Валерия Чернованова
Похищенная, или Красавица для Чудовища

Часть первая
Отравленный любовью

Глава 1

– Мы не ждали тебя раньше следующей зимы. – Гален Донеган с улыбкой посмотрел на несостоявшегося выпускника, протягивающего ему бокал, на треть наполненный кукурузным виски.

Отец, конечно, придет в ярость, когда узнает, что Кейран бросил учебу за несколько месяцев до ее завершения. Но сам Гален находил просиживание в университете пустой тратой времени, а потому полностью поддерживал решение бунтаря.

Приземлившись в соседнее кресло, молодой человек с улыбкой проговорил:

– Я и сам от себя такого не ожидал. Но, как оказалось, я совершенно не умею сдерживаться. Руководству Тенненского университета не очень-то понравилось, что время от времени студенты в кампусе становятся трупами. Началось расследование. – Кейран вертел в руках бокал, согревая тонкое стекло длинными сильными пальцами, в иные ночи, вот как сегодня, способными без усилий свернуть жертве шею. Он блаженно жмурился, вдыхая запах терпкого напитка, наслаждался игрой бликов, отбрасываемых пламенем в камине на грани бокала.

Вот по чему он действительно скучал, протирая штаны в Тенненском университете, так это по хорошему бурбону. Такому, как этот. Насыщенного золотистого цвета, с неповторимым ароматом и долгим послевкусием.

– И ты поспешил трусливо смыться.

– По-твоему, следовало дождаться ареста, а потом и виселицы? – Кейран фыркнул, и на его лице появилось так хорошо знакомое Галену ироничное выражение. – Я решил, что безопаснее пастись на родных пастбищах.

Жажда убийства, одержимость проснулись в Кейране прошлой осенью, и с тех пор все его мысли были только об охоте и умирающих от страха жертвах. В Тенненсе было не разгуляться. Городок небольшой, все в нем друг друга знают. А в кампусе и подавно. Но здесь, в краю бескрайних болот и дремучих лесов, где рисовые и хлопковые поля простираются до самого горизонта и каждая плантация кишмя кишит невольниками, можно было не беспокоиться о последствиях.

Кому какое дело, если раз в месяц будет исчезать пара-тройка рабов? Их тут же заменят новыми.

Заложив руки за голову, Кейран устало зевнул.

– Да и вообще я сыт учебой по горло. Как и тамошними бледнолицыми жеманницами, с которыми как следует не позабавишься. Им явно недостает страсти и темперамента южанок. Кстати, о темпераменте! Катрина сказала, ты притащил в дом какую-то крикливую девицу. Кто она?

– Сестра моей невесты, – немного помолчав, признался Гален. Опрокинув в себя плескавшийся на дне бокала крепкий напиток, вытянул ноги в горчичного цвета бриджах и высоких сапогах поближе к согревающему пламени.

Весна была в самом разгаре, но вечерами по-прежнему было прохладно.

– И что же сестра твоей невесты делает у нас на чердаке?

– Перевоспитывается.

– Для себя дрессируешь? – хмыкнул Кейран.

– А то! – В глазах Донегана зажегся огонь желания, стоило ему вспомнить о девушке, с недавних пор поселившейся в его мыслях и в снах.

– Ну и как сестра твоей невесты в постели? – не без любопытства поинтересовался Кейран, перебирая в памяти лица соседей-плантаторов и их хорошеньких дочерей, с одной из которых, Флоранс Беланже, Гален недавно обручился.

Кажется, когда семь лет назад Кейран уезжал в Тенненс, сестре Флоранс едва исполнилось десять. Это была худенькая девчушка, смуглая, курносая. Неугомонная егоза, повергавшая достопочтенную чету Беланже в шок своими выходками.

И вот теперь за перевоспитание маленькой дикарки взялся Гален. Кейран негромко усмехнулся. Оставалось только посочувствовать девчонке, а брату пожелать удачи.

– В постели? Это мне еще только предстоит выяснить. – На лице двадцатишестилетнего Донегана появилась предвкушающая улыбка.

– И чего медлишь?

– А куда спешить? Что я, животное какое-то? Пока что девчонка меня боится, но со временем я сумею ее укротить и приручить.

– Значит, ласковый и пушистый хищник. – Кейран едва сдержался, чтобы не захохотать в голос.

– Пока что меня это забавляет.

Несостоявшийся студент был уверен, что Гален и выдержка понятия несовместимые. Тем более что одного взгляда, брошенного на брата, было достаточно, чтобы понять: он помешался на своей игрушке.

А значит, очень скоро ему надоест ее дрессировать.

Поднявшийся ветер разогнал тучи, и теперь на небе светила полная луна, разливая свой холодный свет по окрестностям Блэкстоуна. С болот ощутимо тянуло гнилостными испарениями. Сырой воздух просачивался сквозь щели выбеленного известкой особняка, принося с собой будоражащий сознание запах пота разгоряченных за долгий день, проведенный на полях, рабов. Их приглушенные, похожие на мышиную возню голоса. Кейран чувствовал горячую кровь, бегущую по венам. Едва уловимое биение сердец. Дурманящий аромат пленницы, ощущавшийся даже здесь, в библиотеке. Как будто ей пропах весь дом.

Кейран задрожал от предвкушения. Сглотнув осевший в горле ком, поднялся поспешно.

– И все-таки ты животное, Гален. Такое же, как и я. Пойдем-ка лучше из дома. Пока я еще в состоянии соображать и сдерживаться. – Покосившись на брата, с мрачной усмешкой закончил: – Иначе перевоспитывать тебе будет некого.

За несколько дней до этого…

Кусая в волнении губы, Мишель смотрела на то, как ее старшую сестру одевают к помолвке. Как затягивают туго корсет, пытаясь придать соблазнительные очертания не слишком изящной фигуре. Как завязывают вокруг ставшей тонкой талии пояс нового муслинового платья с таким широким кринолином, что тот рисковал не поместиться в проеме раскрытой двери.

«И тогда придется ей выходить к гостям через окно», – злорадно подумала Мишель, борясь с желанием показать отражению старшей Беланже, куклой застывшей перед зеркалом, язык.

За то, что Флоранс счастливо улыбалась, в то время как она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Устроившись на мягком пуфе и подперев подбородок кулачками, Мишель с грустью наблюдала за тем, как рабыня по имени Серафи, подаренная сестрам несколько лет назад, споро укладывает волосы Флоранс, аккуратно закалывая каждый темный завиток и пряча их под украшенную жемчугом сетку. Все эти ухищрения должны были сделать ее красивее, чем она была на самом деле, однако не слишком-то помогли.

С самого детства Мишель только и слышала, что она очаровательнее и миловиднее старшей сестры. Ей всегда доставались комплименты и восхищенные взгляды молодых джентльменов. Да и мальчишки-рабы с плантаций украдкой любовались юной красавицей. Мишель уже давно привыкла к знакам внимания и воспринимала их как должное. Но сейчас это казалось ей слабым утешением, она бы с удовольствием променяла всех своих поклонников на одного единственного.

Замуж за которого собиралась Флоранс.

Случайная встреча под тентом шляпного магазина на одной из главных улиц Нью-Фэйтона изменила жизнь Мишель. Ведь с тех пор в ней появился Гален Донеган – красавец-брюнет, сын одного из самых богатых плантаторов Юга. Высокий, загорелый Гален превосходно держался в седле и слыл лучшим наездником графства. А его глубокий, пронизанный обаянием голос заставлял мурашки бежать по телу. О взгляде Мишель и вовсе предпочитала лишний раз не думать, дабы не бередить себе душу. От такого замирает сердце, чтобы потом забиться еще быстрее.

С того памятного вечера молодой наследник Блэкстоуна завладел мыслями и чувствами Мишель Беланже, потеснив всех остальных знакомых мужчин, которые значительно проигрывали в сравнении с ним.

Казалось, он ей тоже симпатизирует – Гален всегда был безупречно вежлив, внимателен, улыбчив. Даже пару раз пригласил их с сестрой на пикник. Мишель была уверена, что Флоранс сопровождала их, просто чтобы соблюсти приличия. Нельзя же отпускать семнадцатилетнюю девушку одну на прогулку с молодым джентльменом.

Каким же потрясением стало для Мишель предложение руки и сердца, которое Гален сделал не ей!

А Флоранс, не будь дурой, сразу его приняла. Едва не завизжала от восторга и лишь чудом не хлопнулась в обморок от переполнявших ее эмоций. Не попросила даже денечка на раздумья! Родители не замедлили дать согласие, и вот теперь наступил день помолвки.

Самый страшный для Мишель день.

– Ей очень идет, правда? – услышала она звонкий голосок младшей сестры Элиз, которую все ласково называли Лиззи.

– Мне бы пошло больше, – буркнула Мишель, сверля взглядом затылок невесты, будто надеялась проделать в нем дыру.

– А когда будет твоя помолвка? – допытывалась восьмилетняя непоседа, наматывая круги по комнате, подбегая то к счастливой избраннице, то к разнесчастной кареглазой страдалице.

– Когда найдется дурень, который согласится взять в жены это недоразумение, – хмыкнула Флоранс, довольно оглядывая свое отражение. Пока служанка, опустившись на корточки, оправляла подол ее роскошного, жемчужного цвета платья.

– Ну уж если нашелся такой для тебя…

Нет, обзывать Галена совсем не хотелось, но Флоранс, как обычно, намеренно ее провоцировала!

– Когда-нибудь и Мишель обручится, Лиззи. Не сейчас, – услышав их разговор, в комнату вошла мать. – Ей всего семнадцать, милая. Ни к чему спешить.

– Восемнадцать скоро! – зачем-то уточнила средняя Беланже, как будто этим пыталась сказать, что она уже готова стать хранительницей домашнего очага. Но только если к этому очагу будет прилагаться наследник Блэкстоуна.

Догадываясь о чувствах дочери, Аделис Беланже покачала головой, тем самым пресекая очередную готовую вспыхнуть между сестрами ссору. Несмотря на внешнюю хрупкость, Аделис являлась непререкаемым авторитетом для всех: и для домочадцев, и для рабов.

– Не торопись взрослеть, Мими. У тебя еще все впереди.

Когда Флоранс отошла от зеркала, Мишель бросила в него взгляд, желая удостовериться, что веки не сильно припухли. Она проплакала полночи, уткнувшись лицом в подушку, а заснула только к утру. Хотелось верить, что никто не разгадает причину ее подавленного состояния.

Однако все обещания держаться и быть сильной рухнули, точно ветхая плотина под стремительным натиском весеннего паводка, стоило ей увидеть Галена. Он вошел в дом, улыбаясь своей привычной, такой обаятельной улыбкой. Мишель, спускавшаяся по лестнице, замерла на ступенях, до белых костяшек сжимая перила.

Молодой человек выглядел, как всегда, безупречно в скроенном точно по фигуре темном костюме. Не успев переступить порог, он сразу же направился к невесте. Коснулся поцелуем заблаговременно протянутой руки. Внимательный взгляд, скользнув по приглашенным, задержался на Мишель. И ей вдруг почудилось, будто в глазах Донегана промелькнуло сожаление. Наверняка он тоже мечтал увидеть на месте Флоранс ее! Сердце беспокойно забилось.

«Должен, должен быть какой-то выход! Я не позволю его у меня отнять! – твердила себе Мишель, рассеянно отвечая на знаки внимания обступивших ее кавалеров. Словно это она была виновницей торжества. – Я буду не я, если что-нибудь не придумаю!»

Решительно тряхнув темными кудрями, девушка извинилась перед разочарованными поклонниками, так жаждущими ее внимания, и направилась к сестре и Галену.

– Уже можно поздравлять? – спросила кисло, тщетно пытаясь придать лицу безмятежное выражение.

В ответ Донеган сказал шутливо:

– Скоро мы станем родственниками, и тогда я смогу называть вас малышкой Мими.

– Вот уж ни за что! – надула она губы. – Называйте так Лиззи. А я уже давно не ребенок.

– Кажется, тебя мама зовет, – сквозь зубы процедила Флоранс, нервно обмахиваясь веером.

В голосе сестры явственно слышалось раздражение. Можно было предположить, что она что-то заметила и начала ревновать, но Мишель знала, дело в другом – просто Флоранс меркла на фоне младшей сестры, а потому на светских приемах старалась держаться от нее подальше.

– Вы ведь подарите мне один вальс? – отмахнувшись от недовольной невесты, обратилась к Донегану Мишель, кокетливо хлопая ресницами.

Флоранс закатила глаза и стала еще яростнее терзать ни в чем не повинный веер, рискуя его сломать.

– Где это видано, чтобы благовоспитанная девушка напрашивалась на танец!

– Я не напрашиваюсь, а просто предлагаю. – И снова у Мишель появилось желание показать злюке язык.

В тот момент Галену захотелось потрепать юную Беланже по щеке, настолько трогательно она смотрелась в бирюзовом платье из органди. А может, даже сорвать с пухлых, таких чувственных губ поцелуй. Разумеется, этого он не мог себе позволить. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Хотя и был не против.

Отец никогда его не простит, если свадьба со старшей дочерью Вальбера Беланже сорвется. Да и он себя тоже.

– Я с радостью подарю вам два вальса, – и тем не менее, не сумев отказать себе в удовольствии провести больше времени в компании юной красотки, с улыбкой сказал Донеган.

Окрыленная обещанием в скором времени оказаться в объятиях чужого жениха, Мишель извинилась перед Галеном и поспешила на зов матери. Которая, как и отец, выглядела такой счастливой, что она невольно испытала укол совести. Они наверняка будут расстроены из-за расторжения помолвки… Но ведь Гален все равно станет их зятем, так что велика ли разница, которую из дочерей выдавать за него замуж?

А так просто подарить его Флоранс она не может.

Не может, и все тут!

Среди гостей Мишель заметила Сагерта Донегана – отца Галена. Даже в свои сорок девять мистер Донеган выглядел отлично. Наверное, сын будет таким же, как он, и до конца жизни не утратит поджарую фигуру, отличную осанку и густые темные волосы, чуть тронутые на висках сединой.

Несмотря на то что вечер выдался прохладным, в зале было душно. Приблизившись к распахнутому окну, Мишель залюбовалась открывающимся из него видом на поместье Лафлер. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Буйно цвели персиковые деревья, смыкаясь вокруг старинного особняка с величественными колоннами душистым кольцом. При каждом порыве ветра деревья сбрасывали нежные лепестки, застилая землю невесомой бело-розовой дымкой.

Такая умиротворяющая и привычная с детства картина.

– Интересно, а как выглядит Блэкстоун? – прошептала Мишель.

Странно, но их никогда не приглашали во владения Донеганов. Не устраивали ни барбекю, ни балы.

Праздник продолжался. Слуги, принаряженные по случаю помолвки одной из хозяйских дочерей, разносили угощения, звучали тосты за жениха и невесту, сменялись танцы. Когда Мишель наконец вложила свою руку в ладонь Галена и они под чарующую музыку вальса закружились по залу, она поклялась во что бы то ни стало стать его.

А клятвы, особенно данные самой себе, Мишель Беланже никогда не нарушала.

Глава 2

Мишель стояла, кутаясь в шаль, и взглядом провожала Галена. После того как молодой человек выполнил свое обещание – протанцевал с ней два танца, Флоранс жениха к сестре больше не подпускала. Из кожи вон лезла, пытаясь завладеть его вниманием. Чем доводила соперницу, о наличии которой пока что, кажется, даже не подозревала, до отчаяния. Мишель ничего не оставалось, кроме как любоваться Донеганом издали и мысленно ругать сестру-эгоистку.

