Императорского Величества. В свою очередь, глядя на глупого трактирщика, Дордо испытал смешенные чувства, отдавая себе отчет в том, что поверить в подобный бред мог лишь человек, напрочь лишенный воображения и объективной самооценки, веривший, как минимум, в то, что детей приносят аисты. Наморщив лоб, он, строго, шепотом произнес:

– Мы, с господином аббатом, направляемся с секретной миссией в Алст, и нас наверняка преследуют люди кардинала де Ришелье…

Услышав эти слова, трактирщик потупил взор. Но опасаясь лишиться милости столь влиятельного господина, коим считал незнакомца, не решился признаться ему о разговоре с человеком, чьё лицо показалось знакомым пикардийцу. От проницательного капрала, не ускользнул сей гнусный факт, но он, не подав вида, тихо продолжил:

– В связи с этим, мы хотели бы заручиться Вашей поддержкой.

Алчная натура, борющаяся с лакейской сущностью мэтра Бодуэна, тусклыми огоньками корыстолюбия сверкнула в его маленьких бесцветных глазках. Дальновидный капрал, разглядев сие проявление малодушия, решил применить самый действенный метод, привязав скаредного кабатчика к «столбу верности» «серебряной цепью обязательств». Дордо, к слову не отличавшийся щедростью, вспомнил о своём недавнем выигрыше в одном из трактиров Сен-Антуанского предместья, где обыграл в триктрак подвыпившего торговца из Богемии, облегчив его кошелек на один имперский талер. Как не жаль пикардийцу было расставаться со своим наибольшим богатством, но ещё раз взвесив все «за» и «против», он решил, что: «для дела не жаль не только жизни, но и денег, даже если они достались не совсем праведным путем». Пошарив в кармане, капрал извлек монету, ценность которой, в данном случае, оценивалась не столько девятью десятками крейцеров, но, в большей степени, имперским происхождением, что, как вы понимаете, в некоторой степени придавало достоверности выдумкам плутоватого толстяка, и передал её фламандцу. Мэтр Кююль, разглядев серебряный диск, на котором в славном Мансфельде отчеканили гордого имперского орла, попробовал монету на зуб, что окончательно убедило его в принадлежности незнакомца к людям, выполняющим особые поручения Империи. Удостоверившись в подлинности талера, он, удовлетворенно кивнув, произнес:

– Сударь, я всецело к Вашим услугам. Определенно можете на меня положиться.

– Тогда слушайте внимательно…

Толстяк с опаской огляделся.

– …мы с господином аббатом сегодня ночью намерены непременно покинуть Вашу гостеприимную ферму. Но сделать это нужно тихо и незаметно. Ни одна живая душа не должна знать, что мы отбыли. Вот тут то и понадобится Ваша помощь и верность.

Исполненный серьезности трактирщик, понимающе кивнул.

– Если же, кто бы то ни было станет расспрашивать о нас, говорите, что мы отправились в Гент. Скажите, что случайно услышали – речь шла именно об этом городе, а более ничего не знаете…

Опустив во мрак глубокого кармана серебряный талер, который окончательно расположил фламандца к толстяку, мэтр Кююль старался не пропустить ни единого слова.

ГЛАВА 6 (65)
«Гаврская дорога, прилежность д'Артаньяна или ошибка Портоса»

ФРАНЦИЯ. ГАВРСКАЯ ДОРОГА.

Зардел рассвет, проснулись птицы, растаял утренний туман, оставив, словно в память о себе, капли росы, напоминавшие сверкающие прозрачные жемчужины, рассыпанные в густой траве. Арамис и Атос ехали в тени могучих вязов, высаженных вдоль дороги: своеобразное наследие Максимилиана де Сюлли, в память благодарным потомкам.

Господин де Сюлли – министр и близкий друг короля Генриха Наварского, для удобства передвижения, с 1598 по 1604 год приказал высаживать сии роскошные деревья на обочинах, защитив, таким образом, дороги королевства от солнечных лучей, что делало поездку более приятной. Возможно, даже не желая того, де Сюлли воздвиг тем самым себе нерукотворный памятник, заслужив похвалу тех немногих, кто может ценить то, что делает жизнь комфортнее.

