# Балканский рубеж

Иван Сергеевич Наумов

Прошло ровно 20 лет с того дня, как наши десантники в феврале 1999 года взяли приштинский аэропорт. Роман подробно рассказывает об этом событии.

Тем, кто только собирается посмотреть или уже посмотрел фильм «Балканский рубеж», будет полезно прочитать эту книгу. Великолепный литературный слог, мастерски прописанные образы героев, острый драматизм и вечный библейский вопрос о Добре и Зле идеально дополнят впечатления от фильма.

Автор романа Иван Наумов неоднократно побеждал в литературных конкурсах «Мини-Проза», «Русский Эквадор», «Творческая Мастерская».

Югославия. 1999 год. Российская спецгруппа получает приказ взять под контроль аэродром Слатина в Косово и удерживать его до прихода подкрепления.

Но этот стратегический объект крайне важен албанскому полевому командиру и натовским генералам. Группа вынуждена принять неравный бой с террористами. К аэродрому устремляются российские миротворцы и силы НАТО. Мир вновь близок к большой войне.

Но командиру спецгруппы Андрею Шаталову не до политики: в аэропорту среди заложников его любимая девушка Ясна…

© Наумов И.С., 2018

© ООО «Апгрейд Вижн», «Балканский рубеж», 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

## Пролог

Деревня Лешичи, автономный край Косово, Югославия

Январь 1999 года

Недоумение, убеждал себя Драган Милич, комиссар полиции общины Глоговац, все от недоумения! Он размашисто шагал от служебного микроавтобуса вниз под горку по ломкой жухлой траве. Навстречу плыл протяжный собачий вой.

Минуту назад на подъезде к Лешичам словно чужая рука сдавила горло, и не стало возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть. Вместо того чтобы велеть Петару остановить машину, пришлось просто ткнуть указательным пальцем перед собой: тормози тут!

Миличу недавно стукнуло семьдесят, но ему было плевать. Возраст не означает ничего, по крайней мере, здесь и сейчас. Молодые умирают чаще стариков. Уж он-то знал наверняка.

Деревня за спиной Милича догорала блеклыми январскими дымками. Из-под черепичных крыш сочились ленивые сизые завитки, там и тут, домах в десяти. Не такая уж большая деревня. И сгорели пока не все дома. Сербы из Лешичей должны сами сделать правильные выводы и убраться прочь из Косова, освободить место. Тем, кто поджег деревню, все равно, куда подадутся эти сербы – к родственникам в других краях Югославии, на заработки в сытую Германию или просто на тот свет.

Умом Милич понимал логику врага, но сердце не соглашалось признать ее человеческой. Разве люди могут такое делать, спрашивал он себя снова и снова. Недоумение. Брезгливое и безысходное недоумение.

Тропинка к запруде, протоптанная летом, едва угадывалась в присыпанной снегом траве. Милич осторожно откашлялся, прочистил горло, попытался что-то буркнуть себе под нос, но звука по-прежнему не вышло.

У высоких камышей его встретил Марко Окович, новый криминалист, прибывший всего месяц как взамен погибшему. К счастью, Окович заговорил сам, и Миличу оставалось только кивать.

– Не сразу нашли, комиссар. За камышом не разглядишь. Псина привела.

Тропинка петляла по самой кромке воды к полосе чистого речного песка. Милич едва не наступил на собаку. Дворняга дворнягой, хвост в репьях, здоровые уши, коротковатые лапы.

А потом он увидел девушку. Собака сидела прямо над ее головой и выла, выла, выла, запрокинув голову в серое беспросветное небо.

Тело лежало в воде у самого берега. Какая славная, подумал Милич, разглядывая лицо девушки. Брови вразлет, нежная кожа, ямочки на щеках. Наверное, нет и двадцати. Не было. И не будет.

– Опять скальпелем, – сказал Окович. – Разрез ровный, аккуратный. Рука хирурга.

Милич нагнулся над телом, приподнял окровавленную ткань на животе девушки, обнажил длинную дугу разреза. Собака ненадолго умолкла, посмотрела на Милича, на девушку, лизнула ее в лоб.

– Если из местных, – продолжал криминалист, – значит, оперировали прямо здесь, в деревне. Изъяты печень и почки. Но тут никаких условий. Ерунда какая-то…

Ерунда какая-то, механически повторял Милич, возвращаясь по тропинке в деревню. Ерунда еще какая!

Он откашлялся и попытался произнести это вслух. Невразумительное сипение.

Куда делся голос? Может быть, все дело в ярости? – подумал Милич. У девчушки были бы такие красивые дети. И муж, и дом, и работа, и заботы. И любящие внуки. И спокойная старость – очень, очень не скоро. Бы! Потому что кто-то решил иначе – и надеется остаться безнаказанным.

С новым выдохом из груди Милича вырвался угрожающий низкий рык.

Да, решил он. Пожалуй, все-таки ярость.

* * *

Войдя в Лешичи, Милич словно провалился во времени на пятьдесят пять лет назад. Тогда разрозненные партизанские группировки наконец-то наладили взаимодействие и понемногу начали выдавливать немцев с Балкан. В феврале сорок четвертого отряд, в котором состоял пятнадцатилетний Драган, спустился с гор и первым вошел в оставленную эсэсовцами деревню. Милич позабыл ее название, но навсегда запомнил то, что там увидел. И это было очень похоже на Лешичи.

Редкие наносы снега. Дым из-под стрех. Разбросанные тела. Как будто все одновременно бежали в разные стороны, а потом упали. В сорок пятом верилось: сделано все, чтобы такое не повторилось. Но – вот оно снова. Здесь, в Косове, дома.

Полицейским хватало работы. Приходилось стараться и за пожарных, и за врачей. Из подвального окошка горящего дома только что вытащили пожилого сухопарого мужчину. Милич знал его с незапамятных времен, хотя и не близко. Цветко, школьный учитель. Жив. Повезло.

Фотограф отщелкивал пленку за пленкой. Вспышка отмечала его скорбный путь.

Следователь опрашивал местных жительниц. Сбившись в испуганную стайку, они галдели наперебой, и требовалось терпение, чтобы вычленить из их сбивчивых выкриков достоверную информацию.

– …Вон оттуда, с холмов! Сначала десять, потом еще десять!

– …Скажешь тоже. Полсотни, не меньше!

– …Все с пулеметами, пушками!

С дальнего конца деревни привели под руки полуслепую старуху, уважительно усадили на лавочку у колодца. Милич поспешил к ней, взял ее ладонь в свою.

– Матушка Божена! Волновался, как вы?

Она повернулась к нему на звук голоса.

– Что со мной сделается? Я свое давно отбоялась. А когда страха нет, то и смерть не торопится. – Матушка Божена протянула руку, пригнула Милича к себе, ощупала пальцами его лицо. – И тебя, Драган, она пока сторонится.

– Правильно делает. Я еще сам за ней поохочусь. Люди сказали, вы видели что-то? – Милич всматривался в ее незрячие белесые глаза.

– Змеиные времена, Драган! Дурное время, злые вести. Враг перестал прятаться, он больше не боится. Чужое делает своим. Живое делает мертвым. Его провозвестники повсюду. Некому закрыть им дорогу.

– Что вы видели, матушка Божена? – осторожно спросил Милич.

– Черная женщина идет впереди, торит врагу путь.

Стоящие рядом соседки закивали, зашумели:

– Приезжала… Неместная, на мотороллере, с пути сбилась…

Но набирающий силу голос матушки Божены перекрыл их гомон:

– Чернее угля, чернее ночи, тьма без звезд. Сгнившая изнутри, мертвая душой. Избави… Избави…

На мгновение Миличу показалось, что он видит залитую солнцем дорогу, а на ней черную дрожащую тень, размытый силуэт женщины на мотороллере.

– Как выглядела? – уточнил он. – Рост, худая-толстая? Смуглая или светлая?

– Только дорогу спросила на Глоговац, – уточнила одна из соседок, – волосы под платком, очки от солнца.

Другая дополнила:

– А как уехала, и десяти минут не прошло – бандиты!

Матушка Божена начала едва заметно раскачиваться, погружаясь в какой-то свой мир, то ли предрекая страшное, то ли молясь:

– Простирает крылья! Избави… Избави…

Милич осторожно отпустил ее руку и пошел к крайнему дому – туда подъехал армейский джип.

* * *

В последнее время о политике старались молчать. Общее ощущение надвигающейся неизбежной беды сводило на нет желание кому-либо что-либо доказывать.

Да, после Второй мировой войны албанцев в крае селилось все больше. Да, другой язык, чужая культура и иная вера. Сербы окончательно стали меньшинством – разве только на севере края, в Метохии, еще соблюдался паритет. Югославская Федерация казалась готовой к таким вызовам, способной выложить народы и культуры в драгоценную мозаику единого справедливого государства.

Где же произошла ошибка? Когда еще не поздно было хоть что-то исправить?

Полыхнуло, да как! И сначала не в Косове. Хитрым маневром в девяносто первом бескровно отделилась Македония, малой кровью – Словения. А дальше – только ужас и смерть. Хорватия и Босния – многолетняя резня, все против всех, без жалости, до упора. Миротворческие силы – как мазь на обрубки.