Даже когда настало время прощаться, средней Беланже пришлось остаться на крыльце – спуститься к дорогому гостю запретила мать. Подпирая плечиком одну из колонн, обрамлявших фасад двухэтажного особняка – светлого, с покатой крышей и балконами, увитыми клематисом, оттенявшим их летом ярко-фиолетовыми цветами, – Мишель хмуро наблюдала за воркующей парочкой. Флоранс глупо хихикала, жадно ловила каждое слово Галена и смотрела на него с обожанием.

Наверное, если бы у нее имелся хвост, она бы завиляла им, как преданная собачонка.

– Доброй ночи… Мими, – приподняв за тулью шляпу, шутливо попрощался с будущей родственницей Донеган. После чего почтительно поклонился застывшей на ступенях крыльца хозяйке Лафлера. – Благодарю, мадам, за чудесный вечер.

Сагерт Донеган первым забрался в коляску и негромко окликнул сына. Флоранс тут же протянула жениху руку, напрашиваясь на прощальную ласку.

«Чтоб она у тебя отсохла!» – в сердцах подумала Мишель, едва не топнув от досады ногой и в который раз испытав острое, почти болезненное желание оказаться на месте сестры. Но ощутив на себе пристальный взгляд матери, казалось, способной прочесть ее мысли, поспешила вернуться в дом.

Пока Аделис раздавала указания слугам, наводившим порядок на первом этаже, а глава семейства Вальбер Беланже наслаждался «обществом» вайенских сигар и бурбона в своем кабинете, сестры готовились ко сну.

Младшая Элиз уже давно отдыхала – о ней позаботилась няня, пожилая рабыня по имени Чиназа, привезенная в Анделиану еще ребенком. Ее выкупил на аукционе прадед Мишель, и с тех пор Чиназа никогда не покидала пределов графства, верой и правдой служила своим хозяевам, а сестер Беланже любила, как родных дочерей.

– Еще не надоело страдать?

У Мишель возникло ощущение дежавю: она снова сидела в дальнем углу спальни, поглощенная своими мыслями. Пока Флоранс, стоя возле напольного зеркала, привычно покрикивала на Серафи, поторапливая служанку, чтобы поскорее сняла с нее платье и расшнуровала корсет, от которого ей не терпелось избавиться.

– О чем это ты? – встрепенулась Мишель. Мыслями она была далеко: под нежные звуки вальса снова кружилась с Галеном.

– А то ты не понимаешь! – фыркнула Флоранс. – Весь вечер его глазами пожирала. Думала, не знаю, что ты влюбилась в него как кошка?

Мишель вспыхнула. Заявление сестры застало ее врасплох. А ведь она была уверена, что Флоранс не видит дальше собственного носа.

– Если такая зоркая, значит, должна была заметить, что я тоже ему небезразлична! – решив, что лучшая защита – это нападение, выпалила она.

Отпихнув служанку, торопливо ослаблявшую шнуровку корсета, Флоранс резко развернулась к сестре. Ее лицо, которое и в моменты благодушия было не слишком-то привлекательным, во время приступов гнева становилось и вовсе отталкивающим. Резкие крупные черты, унаследованные от отца, проявлялись еще сильнее.

– Что ты сказала? – Флоранс угрожающе сощурилась.

– Что когда он со мной, он смотрит только на меня. А оказываясь с тобой рядом – куда угодно, но только не на свою избранницу. Может, боится ослепнуть от твоей неземной красоты?

– Ах ты, мелкая дрянь! – взорвалась невеста. Схватив первое, что попалось под руку, – щетку для волос, рванулась к сестре. – Сейчас я сделаю из тебя такую красавицу, что на нашей свадьбе это тебе придется прятать лицо под вуалью!

Флоранс была старше Мишель почти на пять лет, выше ее на голову, крупнее и сильнее и могла, не прилагая усилий, а также не без удовольствия выполнить свою угрозу. Мишель это прекрасно понимала, а потому решила не испытывать судьбу. Со всех ног бросилась в коридор, мысленно послав ворох нижних юбок, валявшихся возле зеркала, следом за взбешенной фурией.

В отличие от Флоранс, с детства не дружившей с магией, средняя Беланже с легкостью, как будто играючи, черпала силу из родной земли. И покидая пределы поместья, всегда брала с собой оберег, хранящий в себе плодородную, напитанную силой почву Лафлера.

Флоранс громко выругалась, запутавшись в юбках, что неожиданно свалились ей на голову. Короткой заминки сестры хватило Мишель, чтобы вылететь из спальни и чуть ли не кубарем скатиться с лестницы. Она уже собиралась выскочить на улицу, а оттуда мчаться до конюшен – не потому что боялась Флоранс (при желании можно было запросто обрушить ей на голову и что-нибудь потяжелее), а потому что как никогда нуждалась в одиночестве, – но дорогу ей преградила мадам Беланже.

– Выпорю! – визжала со второго этажа Флоранс. Нисколько не беспокоясь о том, что слуги, возившиеся в холле, увидят ее полураздетой, рванула вниз. – Выпорю так, что и имя его забудешь!

– Я тебе не рабыня! – юркнув за спину матери и дерзко задрав подбородок, выкрикнула Мишель. – И не собираюсь его забывать! Я выйду за него замуж!

Слова эти, оброненные сгоряча, прозвучали как гром среди ясного неба. Флоранс застыла на нижней ступени, точно окаменев. Бледная, терзаемая яростью, сжигаемая ревностью. Она и раньше догадывалась, что Мишель была интересна ее жениху, а сегодня на помолвке подозрения только усилились. Когда Галену казалось, что никто на него не смотрит, он искал глазами Мишель, а отыскав, подолгу не отводил от нее взгляда. Такого, какого никогда не дарил своей невесте. Взгляда, полного неутоленной жажды.

Желания.

Напряженную тишину развеял тихий голос Аделис Беланже:

– Пойдем со мной, Мишель. У нас с отцом есть для тебя новость.

Той ночью родители отправили Мишель спать в комнату к Элиз. После того как вынесли свой вердикт: средней Беланже надлежало уже завтра уехать в Доргрин – маленький городок на окраине графства, где жили их родственники, тетушка и дядюшка Шеналлы. По мнению Мишель, самые скучные люди на свете.

Да и захолустье их – так пренебрежительно отзывалась о Доргрине Мишель – было ничем не лучше. Три кривые улочки, пара магазинов да один салун, в котором дядя Эмерон любил просиживать за игрой в карты, где чаще проигрывал, чем выигрывал, доводя тем самым свою вечно всем недовольную супругу до нервного срыва.

Даже один день в обществе не самых любимых родственников казался Мишель хуже пытки. А уж уезжать сейчас, когда она решила во что бы то ни стало отвоевать Галена… Боль хищным зверем вонзила когти в сердце девушки, из глаз помимо воли брызнули слезы.

– Вы… вы не можете так со мной поступить.

– Так будет лучше для всех.

Глядя в суровое, изрезанное морщинами лицо отца, Мишель зарыдала еще отчаяннее. Вальбер Беланже редко проявлял характер, почти никогда не гневался, даже на нерадивых слуг, которых, была б на то воля Флоранс, пороли бы с утра до вечера. А уж Мишель хозяин Лафлера обожал и предпочитал закрывать глаза на ее мелкие и не очень шалости. И тогда роль строгого родителя приходилось брать на себя Аделис.

– Но па… – Мишель с надеждой подняла на него блестящие от слез глаза, надеясь разжалобить.

Увы, смуглое лицо Вальбера по-прежнему оставалось бесстрастным, а взгляд в кои-то веки выражал осуждение.

– Ты молода и импульсивна, Мишель, и можешь натворить глупостей. Флоранс и так вся на нервах из-за предстоящей свадьбы, а ты ее еще провоцируешь.

– Ты не понимаешь!

Широкая коренастая фигура отца, как на троне восседавшего за столом, расплывалась перед глазами. Света, источаемого расписными бра, золотистыми полумесяцами выделявшимися на фоне темных обоев, едва хватало, чтобы осветить просторный кабинет, пропахший табаком и кожей. Мишель была рада этому полумраку, хоть немного скрадывавшему ее эмоции.

Ей было невдомек, что родители уже давно догадывались о ее чувствах к Галену. Однако зная о том, какой Мишель была влюбчивой и непостоянной, надеялись, что скоро и этот каприз останется в прошлом и дочь увлечется кем-нибудь из своих многочисленных поклонников.

– Наоборот, милая, мы все прекрасно понимаем, – ласково произнесла Аделис. Обняв захлебывающуюся слезами дочь, с теплотой в голосе добавила: – Чем дальше ты будешь от него, тем лучше. Со временем это чувство пройдет, и ты повстречаешь своего суженого. Да и дядя с тетей так по тебе соскучились. Они будут рады твоему обществу.

– А я по ним нет! Лучше бы связали меня и отправили на болота к аллигаторам, как это делала со своими рабами мадам Тенори. И то было бы милосерднее!

Как ни старалась Мишель, родители остались глухи к ее мольбам. Несмотря на клятвенные заверения, что она сестре больше слова не скажет и даже не взглянет в сторону Донегана, ей было велено идти спать, а с утра пораньше готовиться к «ссылке». Хотелось верить, что не пожизненной. Хоть отец и мать не пожелали уточнить, на какой срок отправляют ее к родственникам.

Мишель не помнила, сколько времени беззвучно прорыдала, уткнувшись лицом в подушку, в окружении кукол и плюшевых игрушек младшей сестры. Постепенно дом окутала тишина – слуги закончили с уборкой и разбрелись по своим комнатам. Лишь снаружи тревожно шумели деревья да луна, наполовину сокрытая тучей, серебрила застланный ковром пол. С соседней кровати слышалось мерное посапывание Элиз, крепко обнимавшей шитую из лоскутов куклу. Старую и неказистую, особенно по сравнению с ее фарфоровыми «подружками». Зато самую любимую. Ведь это был подарок Мишель. А той в свое время ее смастерила няня.

Мысль о том, что завтра она расстанется с дорогими сердцу краями, с силой, без которой уже не мыслила жизни и которую могла черпать только из родной земли, а главное – окажется далеко-далеко от Галена, сводила ее с ума.

Мишель искренне верила, что Донеган не испытывает к невесте никаких чувств. Разве что дружескую симпатию, да и то вряд ли. А значит, эта свадьба разобьет не только ей сердце. Брак со старшей Беланже, несомненно, превратит наследника Блэкстоуна в самого несчастного мужчину на свете.

В то время как она, Мишель, могла бы сделать его по-настоящему счастливым.

– И сделаю! – свесив ноги с кровати, решительно заявила Мишель, даже в самые горькие минуты отчаяния не терявшая боевого духа.

Что-то внутри болезненно кольнуло – осознание того, что после этого Флоранс наверняка ее возненавидит. Но о последствиях средняя Беланже предпочитала не думать. Так уж она была устроена – всегда бросалась в омут с головой, не задумываясь о том, кого еще случайно могла за собой утянуть.

На цыпочках, избегая наступать на скрипучие половицы, Мишель прокралась в их с Флоранс спальню, оглашаемую короткими громкими храпами. Еще один повод для того, чтобы спасти Галена! Схватила первое попавшееся платье, шаль со шляпкой, не забыв и о красном сафьяновом мешочке на витом шнурке, хранящем в себе землю Лафлера. А также жестяную коробку из-под конфет со всеми своими сбережениями за год – Мари Лафо не станет помогать даром.

Осторожно притворив за собой дверь, Мишель спустилась на первый этаж и поспешила в комнату, в которой крепко спали Серафи и няня Элиз. Настолько крепко, что не сразу удалось добудиться до шестнадцатилетней рабыни.

– Мисс! Что вы здесь де…

Мишель приложила палец к губам и жестом велела Серафи следовать за ней. А когда девушка, сонно зевая, доплелась наконец до коридора, шепотом приказала:

– Помоги мне собраться. И сама одевайся.

– Зачем? – вытаращила на хозяйку и без того большие навыкате глаза служанка и взволнованно, громче, чем следовало бы, спросила: – Мисс Мишель, что вы опять задумали?

– Да тише ты! – шикнула на рабыню Мишель. Поколебавшись с мгновение, бесстрашно сказала: – Мне нужно повидать Королеву.

Серафи тоненько вскрикнула, прижала руки к лицу. С мольбой и страхом заглянула в глаза госпожи, но не нашла в них ничего, кроме отчаянной решимости.

Глава 3

Мишель боялась не столько встречи с нью-фэйтонской колдуньей, сколько того, что ее план может провалиться. Вдруг кто-то из рабов, спящих в беленых известкой хижинах, услышит, как она выводит из конюшни Полночь – вороную кобылу, получившую такую кличку за свой иссиня-черный окрас. Наверняка глупый раб сразу побежит докладывать о беглянке хозяину.

Или же ей не повезет повстречать в городе кого-нибудь из соседей, из тех друзей отца, которые любили допоздна засиживаться в салунах, кутить и проматывать деньги за игрой в покер.

Мишель в отчаянии закусила губу. Если ее вернут домой прежде, чем она повстречается с Мари Лафо, – все пропало! Разве сможет она отыскать в Доргрине приличного колдуна? Она скептически усмехнулась. Конечно же нет! Кроме повитух да знахарок в той глуши больше никого не водилось.

У нее оставалось в запасе всего несколько часов. Одна короткая ночь, которая станет переломной в ее судьбе.

Серафи тоже боялась. Не того, что их вдруг поймают и погонят обратно в Лафлер. И даже не назойливых, а иногда и опасных во хмелю джентльменов, которые могли повстречаться им на пути к ведьме. Госпожа легко вразумит пьянчуг с помощью силы.

Серафи боялась Королевы и ее темного колдовства.

Слухи о Мари Лафо ходили разные. Юная рабыня могла припомнить с дюжину страшных историй, а то и больше, о кровавых обрядах, в результате которых погибали люди. Кто-то быстро, сгорая в одно мгновение. А кто-то медленно и мучительно.

– Ну что же ты застыла, как пень с глазами?! – прикрикнула на рабыню Мишель. – Скорей залезай в седло!

– Мне… мне страшно, мисс, – дрожа, как осиновый лист, проклацала зубами девушка. Поплотнее закутавшись в шерстяную шаль, чуть слышно повторила: – Так страшно…

– А станет еще страшнее, когда я с утра пораньше прикажу тебя выпороть!

В отличие от Флоранс средняя Беланже никогда не воспитывала слуг при помощи кнута и палки, была вспыльчивой, но быстро отходила. Однако сейчас Мишель готова была пригрозить Серафи какими угодно карами, лишь бы та перестала ныть и подошла к лошади, апатично пощипывающей траву.

Шмыгнув носом, служанка неуклюже умостилась в седле. Двигалась она неторопливо, до последнего надеясь, что кто-нибудь из домочадцев проснется, обнаружит, что хозяйская дочка исчезла, и их успеют остановить прежде, чем они покинут пределы поместья.

Но надеждам Серафи не суждено было сбыться. С тяжелым вздохом она тронула поводья. Ей ничего не оставалось, как последовать за госпожой, уверенно пришпорившей лошадь. Полночь сорвалась с места и понеслась по широкой аллее, обрамленной старыми высокими деревьями. Густые кроны тянулись друг к другу, почти смыкаясь над головами девушек, закрывая собой подернутое туманной пеленой небо.

Вскоре они уже мчались вдоль сахарных полей по направлению к Нью-Фэйтону. За сахарной плантацией Беланже начинались владения О’Фарреллов, с которыми Аделис и Вальбер были в приятельских отношениях. Старшие сыновья О’Фарреллов не первый год ухлестывали за Мишель, свято веря, что однажды своенравная красавица станет одному из них женой.

Но Мишель не видела рядом с собой никого, кроме Галена.