Желтая пыль вздымалась из-под копыт рысаков, зависая над глинистой дорогой, за спинами мушкетеров, устремившихся к северному побережью королевства, в Нормандию. Угрюмые путники оживились лишь после непродолжительного завтрака и кувшина доброго «бордо», что, несомненно, поспособствовало улучшению настроения и не только вывело из сумеречной тьмы молчания, но и озарило лица дворян благодушными улыбками.

– А как Вы догадались о Бэкингеме, милый граф, ведь я ни словом не упомянул герцога в канун нашего вояжа?

Подняв брови, Атос взглянул на друга.

– Вы полагаете, месье Арамис, что я отношусь к тем людям, которым необходимо непременно услышать, чтобы понять?

Они рассмеялись.

– И, тем не менее, даже принимая во внимание Вашу незаурядную проницательность, я хотел бы объяснить всё, чего от нас ждут в Париже.

– Это вполне разумно, друг мой, ведь подобное предприятие весьма небезопасно, а значит, мы не вправе исключать гибели одного из нас. Если Всевышнему угодно, что бы погиб я, Вы не испытаете неудобств. В случае же если умрете Вы, я, не знающий тонкостей, в силу своей неосведомленности, поставлю под угрозу успех всего дела.

– Именно так, месье, поэтому слушайте. В скором времени, один из наших друзей явится с письмом к некой даме, которая из Парижа должна проследовать в аббатство Жюмьеж, куда он её уполномочен сопровождать. Там, по требованию самого Бэкингема, сия особа должна ждать его приезда, что явится гарантией того, что королева благоволит тайно встретиться с герцогом. Из монастыря, куда нам отведена честь препроводить милорда, после того как мы его встретим в Гавре, наш английский гость и упомянутая мною персона, в сопровождении и под охраной трёх мушкетеров, двое из которых, как Вы догадываетесь, мы с Вами, а третий, смею Вас заверить, наш верный друг, отправятся в Париж.

* * *

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Утром того же дня господин д'Артаньян прибыл в оговоренное место в указанное время. Передав коня в руки лакея, он вошел в просторную гостиную особняка, что утопал в зелени фруктовых деревьев на улице Сен-Поль. Навстречу мушкетеру вышла сама госпожа де Шеврез, в роскошном, темно-зеленом платье. Натягивая длинные перчатки, герцогиня окинула ироничным взглядом молодого дворянина.

– Вы тот, кому поручено сопровождать меня?

Несколько сконфузившись, гасконец, склонил голову.

– Да, это я, мадам.

– И как же Ваше имя, прелестный юноша?

– Шевалье д'Артаньян, из Беарна, Ваша Светлость.

– Что ж, месье д'Артаньян из Беарна, берегите и берегитесь меня, я опасная спутница, особенно для молодых мужчин.

Она одарила гасконца одной из своих улыбок, о которой говорили: «Она стоит полкоролевства», и направилась во двор, где ожидал снаряженный в дорогу экипаж.

* * *

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Тем же теплым утром, не предвещавшим ничего необычного, мессир де База проснулся в отменном настроении. Приятное знакомство с городом Королевских Лилий, безопасность и сытость, всё, что ожидало его в ближайшие дни, не могло не радовать молодого анжуйца. Рана его всё меньше тревожила, что так же не являлось причиной для уныния господина де База. Не смутило шевалье и отсутствие слуги, без которого он уже прекрасно обходился, накладывая сам себе чудодейственный бальзам на затягивающийся след от удара шпаги, делая перевязку. Гийом, как обычно, в одиночестве позавтракал, оделся и принял решение совершить продолжительную прогулку, подбодрив себя одной из врачебных догм лекаря Лютюмье, нанятого де Сигиньяком для друга и навещавшего больного раз в неделю.

– Только движение может способствовать скорейшему выздоровлению!

Оказавшись за дверью дома, анжуец огляделся. Ему было совершенно безразлично куда идти. Улочка была тиха и пустынна. Де База присел на каменную тумбу, громоздившуюся у стены. Равнодушным взглядом он сопроводил до обшарпанной арки шатающегося из стороны в сторону, подвыпившего гончара, очевидно возвращавшегося с ночной пирушки, который едва тащил на спине деревянный ящик, гремя нераспроданными горшками. Задумчивый взор шевалье проследовал за скрипучей двухколесной тележкой, что неспешно проползла в сторону Сен-Жерменской ярмарки, груженая клетями с разнообразными певчими птицами, обреченно щебечущими под неусыпным взором птицелова. И лишь журчащее шушуканье и тихие смешки двух молоденьких девиц, игриво скользнувших сверкающими глазками по его одинокой фигуре, вызвали беззаботную улыбку на лице молодого человека.