Югославия зализала раны, и уже казалось, что худшее позади, когда аккуратно сложенный костерок на юго-востоке разгорелся от умело поднесенной спички. ОАК – Освободительная армия Косова – заявила о своих целях. «Косову – независимость!» – лозунг подхватили дипломаты и журналисты, политики всех мастей и рангов за пределами Югославии. «Косово для косоваров!» – услышали те, кто реально находился рядом. Такое обманчивое эхо.

Банды ОАК ушли из подполья в горы, подпитанные оружием и идеологией из рук щедрых кураторов. Террор нарастал по экспоненте, и, когда все пошло вразнос, югославскому правительству осталось только ввести в край регулярные войска.

У многих думающих людей возникло одинаковое ощущение: ловушка захлопнулась.

Полковник Слободан Брегич воевал за свою землю – на своей земле, так же как его отец в сороковых и дед в десятых. Косово Поле – здесь зародилась сербская идентичность, колыбель и сердце страны. В свои сорок восемь Брегич давно не питал иллюзий о мирных договоренностях с бандитами и прочей дилетантской шелухе. На вверенной ему территории – кусочке священной земли – действовал жестокий и хитрый противник. И у противника было имя.

На беленой стене крайнего дома деревни Лешичи изогнулась багровая загогулина, похожая на змею с разинутой пастью. Бурая тряпка, послужившая художнику кистью, валялась здесь же. А чуть поодаль в бурьяне лежал старик с перерезанным горлом. Крови для живописи вокруг было в избытке.

Брегич смотрел на змею, не отрывая взгляда. Милич остановился у него за спиной.

– Здравствуй, дядя Драган, – не оборачиваясь, сказал Брегич. – Смотри, это снова Смук. У него уши за каждым кустом. Еще вчера здесь стоял наш пост. А как только сняли охранение…

– Здравствуй, Слобо! – ответил Милич. – К Смуку у меня свой счет, не короче твоего.

Брегич убежденно помотал головой:

– Полиции здесь не справиться. Я иду за ним, дядя Драган! Мы доберемся до гнезда Смука и спалим его дотла.

– Иначе и быть не может, – сказал Милич.

Они замолчали каждый о своем, и стали слышны сбивчивые заклинания матушки Божены:

– На всех дорогах кресты и ямы. Земле не родить, и хлебу не зреть… Ни мира, ни покоя, мор и глад. Молнии с неба, огонь из-под земли! Ни жалости в сердцах, ни веры пастырям. Окаянные дни, змеиные времена!

## Часть первая. Система координат

### Глава 1

Зона ответственности российского миротворческого контингента, Босния

Январь 1999 года

Ветер дул со стороны моря, от далекой северной Адриатики, негостеприимной в это время года. «Вороньи дни» – последняя неделя января, стылая водяная взвесь повисает в воздухе, оседает соленой пленкой на лице, одежде, автомобильном стекле.

Ветер не знал границ – тем более новых границ – и гнал воздушные массы через хорватское побережье за боснийские перевалы к сербским холмам и венгерским равнинам. Мертвая серая трава колыхалась в такт его дыханию. Лужи обрамлялись хрупкими ледяными узорами.

Дорога вилась ниточкой по горному склону, а потом выбралась на плоскогорье, распуталась и вытянулась струной в направлении Обриежского перекрестка.

Защитного цвета «уазик» с черными русскими номерами бодро продвигался по пустынной дороге, объезжая ямы и притормаживая на трещинах в давно не чиненном асфальте. В сотне метров за ним следовал БТР с надписью «SFOR» на обоих бортах.

Сержант Цыбуля уверенно прокладывал траекторию «уазика» между многочисленными препятствиями. В салоне было тепло – даже немного чересчур, но полному ощущению комфорта мешали неудобные вопросы майора Шаталова. Цыбуля уже не чаял добраться до блокпоста, лишь бы только прекратилась историко-географическая викторина.

– Ну что – «так точно», Цыбуля? Ты не увиливай, это со мной не работает. Так как королевство называлось? Сербское?

Цыбуля покосился на Шаталова, пытаясь угадать по его лицу правильный ответ. Куда там! На всякого хитрого сержанта найдется такой вот майор. Глаза чуть прищурены, но смотрит открыто, даже чуть по-детски. Вроде и не улыбается, а как будто через секунду рассмеется. Рожа пиратская: широкоскулая, загорелая, подбородок драчуна. С таким в домино играть не садись. Решился Цыбуля и – как в холодную воду:

– Так точно, товарищ майор! Сербское!

Вздохнул товарищ майор с глубоким командирским сожалением:

– Нет, сержант. Делаю вывод: ты вчера всю мою пламенную речь в одно ухо впустил, из другого выпустил. А потом еще и помещение между ушами проветрил, чтобы, не дай бог, в нем что-нибудь полезное не задержалось.

– Какое помещение, товарищ майор? Извините, отвлекся, дорога сложная!

Как назло, начался приличный участок шоссе, прямой как стрела и со свеженьким асфальтом. Шаталов с усмешкой взглянул на своего шофера.

– Сербов, хорватов и словенцев. Эс-Ха-Эс. Так королевство называлось. Я же тебя просвещаю, Цыбуля, чтоб ты образованным человеком рос, умственно развивался, а ты саботируешь!

– А боснийцев, Андрей Иванович?

– Что – боснийцев?

– Ну, королевство! Сербов, хорватов… А боснийцев?

На обочине чернел скелет сгоревшего автобуса. И сержант, и майор проводили его взглядом. Цыбуля – задумчиво, представил, как тут все было до прихода миротворцев. А Шаталов – цепко, внимательно: не шевельнется ли в окне или под колесом силуэт стрелка. БТР в зеркале заднего вида повел башней, хищно пошевелил пулеметом, прикрывая «уазик».

– Резонный вопрос, Цыбуля! – неторопливо, по-профессорски продолжил Шаталов. – Не было тогда никаких боснийцев. Потому что это те же сербы, только обращенные в ислам. При турках еще. Название – «бошняки», «боснийцы» – потом уже придумали.

Проснулась рация, затрещала, зашуршала. Сквозь помехи пробился голос лейтенанта Бражникова:

– Черешня, Черешня, прием!

Шаталов взял микрофон:

– Здесь Черешня. Цветем и пахнем. Прием!

– Черешня, рановато зацвели, завтра снова заморозки. Пришла ориентировка на сараевских друзей: старая белая «Ауди», на заднем стекле желтая наклейка. В машине трое или четверо, предположительно вооружены. Подтвердите получение, прием!

– Подтверждаю, прием.

– Соседям передайте на блокпост. Вы не там еще? Прием.

Шаталов всмотрелся в вырастающие на горизонте постройки.

– Да почти уже…

* * *

Перед блокпостом дорогу перекрывали бетонные блоки. В них упиралась очередь из нескольких десятков легковых и грузовых машин, мотоциклов, подвод. Боснийский регулировщик с царственным видом пропускал их по одной на извилистую змейку между блоками. Еще трое полицейских досматривали транспорт и пассажиров. Чуть в отдалении переминались с ноги на ногу экипированные по самую макушку американские миротворцы. Бронежилеты до подбородка, каски на глаза, руки на стволах. Гаранты спокойствия и правопорядка.

«Уазик» и БТР вывернули на встречку, огибая очередь. Водители и пассажиры машин дожидались проверки без суеты. Кто-то курил, кто-то дремал за рулем. Там и сям попутчики собирались небольшими стайками, разговаривали, спорили, обсуждали новости, травили байки. Впереди на пригорке топорщились неопрятные навесы дорожного рынка.

– Знаете, товарищ майор, зачем пиндосы ремешки касок так туго затягивают? – спросил Цыбуля.

– Не пиндосы, а наши американские коллеги. Ну? Не от ветра же?

– А чтобы пасть не разевали! – доложил сержант и радостно фыркнул. Молодец: сам пошутил, сам посмеялся.

Широкий перекресток рассекал рыночную площадь – лабиринт из рытвин и кочек застывшей грязи. Под навесами по периметру площади шла бойкая торговля. Консервы из гуманитарной помощи, электрочайники, телевизионные антенны, живые цыплята, газировка, домашняя сливовица и ракия в бутылках из-под газировки – маленькие радости послевоенной жизни…

Над навесами возвышалась несуразная двухэтажная кирпичная коробка с плоской крышей. Перед ней на обочине стояли два «Хамви» с надписями «SFOR» на бортах. «Уазик» остановился рядом, БТР выехал на центр перекрестка.

Из «Хамви» навстречу Шаталову неторопливо вылез майор Джеймс Роджерс – настоящий громила, из таких в кино обычно делают злодеев, хотя этот вроде был ничего. Они дружелюбно пожали руки.

– Снег будет! Вы там в Техасе любите снег? – вместо приветствия по-английски спросил Шаталов. Произношение у него было так себе, но это не мешало.

Роджерс ухмыльнулся:

– Мы там в Техасе больше любим нефть и виски. И ваши шутки в сибирском стиле. Хорошая дорога?

Шаталов пожал плечами:

– Хорошая дорога здесь до войны была. Наверное. Легкая смена, без происшествий?

– Тишь и покой. Все проблемы вам на завтра оставили.

Полицейские как раз начали досмотр очередной машины. Рутина: багажник, капот, бардачок, простучать двери и крышу. Через зеркальце на длинной ручке проверить днище.

– У нас сигнал, – сказал Шаталов. – «Ауди». Цвет белый. Желтая наклейка на стекле. Три или четыре человека. Вооружены. Очень вероятно, что вооружены.

Роджерс посерьезнел:

– Наркотики? Оружие?

– Поймаем – узнаем.