Девушкам повезло, они без приключений добрались до города. Несмотря на поздний час, жителям Дальвинского квартала, названного в честь первых иммигрантов из далекой Дальвинии, несколько веков назад переплывших океан в поисках лучшей жизни, было не до сна.

Серафи никогда не любила этот город. Поговаривали, что на том месте, где был возведен Нью-Фэйтон, прежде простиралось болото. Коренные жители этих земель, люди-волки, прозванные белыми поселенцами лугару, хоронили на болоте своих умерших и считали его священным. «Город на костях» – не без трепета говорили о Нью-Фэйтоне рабы.

В увеселительных заведениях Дальвинского квартала гремела музыка, в окнах звенели стекла от хохота и громких возгласов. Мишель напряженно озиралась, опасаясь увидеть кого-нибудь из знакомых. Серафи тоже вертела головой. Ежилась, вспоминая истории о духах и привидениях. Если верить молве, ночами они покидали свои могилы, расползались по подворотням и, затаившись, ждали появления одинокого прохожего, чтобы как следует его напугать. А самые злые не ленились разбрасываться проклятиями. Серафи очень не хотелось быть проклятой во цвете лет. Она мечтала повернуть обратно, а потому ее серая лошадка в яблоках еле переставляла ногами.

– Мисс Мишель, давайте вернемся домой. Ну, мисс Мишель, пожалуйста, – жалобно ныла служанка.

Серафи вскрикнула от неожиданности, когда двери салуна, формой напоминавшие крылья летучей мыши, распахнулись, выплюнув двух едва державшихся на ногах молодых мужчин. Один был без шляпы, при галстуке, повязанном впопыхах, и мятом костюме из дорогого коричневого сукна. У другого за головой болталась шляпа, зато не имелось сюртука. И рубашка, вместо того чтобы быть аккуратно заправленной в брюки, белела навыпуск.

Мишель вспыхнула. Это было одно из тех заведений, где мужчины развлекались не только игрой в карты. Тряхнув головой, она постаралась отогнать от себя неподобающие благовоспитанной леди мысли и легонько хлестнула лошадь по лощеному крупу, заставляя перейти с шага на рысь. Пока стоявшие в обнимку завсегдатаи публичного дома их не заметили. Это были те самые О’Фарреллы, что так отчаянно добивались руки Мишель, а сейчас фальшиво горланили похабную песенку о прелестях какой-то там красотки Лизбет.

Чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм и ладони в митенках становятся влажными, Мишель доехала до конца квартала. Мимо пестрых вывесок магазинов, мимо обсаженных франжипани особняков и скромных, сколоченных абы как из досок густонаселенных домов.

Наконец Мишель остановилась, а следом за ней, тихонько охнув, замерла и Серафи. Ее снова начала бить дрожь, стоило ей увидеть старый, но тем не менее не утративший былой красоты дом. Черные провалы окон окаймляла пышная лепнина, увы, давно потерявшая цвет и местами раскрошившаяся. По обеим сторонам мощеной дорожки, что вела к крыльцу, темными пиками вырастали фонари, а крышу венчали крылатые каменные чудовища. Когда-то украшать карнизы такими вот статуями считалось хорошим тоном. Правда, у одного из монстров недоставало передних клыков и был отбит самый кончик хвоста. Да и черепица нуждалась в починке, а двор следовало бы очистить от прошлогодней пожухшей листвы.

– Мне кажется, не стоит будить Королеву, – несмело заикнулась рабыня, не заметив в доме ни единого лучика света. – Лучше поедемте отсюда, мисс.

– Мне кажется, тебе стоит умолкнуть, – храбрясь, шикнула на свою спутницу Мишель.

– Но, мисс… – жалобно пискнула та в ответ.

– Не успокоишься – попрошу мадам Лафо тебя успокоить! – пригрозила Мишель, заводясь. – Так успокоит, что в ближайшее время не проронишь и звука.

Серафи прижала руки к губам, испугавшись за свой язык и сразу поверив, что в припадке гнева хозяйка вполне может попросить колдунью о такой кошмарной услуге. А потому, что бы ни случилось, она госпоже больше слова не скажет.

Все равно ведь не вразумит.

В глубине души Мишель уже успела пожалеть о своем решении – уж слишком устрашающим в ночной тиши казалось ей жилище ведьмы. Однако упрямство и привычка доводить задуманное до конца оказались сильнее суеверного страха.

Передав поводья рабыне, она толкнула калитку, отозвавшуюся противным скрипом, и отправилась будить самую могущественную ведьму Нью-Фэйтона.

Вопреки опасениям Серафи, сон хозяйки дома не был нарушен. Дверь юным гостьям открыла сама Королева еще до того, как Мишель успела постучаться. Она так и застыла с занесенным в воздухе кулаком, с благоговейным трепетом взирая на колдунью. Невысокая и изящная, под взглядом рослой красавицы-жрицы Мишель вдруг почувствовала себя совсем крошечной.

Дочь плантатора и рабыни Мари Лафо росла свободной, холимая и лелеемая отцом. От него она унаследовала резкие благородные черты лица, хранившие печать гордыни, властный характер и некогда роскошный, а ныне пришедший в упадок особняк в центре города. Силу же будущая Королева Нью-Фэйтона впитала с молоком матери.

Глядя в темные, неподвижные, как будто остекленевшие глаза, какие могли принадлежать не живому человеку, а какой-нибудь кукле из лавки ужасов, Мишель ощущала себя загипнотизированным кроликом, замершим перед разверстой пастью удава.

– Проходи, – наконец обронила ведьма, освобождая гостье дорогу. Заметив притаившуюся у крыльца рабыню, резко повелела: – А ты жди на улице.

Обрадованная тем, что не придется входить в дом ведьмы, и вместе с тем напуганная вниманием Королевы, Серафи юркнула за дерево, неподалеку от которого у резной коновязи стояли лошади.

Мишель продолжала в нерешительности топтаться на месте. Однако взгляд пронзительных черных глаз, коршуном метнувшийся к ней, заставил ее, оробевшую, сдвинуться с места.

Через окутанный сумраком холл она проследовала за колдуньей в гостиную. Мари Лафо шла бесшумно, ее широкие бедра в пышной юбке плавно двигались из стороны в сторону, словно покачивающаяся на волнах лодка. Мишель про себя отметила, что мадам Лафо была необычайно хороша в этом наряде, яркие цвета еще больше подчеркивали ее экзотическую красоту. Под ультрамаринового цвета блузой, перехваченной на талии широким зеленым поясом, колыхалась пышная грудь, не знавшая корсета. Голову жрицы украшал тиньон – шелковый платок, намотанный наподобие чалмы и обвитый алой ниткой бус. Такие тюрбаны вменялось носить всем цветным женщинам Юга. Не только рабыням, но и свободным, рожденным от белых господ: мулаткам и квартеронкам.

Колдунья опустилась в кресло, и Мишель услышала, как дружно звякнули золотые цепочки в вырезе ее блузы. Они мягко поблескивали в полумраке, разбавленном трепещущим пламенем свечей. Как и массивные серьги-кольца, оттягивавшие мочки ушей.

Так и не дождавшись приглашения устраиваться в соседнем кресле, Мишель все же осмелилась опуститься на его краешек и замерла, чинно сложив на коленях ладони, точно гувернантка, явившаяся по объявлению о работе. Девушка исподлобья поглядывала на колдунью, которая даже не удосужилась угостить ее чаем.

Словно прочитав мысли гостьи, ведунья сказала:

– Я бы предложила тебе чаю, но ты ведь не за тем пришла.

– Не за тем, – согласилась Мишель и умолкла, не в силах проглотить застрявший в горле горький комок и поведать Мари Лафо о причине своего визита.

Горьким и одновременно приторно сладким был и запах, витавший в комнате. Казалось, все вокруг – и стены, по которым причудливыми узорами расползались трещины, и мебель – было пропитано ароматами трав и чем-то еще. Чем-то, что заставляло Мишель морщиться и дышать через раз. Так и хотелось подскочить к окну, толкнуть ставни, покрытые растрескавшейся краской, и, перекинувшись через подоконник, жадно глотать ртом сырой ночной воздух.

«Как будто мертвечиной из-под пола несет», – подумала Мишель и в страхе поежилась, опустив взгляд на скрипучие половицы.

– Мне нужно его имя, – нарушила затянувшееся молчание женщина и иронично вскинула широкие, изгибающиеся дугами брови.

– Но как… Как вы догадались? – пораженно прошептала Мишель.

Колдунья усмехнулась.

– А зачем еще, по-твоему, являются ко мне по ночам юные богатенькие мисс? Или проклясть соперницу, или приворожить возлюбленного. Что интересует тебя?

– Последнее, – одними губами пролепетала девушка.

– Имя!

Мишель вздрогнула от властного резкого окрика и, вздохнув, призналась:

– Гален Донеган.

На какой-то миг лицо колдуньи застыло, и снова у Мишель возникло ощущение, что на нее смотрит не человек, а кукла. Нарядная, из темного фарфора, очень опасная кукла. Которая вдруг принялась хохотать. Громко, смахивая брызнувшие из «стеклянных» глаз слезы, не способная унять эту беспричинную вспышку веселья.

– Донеган? – все еще смеясь, с трудом выдавила из себя Мари Лафо. – Уверена, что хочешь приворожить этого… ну, пусть будет, человека?

Мишель нахмурилась. Позабыв о своих страхах, требовательно спросила:

– Что вы имеете в виду?

– То, что некоторые люди будут пострашнее зверей.

Средняя Беланже тряхнула головой, отгоняя от себя непрошеное подозрение. Она слышала, что мистер Торнел, владелец самого крупного в графстве конного завода, их сосед, любил поколачивать жену. Да и на детей частенько поднимал руку. Но Гален – всегда такой учтивый, внимательный, обаятельный Гален, ни разу при ней не повысивший голос даже на раба, – уж точно не мог позволить себе столь варварское обращение с женщиной. Ударить? Нет!

– Впрочем, такие, как ты, не выносят спокойной жизни. Вам подавай острые ощущения. Чтобы адреналин бежал по венам, горячили кровь страх и боль… – Мари Лафо хлопнула в ладоши, и почти сразу в гостиную явилась девочка в цветастом ситцевом платье, хорошенькая и ладная, похожая на эбеновую статуэтку. В руках она держала поднос с вычурным бокалом темного стекла, над которым вилась тонкая струйка пара.

– Вы что-то говорили про боль? – окончательно сбитая с толку странными рассуждениями ведуньи, заикнулась Мишель.

Девчушка приблизилась к гостье, вытянула руки, безмолвно предлагая ей забрать с подноса бокал. Пламя свечей отражалось в глазах маленькой прислужницы колдуньи.

– Любишь его? – вопросом на вопрос ответила жрица.

– Лю… блю, – поколебавшись с мгновение, выдавила из себя Мишель.

– Тогда пей и ни о чем не жалей, – подбодрила ее Мари. На самом же деле напугала и запутала еще больше.

– А может, я лучше завтра приду? – Мишель затравленно покосилась на двери, мечтая оказаться как можно дальше от сумасшедшей колдуньи и ее служанки, в глазах которой по-прежнему танцевало пламя.

– Пей. – Короткое слово-приказ отголосками наполнило комнату, проникло в сознание девушки.

А в следующее мгновение – она даже не успела понять, как так вышло, – подушечки пальцев обожгло горячее стекло бокала. Терпкая на вкус жидкость полилась в горло. И пока Мишель глотала раскаленный, точно лава, напиток, все пыталась осознать, сама ли приняла решение его выпить или так за нее решила колдунья.

Почувствовав слабость во всем теле, Мишель откинулась на спинку кресла и смотрела, пока не сомкнулись отяжелевшие веки, на множащееся лицо маленькой прислужницы. Губы ее, будто нарисованные масляной краской, еще не успевшей высохнуть, растянулись в жутковатой улыбке. До самых ушей, в которых болтались расписные бусины-сережки.

Влево-вправо, влево-вправо…

Узоры на дешевых деревянных украшениях стали последним, что запомнила Мишель.

Глава 4

Перевернутой чашей небо накрыло землю. На блеклую луну, застывшую над крышей старого особняка, постепенно наползали тучи, поглощая ее тусклый свет. И тем не менее Мишель жмурилась от слепящих отблесков огня, обжигавшего веки. От мельтешащей перед глазами радуги: взметались в воздух цветастые юбки уроженок далекой Каррики, звенели разноцветные бусы. На бой барабанов наслаивались голоса.

Громкие, вибрирующие, острыми шипами они впивались в сознание. И, наверное, потому так сильно болела голова. И тело не слушалось. Не было даже сил зажать уши, пошевелиться. Не то что вскочить и бежать.

Из-под полуопущенных ресниц, находясь где-то между реальностью и беспамятством, Мишель продолжала наблюдать за ритуальными движениями колдуньи и ее служанок, за пляской огня, змеями извивавшегося над черными свечами.

Они смыкались впереди и позади колдуньи, образуя вокруг нее кольцо из пламени. Такие же черные, как и оперение у птицы, что крепко держала за лапы та самая маленькая прислужница.

Не сумев отвернуться, Мишель зажмурилась. Не было сил видеть, как по земле стелются пугающие тени, отбрасываемые высокими мощными фигурами. Как, хлопая крыльями, отчаянно бьется курица в руках жрицы, словно чувствует приближение смерти. Как кривое лезвие вспарывает птицу, и кровь, густая, темная, струясь по рукам ведьмы, наполняет чашу.

Мишель беззвучно застонала. Веки ни в какую не желали смыкаться. Тело и волю сковали чары.

Оставалось только смотреть, преодолевая страх и накатывающую тошноту. В руках колдуньи мелькнула светлая фигурка, кажется, слепленная из воска кукла. Под удары барабанов, с каждым мгновением звучащие все яростнее и громче, вольт[1] окропили жертвенной кровью, после чего блеснувшая в пламени свечей игла пронзила куклу.

Казалось, время, секунда за секундой исчезавшее в воронке прошлого, застыло. Застыли темнокожие прислужницы жрицы, и даже пламя над свечами больше не шевелилось. Стоило Мари Лафо шагнуть к перепуганной насмерть Мишель, оно осыпалось под ноги колдуньи золотой пылью.

– Ты будешь с ним, пока игла будет в вольте. Станешь для него смыслом жизни, его счастьем, его проклятием. Его воздухом.

– Ур-ра-а-а… – вяло протянула Мишель, не испытывая даже намека на радость.

Только острое желание поскорее оказаться в седле и мчать из Нью-Фэйтона без оглядки.

Мишель почувствовала, как ладони коснулась перепачканная в крови уродливая восковая фигурка, как колдунья заставила ее сжать непослушные пальцы и, подавшись вперед, прошептала на ухо:

– Ну а теперь настала пора расплачиваться.

Снова испугаться Беланже не успела. Только лишь потому, что у нее на это просто не хватило времени. Горячее дыхание жрицы опалило кожу. Что было дальше – Мишель не запомнила.

Резкая острая боль в груди заставила Галена проснуться. Схватившись за сердце, шипя проклятия, молодой человек скатился с кровати. Он задыхался. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, и было такое чувство, будто все внутренности прополоскали в кипятке.

Обливаясь потом, на непослушных ногах Донеган с трудом добрался до окна. Распахнул ставни и захрипел от нового приступа боли: холодный воздух не хуже огня обжег легкие.

Сердце продолжало колотиться. Быстро-быстро. Пока мысли, хаотично сменявшие друг друга, стремительно вытесняла одна-единственная: о девушке с глазами цвета лесного ореха и о чувствах, что она в нем вызывала.

Как же мог он не заметить, что она свела его с ума? Как жил без нее до этого момента?

Гален зажмурился и распахнул глаза.

Жил. Без нее.