На башне Сен-Жермен-о-Пре пробил колокол, будто призывая анжуйца следовать на раскатистый звук в сторону величественно возвышающихся шпилей святой обители. Дворянин поднялся и, словно зачарованный набатом, затерялся в толпе шумного перекрестка. Его хромота была уже почти незаметна, но всё же препятствовала быстрой ходьбе. Неспешно двигаясь по довольно людному переулку, де База с интересом разглядывал многочисленные лавки и мастерские, где, словно пчелиный рой, гулко проживали свою суетливую жизнь бесчисленные булочники, мясники, оружейники, шорники, скорняки и прочие, прочие городские обыватели, столь плотно расселившиеся в предместьях и набившиеся до тесноты как в пределах города, так и за крепостными стенами Королевской столицы. Наслаждаясь шумной парижской суматохой, вглядываясь в лица прохожих, наблюдая за знатными особами, медленно проплывающими мимо него, прячась за складками дорогих тканей в полумраке громоздких портшезов и роскошных карет, окутанных сонной вуалью высокомерия и значимости, Гийом сам не заметив того углубился в дебри узких лабиринтов улиц.

Через довольно продолжительное время он остановился на перекрестке, похожем как две капли воды на тот, с которого начал своё путешествие, и в то же время разнящимся настолько, что невозможно было разобраться, куда следует идти дальше. Всё смешалось в его голове, и лишь единственная мысль, прорвавшаяся сквозь прочие, с насмешкой твердила – заблудился. Встав посреди грязной мостовой, анжуец принялся, вертя головой, вглядываться в проемы меж покосившихся домишек, как поступает каждый сбившийся с пути провинциал, в круговороте большого города. Он понимал: вернее всего было бы справиться у снующих вокруг прохожих, но сообразить, что именно нужно спрашивать и как лучше это сделать не удавалось. Вдруг, среди толпы, словно знамя родного полка в пылу битвы, он разглядел алый плащ мушкетера кардинальской гвардии. Стремглав Гийом ринулся на красный, увенчанный золотым крестом, спасительный маяк, величественной пестротой выбивающийся из серой толпы горожан.

– Месье, месье, я прошу меня простить!

Гвардеец, наткнувшись на словно выросшего из-под земли незнакомца, остановился, изумленно оглядев молодого человека, очевидно пытаясь узнать в нем кого-либо из своих многочисленных приятелей. Тщетность усилий заставила кардиналиста еще более изумиться. Он, приняв горделивую позу, сухо с недовольством произнес:

– Чем обязан, месье?

– Сударь, прошу не понять меня превратно, но… я никого не знаю в этом городе, а отошел от дома слишком далеко…

Парижанин наморщил лоб, пытаясь понять, чего от него хочет незнакомец, он ещё раз окинув его с головы до ног, небезучастно поинтересовался:

– Вы хромаете, Вы ранены?

– Пустяки месье, уверяю Вас, сущие пустяки.

Анжуец доброжелательно улыбнулся.

– Дело в том, что алый плащ гвардейца кардинала, это всё, на что я могу надеяться в этом городе.

– В каком смысле?

Гийом испытывал некоторую неловкость, что не ускользнуло от глаз проницательного кардиналиста.

– Видите ли, можно так сказать, что прибыл я из Анжу и в Париже всего несколько дней, но, невзирая на столь непродолжительный срок нахождения в столице, был удостоен высокой чести – аудиенции у самого господина первого министра, монсеньора Ришелье. Поэтому алый плащ кардинальского телохранителя это…моя единственная надежда. Другими словами: это всё, что меня связывает с этим огромным, прекрасным, но чужим городом, прошу понять меня верно.

Виновато пожав плечами, анжуец запнулся. Глаза гвардейца округлились от удивления, а лоб покрыла глубокая морщина.

– Вам была предоставлена честь увидеться с кардиналом?!

– Это правда, – гордо произнес шевалье.