Роджерс что-то негромко сказал в рацию на плече.

Американский снайпер сидел на крыше. Спиной к кирпичному ограждению, со сникерсом в одной руке и бутылкой колы в другой. Он кивнул невидимому собеседнику, торопливо откусил батончик и отпил из бутылки. Взяв винтовку, встал на одно колено, прицелился в сторону ближайшей автомобильной очереди к блокпосту.

В прицеле поплыла одна машина за другой. Снайпер пропускал грузовики, внимательнее изучал светлые легковушки. Ярко одетая разбитная девица заметила его и послала воздушный поцелуй. Микроавтобус, мотоцикл, подвода… Чумазый мальчик лет пяти с куском хлеба в руке замер, глядя прямо на снайпера широко раскрытыми глазами. Перекрестие прицела застыло у мальчика на лбу. Снайпер резко повернулся, начал проверять следующую цепочку машин.

– Чашку кофе? – спросил Роджерс.

– Местного или привозного? – уточнил Шаталов.

– Здесь кофе не растет.

Роджерс достал из салона «Хамви» термос.

В водительском окошке «уазика» нарисовался Цыбуля.

– Товарищ майор! Я тут за сигаретками метнусь, а? Пять секунд!

Шаталов оглянулся на торговые ряды, отпустил сержанта кивком головы. Роджерс протянул крышку-стаканчик от термоса. От кофе поднимался пар. Шаталов отпил.

– Спокойнее стало в последнее время, да? – спросил он, глядя, как Цыбуля неуклюже прыгает через лужи к навесам.

– Здесь успокоилось – в Косове разгорается, – философски ответил Роджерс.

– И что там разгорается?

– Сербская армия подавляет местное население. Косовары – отдельная нация, они будут бороться за свою свободу.

Шаталов пожал плечами:

– Мы, наверное, разные программы по телевизору смотрим. Косово – это Сербия. Бандиты спускаются с гор и убивают людей. Даже если они называют себя армией, то все равно остаются бандитами.

– Они сражаются за свою независимость, за освобождение, – убежденно сказал Роджерс.

– Ага, за освобождение. От сербов. До последнего серба.

– Давно хотел спросить: у вас все еще есть в армии… zampolit? Так это называется?

– Сведения о численности и составе воинского соединения не подлежат разглашению, – с улыбкой отчеканил Шаталов.

– Значит, есть. Твой ум подвергается воздействию. Советская пропаганда.

– Зато вы – как судьи всем. Одни знаете, что правильно, а что нет. Что, уже готовы в Югославию выдвигаться? Вчера в Багдаде – завтра в Белграде?

– Чушь. Война в Европе – как ты себе это представляешь? Прилетят самолеты и начнут сбрасывать бомбы на европейские города? Еще одна параноидальная идея в стиле «холодной войны». Ты же помнишь это время, да? Долгая и опасная история! Все наши ядерные ракеты, подлодки, палец застыл над кнопкой, и все такое. Но «холодная война» закончилась, Андрей! И это главное! Все остальное – мелкие заварушки, не в счет.

Шаталов пил кофе и молча слушал Роджерса. Но перед глазами вставали совсем другие картины. Не в счет, Джимми, не в счет…

…«Вертушка» с горящим двигателем жестко приземляется на горный склон. Душман в пыльном тюрбане выпускает еще один «стингер» в уже упавшую машину, не оставляя ребятам ни малейшего шанса…

…Деревенская улица в пригороде Тирасполя. Молдавские солдаты перебегают от дома к дому. Один забрасывает гранату в открытое окно. Внутри беленой крестьянской хаты распускается огненный цветок, через секунду вспыхивает соломенная крыша…

…Арабский наемник, уперев ствол пистолета в лоб стоящему на коленях пацану-первогодку в пехотной форме, ждет, когда его чеченский друг разберется с кнопками видеокамеры. Загорелся кружочек – пошла запись…

А Роджерс продолжал свой проникновенный монолог:

– И вот мы стоим с тобой здесь, черт знает где, американец и русский, делаем общее дело: следим, чтобы местные ребята не взялись за старое. Раз мы смогли помириться, смогут и они, а?

У Роджерса зажужжала рация. Он отвлекся от разговора, отошел в сторону, начал быстро и негромко отдавать команды. Шаталов повертел в пальцах пустой стаканчик, поставил его на крышу «Хамви». Хороший ты парень, Джимми. Жаль, правда у нас разная.

* * *

Тем временем у Цыбули шла к успешному завершению коммерческая сделка. Сбивать цену он умел и любил. Пожилая торговка тоже была не лыком шита, но под напором сержанта явно сдавала позиции.

– Видишь, мать, звездочек нет, лычка только! – по-русски втолковывал ей Цыбуля, стучал себя пальцем по плечу. – Я не офицер, понимаешь? У офицеров денег мало, а у меня вообще нету! Вот, смотри!

Вывернул, обхлопал карманы комбинезона, развел руками. Шлепнул ладонью по прилавку, оставив на нем единственную купюру в пять немецких марок.

– Вот все, что есть, от сердца и желудка! Немецкие деньги, валюта! Давай, мать, уважь бойца.

Торговка продвинула к Цыбуле по прилавку пачку сигарет, отчеканила по-сербски:

– Четыре марки – пачка!

Цыбуля недовольно замотал головой, придержал купюру, показал на пальцах: две.

– Две, две пачки дай, хозяюшка! У меня полвзвода без курева, этому стрельни, того угости, и нету пачки. Две!

– Много тут таких умных! Тут марка, там марка, а потом товар покупать не на что. А то еще динары старые суют, и все такие бедные, каждому в положение войди, каждого уважь! Никакой совести!

Выдернула у Цыбули из-под пальцев купюру, положила на прилавок вторую пачку.

– Ах ты ж моя красавица! – Цыбуля перегнулся через прилавок, чмокнул торговку в щеку, схватил сигареты и двинулся вдоль рядов. – Вернусь! Привози еще! Будешь эксклюзивный поставщик! Так держать, мать!

Торговка, отдуваясь, с усмешкой покачала головой ему вслед.

Цыбуля обошел большую лужу, спрятался от ветра в проход между фанерными стенками навесов, достал сигарету, нашарил в кармане спички, прикурил. А когда поднял взгляд от разгорающегося огонька, то сквозь приоткрытые ворота невысокого сарая в глубине проулка увидел, как трое местных закрывают брезентовым чехлом белую «Ауди». Один из них недобро зыркнул на Цыбулю и отвернулся. А желтый «пакман» смотрел на него с заднего стекла, разинув рот.

* * *

Роджерс выключил рацию. Шаталов показал ему пальцем на стаканчик:

– Спасибо. Вкусный кофе, Джимми! Никаких «Ауди»? Никаких вооруженных парней?

– Я же сказал, что все проблемы – вам на завтра… – Роджерс уставился куда-то за спину Шаталову, и тот обернулся.

От торговых рядов, не разбирая дороги, мчался Цыбуля с выпученными глазами.

– Товарищ майор! Там, на задах… – закричал он издалека. – Сарай… «Ауди»… Та!

Двое боснийских полицейских неподалеку оторвались от проверки очередного автомобиля и с подозрением наблюдали за Цыбулей.

– Тревога! – бросил Шаталов Роджерсу, срываясь с места.

На бегу оглядывая площадь, он махнул рукой бронетранспортеру, указал на ближайшую брешь в торговых рядах.

– Дерьмо! – констатировал Роджерс и прилип к рации. Американские солдаты заозирались, пытаясь понять, что происходит, и постепенно приходя в движение.

Шаталов мчался к проходу в рядах, Цыбуля затормозил и присоединился к командиру.

– Сержант, за мной! Сколько?

– Одна, одна машина! «Ауди», белая…

– Цыбуля! – зло рявкнул Шаталов.

– Трое, товарищ майор!

Опрокинув штабель пустых фанерных ящиков, БТР погрузился в рынок. Краем глаза Шаталов заметил, что позади с автоматами наперевес бегут американцы. Он вынул из кобуры пистолет и отщелкнул предохранитель.

### Глава 2

Визжа резиной, белая «Ауди» вынырнула из сарая и свернула в сторону от Шаталова. Он выстрелил в колесо и промазал.

Наперерез машине из соседнего проулка выкатился БТР. «Ауди» рванула задним ходом – прямо на Шаталова. Со второй попытки он попал. Легковушка вильнула и вспахала бампером фанерную стену, пока не уткнулась в опорный брус.

Молодой босниец в адидасовском костюме выпрыгнул с переднего сиденья, но бежать было уже некуда. Подоспевшие американцы скрутили его и положили на землю. Водитель не смог вылезти через зажатую стеной дверь и обреченно полез из машины через пассажирское кресло. Шаталов взял его на мушку.

– Держи руки перед собой, – посоветовал он по-сербски. – Так, чтоб я видел. Выходи медленно, тут все вокруг нервные, пристрелят тебя ненароком.

Водитель, мелко кивая и держа ладони перед лицом, шагнул из машины на землю. Упаковали и этого.

Роджерс открыл задний багажник и присвистнул: под цветным одеялом лежало несколько карабинов, два «узи» и коробка с гранатами. Шаталов хлопнул его по плечу.

– Хорошая работа, Джимми. На медаль!

Возникший рядом Цыбуля напомнил:

– Трое было…

– Ну, ты машинку-то подгони! – негромко велел Шаталов.