Он сжал кулаки и мысленно пообещал себе как можно скорее это исправить.

Через раскрытые настежь окна в спальню проникали шум голосов и тонкий аромат жасмина, кусты которого зеленели перед стенами особняка. Мишель перевернулась на спину, сладко зевнула, не спеша открывать глаза. Она любила нежиться в постели, вслушиваясь в такую привычную с детства возню рабов, ранним утром отправлявшихся на поля.

– Какая странная кукла, – послышалось бормотание Элиз. Она опустилась на кровать возле сестры. – И такая страшная… Мишель, где ты ее взяла?

Пары мгновений понадобилось, чтобы воскресить в памяти события минувшей ночи. Вспомнить о колдовском обряде и принесенной в жертву ни в чем не повинной курице, в крови которой «выкупали» жуткую восковую куклу. После чего заставили Мишель ее взять. А дальше…

А дальше была чернота.

Мишель резко села на постели.

– Нет! – воскликнула возбужденно, заметив в руках младшей сестры вольта, пронзенного иглой.

Элиз уже успела схватиться своими маленькими пальчиками за металлический стержень с явным намерением вытащить его из восковой фигурки.

– Дай сюда! – Мишель облегченно выдохнула, радуясь тому, что успела вовремя забрать у сестры заговоренную куклу.

Элиз обиженно поджала губы.

– Вот так всегда! Опять ты что-то задумала, а мне не говоришь!

Мишель потрепала ее по голове и сказала первое, что пришло на ум:

– Я просто хотела разыграть Флоранс. Но она и так на меня злится, а матушка расстраивается, когда мы ссоримся. Так что давай лучше никому не рассказывать об этом уродце. – Прижав палец к губам, заговорщицки улыбнулась. – Я его сейчас где-нибудь спрячу, а потом выброшу.

Элиз согласно кивнула. Она всегда была послушной и в силу своего возраста верила всему, что ей говорили. А уж Мишель из младшей сестры веревки вила. Как, впрочем, и из большинства обитателей Лафлера.

– А почему Флоранс на тебя злится? – последовал очередной бесхитростный вопрос. Лиззи умилительно захлопала длинными ресницами, глядя на немного растрепанную после сна сестру.

«Потому что я собираюсь украсть у нее будущего мужа», – мрачно подумала про себя Мишель.

Вслух же, не краснея, обронила:

– Расстроена, что меня не будет на их с Галеном свадьбе. Я ведь сегодня уезжаю.

Стоило вспомнить о скоропалительном и таком несправедливом решении родителей, как сердце ухнуло куда-то вниз.

И пока Элиз вздыхала, грустя из-за отъезда сестры, Мишель с хмурым видом оглядывалась по сторонам, гадая, куда бы запихнуть дурацкую куклу. Ее душу бередили противоречивые чувства. С одной стороны, очень хотелось поверить, что колдунья не солгала. С другой – то, что ночью казалось жутким и безумно опасным, сейчас, при свете дня, вызывало скептическую улыбку.

Подумаешь, зарезали курицу. Вон им на стол каждый день подают жареных цыплят и запеченные окорока. Тоже ведь не ждут, пока несушки умрут своей смертью, а рубят им головы на заднем дворе.

Мишель казалось сомнительным, что столь незначительная жертва и какая-то там иголка способны привязать к ней Галена. И в то же время, вопреки голосу здравого смысла, она надеялась, что у истории ее любви будет счастливый конец. И если тому поспособствуют чары нью-фэйтонской колдуньи, то уж она, Беланже, в долгу не останется, отплатит жрице за помощь, чем сможет.

Царапнувшая разум мысль заставила Мишель вздрогнуть. Мари Лафо ведь что-то говорила об оплате… Но жестяная коробка с деньгами обнаружилась здесь же, стояла себе преспокойно у изножья кровати, полная хрустящих купюр.

Именно в нее, растерянная и подавленная, Мишель сунула куклу. Машинально чмокнув Элиз в щеку, поспешила к себе, надеясь, что Флоранс или еще спит, или уже встала и убралась завтракать. Нужно было поскорее вернуть в тайник сбережения и вольта, перепачканного в подсохшей крови.

Ей повезло, сестры в комнате не было. Зато в ней обнаружилась Серафи, старательно взбивавшая подушки на кровати хозяйки.

– Мисс Мишель! Мисс Мишель! – заголосила рабыня при виде второй своей госпожи. – Как же хорошо, что вы целы и невредимы! – Подхватив юбки, бросилась к замершей на пороге девушке.

– Серафи, ты помнишь… – Мишель замялась, понимая, как глупо прозвучит не дававшая ей покоя мысль, стоит только облечь ее в слова. – Помнишь, как мы возвращались в Лафлер?

В ответ рабыня покачала головой.

– Я стояла во дворе, ждала вас, – взволнованно комкая крахмальный передник, рассказывала она. – Потом меня пригласили в дом. Не хотела идти, но мне приказали. Думала, вдруг с вами что-нибудь стряслось…

– И что же дальше?! – нетерпеливо перебила ее Мишель.

– А дальше… – Серафи растерянно посмотрела на хозяйку. – А дальше не знаю. Хоть убейте, мисс! Я так за вас боялась, – тихонько закончила служанка и поежилась, вспомнив мрачный особняк и его угрюмую хозяйку.

– Не вздумай болтать о том, где мы были! – выпроваживая рабыню в коридор, строго наказала ей Мишель. – А не то…

– Знаю, выпорите, – тяжело вздохнула Серафи и услышала, как у нее за спиной громко хлопнула дверь.

Не успела Мишель спрятать в углубление под половицей коробку и подтянуть обратно пестрый лоскутный ковер, как вернулась Флоранс, пребывавшая в прекрасном расположении духа. Что ей обычно было несвойственно.

– Какое чудесное сегодня утро! – Отодвинув шелковую занавеску, колыхавшуюся на ветру, Флоранс выглянула в окно и обвела взглядом сад, щедро орошаемый лучами южного солнца.

«Чудеснее не придумаешь», – буркнула про себя Мишель, с тоской оглядывая большой с металлическими заклепками сундук – один из тех, что годами пылились на чердаке и покидали его, только когда кого-нибудь из семейства Беланже ждала долгая поездка. Очень долгая. Рядом чернел ручной саквояж, тоже готовый к путешествию.

Готово было все, кроме Мишель.

– Надеюсь, в день свадьбы погода будет такой же теплой и ясной, – прекрасно понимая, какое воздействие оказывают на сестру ее слова, продолжала наступать на больную мозоль Флоранс и явно наслаждалась этой маленькой местью. – А на следующей неделе О’Фарреллы устраивают барбекю. Жаль, тебя с нами не будет, ты ведь их так любишь. Не О’Фарреллов, конечно, – барбекю. Не пойму, чего эти мальчишки вокруг тебя вьются? Ты ведь от них нос воротишь…

Мишель сжала руки в кулаки и почувствовала, как ногти больно впиваются в кожу. Не желая выдавать на радость сестре свои истинные чувства, холодно произнесла:

– Серафи поедет со мной.

– Вот еще! – резко обернувшись, возмущенно выкрикнула Флоранс. – Она нужна мне здесь! Я не позволю ни одной из этих косоруких идиоток касаться меня в день свадьбы! Еще не хватало, чтобы мне испортили платье или прическу в самый важный день моей жизни!

Серафи тоже нередко удостаивалась «комплиментов» от старшей Беланже. А однажды в припадке гнева Флоранс приказала ее выпороть. За то, что юная рабыня плохо отплоила юбку, которую хозяйка собиралась надеть на теннисный матч. К счастью для служанки, до наказания дело не дошло: Мишель вовремя вмешалась. Пообещала повыдергивать сестре с помощью магии волосы, если та хоть пальцем тронет рабыню. А если не сработает, добавила воинственно, то и собственными руками с удовольствием выдерет ей все космы.

Ссора едва не переросла в драку, которую предотвратили вовремя подоспевшие родители.

– Я поговорю с матерью. – Погасив в себе вспышку гнева, Мишель отправилась на поиски Аделис.

А выходя из комнаты, услышала злорадное, брошенное ей в спину:

– Можешь не утруждаться, ма разрешила оставить ее здесь.

К огромному разочарованию Мишель, Аделис уступила уговорам старшей дочери, заранее побеспокоившейся о судьбе рабыни. По мнению мадам Беланже, Мишель не следовало расстраиваться из-за таких мелочей, как расставание со служанкой, ведь в доме дядюшки у нее не будет недостатка в прислуге.

– Мне не нужен никто, кроме Серафи! – попробовала настоять на своем Мишель.

Но на этот раз ее плаксивый тон и расстроенное выражение хорошенького личика не растрогали Аделис.

– Перестань вести себя как капризный ребенок, Мишель. Я так решила: до свадьбы Серафи останется здесь.

– А потом? – с замиранием сердца прошептала Мишель, считавшая Серафи близким другом.

Мысль о том, что она потеряет не только любимого, но и ту, которой доверяла все свои чаяния и сокровенные тайны, болью отзывалась в ее сердце. Если Серафи последует за новоиспеченной госпожой Донеган в Блэкстоун, они будут редко видеться. А может, и никогда.

– А потом посмотрим, – свернула разговор мать. После чего велела Мишель поторапливаться, напомнив, что поезд отбывает в полдень, а она по-прежнему разгуливает по дому в пеньюаре и ночной сорочке.

Все то время, пока Серафи одевала свою расстроенную хозяйку, сама хозяйка с тоской и затаенной надеждой смотрела на подъездную аллею, окутанную благодатной тенью узловатых кедров. Ей казалось, что вот-вот по ней промчится всадник с красиво развевающимися на ветру темными волосами, а его благородное лицо будет преисполнено решимости разорвать помолвку с одной из сестер Беланже и попросить руки другой.

Но вместо всадника, стрелой пронесшегося по аллее, по ней проскрипела коляска, которая должна была доставить Мишель на станцию.

Собирая госпожу в дорогу, Серафи расстроенно шмыгала носом и с тревогой размышляла о том, что с отъездом хозяйки номер два она останется беззащитной перед нападками хозяйки номер один.

– Вам так идет этот наряд! – восхитилась рабыня новеньким платьем госпожи.

Цвета опавшей листвы, оно удачно сочеталось с темным приталенным жакетом, подчеркивающим тонкий стан первой красавицы графства. Кружевные митенки и маленькая черная шляпка, украшенная пером и атласными лентами, завершали образ путешественницы.

Роль которой Мишель совсем не хотелось исполнять.

Расстроенная из-за стычки с сестрой, из-за разговора с матерью, ознаменовавшего очередное ее поражение, Мишель на время позабыла о вольте. Вспомнила, когда уже садилась в экипаж. Но Аделис, обеспокоенная, что они могут опоздать на поезд, не разрешила дочери вернуться в дом.

Казалось, боевой дух оставил Мишель. Она безропотно кивнула и умостилась в коляске. Девушка вдруг почувствовала себя разбитой, безмерно усталой и сказала самой себе, что больше не будет бороться. Зачем ей в поездке дурацкая кукла, когда нужен был Гален.

Но Донеган так и не приехал за ней.

Глава 5

Прощание вышло быстрым и каким-то скомканным. Мишель стояла на перроне, держа в руках маленький саквояж, и чувствовала, как сердце в груди – нет, уже не болит – индевеет, чтобы в скором времени превратиться в ледышку, а потом разбиться вдребезги. На тысячи мелких осколков, которые будет невозможно собрать и склеить.

Ее не покидало ощущение нереальности происходящего. Разве могла она уехать? Сейчас, когда наступал переломный момент не только в ее судьбе, но и в судьбе Галена. Мишель не переставала верить, что дороги их жизней в будущем обязательно пересекутся, но, кажется, с последним поцелуем матери и прощальной улыбкой отца вера ее оставила.

А следом ушла и надежда.

Шумные потоки людей, точно беспокойные воды Мэйфи – илистой реки, разделявшей владения Беланже и О’Фарреллов, огибали их, ни на секунду не замедляя своего движения. Пассажиры спешили исчезнуть в темных зевах вагонов, поторапливаемые гудками готовящегося к отправке поезда.

– Мы будем скучать, милая. – Аделис трепетно сжала руку дочери в своей, после чего вложила в раскрытую ладонь, оттененную кружевом митенки, конверт с письмом, предназначенным для дяди Эмерона. В который раз напомнила о том, чтобы Мишель не забывала им писать, рассказывала о любой мелочи, что покажется ей достойной внимания и интересной.

«Другими словами, ни о чем», – угрюмо заключила про себя Мишель, представляя однообразные дни в обществе родственников.

Даже после того как в сердце погас последний лучик надежды, она продолжала скользить взглядом по безликой массе людей, топтавшихся на перроне. А поднявшись по ступенькам, перед тем как скрыться в вагоне, не сдержалась и обернулась.

Выхватила из толпы улыбающиеся, немного грустные лица отца и матери, зевающего во весь рот Бернса – слуги, озаботившегося судьбой дорожного сундука, уже дожидавшегося ее в купе. Чуть поодаль Мишель заметила какого-то верзилу, энергично размахивающего шляпой, и пышнотелую даму в ядовито-зеленом капоре, держащую на руках крикливый сверток – младенца. А за ней тенью двигался…

Мишель вздрогнула, растерянно моргнула. На какой-то миг ей почудилось, будто в толпе мелькнула высокая фигура Галена. Но видение, наверняка спровоцированное желанием еще хотя бы раз встретиться с любимым, тут же рассеялось. Молодого человека нигде видно не было.

Ее попросили не задерживаться и не задерживать пассажиров, что поднимались следом. Печально вздохнув, Мишель из тамбура направилась в свое купе. Уронив саквояж на стеганое сиденье, приникла к окну. И пока махала родителям и даже, кажется, им улыбалась, пожирала глазами перрон, выискивая среди сонма незнакомых лиц то единственное, что было для нее всем.

Колдунья сказала, она станет для Галена воздухом, смыслом его жизни. Пока же Гален наполнял смыслом только ее собственное существование.

А без него и жизнь будет не в радость.

Мягкий толчок, поезд тронулся, стремительно набирая скорость. До боли закусив губу, чтобы не расплакаться (сидящий напротив мужчина и так бесцеремонно ее разглядывал, нечего привлекать к себе еще большее внимание), Мишель рухнула на сиденье. Прикрыла глаза, чувствуя, как одна непрошеная слезинка все же сползла по щеке.

– Вот, держите. – Настырный сосед зачем-то протянул ей платок.

Она шмыгнула носом и изобразила нечто, лишь отдаленно напоминающее благодарную улыбку.

Выдавила из себя:

– Спасибо. – И неловко скомкала платок, из-под опущенных ресниц украдкой разглядывая незнакомца.

Средних лет, коренастый, в сером костюме в клетку и широком галстуке, темневшем на фоне кипенно-белой рубашки. Было в чертах его лица что-то неуловимо знакомое. В низком хрипловатом голосе. Наверняка тот еще любитель табака.

– Мы с вами раньше не встречались? – помимо воли вырвались слова.

Мишель мысленно прикрикнула на себя. Матушка пришла бы в ужас, услыхав столь бесцеремонный вопрос, прозвучавший из уст юной леди.

– Я бы такую красавицу точно запомнил, – усмехнулся в смоляные усы мужчина, и Мишель невольно поежилась под его тяжелым липким взглядом.

Стала мысленно прикидывать, как долго ей придется изнывать в компании этого нахального джентльмена, продолжавшего бесцеремонно на нее смотреть, и поерзала на сиденье.

Ерзала Мишель аж до следующей станции и едва не вскрикнула от радости, когда незнакомец, нацепив на голову широкополую соломенную шляпу (только сейчас она заметила, что путешествует он налегке), поднялся.

