# Химеры картинной галереи

Анна Князева

Дела в модном ателье Надежды Раух шли отлично, и она решилась на расширение – шить не только дамские наряды, но и мужские костюмы. Лучший мастер в Москве уже принят на работу, а для презентации нового направления устроен торжественный прием. Гости – известные, солидные, состоятельные люди – с удовольствием любовались изысканными интерьерами ателье, любовно созданными мамой Надежды Ираидой Самсоновной, страстной любительницей антиквариата. Ее недавнее приобретение – авторская копия картины, оригинал которой находится в Третьяковской галерее. Полотно это крайне необычное, и Надежде очень хочется раскрыть его тайну, но ей мешает другая, гораздо более мрачная загадка – один из гостей был отравлен прямо во время приема…

> Все персонажи и события романа вымышлены, любые совпадения случайны.

© Князева А., 2019

## Пролог. 1863 год

Москва, Замоскворечье

Дочь замоскворецкого промышленника, миллионера Семена Порфирьевича Зотова готовилась к выходу в свет, который должен был состояться на балу во дворце княгини Закревской.

Сезон балов в Москве начинался задолго до Рождества и заканчивался в последний день Масленицы. Открывался он пышным дворянским балом в Благородном собрании. Далее череда балов гремела по всей Москве: по дворцам и частным особнякам на Тверской, Пречистенке и в Замоскворечье. Сюда слетались аристократы, небогатое провинциальное дворянство и блестящая гвардейская молодежь из Санкт-Петербурга.

В светском обществе московские балы прозвали «ярмарками невест», потому что они служили местом отыскания выгодной партии. Любого кавалера, пригласившего девицу на танец, родители барышни рассматривали как потенциального жениха: тут же выясняли, кто таков, размер состояния, знатность семьи и наличие скандального шлейфа.

Второе приглашение обязывало «танцора»[1] к представлению родителям. Третий, тем более четвертый танец с одной и той же дамой свидетельствовал о серьезных намерениях и предполагал два исхода: сватовство с последующей женитьбой или поединок с членом семейства девушки.

На первых в сезоне балах набиралось до трех тысяч человек. Но случалось и больше, все зависело от величины бальной залы дома хозяев. Зала княгини Закревской вмещала до пяти тысяч человек и была построена в виде павильона в саду, позади дворца, с которым соединялась короткой, но торжественной галереей. Возникшие при этом неудобства (буфет остался в старой части дворца) ничуть не волновали княгиню. Ей льстило, что она владела едва ли не самой значительной бальной залой в Москве.

Шестнадцатилетняя Агриппина Зотова, или Грушенька, как ее называли домашние, к тому времени окончила гимназический курс и до этого танцевала только на детских балах. Вместе с превосходным приданым она получила от родителей хорошее воспитание, манеры, скромную грацию и миловидное личико.

Все это предопределяло ее судьбу – безбедное житье за мужем, имеющим хорошую репутацию и верный капитал, равный по величине капиталу ее родителя.

Калерия Федоровна, жена Зотова – вялая, безынициативная особа, имела дурной вкус и одевалась не лучше иной купчихи или жены мещанина. Зная это, Семен Порфирьевич сам приказал найти для дочери лучшую портниху в Москве или, если таковая не сыщется, привезти столичную из Санкт-Петербурга. Однако таковая нашлась и в Москве: одеться в мастерской у мадам Менагуа было не менее престижно, чем выписать наряд из Парижа. Лучшая портниха из мастерской Менагуа вместе с четырьмя подмастерьями на время переехала с Кузнецкого Моста в замоскворецкий особняк Зотова, где за три недели пошила для Грушеньки три превосходных бальных туалета в светлых тонах.

Для своего первого бала Грушенька выбрала простое воздушное платье из белого муслина с газовым подбором на юбке, розетками, кружевом и нежной вышивкой по линии декольте. Букетик у корсажа дополнили цветы в волосах и черная бархотка на девичьей шейке.

Атласные туфельки, корсаж и перчатки доставили из Парижа. Мантилью для выезда выбрал сам Семен Порфирьевич в знаменитом на всю Москву Сущевском товарном депо мадам Белкиной. Вручив дочери меховую мантилью в день бала, он так же надел на ее ручку браслет с пятью большими сапфирами и чистейшей воды бриллиантом.

– Красавица… – прошептала Калерия Федоровна, глядя на Грушеньку.

– Собиралась бы ты сама, матушка. Нешто не поспеешь. Скоро уж ехать. – Семен Порфирьевич достал папироску и вышел из комнаты.

Спускаясь по широкой лестнице, он закурил.

Задрав голову, с нижнего этажа к нему обратился швейцар:

– Вас тут спрашивают, барин.

– Кто? – справился Зотов.

Дождавшись, когда Семен Порфирьевич спустится, швейцар, ответил:

– Художник Сомов…

– Я же приказал его не пускать! – воскликнул Зотов и грозно поглядел на швейцара.

– Без спросу вошел, ей богу! Я только открыл дверь, тут же – шасть!

– Где он?!

– В сенях. Дале я не впустил.

Семен Порфирьевич направился к двери с узорчатыми стеклами и, распахнув ее, увидел широкоплечего молодого человека с русой вьющейся бородой.

– Я просил вас никогда не являться в мой дом! – Он оглядел Сомова неодобрительным взглядом: – Для честного человека это достаточный повод.

– Кажется, я не делал вам зла, – сказал Сомов. – Что касается чести – вы заплатили мне деньги, но портрет еще не закончен.

– Аванс оставьте себе! Портрет мне больше не нужен!

– Считаю своим долгом его закончить.

– Не трудитесь, – холодно заметил Семен Порфирьевич. – Другой долг – отцовский – предписывает мне избавить дочь от вашего общества. Остается только догадываться, что приводит людей к столь безнравственным и непотребным поступкам!

– Я не делал вам зла, – уверенно повторил Сомов.

– Вы совершили куда худший поступок! Воспользовались отцовским доверием и влюбили в себя Грушеньку.

– Я пришел попросить руки вашей дочери.

– Вон из моего дома! – Зотов схватил художника за грудки и толкнул его к выходу.

С лестницы послышался плачущий голос Грушеньки:

– Папенька! Оставьте его! Оставьте!

Зотов обернулся:

– Немедленно возвращайся наверх!

– Это гадко!

– Немедленно!! – Семен Порфирьевич повысил голос и призвал на помощь швейцара: – Степан!

Оставив Сомова швейцару, рассерженный родитель схватил Грушеньку за руку и потащил вверх по лестнице.

Подчинившись отцу, она не отрывала от Сомова влажного, заплаканного взгляда, покуда швейцар не вытолкал его на улицу и не захлопнул за ним дверь.

## Глава 1. Наше время

Москва, Замоскворечье

Ателье Надежды Раух

В пятницу рабочий день в ателье закончился раньше обычного, примерки состоялись, и портных отпустили домой. В течение последующего часа фойе и гостиная приобрели сугубо праздничный вид. Официанты сервировали фуршет. Флорист принес большую вазу с лиловыми гиацинтами, синеголовником и белым морозником.

Увидев его, Надежда Раух замахала руками:

– Поставьте ее на пол!

– Но вы хотели на жирдоньерку[2], – напомнил флорист.

– Я передумала. С жирдоньерки ее могут уронить во время приема.

– А если задвинуть в угол?

– Попробуйте…

Флорист перетащил жирдоньерку в угол и установил на нее вазу.

– Спасибо, так хорошо, – согласилась Надежда. – Уверены, что букет – сугубо мужской?

– Абсолютно.

В гостиную вошла мать Надежды. Ираида Самсоновна решала в ателье все жизненно важные вопросы. Оглядев помещение и мужские манекены в строгих костюмах, она удовлетворенно кивнула:

– Настоящий английский клуб.

– Я в ужасе. – Надежда опустилась на диван.

– Что случилось?

– Кажется, мы совершаем ошибку.

– Поздно сомневаться. – Ираида Самсоновна присела рядом дочерью. – Через полтора часа здесь соберутся гости.

– Я никогда не шила мужских костюмов.

– На тебя работает лучший мужской закройщик Москвы. И, что немаловажно, Тищенко пришел со своей клиентурой.

– Вопрос конфиденциальности – вот что меня беспокоит. – Надежда неуверенно взглянула на мать.

– У нас прекрасная мужская гостиная с примерочной комнатой.

– Она еще не готова.

– Дизайнер обещал закончить интерьер в ближайшее время. А до тех пор обойдемся дамской гостиной – здесь две примерочные комнаты. Одну займем под мужскую. Я умею составлять график примерок и позабочусь, чтобы клиенты не встречались друг с другом.

– Надеюсь, что прием пройдет хорошо.

– У нас только одна задача: привязать клиентов Тищенко к новому месту. Впрочем, куда они денутся. Где еще найдут такого закройщика?

– В Москве повсюду шьют биспоуки[3].

– Шьют, – согласилась Ираида Самсоновна. – Но Тищенко в Москве только один. Его клиенты – первые лица страны.

– Были… – уточнила Надежда.

Ираида Самсоновна закончила препирательства:

– И это – к счастью для нас!

– Жаль, что рядом нет Льва.

– Его никогда нет. По крайней мере, с тех пор, как он вернулся на эту работу. Я не понимаю таких отношений.

– Мама! – запротестовала Надежда.

Но Ираида Самсоновна только повысила голос:

– Не понимаю и никогда не пойму! Вы даже не живете вместе.

– Чтобы любить друг друга, необязательно жить в одной квартире.

– Только не говори, что тебе это нравится.

– Я не говорю.

– Послушай… – Ираида Самсоновна замялась, решая, стоит ли говорить, но все же продолжила: – Кажется, наши закройщики не ладят друг с другом.

– Что им делить? – удивилась Надежда. – Соколов – дамский закройщик, Тищенко кроит для мужчин.

– Валентин Михайлович ревнует нас к Тищенко.

– Как глупо…

– Ему кажется, что с приходом Тищенко он оказался на вторых ролях.

– Нужно поговорить с Валентином Михайловичем и объяснить ему, что это не так.

– Я поговорю, – Ираида Самсоновна взглянула на часы, после чего спросила официанта:

– Все готово? Скоро придут гости.

– Осталось откупорить бутылки с вином, – ответил он.

– С этим не торопитесь, – Ираида Самсоновна встала с дивана, сказав дочери: – Тебе пора надеть вечернее платье.

– Послушай, мама, – Надежда тоже поднялась и подошла к простенку между окнами, где висела большая картина. – Мне кажется, ее нужно снять.

– Зачем? – удивилась Ираида Самсоновна.

– Она слишком женская.

– Кому помешает картина с девушкой в бальном платье? Могу тебя заверить: большинство мужчин придут сюда с дамами, – Ираида Самсоновна замолчала, прислушавшись. – Кажется, уже кто-то явился…

Она вышла в фойе и вскоре вернулась с немолодым поджарым мужчиной, на груди которого висел фотоаппарат. В руках он держал треногу.

– Наденька, хочу тебя познакомить с моим старинным знакомым. Власов Григорий… – Ираида Самсоновна запнулась и, рассмеявшись, закончила: – Никогда не знала твоего отчества, Гришенька.

Он подсказал:

– Александрович.

– Большинство моих фотографий, которые висят на стенах ателье, сделал Григорий Александрович.

– Мы с вашей мамой работали в Доме моделей на Кузнецком Мосту, – сказал Власов. – В свое время она была выдающейся манекенщицей. Ее хотели все модные журналы, буквально рвали на части.

– Знаю, – Надежда протянула руку. – В некотором роде я – лицо пострадавшее.

Григорий Александрович приложился к ее ручке губами:

– Понимаю. Мои дети видели меня так же редко, как вы – свою мать.

– Специфика работы, – Ираида Самсоновна постаралась сгладить неловкость. – Ночь-полночь – а у нас примерки или фотосессия для журнала. Однако несмотря ни на что, времена были чудесными. Теперь Григорий Александрович работает фоторепортером в журнале «Светская жизнь».

– Спасибо за приглашение, – вставил он. – Мне крайне нужен репортаж о мужской моде.

– В таком случае наши интересы совпали, – сказала Надежда. – Прошу прощения, сейчас я должна уйти. Увидимся позже.


К гостям Надежда вышла в черном атласном платье с глубоким декольте на спине, прикрытом тонким гипюром. По гипюру пролегала застежка на тридцати пуговках с воздушными петлями. Чтобы их застегнуть, Надежда специально пригласила в свой кабинет администратора Викторию, и на это у них ушло пятнадцать минут. Из украшений она выбрала бриллиантовые серьги, подаренные когда-то бывшим любовником Марком Фридмановичем. Он, кстати, тоже был на приеме.

История возвращения Марка в жизнь и дела Надежды Раух была связана с ее неудачной попыткой усыновления ребенка. Фридманович, как адвокат, сделал все, что смог, и, несмотря на неудачу, сумел сохранить расположение бывшей любовницы. Не далее как вчера Марк позвонил и напросился на прием. Надежда пригласила его и теперь хотела знать, для чего.

По неширокой витой лестнице она спустилась в гостиную, которую к тому времени уже заполнили нарядные гости: дамы в коктейльных платьях и мужчины – по большей части в смокингах. Их голоса сливались в монотонный гул, похожий на жужжание пчел.

Пятидесятилетний здоровяк закройщик Анастас Зинонович Тищенко стоял в центре гостиной в кругу солидных мужчин. На нем был идеально сшитый смокинг, жилет на трех пуговицах и белая бабочка, что значительно превосходило заявленный дресс-код вечеринки. Заметив Надежду, Тищенко представил ее собеседникам:

– Надежда Алексеевна Раух, дизайнер и хозяйка ателье. Весьма счастлив трудиться под ее руководством.

Надежда протянула руку первому из мужчин, невысокому плотному человеку с внимательным взглядом.

– Антон Геннадьевич Шимаханский, – сказал он и едва пожал ее пальцы. – Спасибо, что приютили Анастаса Зеноновича. В моем возрасте смена портного равносильна инфаркту.

– Антон Геннадьевич известный коллекционер и знаток искусств, – отрекомендовал его Тищенко.

– Приятно познакомиться, – проговорила Надежда и перевела взгляд на сорокалетнего мужчину в очках. Тот наклонил голову:

– Вадим Воронович. Всего лишь помощник этого господина, – он указал глазами на Шимаханского.

– Не прибедняйся, Вадим, – заметил тот. – У тебя хватает денег, чтобы заказать костюм у Анастаса Зеноновича.

– Руслан Акчурин, – представился третий – черноволосый мужчина с большими залысинами. – Юридическое агентство «Акчурин и сын». К вашим услугам…

Надежда покачала головой.

– У меня есть адвокат, – заметив среди гостей Фридмановича, она поманила его рукой. – Марк, иди сюда, к нам!

Он словно ждал, когда его позовут, немедленно подошел и поочередно пожал руки мужчинам:

– Добрый вечер… Очень приятно… Марк Фридманович.

– Мы с вами знакомы, – сказал Акчурин. – Единожды скрещивали шпаги в суде. – Он оценивающе-холодно оглядел Надежду. – Ваш адвокат? Поздравляю! Дельный молодой человек.

Будучи ровесником Фридмановича, Акчурин назвал его молодым человеком. Вероятно, этим он хотел выказать свое превосходство.

– Позвольте… – Власов нацелился на них объективом и, отступив на пару шагов, несколько раз щелкнул затвором фотоаппарата.

Анастас Зенонович обошел с Надеждой гостиную, представляя ее своим клиентам. Надежда улыбалась и благосклонно кивала каждому, но мало кого запомнила. Вернувшись к небольшому кружку мужчин, с которых все началось, она взяла под руку Фридмановича:

– Простите, мы отойдем.

У фуршетного стола он нетерпеливо спросил:

– Чего ты хотела?

– Всего лишь уйти, а тут и ты под руку подвернулся.

– Злая ирония судьбы… – Фридманович взял со стола бокал с шампанским и выпил. – Мне нужно переговорить с тем, что постарше.

– С Шимаханским, – подсказала она.

– Откуда ты его знаешь? – В голосе Фридмановича послышались ревнивые нотки.

– Брось, Марк. На меня это давно не действует, – усмехнулась Надежда, но все же ответила: – Мы познакомились с Шимаханским двадцать минут назад.

Оглядев гостей, Фридманович улыбнулся фотографу, тот сделал снимок, и он снова приложился к бокалу.

– Здесь собрались люди с возможностями.

– Большинства из них я даже не знаю. Это клиенты Тищенко, – Надежда подозвала Викторию и тихо спросила: – Не знаете, где Ираида Самсоновна?

– Она в закройной, – на лице Виктории возникло замешательство.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась Надежда.

– Кажется, они там ругаются.

– С кем?

– С Валентином Михайловичем.

– Я скоро вернусь, – Надежда поставила бокал, пересекла фойе и свернула в коридор, ведущий к производственным помещениям. Дойдя до закройной, она взялась за дверную ручку, но ее рука тут же отдернулась.

Из-за двери послышался голос матери:

– Мы говорим на разных языках, Валентин Михайлович! Мужчина вашего возраста обязан знать, как сохранять лицо в любой ситуации. Никто не в силах сделать это за вас!

В ответ раздался сдержанный голос Соколова:

– Вы несправедливы ко мне, Ираида Самсоновна. Если мы не можем найти общий язык, мне лучше уволиться.

– Скатертью дорога! – Дверь с треском распахнулась, Надежда едва успела отскочить.

Догнав мать в коридоре, она спросила:

– И это называется решить вопрос с Соколовым?

– Оставь меня в покое! – Ираида Самсоновна вскинула руки, словно освобождаясь от ее назиданий.