Цыбуля исчез. Шаталов быстро ввел Роджерса в курс дела: показал, откуда выехала «Ауди», посоветовал поискать третьего контрабандиста. Американцы слаженно, как на учениях, начали окружать сарай. В проходах понемногу стал собираться рыночный люд, любопытствуя.

– Андрей, помощь нужна?

Это из бэтээра выбрался капитан Воронов. Надежный мужик и толковый офицер, только физиономия подкачала: всегда казалось, что Воронов либо только что выпил, либо с жесткого похмелья.

Шаталов кивнул на американцев.

– Не наша вахта, Вадим!

Те как раз, прикрывая один другого, проникли в открытый сарай. А что смеяться над их танцами, подумал Шаталов, грамотно действуют. Пулю схлопотать – дело нехитрое, лучше уж перестараться. Техника безопасности – штука нужная.

Где-то по ту сторону сарая хлопнула дверь, раздался предупреждающий крик миротворца, Роджерс прилип к рации.

Снайпер беспомощно шарил прицелом по лоскутному одеялу крыш. В прорехах между темными пятнами рубероида, ржавыми железными листами и кусками старого шифера мелькал силуэт бегущего человека. Босниец-контрабандист по задворкам торговых рядов выбрался с рынка, перепрыгнул широкую канаву, нырнул под защиту автомобильной очереди, побежал по обочине вдоль ожидающих проверки машин.

– Вижу его! Могу зацепить гражданских, – доложился снайпер, перекладывая решение на старшего.

– Никаких трупов в мою смену! – заквакал из рации голос Роджерса. – Возьмем так!

Беглец скинул с мотороллера худосочного подростка и прыгнул в седло. В прицеле снайпера замелькали борта грузовиков, крыши автомобилей.

– Восточная дорога. У него мотороллер. Уходит.

Отчаянно виляя, пригнувшись к рулю, контрабандист мчался мимо машин по краю обочины. С рыночной площади за ним устремился «Хамви» Роджерса.

Шаталов на ходу распахнул дверцу подъезжающего «уазика» и запрыгнул внутрь.

– Двигай, двигай, Цыбуля, не рассусоливай! – ткнул перед собой пальцем, показывая дорогу. – Вон туда, за будку!

– Так там проезда нету!

– Не зли меня! И береги колеса.

– Слушаюсь!

«Уазик» проехал по грудам битого шифера и выехал с задворков рынка на сносную проселочную дорогу.

– Вверенный участок, Цыбуля, надо знать до последней тропки, понял? И жми давай, не спи за рулем! Наш друг сейчас в поля ломанется, по шоссе за ним не особо побегаешь.

Расстояние между мотороллером и «Хамви» быстро сокращалось. Внезапно беглец притормозил и съехал с асфальта в сторону, пропал из виду за густым кустарником. «Хамви» остановился у обочины, Роджерс открыл дверь, встал на подножку. Тропинка между кустами спускалась к мосточку в две доски через прихваченный льдом ручей на дне глубокой канавы. Мотороллер на секунду показался на другом склоне и окончательно исчез в зарослях. Роджерс неразборчиво ругнулся.

А «уазик» мчал по проселку, прыгая на ухабах. Когда метрах в двухстах впереди на дорогу вырулил беглец на мотороллере, Цыбуля на радостях вдавил педаль в пол.

– Ядрена-матрена, наш хлопец, собственной персоной!

Машину подбросило на очередной кочке, Шаталов приложился макушкой о потолок.

– Цыбуля, под колеса смотри! Не уйдет твой приятель, тут некуда.

Разумеется, сглазил.

С какой-то боковой тропки-дорожки, фырча слабосильным малолошадным движком, на прямой участок между мотороллером и «уазиком» полез трактор, да еще и с подводой. Цыбуля ударил по тормозам и клаксону одновременно, машину проволокло юзом по грунту.

– Твою ж!.. – Не веря своим глазам, Шаталов смотрел, как медленно-медленно, словно во сне, трактор перекрывает им путь.

С подводы спрыгнула светловолосая женщина лет тридцати с плюсом в белом халате, побежала навстречу «уазику».

Цыбуля снова утопил клаксон в руль, от пронзительного сигнала стая дроздов взлетела из кустарника, а Шаталов ощутил, как заныла и запульсировала десна под давно шатавшейся пломбой.

А этой – хоть бы хны, идет, машет руками, что-то кричит. Шаталов привстал на подножке, сквозь кабину трактора увидел вдалеке спину беглеца, спрыгнул на землю.

– Глухая, что ли? – буркнул себе под нос.

И уже громче, по-сербски:

– Освободите дорогу!

– Помогите, пожалуйста! Транспорта другого нет, боюсь, не довезу!

На подводе, полулежа в сене, стонала роженица, обхватив руками огромный живот.

– Дорогу! В сторону примите! – повторил Шаталов. Толку – чуть.

– Из лагеря беженцев. Тут всего пятнадцать километров, но так мы за два часа не доберемся!

Медсестра? Врач? – уже подошла к нему вплотную. Глаза бешеные, волосы растрепанные.

– Вообще меня не слышит! – констатировал Шаталов по-русски. – Вот курица!

И в ту же секунду схлопотал звонкую и увесистую пощечину.

– Сам курица!

В общем, погоня не задалась.

Женщины разместились на заднем сиденье «уазика». Шаталов с каменным лицом изучал заоконный ландшафт. Контрабандиста и след простыл. Добрый и отзывчивый шофер не преминул поинтересоваться:

– Так за этим, на мотороллере, не едем уже?

– Цыбуля!

– Есть – не злить!

Роженица громко застонала.

Шаталов обернулся:

– Вы уж скажите ей, чтоб терпела. У нас техника казенная. Мы солдаты, а не врачи.

Ответ обескуражил резкостью и несправедливостью:

– Настоящие солдаты сейчас в Косове.

Шаталов, чувствуя, что закипает, снова уставился на дорогу. Не выдержал, добавил по-русски:

– Вот же язва!

Высказался – вроде как и отпустило!

– Так точно, товарищ майор! – поддакнул сержант.

Шаталов заново прокрутил в голове события дня: ориентировку от Бражникова, разговор с Роджерсом, захват подозреваемых.

– Ты хоть понял, Цыбуля, где эта «Ауди» стояла? Она внутри уже была, в зоне безопасности! Значит, кто-то ее туда впустил. Какой-то гаишник местный. Пошмонали для виду – и в сарайчик до темноты. А эти стоят, ушами хлопают! Все красивые из себя, рэмбо да терминаторы. У них под носом бронепоезд провезти можно, даже не чихнут. Союзнички!

Сдержанный смешок с заднего сиденья.

– А вы, девушка, не слушайте, вы же по-русски все равно не понимаете. Едете рожать – вот и не отвлекайтесь!

– По-сербски «Рэмбо» будет «Рэмбо», – сказала обидчица. – А знаете, как «Терминатор»?

* * *

«Уазик» въехал во двор больницы, Цыбуля подрулил прямо к дверям приемного покоя, помог роженице выбраться с заднего сиденья. Шаталов засмотрелся, как санитары укладывают ее на каталку, увозят внутрь. Новая жизнь, подумал он. Это хорошо. Родится мальчишка, а война уже кончилась. Все у него будет в порядке.

В его окошко постучали. Шаталов обернулся, неохотно опустил стекло.

– Спасибо вам, товарищ майор. Про Косово – извините… Ждем перевода еще с осени, и все никак. Здесь-то уже тихо. А там настоящая война. Спасибо – и удачи!

Легкие пальцы чуть коснулись его плеча, а потом она ушла. Полы расстегнутого халата – словно белые крылья. Красиво.

– Как вас зовут? – крикнул Шаталов вдогонку.

Женщина на секунду сбавила шаг, оглянулась через плечо.

– Ясна! Ясна Благович. Красный Крест.

Цыбуля плюхнулся на свое сиденье, покачал головой, резюмировал:

– Та еще язва, товарищ майор!

Шаталов задумчиво смотрел ей вслед.

– Да нормальная… Красный Крест…

### Глава 3

Штаб Вооруженных Сил Юга России, Екатеринодар

Март 1920 года

От далекой артиллерийской канонады в просторном коридоре штаба Вооруженных Сил Юга России чуть подрагивали стекла. Ротмистр Арсений Андреевич Маевский, бледный, не до конца восстановившийся после тяжелого ранения, передвигался, опираясь на тросточку, в самый конец бесконечно длинного этажа. Ему навстречу прошли две сестры милосердия с большими красными крестами на передниках.

В конце коридора рядом с широкой двустворчатой дверью стоял письменный стол, адъютант поднялся навстречу Маевскому и открыл ему дверь в кабинет:

– Ждут-с!

Ротмистр приосанился, шагнул за порог. Дверь мягко закрылась у него за спиной. Отдал честь, щелкнул каблуками – как смог.

– Ваше превосходительство…

Из-за большого рабочего стола ему навстречу поднялся тучный седовласый генерал Тригоров, развел руки для объятий. На одном из двух посетительских мест перед столом сидела заплаканная дама, за спинкой ее стула стоял подросток.

– Арсений Андреевич, голубчик! Живой, на ногах! Рад безмерно!

– На ноге, Сергей Павлович. Отскакался Маевский, отмахался шашкой. Теперь вон… на подпорке.

Ротмистр впервые встретился с Тригоровым, тогда еще подполковником, накануне Германской. Со знакомыми из той невообразимо далекой жизни часто возникала особенная приязнь, сродство душ. Они обнялись. Затем генерал подвел Маевского к столу.