Хотела уже с ним попрощаться, когда мужчина огорошил ее словами:

– Нам пора, мисс.

– Пора… куда? – Мишель настолько опешила, что даже не сообразила, что ее тянут за руку.

– Домой к хозяину, – хищно осклабился пассажир.

Теперь он казался Мишель еще более неприятным. Отталкивающим, опасным.

– Что вы несете?! К какому… – Восклицание оборвалось, сменившись сдавленным всхлипом.

Незнакомец резко притянул девушку к себе, сорвал мешочек-кулон с землей Лафлера, длинный шнурок которого в несколько раз овивал тонкое девичье запястье. Мишель опомниться не успела, как его заменил новый. Такой же крохотный, полный напитанной древней силой земли.

Чужой земли.

Беланже поняла это по неприятной дрожи, прокатившейся по телу. По тошнотворному ощущению, тугим комком застрявшему в горле.

Пыталась стянуть с себя нежеланный подарок, но пальцы не слушались. Как и ноги, которые теперь казались ватными, а язык и вовсе не желал шевелиться, казалось, намертво прилип к небу.

– Вот вы и познакомились с магией того места, которое вскоре станет вашим временным пристанищем. А может, и постоянным. – Мужчина заботливо поправил витой шнурок на запястье пленницы и сказал: – Пойдемте, мисс. Экипаж уже ждет нас. А мой заказчик ждет свой подарок, – рассмеялся собственной шутке и щелкнул пальцами.

Умирая от страха и паники, взывая в мыслях о помощи, Мишель, словно дергаемая за ниточки марионетка, покорно последовала за своим похитителем.

Все, что происходило дальше вплоть до самого вечера, сохранилось в памяти урывками. Будто во сне, не чувствуя собственного тела, с помощью незнакомца она забралась в коляску. Сидела смирно, не способная ни слово вымолвить, ни пошевелиться. Кусая в панике губы, молча следила за тем, как здоровяк-раб, выше их Бернса аж на целых полфута, пробираясь сквозь движущуюся навстречу живую массу, точно пушинку несет на плече ее дорожный сундук.

При виде слуги, торопящегося занять место на козлах, на Мишель нахлынула новая волна отчаяния. Где это видано – похищать девушку, да не какую-нибудь бродяжку, а высокородную леди, средь бела дня! Кому она могла понадобиться? Зачем?!

В Анделиане никого и никогда не похищали. Чужие рабы считались неприкосновенными. К белым голодранцам, как пренебрежительно отзывались на Юге о простых горожанах и фермерах, не владеющих обширными участками земли, относились ровно с той долей уважения, какое они заслуживали. Никому и в голову не могло прийти словом или взглядом оскорбить фермерскую дочку или обидеть приказчицу бакалейной лавки. А уж местную аристократию, к коей принадлежала семья Мишель, и вовсе боготворили. И к дочерям плантаторов испытывали трепетное почтение.

Никто бы и никогда не посмел обидеть леди, зная, что даже за опрометчиво оброненную фразу, задевающую честь аристократки, придется расплачиваться кровью. Родственники девушки могли вызвать обидчика на дуэль, если он был равен ей по положению. В остальных случаях негодяя ждал арест и постыдное наказание – прилюдная порка плетьми.

И вот ее не просто оскорбили. Ее наглым образом похитили! Представительницу одной из самых знатных фамилий графства при помощи магии превратили в беспомощную тряпичную куклу и теперь увозят непонятно куда и непонятно зачем.

Немного, самую малость, успокаивала мысль, что дядя и тетя, предупрежденные телеграммой, будут ждать ее. И когда вечером Мишель не сойдет с поезда, несомненно, поднимут тревогу. Сразу сообщат родителям. И тогда на поиски Мишель отправят каждого раба от Нью-Фэйтона до Доргрина, каждую гончую. Да и многочисленные поклонники девушки, те же О’Фарреллы, будут землю рыть, лишь бы ее найти. Если понадобится, отец с матерью и к колдунам обратятся, только бы выяснить, куда подевалось любимое чадо.

А им на будущее будет урок! Нечего было отправлять ее в глухомань к этим занудам Шеналлам!

При мысли о том, что родители будут с ума сходить, когда узнают о ее исчезновении, Мишель испытала какое-то мстительное удовлетворение. И даже немного успокоилась.

Правда, ненадолго. Коляска тронулась, и, словно аккомпанируя унылому скрипу колес, с ее губ сорвался стон отчаяния.

– Вот, возьмите, выпейте. – Устроившийся напротив незнакомец протянул ей тыквенную бутыль, которую Мишель, сама того не желая, приняла дрожащими руками.

Больше всего на свете ей хотелось сорвать с запястья треклятый шнурок и скормить напичканную магией землю усмехающемуся разбойнику, чтобы больше не слышать его низкого надтреснутого голоса. Лучше уж послушать, как он будет задыхаться, отплевываясь от своего «подарка».

– Что это? – с трудом вымолвила Мишель. Несмотря на холодный, пронизывающий ветер, поднявшийся после обеда, по вискам струился пот.

– Бурбон и кое-что еще. Поможет расслабиться и уснуть. Силы вам еще понадобятся, мисс. Что-то мне подсказывает, что ночка вам предстоит длинная. – По лицу бандита расползлась похабная улыбка.

От которой Мишель поежилась, как и от его слов. Оставалось надеяться, что не пророческих.

Она боролась с самой собой, до боли в пальцах сжимая пузатый сосуд, не желая прикладывать узкое горлышко к искусанным в кровь губам.

Но после предупреждения:

– Не заставляйте меня самому вливать вам это в рот, – вынуждена была отпить немного.

Ядовитая горечь обожгла горло, словно по нему полоснула когтями разъяренная кошка. Мишель судорожно вздохнула, неловко смахнула прилипшую к виску темную прядь, выбившуюся из некогда идеальной прически, теперь растрепавшейся под порывами ветра. Постаралась сфокусировать взгляд на похитителе, дабы направить на того флюиды ненависти и никак не находящего выход гнева.

Но лицо незнакомца вдруг подернулось пеленой. Та расползалась, быстро заволакивая широкую, изрезанную колеями дорогу, обрамленную одно- и двухэтажными домами, чьи очертания постепенно таяли в этом бледно-розовом мареве.

Почувствовав, что веки наливаются тяжестью, с которой нет сил бороться, Мишель откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза, надеясь, что, когда она очнется, этот кошмар закончится.

Затхлое, пропахшее сыростью помещение, служившее прежним владельцам особняка погребом, а теперь являвшееся святилищем, в котором Королева поклонялась лоа, заволакивал чад свечей. Рассыпаясь по воздуху желтыми хлопьями, пламя выхватывало из тьмы каменный пол, испещренный веве, начертанными древесной золой. Эти символы приглашали духов в мир живых.

Сегодня Мари Лафо взывала к лоа, чье имя нельзя было произносить. Но только этот дух, Повелитель смерти, мог даровать ей жизнь.

Продлить ее существование среди смертных.

Годы жизни одной взамен на молодость другой. Не вечную, но все же… Юных дурочек, готовых на любое безрассудство ради любви, на ее век хватит. Беланже не первая и не последняя, жизнью которой она, Королева, будет питаться.

Главное, чтобы лоа ее услышал. Чтобы ответил ей.

– Взываю к тебе. Взываю к тебе…

Взгляд колдуньи был обращен на символ, белевший на камне, – гроб, перечеркнутый крестом. Возле веве лежал темный локон, срезанный у девчонки накануне ночью, лоскут, перепачканный в крови.

Порез, о котором глупышка даже не вспомнит. Не вспомнит и о том, что с ней произошло и чем она расплатилась.

Будет расплачиваться. Своей юностью, свежестью, красотой.

Королева зажмурилась и принялась раскачиваться в такт пронзительной, завораживающей мелодии, вырывающейся из глубин ее естества. А когда спустя долгие часы транса глаза жрицы открылись, она улыбнулась, увидев, что локон и лоскут обратились в пепел.

Барон Суббота снова оказался к ней благосклонен.

Глава 6

Свет заходящего солнца струился по шелковым занавескам, ласкал нежную кожу девушки, фарфорово-матовую, по-аристократически светлую, делающую ее похожей на хрупкую статуэтку. В своем безмятежном сне Мишель действительно напоминала дорогую нарядную куклу. Будь она на самом деле игрушкой, за подобное совершенство некоторые коллекционеры с радостью продали бы душу дьяволу.

Сейчас Гален ощущал себя таким коллекционером, безумным в своей страсти.

Перед ним лежала девушка, обладание которой, казалось, стало единственной его потребностью. И она была полностью в его власти.

Взгляд Донегана скользнул по осиной талии, тонкой, изящной кисти, покоящейся на бедре, притягательная округлость которого будоражила воображение, разжигала кровь в венах.

Пышные юбки сбились во сне, и теперь наследник Блэкстоуна мог любоваться не только миниатюрными ступнями, но и красотой голеней, затемненных паутинкой чулок. Неспособный бороться с искушением, Гален уже почти дотронулся до кружева панталон, видневшегося из-под пламенного цвета юбки, но вовремя отдернул руку и скрылся в полумраке спальни. Одно простое прикосновение могло подтолкнуть его к более решительным и не таким уж невинным действиям.

Казалось, стоит только ощутить тепло ее кожи, и он уже не сможет с собой бороться. Не сумеет себя сдержать.

А ведь он не планировал ее пугать. И уж точно не собирался брать силой. Хоть звериной сущности, что сейчас крепко спала, которую пьянили чужие боль и страдания, наверняка бы понравилось такое развитие событий.

К счастью для пленницы, в обычные дни наследником Блэкстоуна руководил разум, а не звериные инстинкты. Правда, рядом с Мишель здравый смысл оказывался в осаде живущего в Донегане хищника.

Веки девушки дрогнули. Чувственных, приоткрытых, как будто для поцелуя, губ едва коснулась улыбка. От которой спустя мгновение не осталось и следа. Беланже вздрогнула – наверное, вспомнила, что с ней случилось, – и подскочила с криком:

– Где я?! – Принялась в страхе озираться, а заметив в дальнем углу скрытую вуалью полумрака фигуру, еще сильнее вжалась в спинку кровати. – Кто… кто вы? Меня будут искать! Еще пожалеете об этой своей непростительной ошибке! Которая, не сомневайтесь, будет стоить вам жизни!

Молодой человек беззвучно усмехнулся. Даже трясясь от ужаса, девчонка пыталась храбриться, пусть и безуспешно, но сыпала угрозами. Нахохлившийся воробышек.

С подрезанными крыльями. Пусть она об этом пока и не знает.

– Ты не должна была уезжать. Мне пришлось вмешаться. – Донеган выступил из своего укрытия, и Мишель ахнула.

– Гален? Но что все это значит? – прошептала в растерянности и вспыхнула. – Это по твоему приказу меня похитили?! – А потом завершила чуть слышно: – Сумасшедший… Меня же будут искать.

В карих глазах отражались отблески заходящего солнца и самые разные эмоции. Схлынул страх, чей горьковатый запах дразнил, пробуждая в нем хищника. Теперь от этого гнетущего чувства осталась лишь едва уловимая нотка горечи, вплетавшаяся в сладостный аромат восторга и слепой девичьей влюбленности. Не менее сладостным был запах нежной кожи, сводивший его с ума все то время, что Гален находился у постели пленницы.

Поддавшись порыву, он опустился на кровать, прижался губами к дрогнувшей руке Мишель, мечтая проложить дорожку из поцелуев от узкого запястья к плечу. А потом, сжав девчонку в объятиях, ласкать губами ее лебединую шейку и все, что скрывалось под дурацким платьем.

«Слишком скромное, – недовольно отметил про себя Донеган. – Надеюсь, остальные ее тряпки окажутся поинтересней. Если нет, придется заказать новые. Или позаимствовать парочку у Аэлин».

Совладав с собой, выпустил руку девушки из своей.

– Родители не в курсе твоего исчезновения. И мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась гостьей в моем доме.

– Но…

– Мне уже давно известно о твоих чувствах, Мишель. А теперь тебе известно о моих. Зачем же ходить вокруг да около и делать вид, что мы друг для друга просто будущие родственники?

Некоторое время Мишель молчала. Смотрела на него настороженно и вместе с тем с надеждой и затаенной радостью. Кусала в задумчивости губы, отчего те еще больше порозовели, соблазнительно припухли. Вид невинной, немного смущенной, немного растерянной красавицы, отныне полностью зависящей от него, дурманил, лишал выдержки, которая сейчас была Галену так необходима.

Лучше, если он убедит ее остаться. Добровольно. Это избавит от многих проблем. Такую наивную глупышку будет легко совратить. Опомниться не успеет, как сама начнет искать его ласк и жаждать его внимания.

Пока Донеган строил планы на недалекое будущее, Мишель размышляла вслух:

– Дядя с тетей предупреждены о моем приезде. Они будут меня ждать.

– Телеграмма так и не была отправлена.

– Но как же? – огорошенная словами своего тюремщика, каковым пока его не считала, вскинулась Беланже. – Флоранс еще раньше меня уехала в город, чтобы ее отправить.

– И она уверена, что выполнила родительское поручение. – Тонких губ Донегана коснулась самодовольная улыбка. Мишель нахмурилась, неудовлетворенная таким ответом, пришлось объяснять: – Земля, на которой построен Блэкстоун, наделила нас некоторыми талантами. Благодаря ей я немного владею даром внушения. Ничего особенного. Мне повезло перехватить Флоранс в Нью-Фэйтоне возле телеграфного агентства. В которое моя невеста так и не вошла.

Гален уже давно догадывался о чувствах Мишель. И если бы ему предоставили выбор – на ком из сестер Беланже жениться, – несомненно, осчастливил бы среднюю. Взбалмошную, капризную, но вместе с тем веселую, жизнерадостную. Притягательную. Все в ней находило отклик в молодом наследнике.

– Невеста? – Опрометчиво оброненная фраза, и вот девчонка снова превратилась в дикого волчонка. Испуганного, настороженного, готово цапнуть любого, кто посмеет к ней прикоснуться.

Пришлось наскребать остатки терпения и пичкать ее очередной ложью.

– Я разорву помолвку. Разорву, только дай мне время. Не хочу делать Флоранс больно. Постараюсь подготовить ее к этому известию.

– Хоть готовь, хоть не готовь – ей в любом случае будет больно, – не сдавалась упрямица. Подавшись вперед к мрачнеющему на глазах Галену, взволнованно прошептала: – А давай сейчас же поедем в Лафлер и все расскажем! Родители поймут. И Флоранс тоже. Не сразу, со временем, но она простит нас.

От досады Гален поморщился. На холеном лице, с которого обычно не сходило выражение благодушия, обозначились желваки, сделав его острые скулы еще более выделяющимися. Он привык к беспрекословному послушанию. Слуги, рабы – все ему подчинялись. И теперь Мишель стала одной из них – его собственностью.

Собственностью, которая никак не желала облегчать ему жизнь и становиться покорной.

– Боюсь, сразу не получится. Сначала мне нужно переговорить с отцом. – Предвосхищая новый вопрос, Донеган произнес: – Он уехал. И до его возвращения я слова твоей сестре не скажу.

Теперь голос Галена звучал жестко, слышались в нем властные нотки, которые всегда завораживали слабый пол. Мишель, увы, не заворожилась. Но хотя бы больше не пыталась возражать и перебивать.

Выдержав паузу, Гален обронил с наигранно-равнодушным видом:

– Только скажи, и я посажу тебя на ближайший поезд и отправлю к родственникам. Если тебе приятнее их общество, что ж, силой удерживать не стану.

Не хотелось бы в итоге нарушать слово джентльмена, коим Гален себя считал. Но, успев неплохо изучить характер Мишель, он был уверен, что ничего нарушать не придется.