– Как же ты не понимаешь… Он может уволиться. Мне нет дела до ваших личных отношений, но…

– Незаменимых людей нет! – прервала ее Ираида Самсоновна.

– Есть! – Надежда остановилась и повторила: – Есть! Валентин Михайлович – превосходный закройщик дамского платья. Другого такого нет.

– Не преувеличивай. – Ираида Самсоновна обняла дочь, потом, отстранившись, заметила: – Ты сегодня очень хорошо выглядишь.

– Пообещай, что вернешься в закройную и все исправишь.

– Сейчас? – Ираида Самсоновна манерно закатила глаза. – Только не это…

– Тогда я сама поговорю с Соколовым, и пусть тебе будет стыдно. Вместо того чтобы помогать, ты постоянно все портишь.

– Я порчу?

Сообразив, что переборщила, Надежда прижалась к матери:

– Прости, сорвалось. Сегодня у меня трудный день.

– Ну, хорошо, – Ираида Самсоновна заговорила низким, обиженным голосом: – Я пойду. Только предупреждаю: с моей стороны извинений не будет.

Надежда проводила мать взглядом и вышла в фойе. Там заметила, что дверь в мужскую гостиную приоткрыта, хотела захлопнуть ее, но услышала, что внутри кто-то есть, и вошла в темное помещение. В незаконченной гостиной повсюду громоздилась нераспакованная мебель. Мужской голос доносился из глубины, оттуда, где была мужская примерочная.

– Не хочу этого делать, – сказал мужчина. – Ничем хорошим это не кончится.

Пока Надежда шарила рукой в поисках выключателя, разговор продолжался:

– Вы обезумели… Вспомните, о чем мы договаривались… Нет. Он не переживет этого дня.

Надежда нащупала выключатель и зажгла свет. В глубине примерочной стоял высокий седовласый мужчина, одетый в элегантный темно-синий костюм. Он резко обернулся и бросил в трубку:

– Перезвоню.

– Что вы здесь делаете? – спросила Надежда.

– Говорю по телефону. В гостиной слишком многолюдно. Значит, вы и есть та самая Надежда Раух?

– Да, это я. – Она улыбнулась. – По вашему костюму вижу, что вы клиент Анастаса Зеноновича.

Мужчина широко улыбнулся и представился:

– Сергей Аполлинарьевич Козырев.

– Для телефонного разговора могу предложить свой кабинет. Там никого нет.

– Благодарю, не стоит. Я уже закончил, – Сергей Аполлинарьевич оглядел комнату: – Это примерочная?

– Она еще не готова, – Надежда вышла за дверь: – А здесь будет мужская гостиная. Специально для Тищенко мы выкупили соседнее помещение.

– И это очень разумно. Анастас Зенонович – та самая пресловутая курица, которая несет золотые яйца. Признаюсь, прежде чем явиться сюда, я справился о вас.

– И что же узнали? – поинтересовалась она.

– Вас превосходно характеризуют, – сказал Козырев. – Вы – талантливый модельер.

– Неужели?

– Оставьте это кокетство…

Беседуя, они вышли в фойе и двинулись туда, где в окружении клиентов стоял Тищенко. Краем глаза Надежда заметила, что в гостиной появились ее мать и Валентин Михайлович Соколов, высокий аристократичный мужчина с пышными, посеребренными сединой волосами.

– Позволите? – К Надежде подошел Шимаханский и, взяв ее под руку, подвел к простенку между окнами: – Откуда у вас эта картина?

– Ее купила моя мать.

– Где, если не секрет?

– Этого я не знаю, но могу спросить.

– Если не трудно…

Надежда оглянулась и увидела, что Ираида Самсоновна с кем-то беседует.

– Чуть позже… – сказала она и спросила: – Считаете, картина представляет какую-то ценность?

– Нет, не думаю. Однако очень милая композиция – полуфигурный портрет юной девушки на фоне идиллического пейзажа. Ее бальное платье похоже на подвенечное. Не находите? Навскидку – девятнадцатый век.

– Судя по корсету и юбке-колоколу – это не ампир. Значит, не начало и не конец девятнадцатого века, когда на смену кринолинам пришли турнюры и юбки по бедрам. Думаю, что портрет написан в пятидесятые годы девятнадцатого века.

– Приятно иметь дело с профессионалом, – сказал Шимаханский и, обернувшись, поискал кого-то глазами: – Анастас Зенонович обещал мне примерку костюма.

– Сегодня? – удивилась Надежда.

– Ближайшие дни у меня заняты, и, раз уж я здесь, лучше примерить костюм сейчас.

Надежда подозвала Викторию, велела проводить Шимаханского в мужскую примерочную и принести туда все, что он скажет.

Тем временем гости начали расходиться. Ушли Фридманович и Соколов. К одиннадцати часам в гостиной и в фойе остались несколько человек. Когда после примерки в гостиную вернулся Шимаханский, Воронович подал патрону пальто, они попрощались и вышли.

Проводив Анастаса Зеноновича и последних гостей, Ираида Самсоновна приказала официантам убрать фуршетные столы.

Надежда сняла туфли и устало полулегла на диван.

– Кажется, все прошло хорошо.

– Тищенко – вполне светский человек, – заметила Ираида Самсоновна.

– Что с Соколовым?

– Мы поговорили. Разговор был тяжелым, тем не менее он успокоился… – Ираида Самсоновна хотела продолжить, но ее прервал долгий звонок.

Мать и дочь тревожно переглянулись. Виктория побежала к двери. Спустя минуту в гостиной появились Воронович и дежурный охранник. Они внесли Шимаханского. Безвольно повиснув в чужих руках, он в такт шагам болтал головой.

– Ему стало плохо в машине! – крикнул Воронович. – Звоните в «Скорую»! Немедленно!

Надежда вскочила с дивана, туда положили Шимаханского. Он был бледен и чуть заметно дышал.

Набрав номер и дождавшись ответа, Ираида Самсоновна уточнила:

– Он – гипертоник?

Вадим Воронович вырвал у нее трубку:

– Мужчина, шестьдесят один год. Шимаханский Антон Геннадьевич. Сердечный приступ, возможно – инфаркт. Адрес? – Он сунул трубку Надежде: – Ваш адрес! Говорите!

Диспетчер приняла вызов и сообщила, что «Скорая» прибудет в течение десяти минут. Ираида Самсоновна и Надежда стянули с Шимаханского пальто, расслабили галстук и расстегнули воротник сорочки.

– Если он сердечник, в карманах есть нитроглицерин, – предположила Надежда.

– Ищите! – крикнул Воронович.

Надежда прошлась по карманам пиджака, проверила нагрудный, затем взялась за пальто.

– Здесь есть таблетки…

– Не сметь их давать! – крикнула Ираида Самсоновна и распорядилась: – Откройте окно!

Воронович бросился к окну и распахнул его настежь. Шимаханский тихо лежал на диване, его лицо все больше бледнело, грудь вздымалась все реже. Надежда нащупала на запястье пульс:

– Сердцебиение замедляется!

– Не паникуй! – Ираида Самсоновна выглянула в окно и радостно обернулась: – «Скорая» приехала!

Через минуту в гостиную вбежали двое мужчин в форменных костюмах. Один из них раскрыл чемодан, другой бросился к Шимаханскому, буквально разодрал на нем сорочку и приложил к груди головку фонендоскопа. Потом раздвинул пальцами веки, взглянул на зрачок и крикнул:

– Остановка сердца! Дефибриллятор! – Врач выпрямился, стянул с себя куртку и швырнул ее в сторону. – Помогите перенести его на пол!

Вадим Воронович ухватил патрона под мышки, врач взялся за ноги. Шимаханского перенесли на ковер.

– Теперь уходите!

Все, кто был в гостиной, вышли в фойе. Ираида Самсоновна велела охраннику прогнать официантов. Выполнив приказ, охранник вернулся, чтобы полюбопытствовать, однако Надежда сорвалась на него, крикнув:

– Уйдите!

Охранник сел на свое место и уткнулся взглядом в столешницу.

Минут через десять из гостиной вышли врачи. К ним кинулись с вопросами:

– Ну что?

– Как он?

– Жив?

Врач медленно покачал головой и опустил глаза:

– Все бесполезно. Он умер.

## Глава 2. Ордер на обыск

Утром следующего дня Надежда Раух пригласила в свой кабинет Ираиду Самсоновну и администратора Викторию.

– Прошу вас не распространяться о том, что вчера случилось, – с расстановкой проговорила она. – По большому счету, смерть Шимаханского нас не касается. Но он умер в стенах ателье, и я не хочу, чтобы об этом знали заказчики.

Когда Виктория вышла, Надежда сказала матери:

– Не кажется тебе, что это плохой знак?

– В Москве каждый день кто-нибудь умирает. Это жизнь, моя дорогая, – Ираида Самсоновна направилась к двери, и, когда открыла ее, со стены упал карандашный портрет Надежды. Надежда метнула в него испуганный взгляд, после чего многозначительно посмотрела на мать. Перед тем как выйти за дверь, та повторила:

– Это жизнь, моя дорогая.

Надежда встала из-за стола, подняла свой портрет и спрятала его в ящик стола. Вернувшись в кресло, она ненадолго задумалась.

Буквально через минуту ей позвонила Виктория:

– Вас ждут в примерочной.

– Кто?

– Ирэна Валтузова. Валентин Михайлович сделал примерку, но она хочет видеть вас.

– Скажите ей, что я иду.

Надежда спустилась по лестнице и направилась к примерочной. Заметив вазу с лиловыми гиацинтами, синеголовником и белым морозником, она приказала:

– Уберите цветы!

Виктория заметила:

– Они еще свежие.

– Букет выглядит похоронным… – прошептала Надежда. – Пожалуйста, уберите.

В примерочную комнату она вошла, улыбаясь:

– Здравствуйте, Ирэна! Надеюсь, Валентин Михайлович все посмотрел?

– Конечно, он был. И вроде бы все неплохо… – Ирэна повернулась спиной к зеркалу и, глядя на себя через плечо, отставила попку.

– Что-то не так? – Надежда знала, к чему велись подобные разговоры.

– Хочу выглядеть сексуальнее.

Надежда оглядела фигурку Ирэны в комбинезоне из тонкой бежевой кожи.

– По-моему, вы смотритесь достаточно сексуально.

– Хочу, чтобы комбинезон был второй кожей. Хочу носить его без нижнего белья. Понимаете?

– Понимаю. – Надежда прихватила пальцами кожу комбинезона, но оттянуть не смогла. – Мне кажется, комбинезон сидит очень плотно. Если убирать по бокам – здесь не зацепишься. Укоротить по линии талии – тогда вы не сможете сесть. Этот излишек дается на свободу движения.

– Валентин Михайлович сказал то же самое.

– Ну так что же?

– Мне хо-о-очется, – протянула Ирэна.

– Вы не сможете в нем сидеть, – напомнила Надежда.

– Я постою.

– Ну, что же… – Надежда внесла необходимые коррективы специальным маркером, сопроводив их словами: – Ваше желание для нас – закон.

– Поэтому я так люблю сюда приходить.

Они обменялись улыбками, и Надежда покинула примерочную. Дождавшись, когда Ирэна переоденется, она забрала комбинезон и по дороге в закройную заглянула в мужскую гостиную.

Там она встретила дизайнера, под руководством которого велись ремонтные работы.

– Здравствуйте, Филипп. Как наши дела?

Он бодро ответил:

– Все по плану. Все под контролем.

– По плану вы должны были закончить ремонт две недели назад, – Надежда поджала губы и в который раз спросила себя: где были ее глаза, когда она нанимала этого неловкого долговязого парня? Три месяца назад он показал ей вполне экономичный проект. С того дня многое изменилось: задуманный интерьер усложнился, и смета значительно выросла. Сдержав раздражение, Надежда поинтересовалась: – Вас что-то задерживает?

– Электропривод для штор.

Она покопалась в памяти:

– Что-то не припомню…

Филипп обезоруживающе улыбнулся:

– Я взял на себя смелость.

– Опять?! – возмутилась Надежда.

– Французский механизм, абсолютно бесшумный, управляется с дистанционного пульта.

– Ну знаете…

– Великолепная рулонная штора. В свернутом состоянии прячется за потолочный элемент. С опущенной шторой вы сможете видеть все, что происходит на улице. Снаружи – видимость ноль. Ведь вас интересует конфиденциальность?

– Не до такой степени, – проговорила Надежда. – Во что это мне обойдется?

– Дополнения к смете завтра представлю.

– Уж будьте любезны, – Надежда прошлась по гостиной, где работали несколько человек.

– На следующей неделе закончите? – уточнила она.

Филипп ответил безо всякой уверенности:

– Если привезут английские кресла.

– Боже мой, зачем же так далеко заказывали?

– Английские – не значит из Англии. Всего лишь разновидность кресла с ушами.

– Я бы согласилась на те, что безо всяких ушей. Лишь бы скорее.

– Не думайте, что я не оценил вашу шутку, – улыбнулся Филипп. – По срокам – будем стараться.

Надежда заметила:

– Стараться можно по-разному.

Филипп по-детски расстроился и попросил:

– Не мучьте меня, пожалуйста. Я сам хочу скорее закончить.

На этой просьбе аргументы у Надежды закончились. Она вышла в фойе и зашагала по коридору в закройную.

В помещении закройной стояли три огромных стола, за одним работал Соколов, за другим – помощница закройщика татарка Фаина. Третий стол принадлежал Тищенко.

Увидев Надежду, Анастас Зенонович спросил:

– Что будем делать с костюмом Шимаханского?

Надежда замерла в дверях и обвела присутствующих внимательным взглядом.

– Я не понимаю…

– Все знают, что Шимаханский вчера умер, – сказал Валентин Михайлович.

– Кто вам рассказал?

Валентин Михайлович молча опустил глаза, и Надежда сама обо всем догадалась:

– Моя мать?

В закройную между тем вошла Ираида Самсоновна. Услышав окончание разговора, она тихо сказала:

– Прости меня, Наденька. Утром я еще не знала, что нужно молчать.

– Поговорим об этом чуть позже, – Надежда отдала Соколову кожаный комбинезон Ирэны Валтузовой.

Он догадался:

– Плотнее?

– Сказала, что сидеть в нем не будет.

Соколов забрал комбинезон и повесил его на стойку. Тищенко повторил свой вопрос:

– Так что же мне делать с костюмом Шимаханского?

– Конечно, дошивать, – ответила Надежда.

Из закройной они вышли вместе с Ираидой Самсоновной.

– Не думала, что Тищенко такой нетактичный человек. Зачем о таком спрашивать? В конце концов, это неприлично.

– Мама…

– Отчитывать будешь? – с вызовом спросила Ираида Самсоновна.

– Нет. Но у меня есть вопрос. В гостиной под портретом девушки стоит консольный столик.

– В стиле Людовика Шестнадцатого из золоченого дерева?

– С мраморной столешницей, – с иронией уточнила Надежда. – Откуда он взялся? Еще вчера его не было.

– Я купила его сегодня.

– Когда успела?

– Григорий Александрович утром привез.

– Он тоже увлекается антиквариатом? Какой разносторонний человек, – проронила Надежда.

Не улавливая иронии, Ираида Самсоновна продолжила:

– Вчера Власов показал фотографию столика, цена показалась мне очень приемлемой.

– Твоя любовь к красоте просто зашкаливает. Позавчера ты купила чайные пары Кузнецовского фарфора. Неделю назад – салфетку из венецианского кружева. В шкафах не осталось свободного места. Предлагаю остановиться.

– Что касается шкафов – я уже присмотрела четырехметровый черный купеческий буфет с богатой резьбой. Его привезут из Нижнего Новгорода в следующем месяце. А консоль Людовика Шестнадцатого определим в мужскую гостиную. Поставим к большому зеркалу.

– Вопрос в том, когда это случится, – недовольно обронила Надежда.

– Ты говорила с дизайнером?

– Теперь он ждет английские кресла и французский электропривод.

– Зачем Филиппу электропривод?

– Для новомодных рулонных штор.

– Откуда они взялись? – Разозлившись, Ираида Самсоновна пообещала: – Сейчас я ему покажу!

Скорым шагом она отправилась в мужскую гостиную. Однако, выйдя в фойе, вернулась, чтобы сказать: – Лев приехал…

В гостиную вошел Лев Астраханский, бросил на пол дорожную сумку и с ходу обнял Надежду.

– Ну, что ж ты так долго? – спросила она, уткнувшись в его плечо.

– Пришлось задержаться.

– Идем ко мне в кабинет.

Надежда потащила его к лестнице, но ее окликнул охранник:

– Надежда Алексеевна, тут к вам пришли…

Из фойе показались пятеро мужчин, среди которых был Вадим Воронович. Заметив Надежду, он сказал:

– Это она!

Вперед вышел невысокий худой человек:

– Надежда Раух? Хозяйка ателье?

Навстречу ему выступил Астраханский:

– В чем дело?

Худой вытащил и показал удостоверение:

– Следователь Осташевский. – Он смерил Астраханского взглядом. – Вы кто такой?

Лев тоже достал удостоверение и, развернув, сунул ему в лицо:

– Следователь прокуратуры Лев Астраханский.

Немного замешкавшись, Осташевский сообщил:

– Я здесь по делу.

Лев ответил:

– Я тоже.

– Мне нужно поговорить с Надеждой Алексеевной.

– По какому вопросу?

– Расследую уголовное дело.

– Статья?

– Сто пятая.

– Убийство? – Лев оглянулся и с удивлением взглянул на Надежду. Не заметив в ее лице никакой тревоги, спросил у Осташевского:

– Ошибки быть не может?