– Позвольте представить… Арсений Андреевич Маевский, ротмистр Первого Конного генерала Алексеева полка, герой Ново-Дмитровской и Тихорецкой. Софья Николаевна Келлер, вдова полковника Келлера. Ее сын Владимир.

– Сударыня, польщен знакомством… Юноша… – Ротмистр поцеловал даме руку, с подростком обменялся рукопожатием.

Тригоров усадил его напротив вдовы Келлера, вернулся в свое кресло, искренне поинтересовался:

– Как ваши, Арсений Андреевич? Есть ли вести?

Маевский неопределенно качнул головой:

– Последнее письмо получил перед Рождеством, из Гельсингфорса. С Божьей помощью, должны бы уже добраться до Берлина.

– Сколько сыну?

– Одиннадцать. – Внимательнее посмотрел на подростка, улыбнулся ему одними глазами. – Наверное, ровесник… Владимира? – Правильнее было бы сказать «ровесник Володи» и сократить дистанцию, но почему-то полное имя показалось более уместным.

Софья Николаевна словно не услышала вопроса. Владимир оробел и тоже не ответил. Повисла неожиданная пауза. Где-то неподалеку проснулась крупнокалиберная гаубичная батарея, стекла заунывно отзывались на каждый залп.

Тригоров ввел Маевского в курс дела:

– Софья Николаевна обратилась к нам по вопросу сугубо личному, но тем не менее связанному с историей и честью Добровольческой армии. Вы ведь были знакомы с полковником Келлером?

– Так точно, еще с Японской. Федор Вильгельмович командовал орудийным расчетом рядом с расположением наших разведчиков. Артиллерия здорово выручила нас под Мукденом. Более не встречались. Хотя по осени несколько директив из штаба приходили за его подписью. Сожалею, что не довелось свидеться.

Тригоров удовлетворенно кивнул:

– С самого начала Германской полковник Келлер служил у Михаила Васильевича Алексеева в штабе Юго-Западного фронта, затем стал его правой рукой в обоих Кубанских походах. И пережил Верховного руководителя, к сожалению, ненамного.

Софья Николаевна перехватила инициативу:

– Федор завещал, чтобы его похоронили в православной земле, рядом со своим командиром. Все удалось устроить. Он лежит здесь, в Екатеринодаре, поблизости от генерала Алексеева.

Ротмистр недоуменно посмотрел на Тригорова, на Келлеров:

– Так в чем же, собственно, вопрос?

Софья Николаевна ответила коротко и строго:

– Алексеева больше нет в могиле.

Предположения одно абсурднее другого замелькали у Маевского в голове. Удивляться в последние годы не приходилось ничему. Нынешняя война не жалела ни живых, ни мертвых. Тригоров разъяснил:

– Все идет к тому, Арсений Андреевич, что мы будем вынуждены оставить город. Памятуя о судьбе Корнилова, чье тело большевики вырыли из земли для надругательства и таскали по улицам на веревке, родственники Михаила Васильевича распорядились перезахоронить его за рубежом. Королевич Александр личным указом предоставил Алексееву последнее пристанище в Сербии. Прах Верховного руководителя уже покинул родину.

Щеки Софьи Николаевны пылали нездоровым румянцем. Блеск в глазах выдавал совсем не женскую решимость.

– Я лишь хочу выполнить волю мужа. До конца. Арсений Андреевич, вы смогли бы сопровождать нас в Белград?

Тригоров подался вперед, исподлобья посмотрел Маевскому в глаза:

– Присоединяюсь к этой просьбе. Расходы семья Келлеров берет на себя. Путешествие туда и обратно не должно занять более полутора месяцев. Но в наше смутное время дорога может быть сопряжена с непредвиденными трудностями, и мне было бы спокойнее, если бы семью полковника сопровождал надежный и благородный человек. Я не вправе отрядить кого-либо из офицеров действующей армии…

Маевский заиграл желваками:

– Я понял вашу мысль, Сергей Павлович. Не продолжайте.

* * *

«Дорогая Лида!

Сбои в почтовом сообщении, конечно, недопустимы, но простительны. Твое финляндское послание, отправленное в сочельник, настигло меня лишь в начале марта, и видела бы ты, каких только почтовых штемпелей не собрал конверт! Впрочем, легко ли найти человека, когда линия фронта качается туда-сюда подобно змее, танцующей под факирскую дудку, когда полки и дивизии снимаются с места за одну ночь? Очень надеюсь, что где-то между Ростовом и Екатеринодаром бродят в поисках меня твои послания из Стокгольма, Мальме, Копенгагена, Гамбурга, Берлина.

Изменчивая судьба рисует нам путь. Еще вчера я скучал в госпитале, ожидая, когда затянется пустяковая царапина и доктора соизволят отпустить меня в часть. А уже сегодня с новым заданием я отправляюсь в дорогу! Предстоит путешествие в глубокий тыл с важной и конфиденциальной миссией. Буду писать тебе при каждом удобном случае на берлинский адрес посольства.

Обними Андрюшу! Скучаю по вам. Твой Арсений».

* * *

Пока четверо могильщиков возились с веревками, приглашенный Келлерами старенький дьячок бормотал себе под нос монотонную молитву. Ни слова не разберешь. Может, и к лучшему – дело делалось странное, сомнительное.

Ротмистр Маевский, Софья Николаевна и Владимир стояли на краю разрытой могилы не шелохнувшись, ждали терпеливо, когда необходимое будет завершено. Дул порывистый и влажный южный ветер, заглушая неумолчный рокот приближающегося с севера фронта.

Наконец, могильщики ухнули по-бурлацки, навалились, потащили, дьячок затараторил быстрее, и из глубины могилы всплыл на веревках к поверхности земли темный лакированный гроб.

### Глава 4

Селение Керген, территория под контролем ОАК

Автономный край Косово, Югославия

Январь 1999 года

Бетонное крошево и обломки кирпича похрустывали под ногами. Смук осторожно шел вперед. Пистолет в закрытой кобуре, руки на виду. На чужой территории нужно быть вежливым. Беза и Амир со своими людьми остались за околицей около джипов.

Раньше ему не доводилось бывать в Кергене. Земли Смука – и будущие земли Смука – лежали севернее. Селение казалось вымершим. Немудрено – когда на улицах звучат выстрелы и взрываются гранаты, человеческие существа умудряются забиться в такие щели, что и таракан позавидует. Разрушений было немного – десяток выбитых окон, пара разваленных стен. Вдалеке догорал амбар.

На крыльце ближнего дома показался узколиций рыжий парень в очках. Смук ожидал увидеть не его.

– Ты кто? – спросил Смук.

Блеснув очками, парень скрылся за дверью.

В проулок навстречу Смуку вышел рослый беловолосый альбинос в зимнем камуфляже. Как неначатая детская раскраска – минимум цвета.

– Здравствуй, Бледный! – сказал Смук по-албански.

Тот кивнул в ответ, исподлобья глядя на гостя.

– Птицы летят на мертвое мясо? – спросил Бледный; он говорил на албанском медленно, с сильным акцентом. – Зачем приехал, Фитим? Посмеяться над нашими потерями?

Не только, подумал Смук.

– Мы на одной стороне, Бледный, – сказал он, неторопливо и аккуратно подбирая правильные слова. – Мы делаем общее дело. Мне жаль, что югославы коварно напали на твоих людей. Ты знаешь, с кем вы сражались?

Фигура речи, не более – Смуку донесли, что никакого сражения не было. Набег на рассвете, часовые ликвидированы, молниеносная атака. Много жертв, уничтоженный арсенал. Взрывы было слышно очень издалека.

– Думаю, это Черный взвод, – сказал Бледный. – Говорят, полковник Брегич собирает опытных бойцов лично, по одному человеку, каждого смотрит сам. Это не обычные военные, а его ударный кулак. Гранаты в окна, потом добивали из автоматов. Очень быстрые. Цель – максимальный урон. Потом сразу отошли. Они действовали, как мы.

– Скольких ты потерял?

– Тридцать пять. Больше, – неохотно ответил Бледный.

Сегодня будет хороший день, решил Смук.

Бледный был уникальным полевым командиром – единственным пришлым на позиции такого уровня в ОАК. В его отряде почти не было косоваров и албанцев – в основном солдаты удачи с разных концов Европы и идейные борцы за всемирный халифат: саудиты, катарцы, пакистанцы.

Освободительная Армия Косова больше походила на средневековое войско. Не было единой вертикали управления, каждый полевой командир контролировал свою территорию и вел свой бизнес, вес каждого определялся количеством бойцов, оружия, денег. Стычки между отрядами происходили регулярно – всегда находилось что-то не до конца поделенное. Но для борьбы с общим врагом – югославской армией и полицией – полевые командиры умели ненадолго объединяться и забывать о разногласиях и личных счетах.

– Тридцать пять, – задумчиво повторил Смук. – Тридцать пять – и склад боеприпасов.

Альбинос стал белее обычного. Смук перешел на английский.

– Я хочу сделать тебе щедрое предложение, Бледный. Сегодня ты потерял треть своего отряда и то, чем воевать. Сейчас тебя можно взять голыми руками. Кто-нибудь обязательно захочет это сделать. Пока такого не случилось, приглашаю тебя и всех твоих бойцов под свое начало. У меня четыре помощника, станешь пятым. Подчинение лично мне, никому больше. По доходам договоримся, я не жадный, и пару интересных тем отдам под твой контроль. Все станет как прежде, только лучше и больше.