Больше всего на свете средняя Беланже не любила, когда ее к чему-нибудь принуждали. Как, например, отправиться погостить к нелюбимой родне. Избалованная бунтарка – вот кем она являлась. И поступала всегда с точностью до наоборот. Назло близким, назло знакомым. Назло целому миру, которому своими поступками, казалось, бросала вызов.

Гален же давал ей выбор. Вернее, его иллюзию. Но об этом мисс Наивность пока что даже не догадывалась.

– Хорошо, – со вздохом согласилась Мишель. После чего предупредила с таким видом, будто сама все решила: – Но только до возвращения мистера Донегана.

– Моя родная сестра и кузина почти не покидают Блэкстоун и будут рады твоему обществу, – ликуя в мыслях, улыбнулся Гален.

Присутствие других женщин в доме должно было окончательно успокоить девушку.

Мишель неуверенно кивнула. Наверное, лишь обещание разорвать помолвку да нежелание отправляться в унылый Доргрин перевесили чашу весов.

На беду Мишель, Гален по-прежнему планировал сыграть свадьбу со старшей Беланже. Они так долго искали способ избавиться от заразы, более века разлагавшей их семью. Сиюминутная прихоть – не повод отступать от задуманного. Гален был уверен, что стоит лишь утолить желание, и он перегорит. Как перегорал всегда.

Мишель не станет исключением и уж точно не помешает их планам.

Гален намеревался вернуть девчонку родителям, как только вдоволь ей натешится. Найдет какого-нибудь сильного колдуна (благо в окрестностях Нью-Фэйтона таких водилось немало), который сотрет воспоминания Мишель о безумных, полных страсти ночах, что ждали их впереди, и о том, в чьем плену она побывала.

Ну а если что-то пойдет не так… Его семья хранила немало тайн, и многие из них были похоронены на болотах. Похоронены навечно. Одним «секретом» больше, одним меньше – большого значения не имело.

– Этот твой похититель, – спешно разматывая шнурок, оплетавший запястье, нервно проронила Мишель, – мерзкий усатый тип! До смерти напугал меня!

– Я поговорю с Бартелом. Он у нас заядлый шутник, мог ляпнуть лишнего, – примирительно сказал Гален и поспешил добавить: – Уверяю, Мими, здесь ты в полной безопасности. Отныне ты наша почетная гостья.

Вернув мешочек с землей его владельцу, Мишель заметно расслабилась. Присутствие чужой незнакомой магии действовало на нее угнетающе. Однако она постаралась не заострять на этом внимания. В конце концов, она своего добилась. Пусть даже ради достижения желаемого ей пришлось пережить немало неприятных моментов. Главное, теперь она рядом с любимым и очень скоро чуждая ей сила станет частью ее жизни.

Когда Блэкстоун станет ей домом, а она его законной хозяйкой.

– Покажешь поместье?

– Как насчет экскурсии после ужина? – хитро сощурился Гален и улыбнулся, мысленно поздравляя себя с победой.

Пусть не с самой легкой, но зато сокрушительной.

Глава 7

Донеган ушел, напоследок сказав, что пришлет служанок помочь Мишель переодеться к ужину. Когда за наследником Блэкстоуна закрылась дверь, она счастливо зажмурилась. Переполнявшие ее эмоции искали выход, и Мишель завальсировала по комнате, аккомпанируя себе незатейливым мотивчиком, который часто напевала Серафи.

Гален все-таки в нее влюбился! Нет, конечно же он и раньше испытывал к ней большое и светлое чувство. Просто тщательно скрывал свою любовь от всех. Даже от самого себя. Магия нью-фэйтонской колдуньи лишь открыла ему глаза. И теперь Гален, которому было не занимать ни решительности, ни отваги, поставит своего отца перед фактом: он не женится ни на ком, кроме Мишель.

– Ах, скорей бы только мистер Сагерт вернулся! – охваченная нетерпением, воскликнула она.

Накружившись вволю, принялась не спеша прохаживаться по гостевой комнате, знакомясь с ее незатейливой обстановкой, и по привычке накручивала на палец локон. Мишель всегда так делала, когда о чем-то крепко задумывалась или же предавалась своим мечтам. Она не сомневалась, инициатором нелепой помолвки был не кто иной, как мистер Донеган. Самому Галену и в голову не пришла бы подобная глупость – делать предложение ее сварливой дурнушке-сестре.

Скинув сафьяновые туфельки, перехваченные крест-накрест лентами, Мишель приникла к окну и замерла, чувствуя, как из глубин ее мятежной души поднимается благоговейный трепет. Она впервые была в Блэкстоуне. Впервые дышала его воздухом, напоенным приносимыми с болот запахами, такими непривычными и дурманящими: вязкой сыростью, горечью мха с легкой, едва уловимой примесью гнили. Это вековое поместье, несомненно, окутывал флер некой тайны – нашептывало Мишель ее богатое воображение.

Всего каких-то пару веков назад самый юг Анделианы представлял собой непроходимые чащи, в которых лугару поклонялись многочисленным божествам. У каждого племени был свой покровитель. Кто-то превозносил Великого Бога, а кто-то восхвалял Высшего Духа Моа. Иные прославляли Эстсанатлеи – богиню перемен, имеющую немало иных имен и немало обличий. А некоторые не гнушались молиться Черному Ворону – злому духу и совершать в его честь человеческие жертвоприношения.

Немногим плантаторам Юга повезло построить дома на священной земле лугару и научиться черпать из нее силу. Беланже и Донеганы – потомки первопоселенцев, сумевших очистить от племен оборотней эти края, были одними из таких счастливчиков.

Оттого и сила у всех была разной. Та, которой владел Гален, казалась Мишель одновременно и интригующей и опасной.

Она невольно поежилась, припомнив, что именно здесь, на болотах, лугару поклонялись Черному Ворону, и название Блэкстоун очень даже подходило этому месту. Мрачное и немного зловещее. Совсем не нежное и не мелодичное, как у их усадьбы Лафлер.

Отогнав от себя пугающие картины прошлого, нарисованные буйной девичьей фантазией, Мишель устремила взгляд на посыпанную гравием широкую подъездную аллею. По обеим ее сторонам росли разлапистые кедры. Заходящее солнце золотило темные кроны, раскачивающиеся из стороны в сторону под резкими порывами ветра. Создавалось впечатление, будто деревья, склоняясь друг к другу, о чем-то заговорщицки перешептываются. Быть может, сплетничают о прекрасной гостье, которая в скором времени станет женой молодому лорду и их новой хозяйкой.

Эту приятную мысль, всякий раз вызывающую радостное волнение и легкую дрожь по всему телу, развеял стук в дверь. Явились служанки – высокие, крепко сложенные девицы. Черноглазые, с гладкой, лоснящейся кожей, как будто высеченной из эбонита.

Они слаженно поклонились и, стараясь не встречаться с Мишель взглядами, ринулись к ее сундуку.

«Нелюдимые какие-то», – с недовольством подумала девушка после нескольких безуспешных попыток их разговорить.

Нет, рабы Беланже тоже не отличались болтливостью, но, если уж к ним обращались с вопросом, будь то хозяин или гость, старались угодить как могли. А эти еле-еле языками ворочают да только и делают, что пялятся на ковер. Может, ворсинки в нем считают или выискивают невидимые пылинки на деревянном полу.

Оставив попытки пообщаться с прислугой и ненавязчиво расспросить об обитателях Блэкстоуна, Мишель позволила себя выкупать и переодеть в одно из ее любимых платьев – кремового цвета с воланами и широким лиловым поясом, подчеркивающим ее осиную талию. Когда с переодеванием было покончено, служанки занялись густыми, чуть волнистыми волосами гостьи, растрепавшимися во время сна.

Наконец со сборами было покончено, и одна из рабынь тихо проговорила:

– Вас ждут в столовой, мисс.

После чего обе пугливыми пташками упорхнули за дверь.

– Чудны́е, – хмыкнув, пожала плечами Мишель, пребывающая в прекрасном расположении духа.

Пощипав себя за щеки, чтобы и без того симпатичное личико стало еще краше благодаря румянцу, Мишель нежно улыбнулась своему отражению, подмигнула весело и поспешила вниз, где за накрытым столом, освещенным огнями свечей, восседало семейство Донеганов в своем неполном составе.

Родную сестру Галена звали Катрина. Мишель никогда ее не видела, лишь имя девушки изредка проскальзывало в разговорах. А вот о наличии у Донегана кузины она даже не подозревала и невольно почувствовала укол ревности, когда увидела девушек.

Обе были дивно как хороши: темноволосые, с тонкими чертами лица и глазами с поволокой. У той, что казалась помладше, они были черные как смоль, у другой же – светло-серые.

Переступив порог столовой, Мишель почувствовала на себе совершенно одинаковые взгляды – холодно-настороженные. Взгляд же Галена, при появлении гостьи подскочившего с места и ринувшегося ей навстречу, казалось, наоборот, мог обжечь.

И, наверное, обжег-таки бы, если бы внимание наследника не привлек внезапный грохот и звон разбиваемого стекла. Это рабыня, что несла к столу высокие бокалы, запнулась на ровном месте и уронила поднос.

Что-то в женщине показалось Мишель смутно знакомым. Но она не стала зацикливаться на этой мысли, позабыла о служанке.

Сразу после того, как Гален приказал, недовольно поморщившись:

– Немедленно убери. – Вернув своему лицу обаятельную улыбку, сосредоточился на смущенно потупившейся гостье. Предложил Мишель устраиваться рядом с одной из девушек, назвав ее кузиной.

«Значит, та, которая черноглазая, – двоюродная сестра», – не без ревности подумала Беланже, продолжая украдкой поглядывать на девицу и пытаясь отыскать в ее внешности хоть какой-нибудь изъян. К разочарованию Мишель, Аэлин казалась идеальной.

Она была фигуристой и совсем не хрупкой, как большинство аристократок Юга. Но зато могла похвастаться красивой грудью и тонкой талией. Почти такой же тонкой, как у самой Мишель. Губы яркие, сочные, словно припухшие от поцелуев. И волосы блестящие и такие густые, что казалось, золотистая сетка, их удерживающая, вот-вот порвется. Наверняка кузина Галена ими страшно гордится.

На вкус притязательной гостьи, Аэлин была слишком смуглой. Не мулатка, скорее всего, квартеронка, бабку которой привезли из Каррики невольницей и сделали постельным развлечением для кого-нибудь из Донеганов. А значит – Мишель выдохнула с облегчением – девица ей не соперница.

Только Мишель немного расслабилась, как снова почувствовала, что ее начинает снедать беспокойство, а сердце точит другое чувство, от которого нет спасения. Ей вспомнились слова няни. О том, что джентльменам подавай таких вот экзотических пышногрудых красавиц. Не для женитьбы, конечно, – для развлечений.

Увы, Мишель пышных форм не имела. Но и делить будущего мужа с какой-нибудь цветной профурсеткой вроде этой, понятное дело, не собиралась.

«Подумаешь! Страсти в них больше. Все это ерунда!» – негодовала она, вспоминая разглагольствования старой Чиназы. О том, что белая леди должна принимать мужа в спальне только для того, чтобы зачать ребенка. А в остальное время разрешать ему развлекаться с рабынями или где придется. Главное, самой не переутомляться, чтобы, не дай Всевышний, не подорвать свое хрупкое здоровье.

«Я скорее мужу здоровье подорву, – распалялась Мишель, из-под полуопущенных ресниц поглядывая на наследника. – Если тому хватит смелости и безрассудства искать удовольствий на стороне!»

– Прошу, – не догадываясь о воинственных мыслях гостьи, Донеган галантно поклонился и отодвинул для нее стул.

– Спасибо. – Опомнившись, Мишель робко улыбнулась.

Вздрогнула, когда пальцы молодого человека как бы невзначай коснулись ее плеча и задержались на нем чуть дольше, чем было положено.

Ей почудилось, что от этого мимолетного прикосновения в венах закипает кровь и в комнате становится невыносимо жарко.

Благо ледяные взгляды родной сестры и кузины Галена охлаждали лучше любого сквозняка или опахала.

В отличие от кузины Катрина являла собой образец истинной леди. Стройная и изящная, со светлой матовой кожей, тонкими дугами бровей над холодными миндалевидными глазами и бледными губами, в данный момент надменно поджатыми. Мисс Донеган имела такой вид, словно находилась не за обеденным столом, а восседала на троне.

Впрочем, Аэлин от нее недалеко ушла. При виде гостьи резко выпрямилась, будто ее подобно курице насадили на вертел. Мишель подумалось, что еще немного, и девушка закудахчет. Недовольство, которое сквозило во взгляде, отражалось и в ее напряженной позе.

– Совсем забыл! – запоздало спохватился Гален. – Мисс Аэлин Кунис, моя дражайшая кузина. Катрина-Элинора Донеган, – перевел взгляд на девушку, что продолжала самозабвенно расправлять у себя на коленях ажурную салфетку, – моя младшая, горячо любимая сестра. Ей, как и Флоранс, скоро исполнится двадцать три. А это, дамы…

– Мы все прекрасно знаем, кто она! – позабыв о великосветских манерах, зло выкрикнула Катрина.

Мишель поежилась, услышав, что голос будущей родственницы звенит от едва сдерживаемого гнева.

– Катрина. – А вот в голосе Галена, нарочито мягком, ей слышалась сталь.

– Я не голодна! – Мисс Донеган подскочила с места.

– И все же, пожалуйста, останься, – обронил Гален вкрадчиво. Пристально посмотрел на сестру.

Секунда, две, и она словно загипнотизированная покорно опустилась обратно на стул.

Подали блюда, источавшие головокружительные ароматы, и Мишель вдруг вспомнила, что с утра ничего не ела. Рот сразу наполнился слюной. Которую она незаметно сглотнула и, на время позабыв о негостеприимных обитательницах Блэкстоуна, сосредоточила все свое внимание на молчаливых слугах, заставлявших стол всевозможными кушаньями.

У Мишель глаза разбегались. Хотелось отведать и жареной тыквы с фасолью, и цыплят, дразнивших не только запахом, но и своим аппетитным видом. А вон еще блюдо с тонко нарезанным беконом. Да и для десерта не помешало бы оставить немного места. Наверняка подадут бланманже или какой-нибудь торт.

Взглянув на Галена, Мишель велела себе быть стойкой, не поддаваться искушению и не в пример Катрине демонстрировать исключительно хорошие манеры, коими должна обладать настоящая леди. Иными словами, глазами есть, а ртом только клевать, изображая воробышка.

– И надолго вы к нам? – растянув губы в притворной улыбке, нарушила молчание Аэлин.

Мишель растерялась, застигнутая врасплох столь неожиданным вопросом.

Благодарно посмотрела на Галена, когда тот ответил за нее:

– На несколько дней.

С невозмутимым видом он приступил к трапезе. Вот только обозначившиеся желваки свидетельствовали о том, что внешнее спокойствие было обманчивым.

– И что же, – это уже Катрина, – ваши родители вот так просто отпустили вас к нам?

– А почему приехали без сестры? – явно получая удовольствие от допроса, подхватила Аэлин. – Или я что-то путаю и ты, Гален, помолвлен не с Флоранс?

– С Флоранс, – усмехнулась, откидываясь на спинку стула, Катрина. – По крайней мере, так было до сегодняшнего дня. А потом его словно подменили… Может, ты уже раздумал жениться на старшей дочери Беланже?

Мишель никак не могла взять в толк, отчего обитательницы Блэкстоуна отнеслись к ней с такой враждебностью. Конечно, то, что она появилась в их доме внезапно, без приглашения, да еще и в качестве гостьи Галена, было, мягко говоря, нетипично. Или, если по совести, – неприлично. Но, будь она на их месте, сохранила бы хотя бы видимость радушия.