Изумление на лице кардиналиста сменила ирония, пропитанная недоверием.

– Ну, и по какому же вопросу столь блистательного мессира соблаговолил принять первый министр Франции?

Насмешливый тон гвардейца был встречен полным неистовства взором анжуйца. Но подавив в себе ярость, исполненным значимости тоном, Гийом произнес:

– Видите ли, сударь, я и мои друзья оказали одну весьма значительную услугу Его Высокопреосвященству, за что и были удостоены приёма во дворце кардинала. К тому же мы разделались с господином по имени де Флери, что заставило удивиться не только монсеньора Ришелье, но и графа де Рошфора.

С лица кардиналиста вмиг исчезла высокомерная улыбка, он, сдвинув брови, едва слышно прошептал:

– Постойте, постойте так Вы из Анжу?

Де База кивнул.

– Как же я сразу не догадался, один из них был ранен, а имя другого, если не ошибаюсь, шевалье де Ро?

Оживившись, анжуец воскликнул:

– Да-да, так и есть, это мой друг, шевалье Луи Филипп де Ро! Вы с ним знакомы?!

– Увы…, – с досадой произнес тот, но взглянув на де База улыбнулся. – Так Вы значит тот, кого ранили? Вот так да! Ну, что ж Вы молчали, дорогой Вы мой, о Вас ведь весь Париж судачит, а тут такая удача! Я Вас не только домой доставлю, а ещё и угощу стаканчиком доброго бургундского! А я, уж Вы мне поверьте, знаю, где в Париже можно найти хорошего вина.

Лицо гвардейца вновь сделалось серьезным, он отступил на шаг, снял шляпу и многозначительно произнес:

– Полагаю, настало время познакомиться. Эврэ Густаво де Бонн, шевалье де Бернажу, из Нормандии, верный слуга кардинала де Ришелье, и с этого момента, надеюсь, один из Ваших друзей.

Радости анжуйца не было предела, но стараясь соблюсти все правила приличия, он, слегка приклонив голову, сдержанно вымолвил:

– Гийом Батист де Базильер, шевалье де База, из Анжу.

– Вы и вправду недавно в Париже, если ещё не слышали о Бернажу.

Гвардеец рассмеялся, на что Гийом лишь пожал плечами.

– И где же господин де База соизволили остановиться?

– На улице Железного горшка…кажется.

– О-ля-ля! Как же Вас угораздило забрести к стенам Отель Дьё? Нет, по парижским меркам это сущий пустяк, но как для человека, которому досаждает рана, Вы покрыли весьма внушительное расстояние. Ни к чему церемонии, берите меня под руку, Вам так будет легче идти.

Опираясь на руку кардинальского гвардейца, де База, вместе с новоиспеченным приятелем, побрели по кривой улочке. Оставив позади тенистый проулок, они вышли на улицу Де Бак в том месте, где располагались казармы королевских мушкетеров.

– Здесь неподалеку есть весьма приличный кабачок, – подмигнув анжуйцу, вымолвил Бернажу.

Поравнявшись с крепкими дубовыми воротами, заключенными в каменную арку, что вели в ранее описанный нами просторный двор, где располагались мушкетерские казармы, они услышали громогласный бас и хохот, разносившиеся на всю округу. Здесь, под стенами высокой ограды, обрамлявшей плац, где гарцевали на своих рысаках королевские любимцы, огромного роста мушкетер, облаченный, как и его товарищ, в лазоревый плащ роты Его Королевского Величества, размахивая ручищами, о чем-то рассказывал своему приятелю:

– …так вот, дружище де Плешо…, – оглушительно громко и артистично повествовал Портос, – …я обшарил всю Барселону! Я обрыскал всю Каталонию! Я был взбешен, где эти трусы?! У меня руки зудят от желания проткнуть хоть одного из этих проклятых анжуйцев!

Искривив рот, мушкетер презренно с омерзением произнес последнее слово. Гийому не пришлось прислушиваться, что бы разобрать то, о чём вещал верзила. Мышцы его превратились в стальные пружины, он выпустил руку Бернажу и ринулся к заливающимся смехом мушкетерам. Но, не сделав и шага, его остановила крепкая ладонь товарища, впившаяся в локоть шевалье.

– Не стоит так торопиться, друг мой, – услышал анжуец спокойный голос сдерживавшего его гвардейца.