Следователь покачал головой:

– Вчера здесь был убит Шимаханский Антон Геннадьевич, предприниматель, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения.

В гостиную вошла Ираида Самсоновна и заявила безапелляционным решительным голосом:

– Шимаханский вышел из ателье живым и здоровым. Назад, полумертвым, его притащил этот господин, – она указала на Вороновича.

– Позвольте нам самим во всем разобраться. – Осташевский вытащил из внутреннего кармана бумагу и продемонстрировал ее Ираиде Самсоновне: – Ордер на обыск. Прошу не препятствовать.

Надежда переглянулась с матерью, потом с Астраханским. Убедившись, что другого выхода нет, она проронила:

– Ну, что же… Обыскивайте.

## Глава 3. Осталось выяснить – кто

Прошло два часа с тех пор, как Осташевский приступил к допросу Виктории. Ни Надежда, ни Астраханский не знали, о чем идет речь в кабинете на втором этаже. Они оставались на первом.

Ираида Самсоновна ушла с полицейскими осматривать мужскую гостиную. Рабочих пришлось отпустить, и завершение ремонта вновь отодвинулось, по крайней мере, еще на один день.

Надежда оставалась спокойной во многом из-за того, что рядом был Лев. Он же, напротив, нервничал, расхаживал по гостиной и звонил своему другу, следователю Протопопову, но тот не брал трубку.

Усевшись на диван рядом с Надеждой, Астраханский молча уставился на картину, висевшую в простенке между окнами. Он вдруг спросил:

– Тебе не кажется это странным?

– Что? – Задав этот вопрос, Надежда ожидала комментариев по поводу смерти Шимаханского.

– Она в бальном платье, а за ее спиной – заснеженный парк.

Помолчав, Надежда уточнила:

– Ты про портрет?

– Девушка в декольте, с голыми руками – в зимнем парке. Тебе не кажется это странным?

– Послушай, Лев, мне сейчас не до этого.

– Ларец в ее руках, – Астраханский поднялся с дивана и подошел к картине. – Он же тяжелый, это видно – из дерева, с металлической оковкой. Наверняка что-то лежит внутри. Странная картина. У подготовленного человека вызывает много вопросов.

На втором этаже послышались голоса, на лестнице появились Осташевский и администратор Виктория. Они спустились в гостиную, Виктория открыла створку антикварного шкафа и обернулась к следователю:

– Можете убедиться.

Он заглянул в шкаф и проронил:

– В самом деле – их пять.

К ним подошла Надежда.

– Объясните, в чем дело.

– Вчера вечером я принесла Шимаханскому в примерочную чашечку кофе. После примерки пошла туда, чтобы забрать чашку, но на подоконнике стояло одно блюдце. Меня, конечно, это задело. Ираида Самсоновна только что купила Кузнецовские чайные пары, и уже – некомплект.

– Не думаю, что чашку взял Шимаханский, – усомнилась Надежда.

– Тогда куда она делась? – спросила Виктория.

– Поговорите с Анастасом Зеноновичем, возможно, ее разбили.

– Он сказал, что в его присутствии чашки не бились.

– И что это значит? – Надежда перевела взгляд на Осташевского.

– Я полагал, что вы мне объясните, – срезонировал он.

Астраханский взял Надежду за локоть и придвинул к себе.

– Дальнейшее общение с вами Надежда Алексеевна продолжит в присутствии адвоката.

– Адвокат? – Осташевский демонстративно покрутился на месте: – Его здесь нет. Должен вас огорчить: Надежде Алексеевне придется сейчас пройти со мной в кабинет, поскольку я намереваюсь ее допросить.

– Я пойду с ней, – решительно заявил Астраханский, но Осташевский возразил:

– Вы не адвокат.

– Я – следователь.

– Я – тоже, и ваша помощь мне не нужна. – Осташевский стал подниматься по лестнице. – Идемте со мной, Надежда Алексеевна.

Надежда посмотрела на Льва. Он кивнул и тихо сказал:

– Только «да» или «нет». Ничего лишнего.


Войдя в кабинет, Надежда села в свое кресло, однако Осташевский попросил ее пересесть, поскольку на столе уже лежала его папка.

Надежда пересела на стул. Следователь устроился в кресле и положил перед собой бланк протокола:

– Фамилия, имя, отчество?

– Раух Надежда Алексеевна.

– Год рождения?

– Вечно одно и то же… – обронила она.

– Да вы, я вижу, человек опытный?

– Мне случалось давать показания.

– Знаю-знаю… Убийство охранника, похищение кандидата в депутаты – и все в одном помещении. Такое чувство, что здесь не ателье, а провальная яма[4].

– Вернемся к вашим вопросам, – перебила его Надежда.

– Адрес постоянной регистрации?

Она ответила, и он внес ответ в протокол, также записал ее должность и место работы.

– Образование?

– Высшее.

Вписав последнее слово, Осташевский положил ручку на стол:

– Поговорим откровенно.

– А я не собиралась вам врать.

– По какому случаю состоялся вчерашний прием?

– По случаю открытия нового направления – пошива мужских костюмов.

– Насколько мне известно, вы начали шить их месяц назад, а прием устроили только вчера. Почему?

– Могу объяснить, – Надежда недовольно поежилась. – Мы планировали приурочить прием к открытию новой гостиной. Но открытие откладывалось, и тянуть дольше не было смысла.

– По какому признаку выбирались приглашенные?

– Все они – клиенты Анастаса Зеноновича. Перешли к нам вместе с ним из ателье на Кутузовском.

– Своих знакомых на прием приглашали?

– Помимо клиентов Тищенко, на приеме присутствовал закройщик Соколов, моя мать, администратор Виктория, фотограф и мой знакомый – адвокат Фридманович.

– Зачем был нужен адвокат? – заинтересовался Осташевский.

– Я пригласила его как друга.

– Вы не упомянули охранника и официантов. Сколько их было?

– Трое. Всех отпустили, как только в гостиную принесли Шимаханского.

– Давайте по порядку. На какое время был назначен прием?

– На восемь часов.

– Двадцать ноль-ноль, – Осташевский вписал в протокол несколько строк. – Во сколько начали по факту?

– Примерно в это же время.

– Почему – примерно? Вы не присутствовали?

– Я задержалась.

– Причина?

– Пуговицы.

– Краткость – сестра таланта, – заметил Осташевский. – Но, боюсь, что не в этом случае.

Надежда с вызовом объяснила:

– На вечернем платье, которое специально шилось к этому дню, есть тридцать маленьких пуговиц. Их нужно застегивать.

– Сколько? – удивился следователь.

– Тридцать штук. И все – на спине.

– Понимаю – пока вы застегивались, вы опоздали. И что же? В начале приема не было никаких вступительных слов или напутствий?

– Гостей встречала моя мать. Она всех поприветствовала. Мероприятие проходило в свободном формате с единственной целью – привязать клиентов к новому месту.

– Вот и привязали… Но только не все уцелели.

– Неуместное замечание.

– Прошу меня извинить, – усмехнулся Осташевский. – К слову пришлось. Еще один вопрос: когда впервые у вас появился Тищенко?

– Я же говорила – месяц назад.

– Как он объяснил причину ухода из ателье на Кутузовском?

– Ателье на Кутузовском закрылось. И, прошу заметить, не по моей вине.

– Почему Тищенко пришел именно к вам?

– Спросите у него.

– Я задал вопрос…

– Тищенко живет в пяти минутах ходьбы от моего ателье. Это определило его выбор.

– Смотрите-ка… Выходит, вам повезло?

– Если бы повезло, я бы не говорила с вами сейчас.

– Тоже верно, – Осташевский записал в протокол пару слов. – Теперь определимся со временем. В двадцать ноль-ноль начался прием. Во сколько вы спустились в гостиную?

– Примерно через двадцать минут.

– К тому времени все уже собрались?

– Опоздавшие подходили и позже.

– Есть список приглашенных?

– Он у Ираиды Самсоновны.

– Сколько в списке человек?

– Двадцать шесть, но были те, кто пришел с женами.

– Жен в счет не берем.

– А это как вам будет угодно.

– Значит, в двадцать минут девятого вы спустились в гостиную. Что было дальше?

– Тищенко представил меня своим клиентам.

– Всех запомнили?

– Только некоторых.

– Как насчет Шимаханского?

– Его трудно не запомнить, он человек колоритный.

– Кто подал идею примерить костюм во время приема? – спросил Осташевский.

– Шимаханский. Он сказал, что другого времени у него нет.

– Примерка проходила в незаконченной гостиной?

– В мужской примерочной.

– О чем вы с ним вчера говорили?

– Вам нужен дословный пересказ? – съязвила Надежда.

– Я спрашиваю, вы отвечаете, – одернул ее следователь.

– Шимаханский поблагодарил меня за то, что я приютила Анастаса Зеноновича.

– И все?

– Сказал, что в его возрасте смена портного равносильна инфаркту, – Надежда опустила глаза и покачала головой. – Как в воду глядел… Через два часа эти слова превратились в реальность.

– С его сердцем он смог бы прожить до глубокой старости, – сказал Осташевский. – По крайней мере, так считает медицинский эксперт. Во сколько Шимаханский и Тищенко ушли на примерку?

– Около одиннадцати, когда гости начали расходиться.

– А если точнее?

– Спросите у Тищенко, он скажет. Послушайте… – недовольно проговорила Надежда. – Вы сказали, что Шимаханский имел здоровое сердце. Но он все же умер. Как это понять?

– Шимаханский был гипотоником. Вчера около одиннадцати часов вечера он принял препарат, понижающий артериальное давление, в результате чего случилась резкая гипотензия, остановка сердца и смерть.

– Зачем же он это сделал? – удивилась Надежда.

– Ему помогли. – Говоря, Осташевский не отрывал глаз от ее лица.

Сообразив, к чему клонит следователь, она побледнела:

– Не хотите ли вы сказать, что в стенах ателье кто-то насильно заставил Шимаханского принять препарат?

– Хочу, – следователь продолжал за ней наблюдать. – Шимаханский знал, что эти таблетки для него – верная смерть. При вскрытии в желудке Шимаханского обнаружена смесь из спиртного, пищи и кофе с высоким содержанием препарата для гипертоников. Тот же препарат в высокой концентрации присутствовал в его крови.

– Вот видите, значит, он сам… – начала Надежда.

Но Осташевский прервал ее:

– Не стоит спешить с выводами. Препарат попал в его организм вместе с напитками или с пищей.

– Подсыпали?

– Подсыпали или подмешали – не имеет значения, – заключил Осташевский. – Главное – факт. Кто-то преднамеренно убил Шимаханского. Осталось только выяснить, кто.

## Глава 4. Умные часы

Они уже стояли в фойе, и Надежда Раух ждала, когда следователь выйдет за дверь. Но у Осташевского были стальные нервы – он не спеша сложил документы в папку и так же неторопливо ее застегнул. Когда пришло время одеваться, Надежда помогла ему вдеть руку в рукав куртки. Разгадав природу ее услужливости, Осташевский кривенько усмехнулся.

– Благодарю вас…

Из мужской гостиной вышли полицейские в сопровождении Вороновича. Последней из-за двери показалась Ираида Самсоновна.

– Мы закончили, – сообщила она дочери.

Осташевский и полицейские двинулись к выходу. Вадим Воронович задержался возле Надежды:

– Для всех нас смерть Антона Геннадьевича – большое потрясение. Невосполнимая потеря. Боюсь, что сегодня я вел себя некорректно. Прошу меня извинить.

Надежда ответила ничего не значащей фразой и с радостью закрыла за ним дверь. Ей так сильно хотелось этого, что она обошлась без охранника.

– Нам нужно поговорить, – сказала Ираида Самсоновна.

Они прошли в гостиную и, сев на диван, несколько мгновений молча смотрели друг на друга. Наконец Надежда обронила:

– Что скажешь?

– Это катастрофа, – проговорила Ираида Самсоновна. – Работы в мужской гостиной остановлены. Рабочих снова пришлось отпустить.

– Если бы только это…

– Что еще?

– Вчера на приеме Шимаханскому подсыпали препарат, который его убил. Так сказал следователь.

– Что за вздор!

– Между прочим, Осташевский считает, что это сделал кто-то из нас.

– На приеме присутствовало около сорока человек.

Надежда отвела от матери глаза и остановила взгляд на картине. При виде хрупких девичьих плеч на фоне заиндевевших ветвей она зябко поежилась и спросила:

– Что делали полицейские в примерочной и мужской гостиной?

– Осматривали помещения. Один из них допрашивал Тищенко.

– Слышала, о чем говорили?

– Краем уха, – ответила Ираида Самсоновна. – В основном о его знакомстве с Шимаханским и о точном времени последней примерки.

– Еще что-нибудь?

– Мне кажется, криминалист что-то нашел.

– Что? – с тревогой спросила Надежда.

– Я не рассмотрела. Видела, как он что-то поднял с пола, сунул в пакет и спрятал в свой чемодан.

– Я чувствовала, ничем хорошим это не кончится… – Надежда закрыла глаза и замерла, как будто к чему-то прислушиваясь.

– Прошу тебя! – взмолилась Ираида Самсоновна. – Оставь эту привычку! Ты уже не маленькая, детство давно закончилось.

– Детство тут ни при чем, – Надежда открыла глаза и поискала взглядом Викторию:

– Куда делся Лев?

Виктория приподнялась из-за конторки:

– Пока вы говорили со следователем, он кому-то звонил и, когда дозвонился, сразу уехал.

– Вот и жди от него помощи… – обронила Ираида Самсоновна.

– Ты опять?.. – спросила Надежда.

Ираида Самсоновна встала с дивана:

– Я вообще могу ни во что не вмешиваться, – она взглянула на часы: – Через несколько минут у Тищенко будет примерка.

– Придет Сергей Аполлинарьевич Козырев, – сказала Виктория.

Надежда вспомнила его разговор в темной примерочной. Теперь этот разговор казался ей подозрительным.

Тем временем в гостиной показался Анастас Зенонович. Он был свеж, чисто выбрит, одет в белоснежную сорочку, черно-серый полосатый жилет и подпоясан маленьким фартуком с карманом для иголок и мела. Тищенко держал в руках плечики с клетчатым пиджаком.

В дверь позвонили, Ираида Самсоновна вышла в фойе. Из гостиной Надежда наблюдала за тем, как Сергей Аполлинарьевич отдал охраннику пальто и поправил перед зеркалом галстук. Войдя в гостиную, он подошел к Надежде, взял ее руку.

– Рад видеть, – Козырев оглянулся на Тищенко: – Приветствую вас, Анастас Зенонович. Если позволите, я ненадолго отвлекусь.

Закройщик ушел в примерочную комнату, Козырев присел рядом с Надеждой.

– Узнал о преждевременной кончине Антона Геннадьевича. – Он грустно вздохнул: – Еще вчера Шимаханский был полон жизненных сил.

Выбор темы для разговора свелся к одной. Надежда проронила:

– Мне очень жаль.

Козырев продолжил:

– По дороге сюда мне в голову пришла хорошая мысль. Хочу обсудить ее с вами, – заметив в глазах Надежды интерес, он спросил: – Как вы относитесь к высокой моде? Неужели вам никогда не хотелось сделать свою коллекцию?

Надежда опустила глаза.

– Я слишком хорошо знаю себя и свое место. Мое дело – шить красивые и качественные вещи. В отечественной моде без меня много дизайнеров, которым нечего сказать и они без особого успеха перекраивают чужие идеи.

– Вы молоды, талантливы, обладаете необходимыми знаниями. Кажется, закончили Лондонскую школу Святого Мартина?

– Училась там, но это было давно, – Надежда посмотрела ему в глаза: – Сергей Аполлинарьевич, к чему этот разговор?

– Есть определенная цель, – Козырев говорил уверенно, осознавая свою значительность. – Администрация города вкупе с пятью известными российскими фондами проводит конкурс молодых дизайнеров одежды. Победитель примет участие в показах Недели высокой моды. В проекте участвуют серьезные люди, на кону внушительный грант. Нарисуйте несколько моделей, сделайте коллекцию. И, чем черт не шутит, может, вам повезет?

– Лично вам это зачем?

– В числе немногих других я спонсирую этот проект и заинтересован в том, чтобы победил талантливый человек, а не чей-то бездарный ставленник, – Козырев снова взял ее руку, и она почувствовала тепло его ладоней. – Пообещайте мне, что подумаете.

Надежда засомневалась, предположив, что, возможно, участие в конкурсе – плата за молчание, и ей следует забыть о словах, звучавших в темной примерочной.

И все же она ответила:

– Хорошо, я подумаю.

Козырев встал.

– Я позвоню вам. Теперь, если не возражаете, пройду в примерочную к Анастасу Зеноновичу.

Он скрылся за дверью. К Надежде подошла Виктория и тихо проинформировала:

– Через тридцать минут придет Ермакова. Примерка новых сценических костюмов.

– Проведите ее во вторую примерочную и постарайтесь, чтобы Ермакова не встретилась с Козыревым. Если потребуется, подключите Ираиду Самсоновну.

Надежда направилась к лестнице, однако, взглянув в окно, развернулась и поспешила в фойе, куда уже входил Астраханский. Лев пришел не один, с ним явился сослуживец – следователь Протопопов, немолодой плотный мужчина с ежиком торчащих волос.

– Идемте в кабинет, там поговорим, – сказал Астраханский

Они прошли через гостиную к лестнице и поднялись на второй этаж. В кабинете мужчины сели к столу. Надежда открыла окно, чтобы закурить, но Лев попросил:

– Сядь, пожалуйста, Надя.

– Что-нибудь случилось? – предположила она.