Смук развернулся и пошел к своим. Бросил через плечо:

– Подумай! Я пока выпью кофе.

* * *

Через десять минут отряд Смука увеличился с двухсот бойцов до двухсот семидесяти. Бледный был наемником, считать умел хорошо. За четверть часа они оговорили принципиальные моменты и остались довольны друг другом. Амир и Беза ревниво следили, как их командир обхаживает вчерашнего соперника.

– И еще, Фитим, – сказал Бледный напоследок. – Тут английские репортеры. Хотели сделать репортаж или что-то такое. Не успел с ними разобраться. Думаю, есть смысл тебе подключиться.

Какие еще репортеры, разозлился Смук, зачем? Но первый знак повиновения со стороны Бледного не стоило игнорировать.

– Поговорю с ними.

Англичан оказалось трое: тот парень в очках, которого Смук уже видел мельком, старший над камерой и микрофонами, худосочная замотанная ассистентка за тридцать в роли «подай-принеси» и вальяжный толстопузый мэтр-репортер. Когда Смук зашел в дом, оператор снимал лежащие на полу тела.

– Добрый день! Это вас направили для интервью? – сказал репортер на плохом сербском.

– Вы приехали, чтобы поговорить со мной на собачьем языке? – по-английски ответил Смук. – Говорите на родном, только не очень быстро, и я все пойму. Меня зовут Фитим Болла, я командир отряда, входящего в Объединенную Армию Косова, и отвечаю за эту территорию. А кто вы такие?

– Съемочная группа телеканала… – репортер назвал незапоминающуюся аббревиатуру. – Готовим материал о повстанцах, о тяготах жизни на военном положении, злодеяниях югославской армии, хотим дать европейскому зрителю правильное понимание ситуации в Косове.

Смук пожал плечами:

– Снимайте, я не против. Считайте, что здесь вы под моей опекой. В случае чего ссылайтесь на меня.

Он хотел уйти, но остановился, услышав голос ассистентки:

– Фитим Болла! Он же Смук, что по-сербски означает «полоз», большая змея. С августа девяносто восьмого в розыске, обвиняется по восьми статьям Уголовного кодекса Югославии.

Она стояла в углу над трупом женщины и зачитывала информацию из небольшого блокнота. Никакие они не журналисты, подумал Смук. Теперь он обратил внимание на мягкие повадки и расчетливые движения оператора, заметил его сбитые костяшки. И репортер только казался толстым – под слоем жира и одеждой свободного кроя угадывался мощный мышечный каркас. Смук осторожно повел руку к кобуре.

– Вы получили образование в Цюрихе, факультет права. Говорите на пяти языках, – продолжила ассистентка, перешагнула через труп и пошла к нему. – Рада познакомиться, господин Болла! Меня зовут Робин. Большая удача, что мы встретились именно сейчас.

Она по-мужски протянула руку, сбитый с толку Смук пожал ее. Цепкие холодные пальцы.

– Кто вы такие? – переспросил он.

– Мы – друзья, – ответила Робин. Уже стало очевидным, что старшая здесь она, а оператор и репортер исполняют роль телохранителей. – Югославы взялись за ОАК не на шутку, и вам нужна помощь. Мы приехали помогать.

* * *

В Кергене пришлось задержаться. Люди Смука – в явном меньшинстве – с опаской расположились рядом с бойцами Бледного. Недоверие не исчезает за один день, к новичкам предстояло присмотреться и привыкнуть.

Робин с помощниками и Смук в сопровождении Бледного пришли на опушку леса, где в вырытую траншею были свалены тела погибших оаковцев. Они не были косоварами, смерть настигла их на чужой земле.

– Слишком много обмундирования. Надо найти гражданскую одежду и переодеть их, – велела Робин. – Сколько местных жителей погибло?

– Четверо, – ответил Бледный.

– Дети есть среди них?

– Нет.

– Досадно.

Робин спустилась в траншею, перевернула одно из тел, всмотрелась в лицо взглядом художника. Араб, курчавая черная борода, низкие надбровные дуги, оскаленные зубы.

– Этого уберите пока, портит картину.

– В одной из моих деревень сегодня умер мальчик, – сказал Смук. – Воспаление легких, упустили.

– Везите, – сказала Робин. – Это ненадолго, вернем в целости.

Почему нет, подумал Смук. Вдруг это сработает. Не ждать, когда casus belli появится, а создать его своими руками.

Смук предпочел бы, чтобы с неба упал контейнер с оружием и амуницией, это было бы хорошей и понятной помощью. Но прямой путь не всегда самый короткий. И ему нравилось, что рядом появился новый союзник.

* * *

Вторую порцию журналистов доставили рано утром. Небольшой автобус, отправленный Смуком, ехал от албанской границы всю ночь. Если вдуматься, очевидное свидетельство успехов ОАК.

Для встречи Смук сменил военную форму на одежду, больше подходящую сельскому учителю: вельветовые брюки, поношенный шерстяной пиджак, свитер грубой вязки с высоким горлом. Очень мирный вид. Правильный облик для предстоящего мероприятия.

Немцы, швейцарцы, американцы, французы. Если верить списку, все – корреспонденты, не вылезающие из горячих точек, привычные ко всему. Смук наблюдал, как помятые, невыспавшиеся, напряженные гости по одному спрыгивают на землю с высокой подножки, прижимая к груди камеры, раздвижные штанги микрофонов, дорожные сумки. Настороженно оглядываются, инстинктивно жмутся друг к другу. Жалкое зрелище, стадо воинственных овечек.

Делегацию встречали староста Кергена и седенький мулла. Староста знал по-английски только «Здравствуйте!» и «Спасибо!», поэтому потратил словарный запас в первую же минуту, обойдя всех приехавших и лично поприветствовав каждого. Мулла не переставал улыбаться и молча кивал всем издалека. Вокруг метались активисты из местных, перекрикивались по-албански, чем только создавали суету.

К счастью, с журналистами приехал переводчик – какой-то студент из Тираны не отказался от хорошей подработки. Непривычный к косовскому диалекту, он все время переспрашивал, а переводил только то, в чем был уверен. Но лучше, чем ничего.

Наконец, гостей провели в большой армейский шатер, установленный накануне и с вечера прогретый калориферами, предложили завтрак. Прессу надо кормить, вспомнил Смук слова Робин.

Когда журналисты перекусили и немного взбодрились, их повели к захоронению.

– Кто успел поставить свет? – краснощекий немецкий репортер толкнул локтем своего оператора, тот тоже недоверчиво осматривал прожекторы и отражающие экраны, установленные полукругом по краю ямы.

– Ваши британские коллеги, – счел нужным вмешаться Смук, и его швейцарский немецкий был безупречен и мягок, – прибыли несколько раньше. Решили воспользоваться преимуществом и, не теряя времени, приступили к съемке. Не беспокойтесь, мы взяли с них слово, что до пресс-конференции никакой материал в эфир не уйдет.

Немцы удовлетворенно кивали, с любопытством рассматривая обратившегося к ним рослого косовара. Уверенный взгляд, волевое лицо, учтивая речь образованного человека. Немецкий выше всяких похвал. Такого парня можно выносить на обложку. Понять бы, кто он.

– Невозможно на это смотреть, – всхлипнула американка.

Защелкали объективы. В глубокой траншее были свалены тела мужчин, женщин, детей, присыпанные песком. Точнее, тело одного ребенка лежало самым верхним – но кто знает, что там, в глубине?

– Югославы не хотят понять, – спокойно и скорбно сказал Смук, – что каждый косовар мечтает о свободе для своего народа. И они готовы убивать. ОАК – это наши силы самообороны, попытка косоваров защититься от сербского геноцида.

Красные огоньки видеокамер, выпученные зрачки объективов окружали его со всех сторон.

– Косово в огне, – добавил Смук. – Услышьте нас, нам нужна ваша поддержка!

Может сработать, подумал он, слушая себя со стороны, щурясь от фотовспышек. Робин наблюдала за ним из задних рядов. У нее тоже сложился удачный день.

### Глава 5

Белград, Югославия

24 марта 1999 года

Люди потянулись к мостам над Савой ближе к закату. Приходили по одному, по двое, останавливались кто в самой середине, кто у перил или крайних опор. Старики, женщины, студенты. Белградцы и приезжие. Смотрели в небо.

Беседы незнакомых людей рождались и затухали. Над всеми довлело одно скользкое упругое злое слово: УЛЬТИМАТУМ. Еще год назад казалось, что худшие времена позади. Что потерявшая половину территории и населения Югославия сможет залечить раны и понемногу отстроить новую мирную жизнь.

Но нет. Ничего не закончилось. Некоторым странам показалось, что они лучше знают, что хорошо для Косова. Югославия осталась один на один с превосходящей силой. Отвод войск из Косова в одностороннем порядке был бы равносилен сдаче края бандформированиям ОАК. Это было ясно и сторонникам Милошевича, и его противникам внутри страны. На требования извне президент ответил «нет». Колесо истории катилось неумолимо, и неотвратимые последствия приближались.

Мосты над Савой – гордость старого города, сколько же человек одновременно смогло поместиться на их потертой брусчатке!

Угрюмый хромой мужчина тащил за руку сквозь толпу семилетнего сына.