А эти…

– Может, и раздумал.

Оставалось только гадать, как Катрина, сидевшая рядом с братом, не примерзла к стулу под его ледяным взглядом. Аэлин тоже не оставили без внимания. Стоило девушке заглянуть в опасно потемневшие глаза кузена, как она поникла, точно комнатный цветок, выставленный жестокосердным хозяином на мороз.

– Впрочем, вас это не касается, – не сказал, отрезал.

Мишель нахмурилась. Уж очень ей не понравились произнесенное сквозь зубы «может» и категоричное «не касается». Своим-то близким мог бы и признаться.

Пусть все знают, что в скором времени они с Галеном обвенчаются!

Но, как будущая супруга Донегана, Мишель не имела права за него отвечать.

«Как же мне надоели эти условности! Дурацкие правила приличия, которые всегда и везде требуется соблюдать! Они у меня уже в печенках сидят!» – с досадой подумала Мишель.

Проглотив обиду, нарочито безразличным тоном проговорила:

– Только скажите, и я уеду. Если я каким-то образом стеснила вас своим появлением…

Негостеприимные девицы переглянулись и синхронно, словно по мановению дирижерской палочки, раскрыли рты. Однако вердикт хозяек Блэкстоуна так и не был озвучен. У входа в столовую раздался оглушительный грохот: это блюдо под крышкой в виде серебряного колокола вместе с подносом улетело на пол, и несколько запеченных окороков под сочным соусом живописно украсили ковер.

– Да что с тобой сегодня такое?! – растеряв все свое самообладание, прогремел Гален и замахнулся, борясь с желанием метнуть в рабыню, рухнувшую на заляпанный жиром ковер, бокал с пуншем.

В последний момент сдержался, и то лишь потому, что, взглянув на Мишель, прочел в ее глазах испуг.

Он досадливо поморщился и велел замершим в тени комнаты служанкам:

– Помогите ей. – Сам же поднялся. – Я обещал показать нашей гостье дом. – Донеган галантно поклонился и, стерев с лица раздраженное выражение, протянул Мишель руку. – Если, конечно, мисс Беланже не против. Или предпочитаете дождаться десерта?

Мишель с радостью вложила свои тонкие пальчики в раскрытую ладонь Галена.

– Ужин был чудесным, но, боюсь, десерт в меня уже точно не влезет.

Она была рада покинуть недружелюбное общество будущих родственниц. Оказаться подальше от колючих взглядов и каверзных вопросов. От неуклюжей служанки, по вине которой ковер в столовой, вероятно, придется заменить новым.

Оказавшись в холле, Мишель поежилась, вспомнив, как в темных бездонных глазах женщины пламенел страх, и снова подумала, что уже где-то видела ее прежде.

– Вы побледнели. Немного свежего воздуха пойдет вам на пользу. – Гален решил начать экскурсию с сумеречной аллеи.

Весна давно вступила в свои права, и пусть вечера еще оставались прохладными, это была приятная прохлада. Ветер больше не набрасывался оголодавшим зверем, а ласково касался кожи. Кружил в высоких кронах, застилал нежно-розовой дымкой дорожки и газоны вокруг дома, срывая лепестки с кизиловых деревьев.

Под сенью одного из них они остановились. Гален заботливо накинул на плечи Мишель, облаченной в легкое с короткими рукавами платье, свой сюртук.

– Прошу, не обижайтесь на моих сестер. Катрина и Аэлин порой бывают невыносимы.

Мишель блаженно зажмурилась, подставляя лицо невесомой ласке ветра, и только потом с грустной улыбкой проронила:

– Они беспокоятся за вас. Это сразу видно. Если бы вы… ты объяснил им, что я здесь делаю… Иначе, боюсь, мое присутствие в Блэкстоуне лишит их покоя.

– Не знаю, чего лишатся они, но меня покоя ты уже точно лишила.

Вот она стояла, прижимаясь к дереву плечиком, окутанная теплом и запахом любимого человека. А мгновение спустя Гален уже обнимал ее, и губы, приоткрытые для первого в жизни поцелуя, согревало его дыхание.

Идеальный момент, о котором Мишель грезила так долго. Так долго жила в своих мечтах, которые, вдруг исполнившись, напугали ее.

Она отстранилась, потупившись.

– Нам нельзя.

– А мы никому не скажем, – притянув ее за края сюртука, жарко прошептал Гален.

Будь она героиней любовного романа, непременно прикрыла бы глаза и подставила лицо для поцелуев. Но, увы, несмотря на то что голову кружило от счастья, терять ее Мишель не собиралась.

Сначала официальная помолвка, а потом уже, так и быть, она позволит жениху украсть у нее поцелуй. Может, два.

– Я так устала. – Мишель изобразила жалостливый вид: надула губки и часто захлопала ресницами. – И так перенервничала из-за вашего слуги, бессовестно меня похитившего. – Не обращая внимания на хмурое выражение, наползающее на лицо любимого, заискивающе попросила: – А давайте вы мне завтра дом покажете. – Зевнула, смущенно прикрывая рот ладошкой. – Потому что сегодня я не смогу оценить красоту Блэкстоуна.

– Как вам будет угодно, – недовольно процедил Гален.

После чего, подхватив гостью под руку, повел обратно в дом. В холле Донеган был вынужден распрощаться с девушкой. Его окликнул управляющий – тот самый мерзкий тип, что так напугал Мишель в поезде и силой увез с собой.

Одарив наглеца уничижительным взглядом, Беланже гордо вздернула подбородок и царственной походкой направилась к лестнице. Степенно преодолев один пролет, дальше рванула бегом, мечтая как можно скорее оказаться в гостевой комнате, нырнуть под теплое одеяло и снова и снова прокручивать в уме чудесные мгновения, что провела наедине с Галеном.

Мишель преодолевала ступень за ступенью, думая о приятном, не замечая ничего вокруг. И когда в темноте коридора раздался похожий на змеиное шипение голос:

– Мисс Мишель. Мисс! – вздрогнула и лишь усилием воли сумела подавить в себе крик.

– Мисс Мишель, – повторил кто-то.

Она шагнула на верхнюю ступеньку. Вглядываясь в плещущую вокруг тьму, с трудом различила одетую во все черное служанку. Ту самую, что сегодня за ужином подносы роняла.

– Ты напугала меня!

Вместо того чтобы извиниться и поспешить убраться с глаз хозяйской гостьи, рабыня схватила ее за руку и притянула к себе, чтобы зашептать Мишель на ухо:

– Вам нужно бежать отсюда. Бежать как можно скорее!

Глава 8

Дерзкое поведение служанки разозлило Мишель. А вот ее слова, произнесенные срывающимся от страха голосом, привели в смятение, хоть она и отказывалась себе в этом признаться.

Все было замечательно. Пусть и немного неправильно, но тем не менее Мишель была счастлива. И никакой рабыне не удастся испортить ей настроение. В такой-то день!

– Да что ты себе позволяешь?! – возмутилась гостья и выдернула руку из огрубевших пальцев невольницы. – Хочешь, чтобы я пожаловалась твоему хозяину? По тебе и так плетка плачет!

– Вы меня не помните?

Тень надежды, мелькнувшая на лице рабыни, исчезла, стоило ей поймать хмурый взгляд девушки.

Мишель хмыкнула, не считая необходимым давать более пространный ответ. Делать ей больше нечего, как помнить какую-то там рабыню. Тем более торчать с ней в темноте и вести беседы.

Комкая в руках накрахмаленный ситец юбки, служанка с грустью пробормотала:

– Нет, конечно, не помните. Вы ж были совсем еще крошкой, когда мистер Вальбер, ваш батюшка, продал меня в Блэкстоун. Я тогда так радовалась, так радовалась, что Донеганы меня откупили. Думала, заживем счастливо на одной плантации с Торнсом, моим мужем. Он раньше был здесь над слугами старшим. А потом… – Рабыня всхлипнула и, дрожа всем телом, затравленно огляделась по сторонам. Казалось, появись в коридоре кто-либо из хозяев поместья, и она поседеет от ужаса. – Пожалуйста, уезжайте отсюда. Уезжайте, пока еще можно. Это страшное место!

Мишель почувствовала, как ее охватывает беспокойство и дрожь, бившая служанку, передается и ей. В горле пересохло, язык как будто прилип к нёбу.

Оттого не сразу прорезался голос.

– О чем ты? С тобой жестоко обращаются? Мистер Донеган? Гален? Скажи!

Мишель вдруг вспомнила странную реакцию нью-фэйтонской колдуньи, когда та услышала имя Донегана. С кем Мари Лафо его сравнила? С чудовищем? Животным?

Нет, это же бред какой-то!

– Ну что ты молчишь? Отвечай!

Поглощенная своими переживаниями, Мишель не сразу заметила, что рабыня поменялась в лице. Отшатнулась от гостьи, точно от прокаженной, и, всхлипнув, прижалась к деревянной панели, коими были обшиты стены коридора.

– Все в порядке, мисс?

Бесшумно, будто намеренно подкрадываясь, к ним поднимался управляющий.

При виде мужчины Мишель передернуло от отвращения. Отныне только это чувство способен был вызывать в ней этот омерзительный человек.

Что там говорил про него Гален? Шутник? «Шуточки» вроде похищения леди не прощались и уж точно не забывались. Пусть он выполнял приказ хозяина, но Гален наверняка не приказывал пугать ее и так бесцеремонно с ней обращаться!

– Так все в порядке, мисс? – повторил он, поравнявшись с гостьей и полумертвой от страха рабыней.

Насилу совладав со своими эмоциями, Мишель холодно проговорила:

– Я попросила принести мне горячего молока. Иначе не усну. А еще взяла на себя смелость отругать эту растяпу и пригрозила, что ее накажут, если она и впредь будет бить хозяйскую посуду и ронять что ни попадя на пол. Да еще и в присутствии гостьи. Немыслимо!

Надо же было как-то объяснить испуг служанки, если сама служанка и двух слов связать была не в состоянии.

Мужчина усмехнулся в свои густые, по-щегольски закрученные кверху усы:

– Пробуете себя в роли хозяйки, мисс?

– А если и так? – бросила с вызовом.

Управляющий имением поклонился, но сделал это как-то уж больно небрежно, если не сказать, пренебрежительно.

– Предоставьте мне воспитывать этих бездельников. Уж я-то хорошо знаю, когда давать им кнут, а когда баловать пряником. Возвращайтесь к себе, мисс. Молоко вам сейчас принесут.

Бросив последний взгляд на серое, будто перепачканное в известке, лицо рабыни, Мишель поспешила в гостевую спальню. Прикрыв за собой дверь, прижалась к ней и перевела дыхание.

Пыталась упорядочить мысли – не вышло. Противоречивые чувства наслаивались друг на друга, заглушая поочередно то голос разума, то шепот сердца.

Чуть не прокусив губу, так сложно было сдержать крик смятения, Мишель все же не выдержала и воскликнула:

– Никакое он не животное! – Шумно выдохнув, продолжила тихо размышлять: – Может, с сестрицами что не так? Ну а что? Вполне логичное объяснение. То-то они мне сразу не понравились. Очень неприятные особы. И, наверное, потому никогда не покидают Блэкстоун. Что-то с ними однозначно нечисто. Вот только я не уверена, что хочу знать, что именно.

Противореча самой себе, Мишель нетерпеливо вышагивала по комнате в ожидании служанки. Быстро-быстро, из одного конца спальни в другой, словно мечущаяся канарейка, вдруг осознавшая, что угодила в клетку. За несколько коротких минут она успела так себя накрутить, что чуть не набросилась на рабыню, когда та проскользнула в дверь.

Лишь чудом удалось не выбить у нее из рук поднос и сдержать стон разочарования. С расспросами приходилось повременить. Помочь ей подготовиться ко сну явилась другая служанка. Одна из тех молчаливых девиц, у которых взгляд не отлипал от пола.

Переодевшись в ночную сорочку и отпустив тихоню-помощницу, Мишель легла в постель. Но сон не шел. Мысли, темные и сумбурные, и, наоборот, светлые, полные радостного предвкушения грядущей помолвки, роились в голове, попеременно сменяя друг друга.

Мишель извертелась в кровати, чужой, а оттого показавшейся ей страшно неудобной. Жесткой. Хоть на самом деле перина была воздушной. Такой же мягкой, как у них в Лафлере.

– Уф! – Мишель села на постели, облизала пересохшие губы и обвела усталым взглядом посеребренную лунным светом комнату, вспоминая, где оставила стакан с недопитым молоком.

Он обнаружился на столике у окна. Там же стоял и кувшин с водой, и маленький тазик для умывания. Лицо пылало, и Мишель не терпелось плеснуть в него прохладной водой.

Только свесила ноги на пол, как тут же вернула их обратно. Сжалась в комок, обхватив колени руками, и замерла. Скрип половиц, до этого вроде бы почудившийся, раздался снова. Громко и отчетливо. Ему вторило чье-то тяжелое дыхание, доносившееся из коридора.

Кто-то стоял за дверью спальни и уходить, по-видимому, не собирался.

Мишель зазнобило. Дрожа как осиновый лист, она не сводила со створки напряженного взгляда. Такой хрупкой на вид, что казалось, коснись ее, и щепки полетят в стороны. Едва ли дверь могла стать преградой, если кому-нибудь (кому?!) вздумалось бы пробраться к гостье в спальню.

Мелькнула мысль позвать слуг, но язык не слушался. Тело – тоже. У Мишель никак не получалось ни пошевелиться, ни хотя бы пропищать мольбу о помощи. С трудом удалось оторвать взгляд от тонкой деревянной перегородки, за которой по-прежнему раздавались подозрительные звуки. Как будто неизвестный топтался на месте и раздумывал, войти сейчас или же повременить, еще немного помучить парализованную страхом гостью.

Сделав над собой усилие, Мишель оглядела полутемную комнату в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. Появилась мысль натянуть на голову мерзавцу, потревожившему ее покой, тот самый фаянсовый таз, расписанный желтыми и алыми розами. Или хорошенько огреть кувшином из того же комплекта.

Чтобы больше неповадно было сопеть под дверями чужих спален.

Но ближе всего оказалась масляная лампа. Она стояла на высоком комоде у изножья кровати, и Мишель, услышав, как снова пугающе громко скрипнула половица, прижала к груди свою сомнительную защиту. Приказав себе не трусить (если понадобится, завизжит так, что ее услышат и в Майроке – соседнем поместье), белесым призраком соскользнула с постели. Затаив дыхание, прильнула к двери.

Минуту или две ничего не было слышно. Кроме ударов сердца, исступленно колотившегося в груди юной авантюристки. Закралось подозрение: а вдруг ей все почудилось, вдруг перепутала реальность со сном?

Мишель тихонько вздохнула, мысленно уговаривая себя успокоиться. А потом испуганно взвизгнула и отскочила на середину комнаты. Дверная ручка задергалась, словно больной в эпилептическом припадке. Несколько раз описала в воздухе дугу, поблескивая в приглушенном лунном сиянии.

– Я… я закричу! – Голос предательски дрожал на пару с коленками. Оттого угроза больше походила на комариный писк.

Мгновение, растянувшееся в вечность, и снова скрипнули половицы под чьей-то тяжелой поступью. Этот зловещий звук быстро затих, забрав с собой мистера Инкогнито.

Уронив непослушное тело на постель, Мишель в изнеможении прикрыла глаза. Долго еще сидела, боясь пошевелиться, вслушиваясь в заполнившую ночной особняк тишину. Пока, сморенная пережитым волнением и усталостью, не забылась тревожным сном.