– Иван Макарович кое-что разузнал о деле Шимаханского. Он знаком с Осташевским. Они работают в одном управлении.

Надежда села в кресло напротив мужчин, и Протопопов начал рассказывать:

– Должен предупредить, что в этом деле все очень не просто. На руке Шимаханского были так называемые умные часы, которые фиксируют и сохраняют в памяти данные об артериальном давлении и пульсе владельца. Согласно извлеченной из них информации, в промежуток между половиной одиннадцатого и одиннадцатью часами у Шимаханского стало понижаться давление и замедляться пульс, что, в свою очередь, и привело к его смерти. В крови и в содержимом желудка обнаружен препарат для гипертоников. Жена Шимаханского уверена, что он сам его бы не принял. Остается только одно – лекарство подсыпали в еду или в напиток.

– То же самое сказал мне следователь, – подтвердила Надежда.

– Меня смущает временной промежуток, – заметил Астраханский. – Его границы очень размыты. Уверен, что Осташевский тоже это заметил. Шимаханский мог получить свою дозу как во время приема, так и на примерке.

– И в чем, по-твоему, разница? – поинтересовалась Надежда.

– Разница – в количестве подозреваемых. На приеме это мог сделать любой из присутствующих. В примерочной – только персонал ателье: Тищенко, ты, Ираида Самсоновна или Виктория. Насколько я понял, кофе подавала она.

– Согласен, – сказал Протопопов. – Осташевский в первую очередь отработает эту версию. Вам, Надежда Алексеевна, советую быть осторожней при даче показаний. Переизбыток информации, неаккуратное слово или ненужный факт может изменить ситуацию не в вашу пользу.

– Но ведь это глупо – подозревать кого-то из нас! – возразила Надежда. – Моя мать и Виктория видели Шимаханского всего пару раз, когда он приходил на примерки. Я сама познакомилась с ним только вчера. Чтобы захотеть смерти человека, нужен серьезный повод. Откуда ему взяться?

– Не думаю, что вас это успокоит, – проговорил Протопопов. – Но я все же скажу: был бы хороший следователь, а поводы и улики найдутся.

Она покачала головой:

– Не думала, что все так обернется.

– Главное, сохранять спокойствие, – Лев Астраханский поднялся с кресла и обнял Надежду. – Ты должна знать, что мы рядом с тобой.

– И что мне теперь делать?

– Пока – ничего, – сказал Протопопов. – Для начала посмотрим, что сделает Осташевский.

## Глава 5. У каждого свои проблемы

Аделина Ермакова опоздала на полчаса и этим спасла ситуацию. Примерка Козырева продлилась дольше обычного, с Ермаковой он разминулся буквально на минуту. Не успел от подъезда ателье отъехать поджарый «Ауди» Козырева, к нему припарковался фиолетовый кадиллак Ермаковой.

Аделина выбралась из машины, одернула на себе пальто из дорогого малинового плюша и тяжело затопала к ателье. Понаблюдав за ней из окна, Надежда с одобрением отметила: Ермакова следует ее рекомендациям и не надевает под малиновое пальто пестрые брюки.

Одновременно с Ермаковой из кадиллака вывалились ее подруги из группы поддержки. Ермакова никогда не приезжала на примерки одна и одевалась так броско, как могла себе позволить только известная поп-звезда.

Ираида Самсоновна встретила Ермакову в фойе и проводила ее вместе с подругами в примерочную.

Вскоре там появилась Надежда:

– Здравствуйте, Аделина. Вы уже готовы к примерке?

Полуодетая Ермакова трепала в руках парчовое платье, отыскивая в нем горловину:

– Да где же эта ваша дырища…

Одна из подруг хотела помочь, но тут же получила шлепок по руке:

– Не лезь!

– Позвольте мне, я разберусь, – мягко подступилась Надежда. Она забрала платье и, отыскав горловину, помогла Ермаковой вдеть в нее голову.

Оправив платье, Аделина недовольно оглядела себя в зеркале:

– Что за говно?

– Вам не нравится? – Надежда поправила плечевые швы и одернула рукава. – По-моему, прелестный наряд. Зимняя сказка. Сценический костюм для новогодних концертов.

– Но я – не Снегурочка. – Ермакова перевела обескураженный взгляд на Надежду. – Вы уж простите, не предупредила.

– Прошу вас, Аделина…

– И на этот раз вы не удивили меня, – Аделина Ермакова стянула с себя платье.

– Передо мной стояла другая задача – сшить качественную и красивую вещь, – сдержанно проронила Надежда.

– И где она? – Аделина рассмеялась своей шутке и, отбросив платье, распорядилась: – Сделайте короче на ладонь. На грудь пришейте побольше страз.

Надежда расправила платье, повесила на плечики и напомнила:

– У нас примеряется еще одна вещь.

– Боже мой… Как же мне все это обрыдло. Давайте сюда вашу наволочку.

Надежда помогла Ермаковой надеть гипюровую накидку, расшитую бисером, стеклярусом и пайетками. Крутнувшись перед зеркалом, Ермакова оглядела взлетевший подол:

– И где, по-вашему, объем?

– Здесь – полное солнце, – пояснила Надежда.

– Что за дрянь!

– Прошу вас, Аделина…

– Мне нужно, чтобы фалдами крутилось. – Ермакова сделала перед зеркалом два оборота. – Но подол раскручивается только в прямую линию. В чем здесь фишка? Я не врубаюсь.

– Вы одобрили эскиз. Я предупреждала, что гипюра хватит только на этот покрой. Для глубоких фалд потребуется больший метраж ткани.

– У вас свои головняки, у меня – свои, – Ермакова взглянула на подруг, и те угодливо закивали. – Как хотите, но сделайте с фалдами.

– Есть только один выход, – проговорила Надежда. – Раскроить накидку из другой ткани.

– А я хочу из такой же.

– Такой больше нет. Ее привезли из Парижа. Это был остаток от коллекционных образцов – четыре с половиной метра.

Ермакова повторила:

– У вас свои головняки, у меня – свои. Я же не предлагаю вам петь вместо меня на новогодних корпоративах?

Надежда сдержанно покачала головой:

– Нет, не предлагаете.

– Вот видите… Короче, договорились.

После того как Ермакова ушла, Надежда собрала в охапку сценические костюмы и обессиленно опустилась на стул. Каждая примерка Ермаковой походила одна на другую. Ей все не нравилось, но она заказывала одежду снова и снова. Такая работа повергала Надежду в уныние. Для Ермаковой всегда кроил Соколов, но после первых примерок он напрочь отказался с ней контактировать. Интеллигентнейший Валентин Михайлович побоялся, что когда-нибудь ударит Аделину. Для такого человека, как он, ударить женщину было бы катастрофой.

– Еще одна такая примерка, и я сама побью Ермакову, – мрачно пробормотала Надежда.

– Все нормально? – в примерочную заглянула Виктория.

– Давно бы послала ее подальше, если бы не статус звезды.

– Вам помочь?

– Сама отнесу, – Надежда поднялась со стула и вышла в гостиную.


Она вошла в швейный цех в плохом настроении. Стрекот машинок усилился. Те швеи, кто разговаривал, замолчали. Кто бездельничал – уткнулись в свою работу.

Надежда разложила на межстолье парчовое платье и сказала швее:

– Его нужно укоротить.

– На сколько? Здесь нет разметки.

– На восемь сантиметров, не больше. Потом отдайте платье вышивальщице, и пусть она пришьет на грудь еще столько же страз.

Выйдя из цеха, Надежда заглянула в закройную. Там было тихо. Тишина буквально звенела в воздухе. Помощница Соколова Фаина метнула на хозяйку испуганный взгляд. Соколов, не поднимая глаз, резал детали кроя. Тищенко выкладывал на манекене воротник пиджака.

Надежда интуитивно почувствовала, что недавно здесь произошла ссора. Она повесила накидку Ермаковой на стойку. Валентин Михайлович отложил ножницы и спросил:

– Как все прошло?

– Парчовое платье уже в цехе. А вот с гипюром нужно что-то решать.

Соколов распахнул накидку:

– Что здесь не так?

– Ермаковой не хватает объема. Хочет, чтобы при вращении подол закладывал фалды.

– Как в бальных танцах? Надеюсь, вы ей все объяснили…

– Объяснила, но ей подавай фалды. Что будем делать?

– Ничего, – закройщик пожал плечами. – Такой ткани больше нет.

– А если подумать?

– Была бы ткань – мы бы вставили клинья. На таком крупном гипюре швы будут незаметны даже на просвет. И если на швы сверху нашить такой же стеклярус и бусы…

– Т-а-а-ак, – протянула Надежда, чувствуя, что у него рождается хорошая мысль.

– Следуя вашей логике, можно взять обычный гипюр… – продолжил Соколов.

– … и расшить его таким же стеклярусом, бусами и пайетками, – подхватила Надежда. – Я знаю, где все это найти! Дайте для примера обрезок ткани.

Соколов порылся на стеллаже и протянул кусок ткани от накидки Ермаковой.

Надежда с благодарностью улыбнулась:

– Спасибо! На вас всегда можно положиться.

– Не за что, – закройщик развел руками. – Вы все придумали сами, я ни при чем.

Валентин Михайлович забрал со стола крой и сказал, что идет в цех. Вслед за ним вышла Фаина.

Надежда подошла к Тищенко, чтобы посмотреть, как мастерски он выверяет линию раскепа[5].

– Как прошла примерка у Козырева? – спросила она.

– Меня беспокоил вспушной шов – он был затянут, но сейчас шов идеален.

– Я рада…

Тищенко обернулся.

– Вас что-то тревожит?

– Как вам у нас работается?

– Меня все устраивает.

– Еще неделя – и у вас будет своя гостиная с примерочной комнатой.

– Мне это известно.

Чувствуя, что Тищенко не до конца откровенен, Надежда спросила напрямую:

– Кажется, вы не ладите с Соколовым?

– Если быть точным – он не ладит со мной.

– Почему?

– Об этом лучше спросить у Валентина Михайловича.

– Но есть же какая-то причина?

– Если есть – мне она неизвестна.

– И все же мне бы не хотелось… – проговорила Надежда, но Тищенко упредил ее заверения:

– Не стоит так волноваться. У меня крепкие нервы.


По дороге в гостиную Надежда думала о конфликте между закройщиками. Зная Валентина Михайловича, она понимала, что причина неприязни куда серьезнее ревности и зародилась намного раньше, еще во времена работы Соколова и Тищенко в ателье на Кутузовском. Однако спросить об этом ей было не у кого, а сами фигуранты конфликта вряд ли сознаются. Оставалось только ждать, чем все это закончится.

Войдя в гостиную, Надежда сказала матери:

– У меня появилась отличная идея.

– Так-так… – заинтересовалась Ираида Самсоновна.

– Что, если организовать для Тищенко отдельную закройную?

– Но где же взять свободное помещение?

– Выкупить еще одну квартиру в этом же доме.

– У нас нет на это средств. Еще неизвестно, во что обойдется ремонт мужской гостиной.

– Кстати, про гостиную…

– Что?

– В ней девяносто метров.

– Прекрасное просторное помещение.

– Не кажется тебе, что оно великовато?

– Хочешь оттяпать часть под закройную? – догадалась Ираида Самсоновна.

– Почему бы нет?

– Я – против. Гостиная утратит породу и превратится в обычную комнату.

– Шестидесяти метров будет достаточно.

– Вернемся к этому вопросу чуть позже, – сказала Ираида Самсоновна.

– Чего ждать? Пока рабочие закончат ремонт? Еще не поздно поставить перегородку.

– Поговорим об этом потом, – Ираида Самсоновна подошла к консольному столику и задвинула его под край золоченой рамы портрета. – Так будет лучше.

– Откуда появилась эта картина? – поинтересовалась Надежда.

– Разумеется, я купила ее. Такую вещь никто просто так не подарит.

– Это я понимаю. Но где?

– В одной интеллигентной семье. Мне кажется, я тебе говорила.

– Не помню.

– Все дело в том, что ты никогда не слушаешь мать.

– Что за семья?

– Замоскворецкие жители, исконные москвичи. Портрет переходил из поколения в поколение, десятилетиями оставаясь в одной семье. Меня предупредили, что это авторская копия. Оригинал хранится в музее.

– Известно имя художника?

Ираида Самсоновна указала пальцем в нижний угол картины:

– Василий Сомов. Он специализировался на портретах зажиточных москвичей.

– Известны годы его жизни?

– Умер молодым в середине девятнадцатого века. Кажется, от чахотки.

– Сколько лет ему было?

– Надо бы уточнить в Интернете.

– О самом портрете ничего не известно?

– Нет. Ничего.

– Кто эта девушка? И почему она в легком платье посреди заснеженного парка?

– Судя по всему – дочь состоятельных родителей. Заснеженный парк – всего лишь художественный образ или аллегория. Если хочешь, обратись к специалистам, возможно, они что-то расскажут.

– Было бы занятно.

– Как-нибудь я этим займусь, – пообещала Ираида Самсоновна и, услышав дверной звонок, заметила: – Очень странно… Примерки на сегодня закончились.

Она вышла в фойе и вскоре вернулась с Марком Фридмановичем.

Ираида Самсоновна испытывала к Фридмановичу двоякое чувство. В свое время она считала, что Марк – отличная партия для Надежды. Перспективный адвокат с солидной денежной клиентурой. Связь Марка и Надежды продлилась несколько лет и закончилась тем, что он женился на дочери своего клиента. Тем не менее Фридманович продолжал вести юридические дела ателье, а также личные дела Ираиды Самсоновны и Надежды.

Что касается взаимоотношений Фридмановича и Надежды, с его женитьбой они прекратились. Надежда тяжело переживала предательство Марка и долго убивала свою любовь. Лишь однажды она дала слабину, возобновив с ним отношения, о чем сразу стало известно Ираиде Самсоновне, и она категорически их осудила. Однако и на этот раз у них не было будущего, Надежда не могла смириться с тем, что Фридманович врал и ей, и своей жене. Жить во лжи было непереносимо, и она сама бросила Марка. Не обошлась без объяснений с его женой. Марина явилась в ателье, произошла некрасивая сцена, в ходе которой Надежда перехватила инициативу и обвинила Марину в том, что это она в свое время увела у нее Фридмановича. Но на чужом несчастье счастья не построишь, и теперь мадам Фридманович имеет то, что имеет.

После второго разрыва у Надежды и Марка установились ровные отношения, которые считались дружескими, но по существу таковыми не были. Фридманович по-прежнему ревновал Надежду к Астраханскому, считая ее своей.

Оставив Надежду и Марка наедине, Ираида Самсоновна медленно поднималась по лестнице. Фридманович знал эту ее уловку и не начинал разговора до тех пор, пока на втором этаже не хлопнула дверь. Но даже после этого он заговорил очень тихо, потому что был уверен: Ираида Самсоновна не вошла в свой кабинет, а стоит и слушает в коридоре.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – сказал Фридманович и добавил еще тише: – Наедине.

– Можем пойти в мужскую гостиную или в мой кабинет.

– Только не в мужскую гостиную. После того, что случилось, мне бы не хотелось туда идти.

– Шимаханский умер здесь, в этой комнате, – пояснила Надежда.

– Идем в твой кабинет, – сказал Фридманович, и в тот же момент они услышали, как на втором этаже открылась и закрылась дверь кабинета Ираиды Самсоновны.


Надежда приоткрыла створку окна и закурила. Затянувшись дымом, спросила:

– О чем ты хотел рассказать?

– Меня вызвали к следователю, – сказал Фридманович.

– Зачем?

– На допросе Тищенко рассказал, что вчера вечером я заходил к ним в примерочную.

– А ты заходил? – удивилась Надежда.

– Мне не удалось поговорить с Шимаханским в гостиной, я просил его назначить время для встречи.

– Тогда иди и расскажи все как есть.

– Все как есть я могу рассказать только тебе.

– Не пугай меня, Марк… Ты что-то знаешь?

Он медленно кивнул головой.

– Я слышал разговор Шимаханского с Тищенко.

– Когда?

– Когда шел к примерочной. Тебя интересует, о чем они говорили?

Надежда затушила сигарету и закрыла окно.

– Нет, не интересует.

– Даже если это касается лично тебя?

– Что за бред? – Она остановилась на полпути к своему столу.

– Суть разговора сводилась к тому, что ты ничего не знаешь, и у них еще есть время.

Надежда опустилась в свое кресло.

– О чем я должна была знать?

– Я слышал только часть разговора.

– Где в это время был Воронович?

– Он ждал в фойе.

– С чего ты взял, что они говорили обо мне?

– Шимаханский назвал твою фамилию.

– Возможно, речь шла о матери?

– Он сказал – Надежда Раух.

Надежда взяла карандаш и, размышляя, нарисовала в ежедневнике большой знак вопроса. Потом подняла глаза:

– У меня не было с Шимаханским ничего общего. Что они имели в виду?

– Вопрос не ко мне. Если хочешь, задай его Тищенко.

– Зачем ты мне об этом сказал?

– Чтобы ты сама распорядилась этой информацией. Завтра я иду на допрос к следователю. Мне нужно знать, что говорить.

Надежда закрыла глаза. Фридманович нетерпеливо потеребил ее за руку:

– Опять эта твоя привычка. Только не уходи в себя.

Она открыла глаза и проронила:

– Ты мой адвокат, вот и скажи…

– Об этом разговоре нужно молчать. У тебя не должно быть никаких привязок к убитому.

– Откуда ты знаешь, что Шимаханский убит? – удивилась Надежда.

– Секрет полишинеля. Иначе зачем бы нас всех допрашивали? По своему опыту скажу, что ты в числе подозреваемых номер один. Мне подключаться?