– Папа, а мы будем птичек кормить? Давай тоже постоим, хочу птичек!

– Идем, Миха! Птички сегодня не прилетят.

– Вы так думаете? – сказала высокая худая старуха из толпы. – Ультиматум истек, можно ждать всякого! Нужно стоять здесь! Если они увидят людей на мосту, то не станут его бомбить!

Мужчина презрительно бросил в ответ:

– Да кто вас разглядит с десяти километров?

Старуха никак не отреагировала. Сомнениям не было места.

Перебравшись на другой берег, мужчина и мальчик уткнулись в «уазик» защитного цвета, остановленный полицейским. Мужчина раздраженно хлопнул ладонью по капоту и протащил сына мимо.

– Похоже, не проедем, товарищ майор! – бодро рапортовал Цыбуля. – Метнусь на рекогносцировку?

– Действуй, – сказал Шаталов.

Сержант выскочил из «уазика» и вступил в общение с полицейским. Воронов, сидевший впереди на пассажирском сиденье, обернулся с заговорщицкой миной.

– Слушай, у нас полчаса есть? Жене обещал люстру, мне как раз через две недели домой. А тут ребята-дипломаты подсказали, куда заехать.

Они только что доставили пакет в российское посольство для военного атташе. Процедура передачи не заняла и десяти минут. Когда и у кого Воронов успел добыть информацию про люстры, осталось загадкой. Такой же пробивной, как Цыбуля, только званием повыше.

– Вряд ли поедешь, – сказал Шаталов.

– Да ладно, за пятнадцать минут управимся! Я и модель знаю, только зайти да оформить.

– Говорю, домой ты вряд ли поедешь.

– Как так? – возмутился Воронов. – Платов обещал, все согласовано…

Шаталов пожал плечами:

– На уровне ощущений. А за люстрой – завернем, не вопрос.

Вернулся Цыбуля, доложился:

– Белградцы вышли защищать мосты. Полиция говорит, НАТО шарахнет сегодня ночью.

– А ты говоришь, в отпуск. Давай, Цыбуля, по набережной, а там разберемся.

– Есть – по набережной! – Сержант аккуратно сдал назад и вывернул руль.

Шаталов смотрел на людей, идущих к мосту нескончаемой вереницей. Сосредоточенные, решительные, прямые. Хорошие. Братушки, свои. Спросил себя: может, обойдется? Сам и ответил: это вряд ли.

– Хотел, главное, – рассказывал Воронов, – нормальную люстру купить – хрусталь, висюльки, все дела. А Людмила у меня в том году в Москву ездила, нашла магазин такой, «Ядран» – югославский. Увидела плафоны из цветного стекла – и все! Теперь без таких хоть домой не приезжай.

– Товарищ майор, мы к госпиталю?

– Да, – подтвердил Шаталов.

Пояснил Воронову:

– Сначала из Красного Креста подберем одного товарища. Нам до Боснии по пути, я обещал подбросить.

– Кажется, слышал! – заулыбался капитан. – Это с которой вы уже в роддом ездили?

Вмешался Цыбуля:

– Товарищ майор, разрешите обратиться к товарищу капитану?

– Разрешаю.

– Товарищ капитан, товарищ майор очень сердится, когда ему про то патрулирование напоминают. Просто на всякий случай говорю.

– Заботливый у тебя сержант! – хмыкнул Воронов.

– Да уж. Сам не нарадуюсь.

Капитан тоже разглядывал прохожих.

– Что, думаешь, может начаться? Не верится что-то.

– А никому никогда не верится, пока первый раз не рванет, – помрачнел Шаталов. – Милошевич на шантаж не поддался, войска из Косова не вывел. Теперь жди тефтелю из Брюсселю. Цыбуля, прибавь-ка звук!

Сержант повернул ручку громкости, полилась сербская речь:

– …протестует против вмешательства стран НАТО во внутренние дела Югославии. Так называемый «ультиматум» о выводе вооруженных сил из района проведения войсковой операции в Косове и Метохии…

* * *

– …не имеет под собой юридического основания, не обсуждался в Совете Безопасности Организации Объединенных Наций, – бубнил приемник за стенкой.

Ясна склонилась над столом. Сотрудник югославского Красного Креста пролистывал ведомость за ведомостью. Медикаменты в боснийское отделение частично поступали через Белград.

– Отчет по лекарственным формам будет, как всегда, к пятому числу, – пояснила Ясна и посмотрела на наручные часы. – Мне пора бежать, совсем опаздываю. Не усни тут!

Она вышла в холл. На банкетках вдоль стен сидело несколько женщин. Входные двери распахнулись, вбежала еще одна:

– Приехал! Приехал!

Все разом бросились к дверям, оттеснив Ясну. Она тоже вышла на улицу. Оранжевый диск солнца уже коснулся крыш. По широкой гранитной лестнице поднимался импозантный мужчина лет сорока. Костюм и плащ сидели на нем с иголочки, ранняя седина одновременно молодила и придавала серьезности. Морщинки у глаз, волевой подбородок, точеный профиль – красивых людей приятно разглядывать. Что Ясна и делала. Женщины окружили его плотным кольцом, загалдели разом.

– Господин Штерн! Мы вас так ждали!

– О моем Благое есть что-то новое? Доктор Штерн? Вы говорили, что рана уже не кровит?

– Возьмите, пожалуйста! Здесь лекарства. Милун Джорджич, капрал. У него почечная недостаточность…

– Благодетель! Спаситель! – Одна из женщин упала перед доктором на колени, попыталась поцеловать ему руку.

– Ну что вы! Это лишнее! – Штерн бережно помог ей подняться, погладил по плечу.

Солдатские матери, догадалась Ясна, и почувствовала, как мурашки бегут по позвоночнику. На стене рядом с ней блестела под стеклом табличка международного благотворительного фонда «Von Herzen Zu Herzen» – «От сердец к сердцам», два сердечка сплелись на логотипе.

Одна из солдатских матерей схватила Ясну за локоть:

– Вы знаете, это святой человек! На прошлой неделе вызволил еще троих. Мой сын в плену у ОАК, может быть, доктор Штерн сможет разыскать его!

Штерн заметил Ясну, начал деликатно продвигаться к ней, успокаивая просительниц:

– Позвольте… Я освобожусь через несколько минут, обязательно все обсудим. Не переживайте, я никуда не уйду!

– Здравствуйте, господин Штерн! – улыбнулась Ясна.

– Госпожа Благович? Этот голос сложно перепутать! Вы еще красивее, чем я себе представлял.

Ясна едва заметно порозовела. Штерн взял ее под локоть, отвел в сторону.

– Рад, что застал вас! Кажется, мы едва не разминулись? Старый мост перекрыт, пришлось объезжать. Извините за непунктуальность.

По ступеням вприпрыжку к ним подбежал юноша с фотокамерой через плечо:

– Вы ведь Штерн из «Сердца к сердцу»?

– Пять минут, молодой человек…

– Только одно фото! «Утренний вестник». Пожалуйста, а то солнце уходит совсем…

Штерн спросил:

– Ясна, вы не против составить мне компанию? Так сказать, как коллега по призванию? Красный Крест и «От сердец к сердцам». Символично! Давайте, юноша, только с вас фотография!

Штерн развернул Ясну к журналисту, широко улыбнулся. Тот сделал вокруг них почти полный круг, выбрал ракурс от дверей госпиталя, отщелкал несколько снимков. К подъезду госпиталя подъехал и остановился «уазик».

Шаталов успел увидеть, как Ясна фотографируется с каким-то холеным мужиком. Сжал губы. Она иностранка, напомнил он себе. Ты ни черта не понимаешь в ее жизни, не знаешь, как у нее в голове шестеренки крутятся. Что и как тут принято.

Шаталов не считал себя ревнивым, но уход жены в девяносто третьем здорово поколебал его уверенность – не столько в себе, сколько в понимании женской психологии. Чтобы не раздражаться, он стал смотреть в другую сторону.

Зацокали каблуки, Ясна подбежала к его дверце и постучала ногтем в стекло. Не дожидаясь, пока Шаталов обернется, обогнула «уазик», открыла заднюю дверцу и села с ним рядом.

– Делам – конец, пути – шествие начнем! – выпалила заранее подготовленную фразу по-русски, перепутав слова, но так легко и непосредственно, что в машине как будто стало светлее. Цыбуля фыркнул и сказал: «Драссьте!»

– Ясна, это Вадим Воронов, – представил капитана Шаталов, – незаменим в проведении разведки боем и культурно-массовых мероприятий. Вадим, это Ясна Благович, светило современной медицины, надежда и опора боснийского здравоохранения.

Воронов извернулся и церемонно пожал Ясне кончики пальцев:

– Все, что этот человек будет про меня рассказывать, было совсем не так!

– Понимаю! – рассмеялась Ясна. – Про меня тоже!

Солнце село, а фонари еще не зажглись. «Уазик» свернул с набережной в сумеречные улицы, закружил среди авторемонтных мастерских, затянутых колючкой бетонных складских заборов. Цыбуля нашел музыкальную волну, заиграл бодрый югославский фолк-рок.

Ясна, не понимая, что задевает Шаталова, взахлеб рассказывала о Штерне.

– Смелый человек! Ездит в Косово до пленных солдат, проверяет их здоровье состояния, кого может забирать с собой, до других лекарства, письма. Как переговариватель между ОАК и нашей армией. Швейцарец, очень нейтральная страна.