Де База устремил пылающий взор в мощный затылок Портоса, ведь мушкетер стоял к ним спиной, не замечая сгущающихся туч, с ещё большим запалом продолжая свой рассказ:

– А этот, как же его, да, де Сигиньяк, анжуйский гасконец, не потеха ли?!

Де Плешо, мушкетер, которому веселый грубиян Портос пересказывал свои испанские приключения, с выпученными глазами, чуть согнув в коленях ноги и расставив в стороны руки с растопыренными пальцами, так, чтобы при случае хлопнуть себя по ляжкам, приседая от восторга, ловил каждое слово великана, ожидая даже не причины, а лишь малейшей возможности разразиться закатистым хохотом. Услышав последние слова товарища, он прыснул так, будто никогда не слышал ничего более забавного, вторя весельчаку Портосу, кивками головы.

– Да, так вот…, – едва отдышавшись, продолжил мушкетер. – …этот трус так напугался, что спрятался от меня в проклятую каталонскую тюрьму!

Последняя фраза вновь вызвала невообразимое веселье, сопровождаемое громким хохотом.

– За что люблю Вас, любезный де Плешо, так это за умение поддержать компанию. Вы умеете слушать, а значит, лучшего собеседника мне не сыскать. Не лезете с глупыми расспросами, «что», да «как», по всему видать – умный человек.

Не замечая наблюдавших за ними кардиналистов, они вновь разразились громким смехом. Бернажу, встав на пути анжуйца, проникновенно и почти беззвучно произнес:

– Месье, прошу меня простить, я старше Вас, и это обстоятельство, как мне кажется, позволяет дать Вам совет,…постарайтесь успокоиться и выслушать меня. Не нужно быть ни лекарем, ни даже коновалом, чтобы понять – в данный момент драться на дуэли Вам не с руки…

Гийом, с присущей ему одержимостью и возмущением, набрал полные легкие воздуха, чтобы возразить гвардейцу, но Бернажу, исполненный уверенности, невозмутимо продолжил, не дав молодому человеку произнести и слова.

– Вы мне, конечно, ответите – а как же честь, дружба? И я скажу Вам, что Вы абсолютно правы, и сочту невозможным с Вами не согласится.

Не понимая, к чему клонит гвардеец, де База, запасшийся терпением, внимал его размеренным поучениям.

– При нашем знакомстве, я имел честь назвать Вас другом. Вы, в свою очередь, обратились ко мне, если не как к другу, то, как к союзнику. В данном случае это не имеет значения, но позволяет мне предположить, что я имею все права отстоять честь Вашу и Ваших друзей. Ведь друзья моих друзей – мои друзья.

– А враги моих друзей – мои враги.

– Вот видите шевалье, мы с Вами живем по одним и тем же правилам и законам. И пользуясь этим, позвольте сегодня говорить и действовать мне.

Лицо Бернажу сделалось серьезным, он, обернувшись, взглянул на мушкетеров и где-то в недрах его глаз, в самом центре зрачка, сверкнул, словно кривой палаш, огонек неистовства и ненависти.

– Шевалье, это не самая главная битва в Вашей жизни, поверьте и уступите другу.

Он перевел взгляд на анжуйца и его взор вновь заискрился мягкостью и добродушием:

– Поберегите здоровье, месье, кардиналу нужны верные люди,…когда они здоровы. А с господином Портосом у меня свои, личные счеты, ведь он один из четверки этих жуиров, любимчиков де Тревиля, друг Атоса, Арамиса и д'Артаньяна. Поверьте, лучших врагов не пожелал бы и другу, любезный де База.

– Вы к тому, что друг моего врага – мой враг?

– Не всегда, – вымолвил гвардеец, впрочем, уже потерявший интерес к дискуссии, направившись к хохочущим мушкетерам.