– Подключайся.

– Завтра утром после допроса я переговорю со следователем и затребую для ознакомления твои показания.

– И все-таки… – Надежда заговорила мягко, по-дружески. – Зачем ты напросился на вчерашний прием?

– Чтобы встретиться с Шимаханским.

– Значит, у тебя с ним были дела?

Фридманович вскинул руки, словно предъявляя: они чисты, и сам он кристально честен.

– Никаких дел. Один конфиденциальный вопрос.

– Вижу, что ничего мне больше не скажешь.

– Есть одна информация…

– Говори, – заинтерсовалась Надежда.

– У Шимаханского не было в тот день примерки. Во всяком случае, мне так показалось.

– Тищенко унес туда костюм, и Шимаханский сказал…

– Когда я зашел в примерочную, сразу понял – им не до примерки. Шимаханский оставался в смокинге. Они встретились, чтобы поговорить.

– Даже не знаю, как на это реагировать… – Надежда поежилась. – Поговорить с Тищенко?

– Так он и сказал тебе правду… – Фридманович опустился на колени и обнял сидящую Надежду.

Она сказала:

– Пусти…

– Подожди немного.

– Пусти, говорю, – Надежда попыталась освободиться и встать с кресла.

– Зачем ты меня отталкиваешь?

– Слишком хорошо тебя знаю. Живешь так, как будто лезешь вверх по лестнице. На каждом этаже – новые друзья и нужные женщины. Любовь и дружба для тебя всего лишь обмен услугами.

– Не будь обличительной. Это пошло, – Фридманович уткнулся лицом в ее колени.

Надежда высвободилась и поднялась на ноги. Дверь открылась, в кабинет вошел Астраханский:

– Едешь домой?

Фридманович встал с колен, отряхнул брюки и сделал вид, что не случилось ничего экстраординарного. Направившись к выходу, он проинформировал Надежду:

– По результатам разговора со следователем я тебе позвоню.


Домой Надежда поехала в машине Астраханского, оставив свой автомобиль на парковке вблизи ателье. Понимая, что недавняя сцена не могла не вызвать вопросов, она ждала их от Льва, но он молчал.

В конце концов, Надежда заговорила сама:

– Злишься?

Лев ответил:

– С чего ты взяла?

– Из-за Фридмановича.

– А я должен злиться?

– Нет. Конечно же – нет! – Надежда замотала головой так, что ее длинные каштановые волосы рассыпались по плечам.

Лев усмехнулся:

– Сейчас ты скажешь, что он искал на полу контактную линзу.

– Фридманович не носит линз, – обиделась Надежда. – Зачем подозревать меня в такой низкой лжи?

– Тогда зачем он встал на колени?

– Мне трудно объяснить.

По тому, как резко Астраханский выкрутил руль, Надежда поняла, что он всерьез разозлился.

– Фридманович хочет тебя вернуть?

– Он женат, – не к месту вставила Надежда, и это выглядело так, как будто она его защищает.

– Не буду спорить. Мне это не нравится.

– Мне тоже.

– Тогда я знаю, что следует сделать.

– Прошу тебя, Лев!

– Чего ты испугалась?

– Мне бы не хотелось портить с ним отношения.

– Коряво как-то получается. По-подленькому. Знаешь, что мерзавец, но сохраняешь с ним отношения.

– Фридманович – мой адвокат, и он мне нужен.

– Что ж, дело твое.

– Сегодня он кое-что мне рассказал. Это касается Шимаханского.

– Ну? – равнодушно спросил Лев. Казалось, он не проявляет ни малейшего интереса.

– Марк подслушал разговор Шимаханского с Тищенко. Они говорили обо мне.

– Та-а-ак…

– Речь шла о том, что пока я ничего не знаю, у них еще есть время.

– Больше никаких уточнений?

– Нет. Никаких.

– Что касается Тищенко, давно хотел к нему присмотреться. Впрочем, сейчас тоже не поздно.

– Что думаешь по поводу их разговора?

– Пока никаких идей.

– И все-таки ты обиделся, – расстроенно заключила Надежда.

Астраханский ничего не стал отрицать, просто сказал:

– Звонил Протопопов. В деле появилась улика. В мужской гостиной криминалист нашел пластину с амлодипином. В ней не хватает шести таблеток.

– Что дальше?

– Пока неизвестно.

Автомобиль остановился у подъезда Надежды. Она открыла дверцу и посмотрела на Льва:

– Сегодня ты у меня?

Но он ответил:

– Нет. Я к себе. Мне нужно поспать.

## Глава 6. Алмазные россыпи

Было одиннадцать часов утра, когда Надежда приехала в ателье на такси. Охранник открыл дверь и впустил ее в фойе. Она не пошла, как обычно, к Виктории за расписанием примерок, а заглянула в мужскую гостиную, где рабочие настилали на пол ковровое покрытие. Надежда спросила, где их начальник, и они указали на примерочную.

Дизайнер и вправду был там – сидел на диванчике и перебирал накладные.

– Здравствуйте, Филипп, – сказала Надежда. – Вы обещали представить уточненную смету.

– Как раз этим занимаюсь.

– Когда вас ждать?

– В течение дня приду.

– А как насчет французских приводов к шторам? Надеюсь, они пришли?

– Утром позвонил поставщику, он сказал, что контейнер с приводами застрял на таможне.

– И что это значит? – Ничто в голосе Надежды не предвещало мирного продолжения разговора.

– Придется ждать, пока контейнер пройдет таможню.

– Во что это выльется по времени?

– Пока сказать не могу.

Надежда внутренне свирепела, но держала себя в руках.

– Что с креслами? – В ее взгляде читалось желание устроить скандал.

– Ждем, – ответил Филипп. – Час назад я все объяснил вашей матери. Она высказала мне все, что вы хотите сказать сейчас.

– У вас просто дар уходить от ответственности, – проговорила Надежда и, чтобы не сорваться, вышла из комнаты.


Виктория набросала график примерок, Надежда просмотрела его и спросила:

– Где моя мать?

– Она у себя в кабинете. К ней пришел позавчерашний фотограф.

– Власов?

Надежда поднялась на второй этаж, оставила в кабинете сумочку и постучалась к матери.

– Войдите! – крикнула Ираида Самсоновна и, когда Надежда вошла, объяснила: – А мы с Григорием Александровичем разглядываем фотографии с приема.

– Здравствуйте, Наденька, – выражая почтение, Власов привстал со стула и очертил рукой небольшую дугу: – Кое-что я заказал в печать. Конечно, в минимальном формате.

Надежда оглядела стол, на котором лежал ворох фотографий:

– Их довольно много.

– В электронном виде еще больше. Они в компьютере вашей матушки.

– Мы немного пошушукаемся, потом я принесу их тебе, – Ираида Самсоновна дала понять, что дочери лучше уйти.

Вернувшись к себе, Надежда заметила в телефоне пропущенный звонок Астраханского. Решила набрать его номер, но передумала. Лев не захотел вчера остаться у нее на ночь, стало быть, пришел ее черед обижаться.

Надежда села за стол, взяла карандаш и положила перед собой лист бумаги. Как всегда в минуты душевного непокоя, она стала рисовать. Сначала на листе появились очертания женского силуэта – изящная поза, изысканный поворот головы, завитки кудрявых волос. Постепенно фигура прирастала мягкими складками, летящими линиями, легкими драпировками.

Надежда рисовала и откладывала в сторону листок за листком. Увлекшись, не заметила, как в кабинет вошла Ираида Самсоновна.

– Смотрю, разрисовалась. С чего бы это? – Она положила пакет с фотографиями на край стола и взяла в руки стопку рисунков. Просмотрев, заключила: – Очень красиво. Однако с нашими клиентками ты не реализуешь десятой доли этих моделей.

– Власов ушел? – осведомилась Надежда.

– Ушел.

– Значит, есть время?

– У тебя опять что-то случилось? – забеспокоилась Ираида Самсоновна.

– Мне предложили участвовать в дизайнерском конкурсе. Нужно нарисовать и отшить небольшую коллекцию.

– Что стоит на кону?

– Грант на дальнейшее развитие, участие в неделе Высокой моды и, возможно, работа в Доме моделей.

– Была бы на моем месте Ермакова, она бы спросила: оно тебе нужно?

– Мне хочется попробовать свои силы.

– Попробовать – это одно. Но бросать свое, с таким трудом взрощенное дело…

– Об этом речь не идет. Я никогда не брошу свое ателье.

– Тогда причем здесь работа в Доме моделей?

– Ни при чем.

– Ты же понимаешь, на пошив коллекции нужны деньги, а их сейчас нет.

– Я ничего не решила.

– Кого ты обманываешь? – Ираида Самсоновна швырнула на стол рисунки. – Ты уже работаешь над коллекцией.

– Значит, ты против?

– Категорически.

Надежда встала из-за стола.

– И все-таки я попробую.

– Ну, что же, ты – взрослая девочка. Одно тебе скажу: на мою поддержку можешь не рассчитывать.

Ираида Самсоновна ушла. Надежда опустилась в кресло и закрыла глаза. Прислушавшись к себе, поняла, что после разговора с матерью ее словно обокрали. Была поддержка, и вот – ее нет. Но тем не менее она не собиралась идти на попятную. Решение было принято, и если бы Надежда отказалась от этой возможности, она бы никогда себя не простила.

Спустившись в гостиную, Надежда подошла к конторке Виктории:

– Когда будет следующая примерка у Ермаковой?

Виктория сверилась с графиком:

– Послезавтра.

– Я уезжаю. В ближайшие четыре часа буду отсутствовать. Если что-то понадобится, звоните на мой мобильник.

Она вышла из ателье и направилась к стоянке, где со вчерашнего дня оставалась ее машина. Пошел мелкий дождь, и пока Надежда добежала до стоянки и села в машину, пальто пропиталось сыростью. Ей было холодно, неуютно и одиноко.

Надежда поехала в Мневники, в одно чудесное место, где можно было найти любую фурнитуру и ткань. Небольшой склад располагался в обветшалом сталинском доме, который готовился под снос. Но год шел за годом, снос все откладывался, и склад продолжал жить. Хозяйка склада – немолодая толстая женщина – привозила из Италии стоковые[6] ткани и фурнитуру. За долгие годы у нее скопился сказочный ассортимент. Для дизайнера одежды он был сравним разве что с алмазными россыпями.

При необходимости Надежда находила здесь все, что было нужно. Ее никогда не постигло разочарование: она часами рылась в рулонах ткани, перебирала картонки с пуговицами и тесьмами, копалась в пакетах со стразами.

На этот раз Надежде удалось подобрать бисер, стеклярус и пайетки, идентичные тем, что были нашиты на гипюр Ермаковой. По счастью, они были черными, так что не пришлось мучиться с разнооттеночностью.

Но сам гипюр пришлось поискать. Через два часа поисков продавец нашла тощий рулон черного гипюра нужной плотности и с тем же рисунком. В рулоне было три метра. Надежда купила все и, конечно же, не избежала искушения покопаться в тканях из нового поступления. Это были чудные муслины и тафта пастельных тонов. В ее воображении рождались нежные образы женственных платьев.

Отложив несколько рулонов, Надежда выбрала для каждой ткани по несколько типов ниток, косые бейки и кружево, получила документы и пообещала в ближайшие дни оплатить счет.

И ткани, и кружева раздразнили ее воображение. По дороге в ателье она думала о коллекции. Идеи приходили одна за другой.

В ателье Надежда вернулась с горящими глазами и желанием немедля зарисовать все, что пришло в голову. Однако, войдя в гостиную, она встретила там Вороновича. Вадим стоял у консольного столика и смотрел на портрет девушки.

– У вас примерка? – поинтересовалась Надежда.

Он обернулся и сделал несколько шагов навстречу:

– Пришел раньше. Примерка еще не готова. – Он посмотрел на часы. – Вот, жду Анастаса Зеноновича.

Надежда огляделась:

– Где же Виктория?

– Ушла в закройную.

Надежда прошла к буфету:

– Могу предложить кофе или чашечку чая.

– Виктория предлагала. Я отказался.

– Даже не знаю, что еще могу сделать для вас, – Надежда развела руками. – Журналы мод вас вряд ли заинтересуют.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Воронович. – В вашей гостиной так много занимательного. Есть на что посмотреть. Например, этот консольный столик.

– Его купила моя мать. Она большая любительница антикварной мебели.

– Должен заметить, у нее превосходный вкус.

В гостиную быстрым шагом вошла администратор Виктория:

– Анастас Зенонович сказал, что примерка состоится через десять минут.

Воронович вежливо поклонился Надежде:

– Не смею задерживать. Последующие десять минут я с удовольствием проведу в обществе Виктории и даже попрошу у нее чаю.

– Скажите Соколову, чтобы он зашел в мой кабинет, – сказала Надежда, обращаясь к Виктории.

Она поднялась наверх, и, как только закрыла за собой дверь кабинета, ей позвонил Козырев:

– Добрый день, Надежда Алексеевна. Подумали над моим предложением?

– Подумала.

– Что вы решили?

– Я буду участвовать в конкурсе.

– Вы здравомыслящий человек. Упустить такой шанс было бы глупо. Сегодня прикажу секретарше, чтобы она отправила вам информацию и перечень документов для участия в конкурсе.

## Глава 7. Обвинение

В дверь постучали, Надежда крикнула:

– Да!

В кабинет вошел Валентин Михайлович и предупредительно сообщил:

– Виктория сказала, что вы меня вызывали…

Надежда встала из-за стола и протянула Соколову пакет:

– Здесь гипюр, стеклярус, бисер и пайетки, словом, все для того, чтобы закончить накидку Ермаковой.

Он заглянул в пакет и восхищенно заметил:

– Да вы просто волшебница! Как вам удалось так точно все подобрать?

– В таких случаях говорят – места нужно знать, – улыбнулась Надежда.

– Мы быстро подготовим примерку.

– Ермакова придет послезавтра. Вышивальщица успеет декорировать клинья?

– Попрошу ее задержаться, – пообещал Соколов.

Надежда заглянула в график примерок и поинтересовалась:

– Кажется, вы перенесли примерку Валтузовой?

Соколов удивился:

– С чего вы это взяли? Она придет завтра строго по расписанию.

– Странно… Я только что видела ее машину у входа.

– Возможно, ошиблись?

– У Валтузовой бежевый «Гелендваген». Слишком заметный автомобиль, чтобы ошибиться.

– Могу идти? – спросил Валентин Михайлович.

– Конечно. – Надежда отпустила Соколова и тут же позвонила Виктории:

– Ирэна Валтузова приходила?

– Ее примерка состоится завтра.

– Я не спрашиваю, когда будет примерка, я спрашиваю – приходила она сегодня или не приходила?

После недолгой паузы Виктория ответила:

– Нет, не приходила.

– Тогда почему ее машина стоит возле крыльца?

– Разве? – удивилась Виктория.

Теперь Надежда по-настоящему разозлилась:

– Дурачите меня?

– Я не понимаю, чего вы от меня хотите, – в голосе Виктории дрожала обида. – Придет Валтузова, у нее и спросите!

– Ну, хорошо… – Надежда «сбавила обороты». – Примерка Вороновича состоялась?

– Он и Тищенко в примерочной.

– Спасибо.

Опустив трубку, Надежда задумалась. Что-то в этой ситуации, а главное, в поведении Виктории, ей не понравилось. Отложив переживания на потом, она решила порисовать. Идеи, пришедшие в голову за время поездки, рвались на бумагу.

Однако творческий порыв был прерван появлением Ираиды Самсоновны:

– Ты не поверишь! Мне только что позвонила Мешакина!

– Зачем? – Надежда замялась, но, сообразив, что это уже случилось и деваться ей некуда, проронила: – Неужели у нее хватит наглости явиться сюда?

– Хватит, – заверила дочь Ираида Самсоновна. – Она спросила, когда можно приехать.

– И что ты ответила?

– Я сказала – приезжайте сейчас.

– Как ты могла… – Надежда встала из-за стола и подошла к окну.

– Только не кури! – предупредила Ираида Самсоновна.

Надежда резко развернулась, на ее лице было негодование:

– Ты же знаешь, что это за люди!

– Леся – всего лишь жертва своего авторитарного мужа. К сожалению, деньги и должность прокурора наложили на него свой отпечаток.

– Когда она приедет?

– Минут через тридцать.

– Леся будет с дочерью?

– Они приедут вдвоем, – ответила Ираида Самсоновна и, выходя за дверь, сообщила: – Пойду предупрежу об этом Викторию.

Надежда выхватила из пачки сигарету и закурила. Она смотрела в окно и не могла успокоиться. Воспоминания вернули ее в тот день, когда в примерочной ателье у пятнадцатилетней дочери Мешакиной начались роды[7]. Все произошло неожиданно, во время примерки. О беременности девочки не подозревали даже родители, списывая выросший живот на чрезмерную полноту. В результате отец-прокурор жестоко расправился с новоиспеченной матерью и ребенком: Анфису отправили на учебу в Лондон, новорожденного мальчика оставили в доме малютки.

Надежда мучилась воспоминаниями о брошенном мальчике. После родов она держала его в руках, и он смотрел на нее так, как будто знал, какую участь приготовила ему злая судьба.

Промаявшись месяц, она решила усыновить ребенка Мешакиных. Отношения с Астраханским были на подъеме, и он горячо поддержал ее. Юридическую сторону вопроса взял на себя Фридманович. Все сладилось, но ребенок пробыл у Надежды всего несколько дней. Прокурор Мешакин опротестовал разрешение на усыновление мальчика, и в дом Надежды явилась группа захвата. Дело обошлось без стрельбы лишь потому, что Астраханский в этот момент был в отъезде.