Воронов развел руками:

– Еще бы – Швейцария! Сидят в горах банкиры, жуют шоколадки, деньги от туристов считают. Что им ерепениться-то?

Он всматривался в заоконную полутьму. Узнав какой-то ориентир, ткнул пальцем в окно сержанту перед носом:

– Здесь левее, левее бери! Вон в тот пролаз, между заборами, ага. Гудни-ка пару раз!

Цыбуля с удовольствием дал два коротких гудка.

Шаталов окинул взглядом глухой бетонный забор, ржавые ворота без вывески.

– Интересный ты магазин нашел!

– А я сказал «магазин»? – удивился Воронов. – Это склад. Такой специальный, для своих.

Ворота раскрылись внутрь, «уазик» въехал на едва освещенный складской двор. В прогале между штабелями деревянных палет промелькнула картинка: плечистые парни грузят в микроавтобус темные продолговатые ящики без маркировки. Судя по габаритам, вряд ли люстры. Шаталов усмехнулся, одернул себя: здесь не Босния, хватит бдить. Но привычка так просто не выключалась. Он мысленно воспроизвел стоп-кадр: двое поднимают ящик, двое внутри принимают, еще один – спиной, что-то рассказывает водителю. И какая же знакомая спина!

«Уазик» проехал в глубь двора, встал у открытых дверей в квадрате яркого света. Шаталов выпрыгнул из машины первым, отбежал чуть назад. Двое в салоне, двое у дверей, водитель курит в окошко. Пятеро. Померещилось, что ли?

Сзади подошел Воронов:

– Ты куда подорвался? Нам – вон, на чудесное сияние!

Шаталов встряхнул головой:

– Так, старый друг привиделся.

Цыбуля и Ясна ждали их на пороге склада.

– Товарищ майор, а можно с вами? – попросился сержант.

– Товарищ майор, а можно с вами? – почти без акцента скопировала Ясна и звонко рассмеялась.

Шаталов махнул ладонью: вперед!

Из холодного весеннего вечера, из промышленного пригорода не самой благополучной европейской столицы, из будничной круговерти служебных забот и обязанностей они шагнули в заколдованное королевство отражений и бликов. Яркий теплый свет сотен люстр и ламп окружил и поглотил их. Диковинные стеклянные и хрустальные плафоны окрашивали их лица в разные цвета, щекотали лучами, заставляли жмуриться и улыбаться.

– Как красиво, – полушепотом сказала Ясна по-сербски, оглянувшись на идущего соседним рядом Шаталова.

Цыбуля замер у входа с полуоткрытым ртом, вслушивался, как поют хрустальные подвески, задетые широким шаталовским плечом.

Лишь капитан Воронов не подвергся массовому гипнозу. В Москве Людмила ждала его с трофеем. Насупившись, он уткнулся в ценник на первой же люстре у входа:

– Ты не попросишь свою знакомую с артикулами помочь? Не разберусь, где цена, где номер.

Шаталов смотрел, как Ясна бродит среди люстр, трогает стеклярус, улыбается. Слова Воронова прилетали откуда-то издалека, как что-то лишнее и ненужное.

– Ты ищи давай свою люстру, а там сторгуемся.

Ясна сделала круг, подошла к нему ближе:

– Столько света сразу, что получается волшебство. Будто смотришь из самолета на ночную Югославию. Раньше так было. Полоса света у моря – Дубровник, Сплит, Тиват. Тонкие ниточки огней через горы. Яркими пятнами – Любляна, Загреб, Сараево, а потом и Белград, самая яркая звезда.

Шаталов слушал, как ее слова ложатся в ритм его сердца. Гулкое и тревожное ощущение надвигающегося и одновременно невозможного счастья подхватило его волной, толкнуло в спину, он неловко шагнул к Ясне вплотную. Где-то в другом мире, за пределами сказки, кто-то не злой и не добрый с многокилометровой высоты бестрепетно смотрел на самую яркую звезду – ночной Белград.

– Ты сейчас сама как звезда ясная! – нашел в себе смелость Шаталов. – Вся светишься!

– Свечусь? – сверкнула глазами Ясна. – Значит, есть от чего!

– Нашел! – прилетел из дальнего конца зала победный клич Воронова. – Пять рожков, под два выключателя, плафоны в обсыпку. Вы идете уже?

Треугольная тень хищного неживого крыла перечеркнула огни лежащего внизу ночного города. Кто-то не злой и не добрый потянул на себя рычаг. Продолговатый черный силуэт нырнул вниз, устремился к свету.

– Погоди… – громко ответил Шаталов Воронову, напряженно оглядываясь, вслушиваясь, вживаясь в ткань происходящего.

Где-то в многоэтажке ближе к мосту через Саву мальчик Миха прильнул к оконному стеклу. «Смотри, папа, звездочка падает!» – позвал он отца, сгорбившегося с паяльником над разобранным магнитофоном. «Загадай желание», – ответил тот, даже не подняв головы.

– Погоди, – шепотом повторил Шаталов Ясне, осторожно взял ее за плечо, почувствовал, как она тянется навстречу, нестерпимо красивая среди всех этих огней.

Это казалось сказкой, но Шаталов чувствовал кожей, что за границей сказки все идет не так, непонятно, неправильно. Висюльки подрагивали на сквозняке, издавали хрустальный звон, легкую стеклянную вибрацию. Ясна замерла, вопросительно и доверчиво ища его взгляда. Но Шаталов посмотрел мимо нее, вверх, на серый бетонный потолок – и сквозь него, где и добыл ответ.

– Ложись!!! – заорал Шаталов во весь голос.

Навалился на Ясну, повалил ее на пол, подминая под себя.

И успел – за долю секунды до того, как ярчайший свет залил все вокруг, до того, как сорванными лепестками полетели в стороны осколки плафонов, до того, как грохот взрыва и облако пыли накрыли их с головой.

* * *

Даже на маленьком телеэкране видно, что президент России измотан и разочарован. Лицо напряжено, уголки губ опущены, взгляд не поднимается в объектив телекамеры.

«Я только что переговорил с Жаком Шираком, президентом Франции, и с Клинтоном. Был очень длительный разговор с президентом Соединенных Штатов. Речь шла о том, что через пару часов начнется бомбардировка Косова силами НАТО. Это – удар по всему международному сообществу. Я обращаюсь ко всему миру».

Не к кому обращаться. Мир глух. Мир пассивен. Мир заранее подписался на все, что с ним могут сделать.

Репортаж покажут позже, на следующий день, начиная с утренних новостей. Помимо усталого президента зритель увидит размытую картинку: яркие пятна в мутной темноте, неясные очертания города – крыши, шпили и трубы, светящиеся зерна опускаются в чернозем и расцветают пышными соцветиями.

«Я обращаюсь к людям, которые пережили войну. Я обращаюсь к тем, которые испытали эти бомбежки. Я обращаюсь к их детям. Я обращаюсь ко всем политическим деятелям.

Давайте, пока еще остались какие-то минуты, мы убедим Клинтона не делать этого трагического, драматического шага. Это – безопасность Европы. Это – война в Европе, а может быть, и больше. Это – очень серьезный шаг, и делать его даже без Совета Безопасности ООН…»

Нет минут, истекли, прошли, испарились в первом же взрыве. Президент – открытый и искренний человек, но это не поможет ни ему, ни Югославии. Глас вопиющего в пустыне не будет услышан. Сила глуха ко всему, кроме силы.

Только в первую ночь сотни ракет и бомб найдут свои цели в Белграде, Нише, Нови-Саде, Подгорице, Приштине, Панчеве, Ужице, Сомборе, Крагуеваце…

И в следующую ночь.

И в следующую ночь…

* * *

Половина магазина мерцала в огне. В одном углу не хватало стены и потолка, красный глаз Марса заглядывал внутрь удивленно: неужели кто-то уцелел? Электричество выключилось при взрыве, черные скелеты люстр покачивались на фоне горящих штор.

Шаталов почувствовал виском щеку Ясны, ее нежное тепло. Коснулся губами: спокойно, я тут, все нормально. Осторожно отстранился, поднялся, помог встать Ясне.

– Воронов! Цыбуля! Живые?

Неподалеку что-то упало, звякнуло, треснуло.

– Ой, товарищ капитан, – раздался голос сержанта, – достанется вам теперь от супруги…

Из облака пыли на голос Шаталова вышел Воронов с рассеченной бровью и бешеными глазами. Показал пальцем на висящие неподалеку настенные часы:

– Ку-ку! Смотри-ка, встали. Отчего встали? Стрелки на месте, даже стекло уцелело. Мы смотрим на часы, нам время подавай! А кто стрелки крутит? Пружины и маятники. Невидимо. Без нас.

Шаталов озабоченно прищурился:

– Ты цел? Не контузило?

Воронов отмахнулся:

– Просто домой уже хотел такие присмотреть, а потом думаю – ну какая кукушка? Ну не при нашей же работе! Люстру нашел – так и люстре кабздец. Теперь не важно. Откладывается мой отпуск. Хорошая у тебя чуйка, майор!

Ясна смотрела на Воронова, как на привидение, и все сильнее сжимала пальцами локоть Шаталова. На ее лицо на смену шоку медленно-медленно выползало отчаяние.

– Опять война! – сказала она высоким обиженным детским голосом.

Шаталов попытался прижать ее к себе, обнять, успокоить, но Ясна изо всех сил отстранилась и крикнула ему в лицо:

– Понимаешь? Опять война!