Гийом заковылял следом. Кардиналисты остановились за спиной великана, не произнося ни звука. С Портоса вмиг слетело веселье, когда он определил по выражению лица де Плешо нечто неладное за своей спиной. Медленно, с опаской обернувшись, он увидел перед собой двух мужчин. Один из представших перед ним господ был облачен в плащ кардинальских телохранителей и, в отличие от своего товарища, свирепо взиравшего прямо в глаза мушкетеру, излучал доброжелательность, располагающе глядя на верзилу. Остатки улыбки растаяли на лице могучего Портоса, он с глупым видом, хлопая глазами, уставился на подкравшихся дворян. Бернажу, зная бычью натуру тугодума Портоса, понял, что пауза может затянуться, поэтому заговорил первым:

– Господа мушкетеры, прежде всего мы желали бы принести свои извинения, за то, что стали невольными свидетелями вашего увлекательного разговора. Но вот какая странная вещь получается: Ваш, месье Портос, напрочь лишенный вымысла и лжи рассказ, натолкнул меня и моего друга, на славную идею…

Бернажу, обернувшись, кивком поприветствовал анжуйца.

– …в Вашем обществе прогуляться на Пре-о-Клер. Посудите сами, удачное стечение обстоятельств: моему другу тяжело ходить и, встретившись с Вами в каком-нибудь другом месте, отдаленном от пригодного для встреч старых друзей, ему пришлось бы испытать неудобства, ковыляя через полгорода. А здесь…

Обернувшись в сторону «луга Клерков», одного из излюбленнейших мест проведения дуэлей в Париже, кардиналст развел руками, с восторгом отзываясь о возможности пустить друг другу кровь, будто это было приглашение дамы на павану.[8]

– …здесь, совсем рядом. К тому же, господа, нас подобралось весьма удачное количество, для продолжения затеянного вами веселья, господин Портос, не находите? Одним словом, само Провидение вмешалось в наши судьбы, столкнув нас на Рю де Бак.

Глаза Портоса налились кровью, он гневно задышал и раздраженно проревел:

– Какого черта Вам нужно, Бернажу?! У нас нет никакой охоты гулять с вами. Да и дружка Вашего я не имею чести знать!

Если бы коты умели улыбаться, то поймав мышь, они озарили бы «серую» такой же гримасой, какую подарил Портосу Бернажу.

– Ну, как же, как же, месье Портос! Только сейчас Вы сетовали, что проутюжили всю Каталонию в поисках неких анжуйцев! Тому есть свидетели, включая Вашего друга. Любезно поклонившись де Плешо, гвардеец указал на Гийома. – В связи с этим я и счел уместным представить Вам своего друга. Прошу, господин шевалье де База, прибывший из Анжу, один из тех анжуйских дворян, которых Вы так рьяно разыскивали в Барселоне.

Портоса прошиб холодный пот. Он, казалось, проглотил язык, с недоумением глядя на юного дворянина.

– В Барселоне Вас оставила удача, милый Портос, Вы не нашли никого из анжуйцев, которых так горячо желали увидеть. Вы страдаете от этого, и я не смог остаться равнодушным к Вашим бедам, я переполнен сочувствия. А дай-ка, подумалось мне, сделаю месье Портосу приятный сюрприз и представлю ему одного из тех, с кем он так мучительно долго ищет встречи. Ведь то, о чём Вы мечтали в Каталонии, мы можем уладить в Париже!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Англии, театральные труппы, в то время, назывались – «слуги лорда-адмирала», «слуги лорда Стрэнджа», «слуги графа Пемброка».

Вернуться

2

лиар – мелкая французская монета.

Вернуться

3

(лат.) «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему ниспошли славу!»

Вернуться

4

куронндор – (фр.)écu d’or a la couronne, couronne d’or – в переводе «экю с короной» – одна из средневековых монет французского королевства.

Вернуться

5

Карл IV 1604–1675 – герцог Лотарингии и герцог Бара с 1625 года (в действительности – в 1624–1634 годах, в 1641 году и в 1659–1670 годах).

Вернуться

6

Фердинанд II 9 июля 1578 – 15 февраля 1637 – король Чехии: 6 июня 1617 – 19 августа 1619 года (1-й раз) (коронация 29 июня 1618 года), с 13 ноября 1620 года (2-й раз), король Венгрии с 18 мая 1618 года (коронация 1 июля 1618 года). Римский король с 28 августа 1618 года, император Священной Римской империи с 20 марта 1619 года, из династии Габсбургов.

Вернуться

7

Хофбург – резиденция австрийских Габсбургов и, в то время, основное местопребывание императорского двора в Вене.

Вернуться

8

павана – торжественный медленный танец, распространённый в то время в Европе.

Вернуться