Мальчика забрали, Надежда поплакала и смирилась. Ей было бы легче, если бы ребенка забрали Мешакины, но его отдали в другую, пусть и хорошую семью.

С тех самых пор между ней и Астраханским словно пробежала черная кошка. Лев не мог себе простить того, что не отстоял благополучие и счастье Надежды. В результате – они все больше и больше отдалялись друг от друга.

Что касается Фридмановича, он сделал все, чтобы решить вопрос юридически, однако на глобальные жертвы был не готов. Надежда ни в чем его не винила, потому что большего от него не ждала.

И вот теперь жена прокурора Мешакина осмелилась явиться в ателье с матерью малыша, которого Надежда целых семь дней считала своим сыном. Она разрывалась от негодования, но, в конце концов, профессионал одержал победу над женщиной. Когда Мешакины явились в гостиную, обе – огненно-рыжие, веснушчатые и приземистые, как табуретки, Надежда сделала вид, что между ней и ними ничего не стоит.

К счастью, у Мешакиной-старшей хватило здравого смысла не проявлять излишних восторгов.

– Как поживаете? – спросила Надежда, зная, что в интеллектуальных кругах такой вопрос называли «суконным». Но в случае с Мешакиной он был уместен.

Леся ответила на ее суконный вопрос сдержанно-однозначно:

– Хорошо, – и, в свою очередь, спросила о том же.

Надежда ограничилась только одним словом:

– Нормально.

Ей так хотелось рассказать этим тетехам, какую нестерпимую боль ей причинило все их семейство, но она держала себя в руках.

– Анфисе нужно сшить шесть костюмов. По одному на каждый день учебной недели, – сказала Леся. – Она поступила в колледж, и мы привезли из Англии ткань.

– Зачем же было везти в Россию? – поинтересовалась Надежда. – Сшили бы в Англии.

– В России это намного дешевле, даже если шить в дорогом ателье.

– За последнее время у нас выросли цены, – предупредила Надежда, еще надеясь избавиться от Мешакиных.

– Насколько? – поинтересовалась Леся. Несмотря на многомиллионное состояние мужа, она оставалась рачительной женщиной.

– На двадцать процентов.

– Боже мой! – Леся дрогнула, но не отступила. – Что же делать… Давайте заказывать.

Впервые за много лет знакомства Надежда не стала любезничать с Мешакиной за чашечкой чая. Она позвонила Валентину Михайловичу, чтобы он побыстрее пришел и снял мерки с Анфисы. Зайдя в примерочную, Анфиса попросила воды. Надежда принесла ей стакан, однако пить Анфиса не стала, а, прикрыв дверь, тихо спросила:

– Вы знаете, где он теперь?

– Кто? – Надежда сделала вид, что не понимает.

– Где мой ребенок?

– Не знаю.

– Вы видели его после всего?..

– Видела.

– Какой он?

– Прошу тебя, девочка, давай не будем об этом.

Анфиса ткнулась лицом в ладони и заплакала. Но в этот момент пришел Соколов, и Надежде удалось избежать тяжелой сцены.

– О чем вы там говорили? – спросила Леся, когда Надежда вышла в гостиную.

– Я спросила у Анфисы, как она учится.

– И все?

– Нам больше не о чем говорить. Простите, Леся, теперь мне нужно идти, – Надежда обратилась к Виктории: – Пожалуйста, приготовь Лесе чай с чабрецом, как она любит.


Лев Астраханский звонил несколько раз. Надежда знала, что нужно ответить, но не могла побороть обиду и не брала трубку.

Когда позвонил Фридманович, она ответила.

– Где ты сейчас? – спросил Марк.

Надежда ответила:

– В своем кабинете.

– Оставайся там! К тебе едет Осташевский. Я постараюсь приехать раньше него.

– Что за спешка? Зачем?

Фридманович выкрикнул:

– Будь в кабинете! На улицу ни ногой! Если Осташевский приедет раньше меня, молчи!

Марк отключился, и Надежда бросилась к матери. Увидев лицо дочери, она всполошилась:

– Что с тобой?

– Сюда едет следователь.

– Эка невидаль.

– Мне позвонил Марк, он тоже едет сюда.

– Вот видишь. Приедет Фридманович и все уладит.

Ираида Самсоновна усадила Надежду в кресло и заварила ей зеленого чаю, после чего спустилась в гостиную, чтобы контролировать дальнейшее развитие ситуации.

Осташевский и Фридманович приехали в ателье одновременно и вдвоем зашли в кабинет Надежды.

– Здравствуйте, Надежда Алексеевна, – сказал Осташевский. – Хотел пригласить вас в управление, но территориально оказался поблизости. – Он обратился к Фридмановичу: – Вы-то как узнали, что я приеду сюда?

– Есть информаторы, – скупо отреагировал Марк. – Вы приехали, чтобы предъявить моей клиентке обвинение?

– Кто вам сказал?

– Тот же источник.

– Врет, – Осташевский скривился в улыбке. – Обвинение вашей клиентке будет предъявлено позже.

– Тогда зачем вы явились?

– Послушайте! – В разговор вмешалась Надежда. – Вы оба ведете себя так, как будто меня здесь нет. Объясните, в чем дело.

Теперь Осташевский заговорил, обращаясь к Надежде:

– В помещении ателье найдена пластина с таблетками амлодипина. Этот препарат был выявлен в желудке и крови Шимаханского. В пластине не хватает шести таблеток.

– Ну и что?

– Не догадываетесь?

– Таблетки мог обронить или выбросить любой из присутствующих на приеме, – вмешался Фридманович. – В тот день в ателье было около сорока человек.

– Все дело в том, что в момент попадания препарата в организм Шимаханского гости уже разошлись.

– В ателье оставалось достаточно людей для того, чтобы… – начал говорить Фридманович, но Осташевский его прервал:

– Оставьте при себе ваши фантазии. В отличие от вас я оперирую фактами.

– В конце концов, Шимаханский сам мог выпить таблетки, – парировал Марк. – Впрочем, раскрою карты: я читал материалы дела. У вас нет доказательств.

– Удивительный вы человек. У вас повсюду есть свои люди, – преувеличенно простодушно восхитился следователь. – Но если вы ознакомились с материалами дела, вам известно, что на упаковке с таблетками нет отпечатков Шимаханского.

– Их нет, – согласился Фридманович.

– Но там есть другие отпечатки, – сказал Осташевский и выразительно взглянул на Надежду.

Та разозлилась:

– Вы специально интригуете? Кто этот человек? Говорите!

Выдержав недолгую, но весьма эффектную паузу, следователь Осташевский сказал:

– Этот человек – вы, Надежда Алексеевна. По счастью, ваши отпечатки есть в дактилоскопической базе, и мы смогли их идентифицировать.

– Надеюсь, вы шутите? – поинтересовалась она.

– Вовсе нет. До конца этого дня я докажу вашу причастность к убийству Шимаханского и завтра предъявлю обвинение.

– Больше ни слова! – Фридманович придержал Надежду рукой и объявил Осташевскому: – Присылайте повестку. Мы явимся в управление на официальный допрос или предъявление обвинения. До тех пор Надежда Алексеевна будет молчать.

– Хотите, чтобы я разозлился? – прищурился следователь. – Тогда я расскажу вам то, чего вы не знаете. У меня есть показания Вадима Вороновича. который уверен в том, что видел упаковку с таблетками в руках у Надежды Раух.

Надежда возмутилась:

– Это вранье!

Дверь вдруг распахнулась, и в кабинет ворвалась Ираида Самсоновна:

– Официально заявляю, и вы можете зафиксировать: упаковка с таблетками находилась в кармане пальто Шимаханского! Когда его принесли в гостиную, моя дочь искала в карманах нитроглицерин и нашла эти таблетки. Естественно, они побывали в ее руках. Однако я запретила их давать Шимаханскому до приезда «Скорой». – Она спросила Надежду: – Куда ты положила таблетки?

– В карман пальто, туда, где нашла, – сказала она.

– Вот! Оттуда их мог взять кто угодно.

– Вы мать? Ираида Самсоновна Раух? – спросил Осташевский. – У меня и к вам есть пара вопросов. Давно вы познакомились с Шимаханским?

– Около месяца.

– На чем основано ваше знакомство?

– На том, что он приходил на примерки.

– В своих отношениях вы ограничились только этим?

– Что за вздор!

– У вас не было никаких взаимных претензий?

– Ну знаете!

Однако Фридманович поставил жирную точку в их разбирательствах:

– Больше ни слова! Разговор закончен! Все разошлись!

Первой из кабинета удалилась Ираида Самсоновна. За ней, не простившись, ушел Осташевский.

Надежда бросилась к Фридмановичу:

– Что же это, Марк?!

Он обнял ее, но тут же отшатнулся.

В дверном проеме, как будто черт из коробки, возник Астраханский. Он ринулся вперед и мощно въехал кулаком в лицо Фридмановича. Тот рухнул на пол, пару раз дернулся и затих.

## Глава 8. Ей больше не холодно

Тяжелое бремя миротворчества в конфликте Астраханского с Фридмановичем легло на крепкие плечи Ираиды Самсоновны. И, нужно заметить, она справилась с этим очень достойно.

Пока Марк Фридманович лежал со льдом на лице в ее кабинете, она увещевала Астраханского в кабинете Надежды. Лев слушал, молчал и глядел в сторону.

– Вместо того чтобы махать кулаками, вам бы лучше подумать, как оградить Надежду от необоснованных обвинений, – Ираида Самсоновна закончила свою речь и отправилась выхаживать Фридмановича.

На этот раз ее симпатии были на его стороне.

Лев Астраханский подошел к Надежде и обнял ее:

– Прости…

– Чего уж там, – она безнадежно махнула рукой: – Все одно к одному.

– Я знаю, что на упаковке таблеток нашли твои отпечатки.

– Откуда?

– Мне рассказал Протопопов.

– Что теперь со мной будет?

– Только не паникуй. Следствию неизвестно точное время, когда амлодипин попал в желудок Шимаханского. Здесь могут быть варианты. Умные часы зафиксировали только результат воздействия препарата. Но скорость препарата зависит от множества факторов. Например, от того, сколько пищи было в желудке и что именно ел Шимаханский. Немаловажен тот факт, как действие таблеток меняется от специфических особенностей организма и ранее принятых препаратов. В различном сочетании эти факторы могли усилить или, наоборот, отсрочить действие амлодипина. Не исключаю, что все случилось задолго до того, как началась примерка. Скажем, взял убийца два бокала с шампанским, отошел в сторонку, раскрошил в один таблетки амлодипина и принес Шимаханскому. Чокнулись, выпили, и пропал мужик за здорово живешь.

– Предположим, кто-то раскрошил таблетки в бокал… – проговорила Надежда. – Потом подложил начатый блистер с таблетками в карман пальто Шимаханского, когда оно висело в фойе. Я вытащила таблетки, когда искала нитроглицерин, потом положила обратно. Но как на следующий день они оказалась на полу в мужской гостиной?

– Черт его знает, – Лев покачал головой. – Нам нужно сосредоточиться и противостоять основной версии. А именно: Осташевский не будет искать убийцу среди гостей. Он будет во всем винить лично тебя и персонал ателье. До гостей и официантов дело не дойдет – слишком много движений. Ему проще обвинить тебя, тем более что в деле есть твои отпечатки и показания Вороновича.

– А что по этому поводу говорит Протопопов? – поинтересовалась Надежда.

– Он опасается, что дело зайдет слишком далеко, и говорит, что наша задача – остановить этот процесс, – Лев подошел к столу и указал на пакет: – Что это?

– Фотографии с приема. Их сделал приятель матери.

– Можно посмотреть?

– Пожалуйста, – Надежда включила настольную лампу и придвинула кресло.

Астраханский уселся в него, вытряхнул на стол фотографии и удивился:

– Чего такие маленькие?

– Пробники. В электронном виде их намного больше. Они хранятся в компьютере матери.

– Посмотрим… – Лев начал перебирать снимки, изредка спрашивая: – Кто это?.. Этого мужика знаешь?..

О большинстве гостей Надежда не вспомнила ничего.

– Они все – клиенты Анастаса Зеноновича. Если хочешь, можешь спросить у него.

– Пока воздержусь. Тебе известно, что Тищенко был судим?

– Разве это возможно? – удивилась Надежда. – Он шил костюмы для первых лиц государства.

– Факт налицо, я интересовался. Судимость закрыта, и сидел он недолго – всего полтора года. Ему тогда было двадцать.

– За что его осудили?

– Мошенничество.

В кабинет заглянул дизайнер Филипп:

– Можно?

– Вы со сметой? – догадалась Надежда. – Давайте перенесем встречу на завтра.

Дверь закрылась. Астраханский выбрал несколько снимков и выложил их в ряд.

– Это Шимаханский?

Надежда подсказала:

– Здесь рядом с ним – Воронович. А на этой фотографии – мы с Шимаханским возле картины.

Лев убрал эти две фотографии, оставив только четыре.

– На этих снимках Шимаханский стоит у картины один.

Надежда склонила голову набок:

– Он смотрит…

– Зачем?

– Что значит, зачем?

– Зачем ему смотреть на картину?

– А зачем люди ходят в музеи? – отвлеченно поинтересовалась Надежда.

– Посмотри, – Лев указал пальцем. – Здесь на переднем плане в кресле сидит женщина с бокалом. А на этой фотографии ее уже нет.

– И что?

– Фотографии сделаны в разное время, в течение всего вечера. Фотограф не фиксировал Шимаханского специально. Он попадал в кадр потому, что снова и снова возвращался к картине.

– Похоже, что так…

– Отсюда вопрос: зачем?

– В тот вечер Шимаханский спрашивал у меня, откуда взялась картина. Он, кстати, заметил, что она не представляет никакой ценности. Да и мать сказала, что это всего лишь копия. Такая картина не могла по-настоящему заинтересовать Шимаханского.

– Чем он занимается?

– Занимался… – аккуратно проронила Надежда. – Анастас Зенонович представил Шимаханского знатоком искусств и коллекционером.

– Короче, он – антиквар, – заключил Астраханский. – Опасное занятие. Протопопов как раз сейчас ведет дело об антикварных фальсификатах. Миллиардами ворочают люди, но платят за это жизнями. В деле два трупа.

Надежда напомнила:

– Мы говорили про картину.

– Она действительно странная.

– Мать считает, что заснеженный парк за спиной у девушки – всего лишь художественный образ и аллегория.

Лев улыбнулся:

– Вот спасибо. Успокоила. Рад, что ей больше не холодно. – Он переворошил фотографии, выбрал новые и снова стал их выстраивать в ряд, одну за другой. Не отрываясь от занятия, сказал: – Сходи к Ираиде Самсоновне и перебрось файлы со снимками на свой компьютер. На фотобумаге все слишком мелкое. Деталей не видно.


Войдя в кабинет матери, Надежда взглянула на диван. Он был пуст.

– А где Марк? – поинтересовалась она.

– Ушел, – ответила Ираида Самсоновна.

– Рассердился?

– Фридманович – светский человек, не то что твой дуболом Астраханский.

– Когда-то и Марк для тебя не был слишком хорош.

– Плохим он стал лишь потому, что на тебе не женился.

– И все-таки, что сказал Марк, когда уходил?

– Сказал, что на тебя зла не держит, а со Львом поговорит по-мужски.

– Поговорит по-мужски, – с усмешкой повторила Надежда и добавила: – Но – потом… – Кто-кто, а она знала, что Фридманович избегает любых конфронтаций.

Ираида Самсоновна встала с кресла, взяла сумочку и вышла из-за стола.

– Уже поздно, я ухожу домой. Ты что-то еще хотела?

– Фотографии с приема. Скинь в сетевую папку, я потом заберу.

Ираида Самсоновна склонилась к ноутбуку и спустя минуту сказала:

– Готово.

Проводив мать до лестницы, Надежда вернулась в свой кабинет и увидела, что Лев рассматривает в лупу два снимка.

Она подошла к компьютеру, открыла сетевую папку и перетащила на рабочий стол файл с фотографиями. Сказала Астраханскому:

– Можешь смотреть в деталях.

– Взгляни, – Лев протянул ей лупу. – Знаешь этого человека?

– Я и без лупы тебе скажу: это Козырев.

– Что за птица?

– Точно не знаю.

– На этом снимке он передает Шимаханскому бокал с шампанским.

– Или Шимаханский только что передал бокал Козыреву.

– Да, верно… – согласился Астраханский. – И то, и другое возможно. – Он показал другой снимок: – А здесь Шимаханский и Козырев уединились с явным желанием поговорить без свидетелей. – Лев взглянул на Надежду и, заметив в ее лице признаки недосказанности, спросил: – Что такое?

Она опустила глаза:

– Прости. Я не рассказала тебе…

– Ну, так расскажи.

– Во время приема, примерно в десять часов, я застала Козырева одного в темной примерочной.

– Что он там делал?

– Говорил по телефону.

– О чем?

– Козырев говорил странные, я бы сказала, провокационные вещи.

– Например?

– Я слышала фразы: «не хочу этого делать», «ничем хорошим это не кончится», «вы обезумели», «он не переживет этого дня».

– Ух ты! – Астраханский покрутил головой. – За одни эти слова можно сажать в тюрьму. – В ответ на удивленный взгляд Надежды он улыбнулся: – Шучу, конечно.

– Там, в темноте, мне было не по себе.

– Сначала нужно понять, в каком контексте говорились эти слова, и только после этого делать выводы. – Лев снова посмотрел на фотографию Шимаханского и Козырева. – По их лицам видно, что они говорят о чем-то неприятном. Посмотри, как хмурится Шимаханский. Надо бы разузнать, что это за тип…

– Я еще не все рассказала, – проговорила Надежда. – Вчера Козырев приходил на примерку костюма и предложил мне участвовать в конкурсе дизайнеров одежды.

– Козырев здесь при чем?

– Сергей Аполлинарьевич спонсирует конкурс.

– Зачем ему это?

– Не знаю, но очень хочу участвовать. Победитель конкурса покажет свою коллекцию на Неделе высокой моды в Москве.

– Хотелось бы знать, в чем коренной интерес Козырева… – сказал Лев.

– Вряд ли это получится.

– Ну, почему же…

– Я не понимаю тебя. – Надежда посмотрела на Астраханского, пытаясь угадать, что он имеет в виду.

Лев улыбнулся.

– Участвуй в конкурсе. Тогда мы наверняка узнаем, чего он хотел.

– Хорошая идея, – улыбнулась Надежда. – И главное – полностью совпадает с моими планами.

– Теперь скажи, почему не брала трубку? Я звонил сто сорок раз.

– Потому, что когда ты звонил, я любезничала с двумя кавалерами.

– Один из них – Осташевский, другой – Фридманович?

Надежда кивнула:

– И здесь ты в точку.

Астраханский сложил фотографии в пакет, выключил настольную лампу и в приказном тоне сказал:

– Теперь едем домой.

Надежда сняла туфли и села на диван. Астраханский присел на корточки, чтобы застегнуть ее сапоги.

– У меня к тебе просьба, – сказал он.

– Слушаю.

– Мне нужно место для встреч с информатором.

– Ты хочешь использовать для этого мое ателье?

– Что-то вроде того…

Надежда встала с дивана, и Лев помог ей надеть пальто. Она застегнула пуговицы и ответила:

– Ну как же отказать такому галантному кавалеру.

## Глава 9. 1863 год

Москва, Замоскворечье

– Калерия Федоровна, выйди из комнаты! – Семен Порфирьевич Зотов строго посмотрел на жену, и она вышла за дверь. Дочь Грушенька собралась выйти за ней, но Зотов приказал: – Ты, Агриппина, останься! – Он затворил дверь и медленно обернулся к дочери. – Я запрещаю тебе не то что говорить, но даже смотреть в сторону этого брандахлыста[8].

Грушенька молча опустила глаза, однако родитель, как видно, рассчитывал на ответ.

– Слышала? – громко спросил он.

– Да…

– Уяснила?

Она кивнула. Семен Порфирьевич взял дочь за плечи и резко встряхнул:

– Не слышу!

– Я все поняла, – сказала Грушенька. – Только ведь он ничего худого не сделал…

– Не смей защищать его!

– Я не защищаю. Мне совершенно все равно. – Сказала Грушенька и, опустив веки, отвела глаза в сторону, чтобы не видеть злого лица родителя.

– Было бы все равно, не побежала бы в сени. – Отец поменял тон: – Зачем изводишь себя, Грушенька? Зачем нас с матерью мучаешь?

– Я решительно не понимаю… Это не правда…

– Что за бессмысленный вздор ты говоришь! – Зотов повысил голос, но в нем уже не было той убедительности, а была только отцовская боль. – Как будто я не вижу, как ты по нем сохнешь.

– Что вам угодно, папенька? – не выдержав, взмолилась она. – Чтобы я разлюбила Сомова? Но это невозможно, и я решительно ничего не могу изменить.

– Отца позорить?! Себя с грязью мешать?! – во всю мощь своих легких взревел Семен Порфирьевич, и в комнату влетела Калерия Федоровна.

– Пожалей дитятко! – Она бросилась к мужу на грудь: – Не губи, Семушка!

Он грубо оттолкнул ее и, перед тем как выйти из комнаты, зло прокричал:

– Два сапога – пара! Обе – дуры!


Морозным вечером санная карета семейства Зотовых остановилась у подъезда, где плотными рядами уже стояли другие экипажи.

Грушенька отрешенно смотрела в стенку кареты. Калерия Федоровна сдвинула шторку, на что Зотов сердито обронил:

– Жди, покуда придет лакей.

Явившийся лакей растянул складные ступени и распахнул дверцу кареты. Семен Порфирьевич ступил на ковровую дорожку, постеленную до парадного входа, и подал руку жене. Она спустилась по лестнице и уступила дорогу дочери. Грушенька перешагнула через чугунный сундук с горячими углями и вышла из обитой мехом кареты на холод.

Зотовы поднялись по ступеням парадной лестницы, на которых стояли лакеи в напудренных париках и красных кафтанах.

У зеркала в гардеробе Калерия Федоровна и Грушенька скинули мантильи, поправили прически и платья, после чего присоединились к Семену Порфирьевичу. Вместе с ним они вошли в галерею, куда из залы уже долетали звуки оркестра, шорохи платьев и шарканье танцующих ног. У Грушеньки порозовели ушки, она передала матери карне[9] и раскрыла изящный веер.

Колонны, отделявшие гигантскую залу от ведущей к ней галереи, соединялись между собой гирляндами из бумажных цветов и шелковистыми лентами. Массивные хрустальные люстры, задрапированные газовой тканью, сияли тысячами огней и ниспадали вниз цветочными гирляндами. В противоположном конце залы возвышалась эстрада для музыкантов оркестра, там же располагались широкие наружные лестницы для выхода в сад.

Сияющая зала была заполнена публикой. Кресла, расставленные вдоль стен, были полностью заняты. Красота, знатность и богатство соперничали здесь друг с другом обнаженными плечами, кружевными накидками и драгоценными украшениями. Сонмы прелестных дам ожидали приглашения к танцу. Штатские кавалеры и военные в блестящих мундирах разделились на тех, кто наблюдал, и тех, кто, лавируя между гостями, устремлялся к избранницам.

На вальс Грушеньку ангажировал молодой безбородый юноша во фраке и пикейном жилете. Грушенька передала матери веер, и они завальсировали, решительно вписавшись в группу танцующих.

Уже до полуночи все танцы Грушеньки были расписаны, и Семен Порфирьевич удалился в буфет. Там встретил давнего знакомца, флигель-адьютанта Брылева, прибывшего накануне из Санкт-Петербурга, и они прошли к самовару. Разговорились, обсуждая общих знакомых и политику европейских стран. Семен Порфирьевич интересовался новостями столицы, Брылев охотно удовлетворял его любопытство.

Как раз в это время швейцар распахнул дверь парадного подъезда. По галерее и далее по бальной зале прошлась упругая волна сквозняка.

Прикоснувшись к светильнику входной колонны галереи, вспыхнула газовая ткань, от нее занялись бумажные цветы. Лакеи кинулись сбивать пламя руками, но оно только разрасталось, переходя на верхние гирлянды, до которых уже было не дотянуться рукой.

Огонь быстро распространялся по зале, и вскоре весь потолок был охвачен пламенем. Помещение заволокло едким дымом, все пришло в смятение. Давя друг друга, обезумевшие люди рвались к галерее. Музыка смолкла, и оркестранты бросились к наружным лестницам. Однако вскоре они обнаружили, что выходы в сад на зиму перекрыты.

Пламя бушевало, захватывая все, что еще не было охвачено огнем. Кто-то разбил окно, и ворвавшийся внутрь свежий воздух еще больше раздул гигантский пожар. Массивные балки с висящими на них люстрами с грохотом рушились. В черных столбах дыма трещали и разлетались в стороны колючие искры.

## Глава 10. Головная боль

Утром, едва Надежда вошла в ателье, Виктория сообщила ей, что курьер доставил пакет. Надежда Раух разорвала упаковку, достала из пакета печатные бланки и удовлетворенно кивнула:

– Это документы для участия в конкурсе. – Потом она спросила Викторию: – Во сколько примеряем Валтузову?

– В два часа.

– Когда примерка закончится, непременно позовите меня.

Поднявшись в кабинет, Надежда позвонила бухгалтеру и попросила оплатить счет за ткань, которую отложила для пошива коллекции. Потом она достала акварельные краски, сходила за водой и начала рисовать.

Под ее кистью возникали нежные, женственные модели с кружевом, рюшами и розетками. Они были очень ностальгическими, но вместе с тем современными и в основных чертах перекликались с последними модными тенденциями.

В процессе рисования Надежде позвонил Астраханский и попросил переслать ему файл с фотографиями. Она перебросила файл на почтовый диск и отправила ему ссылку. Попутно спросила: нет ли новостей? Он ответил, что нет, и разговор был закончен.

В самом деле Надежда не хотела новостей, как не хотела, чтобы ее отвлекали. Она рисовала, влекомая вдохновением. И все же ее отвлекли: позвонила Виктория и позвала на примерку к Ирэне Валтузовой.

Надежда вымыла руки и спустилась в гостиную. В примерочную она вошла с доброй улыбкой (на самом деле была готова убить за то, что вынужденно оторвалась от любимого дела).

– Валентин Михалович был? – спросила она. – Как прошла примерка?

– Очень хорошо, комбинезон сидит на мне, словно вторая кожа.

– Очень рада.

– Но мне бы хотелось заказать еще и летнее платье.

– На отдых улетаете?

– На острова в Новый год.

– По-хорошему завидую, – улыбнулась Надежда и посетовала: – А мне вот не вырваться. В лучшем случае – на день или на два. Новый год для ателье – самая горячая пора. Пройдемте к экспозиции тканей?

Они вышли в гостиную. Подойдя к тканям, Ирэна ткнула пальцем:

– Вот эту.

– У нас большой выбор. Посмотрите еще?

– Тогда эту.

Надежде вдруг показалось, что Ирэне все равно из чего шить платье, и ее заказ носит формальный характер.

– Ну хорошо. Тогда давайте отрисуем модель?

– Не нужно рисовать, – поспешила отказаться Ирэна.

– То есть как?

– Сделайте простенько: юбку татьяночкой, бретели на спине крест-накрест. Сбоку – застежка на «молнии».

– Вы торопитесь? – спросила Надежда.

Ирэна ответила:

– Нет!

– Видите ли, дорогая… Мне все равно придется сделать рисунок, иначе закройщик не поймет, что нужно кроить.

– Ну, хорошо. – Ирэна опустилась на диван. – Рисуйте. Только побыстрее.

Уже через минуту Надежда набросала эскиз и показала Валтузовой:

– Взгляните…

– Очень хорошо! Все именно так!

– Вы даже не посмотрели, – удивилась Надежда.

– Посмотрела. Вот – татьяночка, вот – бретели. Как я хотела.

– Вас все устраивает?

– Все!

– В таком случае Виктория оформит заказ.

Валтузова направилась к конторке, однако Надежда окликнула ее:

– Скажите, Ирэна, ваша машина стояла вчера у ателье?

Она обернулась и ответила:

– Стояла.

– Я подумала, что вы перепутали день примерки.

– Мы с мужем припарковались возле ателье, потому что у ресторана, где мы обедали, все было занято.

– Вот оно что… Ресторан где-то рядом? – поинтересовалась Надежда.

– На параллельной улице, в двух кварталах отсюда.

– Хороший ресторан?

– Вполне.

– Вкусно кормят?

– В общем – прилично.

– Как называется?

На лице Ирэны появилась досада, она сдержанно проронила:

– А вот как называется, не запомнила.

– Жаль… – Надежда опустила глаза. – Я, знаете, иногда выхожу на обед. Хороший ресторан поблизости найти очень сложно.

Надежда Раух очень любила свою работу, знала, что из чего проистекает, и всегда предвидела результат. Она буквально считывала желания своих заказчиц, и далее отточенный профессионализм помогал ей реализовать все задумки и не обмануть их ожидания. Однако сегодня Надежда была в тупике. У нее зародилась навязчивая мнительность. Казалось, все, что не поддается объяснению, было связано с убийством Шимаханского. Она чувствовала, что Ирэна врала, и врала беззастенчиво. Было очевидно, что заказ платья для нее только предлог.

В продолжение дня Надежда заставила себя поработать, нарисовала пару эскизов, но ввиду отсутствия креатива они оказались в мусорной корзине. Вдохновение куда-то испарилось, и нужно было придумать, на что истратить остаток дня.

Занятие нашлось само по себе – пришла Ираида Самсоновна и рассказала, что подруга с телеканала попросила организовать интервью. В вечернем блоке новостей возник внезапный пробел, который требовалось заполнить.

Надежда спросила:

– Когда приедет съемочная группа?

– Они уже здесь. Снимают в гостиной и в швейном цехе.

– Мама! – обиженно воскликнула Надежда. – Если принимаешь такое решение, то хотя бы предупреждай!

– Ты работала, и я не хотела тебе мешать. – Ираида Самсоновна раскрыла платяной шкаф и выбрала темно-синее платье с белым кружевным воротником: – Переодевайся, подкрашивайся. У нас есть пятнадцать минут.

Надежда сменила платье. Ираида Самсоновна расправила ей воротник и застегнула «молнию» на спине. Они действовали слаженно и продуктивно. Модельное прошлое Ираиды Самсоновны одарило ее умением преображаться самой и преображать других в рекордно короткое время.

Через пятнадцать минут Надежда спустилась в гостиную. Ее длинные волосы были подвиты и прибраны в красивый пучок, на бледном утонченном лице ярко сияли глаза и пламенел чувственный рот.

Репортер оказался весьма интеллигентным человеком и спрашивал в основном о высоком. Она поговорили о механизмах вдохновения, о возможности самореализации и ее творческих планах. Надежда разговорилась и в конце интервью поведала:

– В ближайшее время я буду участвовать в конкурсе молодых дизайнеров. Надеюсь, что мы с вами еще встретимся на Неделе высокой моды.

После съемок Надежда долго не могла успокоиться. Однако ей очень помог бокал красного вина, который принесла Ираида Самсоновна.


Вечером Надежде позвонил Козырев.

– Получили документы? – спросил он.

Она ответила:

– Еще утром.

– Их нужно заполнить и передать с курьером в мой офис.

– Сколько у меня времени?

– Не больше двух дней.

– Хорошо, Сергей Аполлинарьевич, я это сделаю.

– Адрес офиса найдете на конверте, – сообщил Козырев и заметил: – У вас хорошее настроение?

– Сегодня в ателье снимали телевизионный сюжет, я рассказала в интервью о своем участии в конкурсе дизайнеров. – Договорив последнюю фразу, Надежда замолчала. Не дождавшись реакции, она поинтересовалась: – Сергей Аполлинарьевич, вы меня слышите?

Через несколько секунд в трубке прозвучало:

– Зря…

– Что? – не поняла Надежда.

– Зря рассказали. – Голос Козырева прозвучал строже обычного. – Дело, как говорится, вилами на воде писано, а вы уже раззвонили.

– Не смейте со мной так разговаривать, – возмутилась Надежда.

– Ну-ну… Не обижайтесь, – голос в трубке смягчился. – Хочу поделиться опытом: у меня есть незыблемое правило, не говорить «гоп», пока не перепрыгну. Вы не перепрыгнули, а «гоп» уже прокричали. Это неправильно.

– Не отчитывайте меня. Я не ребенок. – Бескомпромиссность Надежды, без сомнения, усугубил выпитый бокал вина. Она собралась бросить трубку, но Козырев нашел правильные слова, чтобы ее удержать:

– Простите, если обидел. Конечно, я не должен был так говорить.

На этой нейтральной ноте их разговор закончился, однако у Надежды остался неприятный осадок. Именно в эту неподходящую минуту к ней зашел дизайнер, чтобы вручить уточненную смету.

Надежда усадила его возле стола и пробежала смету глазами:

– Вы с ума сошли…

– Что? – Филипп услужливо заглянул в смету: – Где?

– Стоимость ремонта выросла вдвое!

Он зачастил:

– Добавились английские кресла, французские приводы, ролл-шторы, светильники – вместо пяти их нужно восемь. Опять же плитку в санузле пришлось поменять, прежняя не гармонировала с дверью…

– Но не вдвое же! – возмутилась Надежда и швырнула ему листок. – Делайте что хотите. Пока сумма не уменьшится, я не заплачу ни копейки. А еще скажу своему адвокату, и он загонит вас в такие долги, что мало не покажется! – Выдав гневную тираду, она указала Филиппу на дверь.

К концу рабочего дня у Надежды заболела голова, она выпила таблетку и прилегла на диван. Когда боль отступила, Надежда позвонила Астраханскому:

– Ты за мной не приедешь?

Он сухо осведомился:

– А нужно?

– Я выпила вина и не могу сесть за руль.

– Возьми такси. Я если и приеду, то поздно.

– Занят?

– Да.

– Где ты сейчас?

– Потом расскажу.


Надежда вызвала такси и, попрощавшись с Викторией, вышла на улицу. Там возле крыльца она снова увидела бежевый «Гелендваген» Валтузовой. Ощутив нахлынувшую волну подозрительности, она вернулась в ателье и спросила у Виктории:

– Валтузова где?

Виктория ответила:

– После примерки она сразу ушла.

– А почему ее машина все еще здесь?

– Этого я не знаю.

## Глава 11. Сведение счетов

Утром Надежда вышла из машины на противоположной стороне улицы и направилась к ателье. «Гелендвагена» Валтузовой возле крыльца уже не было, но вчерашние вопросы остались. Надежда решила задать их охраннику, но, когда вошла в ателье, увидела, что работает не тот, что дежурил вчера.

В гостиной Надежду ожидал Фридманович. На его лице были дорогие солнцезащитные очки, из-под которых выбивался спелый синяк.

Он встал с дивана:

– Виктория не пустила меня в твой кабинет, пришлось ожидать здесь. Обидно.

– У нее нет ключа, – сказала Надежда, хотя сама дала это указание. Марк был любознательным малым, и она не хотела, чтобы он знал подробности ее личной жизни.

Они прошли в ее кабинет, и она попросила:

– Сними очки.

– Злорадствуешь? – Марк снял очки. – Ну, смотри.

Надежда покачала головой:

– Бедный…

– А поцеловать? – предложил Фридманович.

– Как-нибудь обойдешься.

– На этой неделе я буду дважды представлять своих подзащитных в суде.

– Хорош адвокат со следами побоев, – посочувствовала она.

– Твой Астраханский просто животное.

– Во всем виновата я.

– Зачем позвала?

Надежда достала из стола договор и протянула Фридмановичу:

– Посмотри, что можно сделать.

– Подрядная организация? – Марк пробежал глазами текст: – «ИП Целуйко Ф. А.».

– Филипп Целуйко – дизайнер, который ведет работы в новой мужской гостиной.

– Прежде я не видел этого договора.

– Ты был в отъезде, и я подписала его без тебя.

– Тебя что-то не устраивает?

– Превышен срок работ и выросла смета.

Фридманович открыл портфель и положил туда договор.

– Будет время – изучу. Сейчас должен уйти, меня ждут в суде.

– Что нового в деле Шимаханского?

– Сегодня я подал жалобу на действия следователя и направил ходатайство о проведении расширенной экспертизы содержимого желудка и крови Шимаханского с учетом прописанных ему препаратов. Это несколько притормозит ход следствия и отсрочит предъявление обвинения, если таковое созреет.

– Спасибо…

– Это мой долг.

Прервав их разговор, в кабинет заглянула Виктория:

– Надежда Алексеевна, приехала Ермакова.

– Несите вещи в примерочную, – приказала Надежда.

Фридманович посмотрел на часы:

– Ну, мне пора.

Ермакова стояла перед зеркалом в парчовом платье. Ее подружки крутились рядом, одергивая подол и поправляя ей волосы.

– Здравствуйте, Аделина! – сказала Надежда.

– Ну вот, смотрю на это позорище, – Ермакова отогнала от себя подруг и встала к зеркалу боком. – Живот откуда-то взялся… Нет, реально – оно же меня полнит! Я в нем как брюхатый тюлень!

– Полнит… Полнит… Ох, как полнит! – заговорили разом подружки.

Аделина сняла платье и недовольно вздохнула:

– Как говорится, за неимением лучшего.

Надежда подала гипюровую накидку. Ермакова надела ее, потрепала рукой подол и сделала два оборота.

– А говорили – нет больше ткани! У вас, если покопаться, все можно найти. – Она скинула накидку и распорядилась: – Заверните.

Надежда облегченно вздохнула:

– Виктория все упакует и рассчитает доплату.

– Не уходите! – остановила ее Аделина.

У Надежды вытянулось лицо в преддверии катастрофы.

– Слушаю.

– Там у вас тканюшка есть одна, хочу из нее пиджак.

– Тканюшка? – Надежда поняла, что конец ее мучений не близок. – А давайте пойдем и посмотрим.

У стенда с тканями Ермакова указала на шелковый пан-бархат «деворе» ярко-сапфирового цвета. Надежде пришлось объяснить, что из такого пиджак не пошить.

– Но я хочу, – уперлась Ермакова.

– Понимаете, Аделина, в пиджаке обязательно используют дублирующие материалы. На бархате «деворе» есть шифоновые «оконца», через которые будет просвечивать дублерин. И потом, такая ткань не держит пиджачную форму. Давайте сошьем из нее мягкий жакет?

– Мягкий – это как?

– Пластичный, красивый, струящийся, – Надежда встряхнула ткань, она вздрогнула, заколыхалась и заиграла переливами света.

– Струящийся? – Аделина оглянулась на подружек, те закивали. – Ну что же, хорошо, давайте струящийся.

Надежда в два счета набросала эскиз, и Ермакова его одобрила. Когда за ней закрылась дверь ателье, с лица Надежды сдуло улыбку. Она закатила глаза и прошептала:

– Когда же все это кончится…


Надежда сама отнесла в закройную ткань для жакета Ермаковой, но застала там только Тищенко. Валентин Михайлович и Фаина были в швейном цехе.

Анастас Зенонович спросил:

– Можем поговорить?

– Конечно, – ответила Надежда.

Тищенко оставил работу и подошел ближе:

– Думаю, вам все же следует вразумить Соколова.

– Опять поругались?

– Повторяю вам в сотый раз: у меня нет к нему никаких претензий. Но он словно караулит меня. То крой не туда положил, то базовые лекала на другой крючок перевесил. Все. Хватит. Надоело.

Надежда закивала головой.

– Понимаю вас. Я поговорю с Соколовым. – Она вышла из закройной и, заглянув в швейный цех, сказала Соколову:

– Валентин Михайлович, у вас на столе – новый заказ Ермаковой.

– Неужели… – безрадостно отреагировал он.

– Выберете время и, пожалуйста, загляните ненадолго ко мне, – попросила Надежда.

Соколов вскинул голову:

– Сейчас?

– Когда вам будет удобно.


Соколов выждал и постучался к Надежде минут через десять.

– Войдите, – проговорила она.

Валентин Михайлович вошел в кабинет и сразу спросил:

– Вам жаловался Тищенко?

– Нет, что вы!

– Не унижайте меня ложью, Надежда Алексеевна.

– Ну, хорошо… – призналась она. – Анастас Зенонович сказал, что у вас случаются ссоры. Это правда?

– Случаются, – кивнул Соколов.

– Поймите, я хочу только одного – чтобы личные отношения не мешали работе.

– У нас с Тищенко нет и не может быть личных отношений.

– Потерпите еще немного его соседство. Я что-нибудь придумаю.

– Во всем виноват я, – сказал Соколов и посмотрел на Надежду так, как умел смотреть только он – виновато, но с чувством достоинства. – Прошу меня извинить.

– Раз уж мы затронули эту тему, позвольте спросить: давно вы знаете Тищенко?

– В ателье на Кутузовском Анастас Зенонович пришел двадцать два года назад.

– У нас вы работаете около десяти лет… – Надежда подсчитала. – Значит, с Тищенко вы проработали около двенадцати? Что можете сказать про него?

Соколов вскинул подбородок и сдержанно произнес:

– Он – отличный мастер, но вместе с тем – дурной человек.

– Что это значит?

– Прошу, не заставляйте меня опускаться до объяснений.

– Простите меня, Валентин Михайлович. Вы правы. Можете идти.

После ухода Соколова неопределенность ситуации не оставляла ее в покое. Перебрав в уме все возможные варианты, Надежда отправилась к матери. Войдя в кабинет, она повела носом:

– Пахнет валокордином. Что-нибудь с сердцем?

– Не у меня, – ответила Ираида Самсоновна, – Валентин Михайлович ко мне заходил. Прошу, не трогай его сегодня.

– Я вовсе не хотела…

– Мужчины такие хрупкие. Признаться, я боюсь его потерять. У нас только-только все стало налаживаться.

– Соколов – прекрасный человек.

– Вот и не трогай его. Что касается Тищенко… Согласна, давай оборудовать мужскую закройную. Я сама скажу об этом Филиппу.

– Хотела тебя спросить… – Надежда подошла ближе к матери. – В личных разговорах Валентин Михайлович никогда не говорил, что стоит между ним и Тищенко?

– Соколов – настоящий мужчина. Снаружи – мягкий и вежливый, но в нем сидит несгибаемый стержень. Он никогда не говорит о подобных вещах. – Ираида Самсоновна взяла со стола платежные документы: – А теперь скажи мне: что это такое?

Надежда взглянула на платежку:

– Оплата ткани для коллекции.

– Как ты могла их израсходовать? Я берегла эти деньги на оплату ремонта.

– Послушай, мама… – проговорила Надежда, – когда ты оплатила четырехметровый резной буфет, я слова тебе не сказала. Ты же упрекаешь меня за втрое меньшую сумму.

– Буфет будет стоять в гостиной и радовать глаз. А твоя коллекция – выброшенные на ветер деньги. – Ираида Самсоновна швырнула платежку на стол.

– Ну, хорошо, если ты так этого хочешь, я откажусь. – Надежда с обидой развернулась и направилась к двери.

Ираида Самсоновна крикнула вслед:

– Я вовсе не настаиваю!


Надежда долго не могла успокоиться, вышагивала по кабинету, выбирая правильные слова, чтобы позвонить Козыреву. Но все случилось, как в поговорке: «Гора пришла к Магомеду». В сопровождении Виктории в ее кабинет явился сам Сергей Аполлинарьевич.

Не дав ему заговорить, Надежда сказала:

– Я не могу участвовать в конкурсе.

– Струсили? – прищурился Козырев.

– Дело не в этом.

– Деньги?

Она промолчала, и он повторил:

– Деньги. Я понимаю.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали…

Он прервал ее вопросом:

– Сколько вам нужно?

Она спокойно ответила:

– Нисколько. По сути, дело не в деньгах. С чего вы взяли, что я возьму у вас хоть копейку?

– Возьмете, – заверил ее Козырев. – Я лично заинтересован в вашей победе. Если пожелаете, можете возместить мне расходы из полученной премии. Она достаточно велика.

Надежда задумалась, потом тихо спросила:

– А если я проиграю?

– Исключено.

– Вы так уверены в моих силах?

– Уверен, – сказал Козырев. – Отныне все счета присылайте мне. Работу швей я также оплачу. Можете считать меня совладельцем вашей коллекции. Контракт пришлю с курьером после того, как его подпишет юрист.

## Глава 12. Триллер

Ткани для коллекции Надежда велела перенести в свой кабинет. Рулоны составили в угол, предварительно выстелив пол чистой оберточной бумагой.

Весь день Надежда перебирала ткани, расстилала их на столе, укутывала манекен, прибрасывала на себя и смотрелась в зеркало. Потом шла к столу и делала зарисовки. Неожиданно ей в голову пришла идея набивного рисунка для ткани.

Надежда нарисовала акварелью нежный букет роз на фоне заиндевелых веток деревьев, отсканировала, загрузила в компьютер и составила повторяющийся раппорт[10]. Распечатав один фрагмент на цветном принтере, она отправилась к матери.

– Как тебе нравится? – Надежда показала Ираиде Самсоновне свой рисунок.

Та встала из-за стола и подошла ближе:

– Какая прелесть!

– У меня появилась идея.

– Ты опять про коллекцию? – вскинулась Ираида Самсоновна. – Говорю тебе: это бесполезный перевод наших денег.

– Хочу тебя успокоить. У меня появился спонсор. Сергей Аполлинарьевич Козырев берет на себя все расходы по созданию коллекции, включая оплату работы швей.

– Это другое дело. – Ираида Самсоновна взяла в руки рисунок. – Ну ты посмотри, что за прелесть… Ты рисовала?

– Я.

– К чему это применимо?

– Хочу нанести рисунок на ткань.

– Покрасить?

– Можно сказать и так.

– А ну-ка расскажи. Как интересно…

– Существует новая технология – сублимационная печать. Сначала полноцветный рисунок наносится на бумагу – это промежуточный носитель. Потом бумагу прокатывают вместе с тканью через нагретый барабан специального каландрового термопресса, и рисунок переходит на ткань.

– Боже мой, как это сложно… – удивилась Ираида Самсоновна.

– Все очень просто – я только отсылаю на производство белую ткань и рисунок. Там его наносят и возвращают мне ткань, но уже с рисунком. У этой технологии только один минус – ткань должна быть смесовой или полиэфирной. Натуральные ткани не окрашиваются.

– Прекрасная идея. Обязательно печатай с запасом – предложим нашим клиенткам эксклюзив. За все платит Козырев?

– Козырев.

Ираида Самсоновна кивнула:

– Делай с запасом.


Спустившись в гостиную, Надежда наткнулась там на Акчурина, черноволосого адвоката, с которым познакомилась на приеме.

– Здравствуйте, Руслан, – она протянула руку. – Вы на примерку?

Он ответил рукопожатием и вежливо улыбнулся:

– Жду Анастаса Зеноновича, чтобы снять мерки для пошива костюма. – Он огляделся: – Здесь очень мило. Должен заметить, среди ваших клиенток есть жена и дочь моего друга. Они рассказывали о вас много хорошего.

– Кто такие? – заинтересовалась Надежда.

– Леся и Анфиса Мешакины.

Она сдержанно подтвердила:

– Они – наши клиентки.

– Слышал, что Анфиса учится в Лондоне?

– Неужели сам Мешакин вам не рассказывал?

– Возможно, рассказывал, вот только я не помню. – Акчурин достал визитную карточку и протянул Надежде: – Адвокатское агентство «Акчурин и сын», к вашим услугам.

– Я уже говорила вам, что у меня есть адвокат, – сказала Надежда, но все же взяла карточку.

– Ах да! Тот самый молодой человек. Его фамилия, кажется, Фридманович.

– Марк – ваш ровесник, – Надежда взглянула на карточку: – «Акчурин и сын»… Ваш сын тоже адвокат?

– Сын – это я. У нас с женой, к сожалению, нет детей.

– Значит, адвокат – ваш отец? Я поняла. – Надежда улыбнулась: – Могу предложить чай или кофе.

– Спасибо. Я обо всем попрошу Викторию.

– А я как раз иду в закройную, сейчас потороплю Анастаса Зеноновича.

Она вышла из гостиной, с тем чтобы направиться в производственные помещения. Войдя в закройную, напомнила Тищенко:

– Анастас Зенонович, вас ждет клиент.

– Сейчас, сейчас, – он закончил выметывать подборт пиджака и, надев его на манекен, взял сантиметровую ленту. – Уже иду.

Надежда положила на стол перед Соколовым эскизы:

– Валентин Михайлович, с сегодняшнего дня мы начинаем работать над коллекцией.

Соколов пересмотрел их один за другим и сказал:

– Я бы попросил почетче прорисовать конструктивные членения деталей.

– Сделаю.

– Будем отшивать макеты?

– Они необходимы, чтобы проверить посадку.

– Лекала буду делать постепенно, вперемешку с заказами.

– Как вам будет удобно, однако нужно успеть к сроку.

– Я постараюсь.


Вернувшись из закройной, Надежда сказала Виктории:

– Как только Тищенко освободится, попросите его подняться ко мне.

Минут через двадцатьТищенко пришел в ее кабинет:

– Вызывали?

– Присаживайтесь, – Надежда указала ему на диван и сама села рядом. – У меня к вам разговор.

– Понимаю. Иначе бы не позвали. Я в чем-то провинился?

– Нет-нет… Что вы… Речь пойдет совсем о другом.

– Надеюсь, вы не станете примирять меня с Соколовым?

– Мы с Ираидой Самсоновной приняли совсем другое решение. У вас будет своя закройная.

– Прекрасно! Еще бы я попросил взять мне помощника для подрезки приклада.

– Возьмем.

– Ну, что же… – Тищенко встал с дивана. – Тогда я пойду. Мне нужно работать.

– Постойте.

Он нехотя сел:

– Что-то еще?

– Не буду лукавить и спрошу напрямую. В вечер смерти Шимаханского вы делали ему примерку?

– Конечно. Но откуда взялся такой вопрос?

– Я просматривала ваш график работ. Вторая примерка у Шимаханского была за день до той, последней. Вы бы не успели подготовить костюм к третьей примерке. Повторю вопрос: вы делали Шимаханскому примерку в день приема?

Тищенко опустил голову и проронил:

– Ответ – нет.

– Тогда зачем вы с ним разыграли весь этот спектакль?

– Я ничего не разыгрывал.

– Не понимаю…

– Антон Геннадьевич придумал этот предлог, чтобы поговорить со мной без свидетелей.

Надежда недоуменно пожала плечами:

– У вас была масса возможностей, в том числе поговорить по телефону. Что за глупая конспирация?

– В гостиной и фойе были люди. Я предложил Шимаханскому пройти в закройную, но он отказался, сказав, что там в любой момент может появиться Соколов. Уйти для разговора в мужскую гостиную мы не могли, не предупредив об этом вас.

– Да это просто триллер какой-то, – Надежда нахмурилась. – Вы немедленно должны мне все рассказать.

– Простите, Надежда Алексеевна…

– За что?

– Я некоторым образом обманывал и использовал вас.

– Как?

– Шимаханский предложил профинансировать ателье по пошиву мужских костюмов и предложил мне партнерство. Речь шла не только о биспоуках. Он также хотел шить made to measure[11]. В тот вечер Антон Геннадьевич сообщил, что заключает контракт со шведской фирмой. Мы обсуждали специальные пункты контракта, в которых разбираюсь только я. Утром Шимаханский планировал подписать контракт со шведами.

– Вы планировали уйти от меня?

– Я не мог отказаться от такого выгодного предложения.

Надежда помолчала, потом тихо сказала:

– Отчасти я понимаю вас. Но зачем же было мне врать? Мы с Ираидой Самсоновной купили для вас помещение, потратились на ремонт. На мой взгляд, это непорядочно.

– Простите.

– Насколько я понимаю, смерть Шимаханского все изменила?

# Примечания

1

На балу по сути синоним слова «жених».

2

Подставка – этажерка для цветов.

3

Bespoke – индивидуальный пошив мужского костюма по всем канонам и правилам классического портновского искусства.

4

Книга «Призраки Замоскворечья».

5

Линия соединения воротника и лацкана.

6

Остатки тканей после отшива сезонных коллекций.

7

Книга «Призраки Замоскворечья».

8

Пустой, никчемный человек.

9

Бальная книжечка, в которую дама записывала танцы и имена кавалеров.

10

Базовый элемент орнамента, часть повторяющегося узора.

11

Пошив мужских костюмов по индивидуальным меркам на фабрике.