Галену не спалось. Не сиделось на месте. Даже дышать без нее получалось с трудом. Полыхавшее в груди пламя, вместо того чтобы угаснуть, ведь теперь Мишель была рядом, в его власти, наоборот, разгоралось. Сжигало его изнутри.

Ни бешеные полуночные скачки по дороге, лентой стелящейся меж рисовых и хлопковых полей, ни встреча с Элиш – недавно купленной рабыней, которая ему еще не успела наскучить, не сумели погасить этот демонический огонь. Ласки девушки только еще больше раздразнили его, распалили воображение. И вместе с разрядкой, дрожью прокатившейся по телу, пришла злость.

Оттолкнув от себя рабыню, пугливо сжавшуюся на холодном полу, Гален небрежно поправил одежду. В последний раз скользнул взглядом по своей бессловесной игрушке и вышел в коридор.

Ему всегда нравились покорные невольницы, готовые на все, лишь бы хозяин остался довольным. Но сегодня покорность эта раздражала. Хотелось, чтобы Элиш была хоть немного похожа на их гостью. Чтобы, прикрывая глаза от удовольствия, на месте рабыни он представлял Мишель.

Но они были как день и ночь. Бойкая, своенравная красавица с горящим взглядом. Едва ли кто-то мог ее заменить.

«Да и зачем, – подумал Гален, – «давиться суррогатом», играть в никому не нужные игры, если я уже сегодня могу ей овладеть».

Одурманенный этой мыслью, наследник Блэкстоуна поспешил наверх, к спальне, в которой сном ангела спала его пленница. Не поднялся – взлетел по лестнице и замер на последней ступени, беззвучно выругавшись. Высокая грузная фигура точно скала, непонятно каким образом выросшая посреди коридора, нависала над темным прямоугольником двери. Заветной двери, к которой Гален так стремился.

– Катрина, чтоб тебя! – сквозь зубы выцедил он.

Точно знал, сестра намеренно именно этой ночью отпустила своего голема послоняться по дому. И наверняка посоветовала ему поближе познакомиться с гостьей. Чтобы уже завтра, не помня себя от ужаса, Мишель визжала и требовала вернуть ее домой.

Но исполнить это желание кареглазой красавицы Гален был не в силах.

Бесшумно, стараясь не производить ни звука, Донеган приблизился к рабу. По крайней мере, Адан раньше им был, работал в поле, пока не превратился в личную игрушку Катрины. Игрушку, которая ненавидела и боялась мужчин этой семьи всеми фибрами своей замутненной чарами души. Страх – единственное, что сдерживало Адана от смертоубийства.

А мысль о безопасности сестры – единственное, что помогало Галену бороться с искушением вырвать сердце из груди марионетки. Приходилось признать, Катрина и Аэлин нуждались в его защите.

От своих же близких.

– Пошел отсюда. – Гален едва шевельнул губами, боясь разбудить Мишель.

Ноздри великана затрепетали. Дыхание участилось, уродливо растопыренные пальцы сжались в кулаки, и на плечах, обтянутых видавшей виды рубахой, взбугрились мышцы.

Донеган был высок, но даже ему пришлось приподнять голову, чтобы встретиться с взглядом черных, будто бездонные провалы, глаз. Лишь на короткий миг в них мелькнула чистая, незамутненная страхом ярость, а потом взгляд стал таким же пустым и потухшим.

– Уходи.

Горестно засопев, голем развернулся и, скрипя половицами, отправился по длинному коридору, пока тьма безлунной ночи окончательно не поглотила его большую сутулую фигуру.

Пару минут Гален стоял у двери не двигаясь. Раздумывал, войти или повернуть обратно. А потом решительно направился к лестнице. Встреча с рабом немного отрезвила. Схлынула страсть, и Донеган велел себе придерживаться первоначального плана – искусить и соблазнить невинную овечку. Это должно было быть несложно и интересно. Просто требовалось немного терпения.

Ну а если желание снова затуманит ему разум… Что ж, к его услугам все рабыни Блэкстоуна и лучшие шлюхи Нью-Фэйтона. Уж как-нибудь да сумеет укротить поселившегося в нем демона.

Глава 9

Мишель проснулась с тяжелой головой, словно та за ночь успела превратиться в чугунный котел. Сказывались волнения минувшего дня и долго мучившая ее бессонница. Да еще эти подозрительные шаги за дверью…

Настроение тоже было не очень. Ей бы радоваться исполнению заветной мечты и скорой помолвке с самым красивым, самым богатым, самым благородным человеком в графстве. В мысленном списке юной мисс этих громких «самым», коими она не переставая награждала Галена, было не счесть.

Ей бы радоваться… да только на сердце было неспокойно. И идея остаться тайной гостьей в Блэкстоуне больше не горячила кровь, не кружила голову, а отравляла разум тревогой. Тем более что сестры Галена ей не рады. А если уж быть откровенной с самой собой – они просто возмущены выходкой брата, а саму Мишель наверняка считают девицей, не обремененной высокими моральными качествами. Да и мистер Донеган неизвестно как отреагирует на присутствие в своем доме гостьи. Наверняка в глазах главы семейства кристально чистая репутация Мишель Беланже окажется запятнана безвозвратно. Даже святые узы брака не смогут ее отмыть.

Мишель заходила по комнате, в нервном волнении кусая губы. Что, если случится непоправимое – о ее пребывании в Блэкстоуне узнают соседи? Гален, понятное дело, ни одной живой душе не скажет. Но согласятся ли хранить тайну Катрина и Аэлин? Хоть изредка эти язвы куда-то же выезжают. К тому же слуги… Это здесь они делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат. А вот отправят какого-нибудь бездельника в город или на другую плантацию с поручением, а он возьмет и выложит, что у них, дескать, гостит небезызвестная мисса из Лафлера. Одна, без сопровождения. Даже без служанки!

– А все Флоранс! – досадливо стукнула каблуком об пол Мишель. – Не захотела отдать мне Серафи!

Слухи по округе распространялись со скоростью смерча. Мишель понимала: если кто из соседей прознает, где она находится, для ее доброго имени этот смерч окажется сокрушительным.

Перед глазами возникла мрачная картина: встреча с родителями. Будто наяву увидела Мишель, как по щекам матери катятся слезы – молва опорочила ее дочь. На широком лбу отца, в уголках его темных, таких строгих глаз залегают морщины – он хмурится и втайне жалеет, что Всевышний подарил ему такую беспутную дочь, опозорившую весь их род.

– Ах, что же мне теперь делать?! – Мишель заломила руки.

С одной стороны, не хотелось оставлять любимого ни на день, ни даже на час. С другой – девушка понимала, что лучше бы ей сесть на ближайший поезд до Доргрина, а когда вопрос со старшей сестрой разрешится, она со спокойной душой вернется домой.

– Мне нужно поговорить с ним. Непременно нужно поговорить и все объяснить! Гален и сам должен понимать, как сильно я рискую, оставаясь здесь.

Переполняемая решимостью, она отправилась на завтрак. Правда, при виде любимого почувствовала, что эта решимость куда-то исчезает. Разве хватит ей сил расстаться с ним? Подобно золотой рыбке, сама того не замечая, Мишель снова попалась на крючок его чар.

Она невольно залюбовалась своим избранником. Горделивой осанкой, резким изломом бровей, придававшим его лицу выражение опасной, будоражащей хищности. Губами, которые вчера почти касались ее губ…

Мишель тряхнула головой, прогоняя наваждение. Тяжелая копна темных волос, уложенных под белую сетку, шевельнулась в такт ее движению.

– Присаживайтесь, Мишель, – с напускной вежливостью сказала Катрина, обращаясь к неуверенно застывшей на пороге девушке.

Насилу оторвав взгляд от своего идола, которого, кажется, уже готова была боготворить, гостья заняла место рядом с угрюмой Аэлин.

Сегодня за завтраком им прислуживала та самая служанка, что вчера пыталась поговорить с Мишель. Утром она даже не вспомнила о ней. Куда больше ее теперь пугал не бессвязный лепет какой-то там рабыни, а то, что кто-нибудь в будущем может усомниться в ее девичьей чести. Да и неизвестный под дверью больше не занимал мысли Мишель. Она предпочла бы каждую ночь просыпаться оттого, что кто-то сопит в дверную щель ее комнаты, но при этом оставаться спокойной за свое доброе имя.

– Как вам спалось? – растягивая губы в фальшивой улыбке, с не менее фальшивым участием поинтересовалась Аэлин.

За что получила убийственный взгляд от брата. Наверное, если бы глаза Галена могли стрелять пулями, как из пистолета, голова кузины уже давно превратилась бы в решето.

– Спасибо, отлично, – вежливо отозвалась Мишель.

От нее не укрылось, как дрогнула рука неуклюжей рабыни, когда та накладывала оладьи в тарелку старшего сына Сагерта Донегана.

Но сфокусироваться на этой мысли Мишель не успела, ее отвлекла Катрина, задав очередной каверзный вопрос, который гостья даже не расслышала. Пришлось переспрашивать и сосредотачивать все свое внимание на девицах, явно вознамерившихся продолжить вчерашний допрос. Словно она, Мишель, была подсудимой, а мисс Донеган и мисс Кунис – дотошными прокурорами.

Гален пытался осадить сестричек, но угомонить их оказалось непросто. К тому же по большей части он не слышал журчание девичьих голосов, поглощенный раздумьями и созерцанием Мишель. Которая была для него слаще политых медом кукурузных оладий. Вместо них наследник Блэкстоуна с удовольствием полакомился бы своей смущенной, заливающейся краской гостьей.

После завтрака, ставшего для Мишель настоящим испытанием, Гален предложил ей прогуляться по окрестностям. Она с готовностью согласилась, так ей не терпелось оказаться подальше от мрачного, пронизанного угнетающей атмосферой особняка. Мишель пока и сама не понимала, почему так рвалась на воздух. Ей бы следовало влюбиться в этот дом, как влюбилась в его хозяина, но Блэкстоун ей решительно не нравился.

«Быть может, когда поженимся, уговорим родителей построить для нас новый дом, – спускаясь вместе с Галеном по ступеням веранды, оплетенной растением с темно-зелеными крупными листами, размышляла Мишель. – Пусть он будет небольшим, но светлым и уютным, как наш Лафлер. Я смогу обставить его по своему вкусу новой изящной мебелью. А вокруг дома посажу жасминовые кусты и персиковые деревья. И цветов побольше…»

Блэкстоуну недоставало красок. Даже полуденное солнце было не в силах оживить его угловатый, с резкими очертаниями фасад и подъездную аллею, которая и в этот столь ясный день утопала в тени из-за почти сплетавшихся друг с другом густых крон деревьев. Две боковые аллеи, полукружиями расходившиеся от дома, обрамлял какой-то неказистый жиденький кустарник. Да изредка на фоне зеленых газонов темнели узоры кованых скамеек.

Конная прогулка Мишель понравилась. Она с удовольствием прокатилась по владениям Донеганов, полюбовалась бескрайними полями и бесчисленными трудившимися на них работниками. Успела помечтать о том, что когда-нибудь бо́льшая часть этих земель достанется ее детям, и на какое-то время тревога отпустила ее сердце, вытесненная предвкушением счастливого будущего.

– Вы ведь помните моего брата Кейрана?

Погруженная в мысли о том, где будет лучше построить дом – уж точно подальше от этих жутких болот и поближе к Лафлеру, – Мишель даже не поняла, как они с обсуждения грядущего барбекю у О’Фарреллов, которое она будет вынуждена пропустить из-за того, что якобы гостит у тети с дядей (а лучше б не якобы!), вдруг переключились на еще одного Донегана.

Встрепенувшись, она ответила:

– Помню, но смутно.

Постаралась нарисовать мысленно лицо Кейрана – не вышло. Единственное, что навсегда отложилось в памяти – это дождливый осенний вечер. Такой же сумрачный, как и тогдашнее настроение восьмилетней девочки. Мишель все пыталась уговорить Флоранс взять ее с собой к Лаврасам, к которым собиралась шумная компания, состоявшая из Донеганов, вездесущих О’Фарреллов и еще нескольких девушек, непрестанно хохочущих над шутками парней.

Все они были старше Мишель на несколько лет, но ей это казалось недостаточно веским поводом для отказа. Девочке тоже хотелось провести приятный вечер у камина, поедая жареные каштаны и горячие вафли. Слушать страшилки о духах, прежде населявших Анделиану, о злых колдунах и их опасном колдовстве.

Флоранс уже почти оттаяла, почти согласилась, когда этот противный мальчишка Кейран больно дернул Мишель за одну из косичек и с гадкой усмешкой заявил, что такой сопливой мелочи, как она, не место в компании взрослых.

Это сейчас за возможность провести немного времени с мисс Беланже любой джентльмен готов хоть на дуэли стреляться. А тогда Мишель была обидчивым, капризным ребенком. И даже спустя годы так и не сумела забыть о том, как Кейран посмеялся ей в лицо, а потом, обдав каскадом брызг из ближайшей лужи, помчался к проселочной дороге. Следом за ним, весело переговариваясь, Лафлер покинули и остальные. А она осталась стоять одна под мелко моросящим дождем, глотая слезы и давая себе обещание когда-нибудь отомстить обидчику.

– И как поживает ваш брат? – с натянутой улыбкой поинтересовалась Мишель, а про себя добавила: «Надеюсь, ему сейчас икается».

Донеган неопределенно пожал плечами.

– Надеюсь, хорошо. В последние месяцы мы почти не списывались.

– Долго ему еще учиться?

– До следующей зимы.

«И все же какая у Галена неприятная семейка», – невольно подумалось Мишель.

На обратном пути гостеприимный хозяин показал ей розарий, разбитый за домом. В зелени арок, что уводили к беседке, только-только проклевывались лимонно-желтые, кремовые, как сливки, и ягодно-красные, словно пунш, тугие бутоны. Да в пышных шапках клумб, обложенных серым камнем, то тут, то там виднелись первые, еще не распустившиеся розы.

– Катрина помешана на цветах. Трясется над каждой клумбой, как если бы это был ее ребенок.

– Чудесное место! – Мишель восторженно озиралась по сторонам, представляя, как здесь должно быть прекрасно летом, когда все вокруг утопает в цветах, а в воздухе витает изысканный аромат роз. Маленький островок красоты посреди бескрайнего океана серости и мрака.

Мишель никак не находила в себе смелости заговорить с Галеном о своем отъезде. Понимала, что тянуть не стоит, да только хватит ли ей духу стереть своими словами улыбку с красивых губ и погасить блеск счастья в любимых глазах?

Ей следовало сказать все сейчас, пока они наедине сидят в беседке и смотрят друг на друга, не в силах отвести взглядов. Гален поймет. Не может не понять. Самое сложное выдавить из себя первое слово…

Только Мишель набралась храбрости, чтобы с самым несчастным и кротким видом озвучить свое решение, как он легко приподнял ее руку и прикоснулся к чуть дрогнувшей кисти губами. Долгим, обжигающим поцелуем. Таким же обжигающим, как взгляд серых глаз, в которых отражались всполохи желания. Волна из чувств, среди которых преобладали восторг и предвкушение неизведанного, обрушилась на Мишель, и ее уверенность смыло, словно зыбкий песчаный замок.

Сердце в груди стучало все быстрее. У Мишель перехватило дыхание, когда один поцелуй опалил запястье – она и подумать не могла, что кожа на нем такая чувствительная. И что дрожь, пробегающая по телу, может быть столь приятна.

Волю сковали незримые путы влечения, с которыми не было сил бороться. Мишель растворялась в гипнотическом взгляде охотника. Дышала через раз, считая секунды до того момента, как Гален, проложив дорожку из поцелуев по ее руке, заключит Мишель в объятия.

Сердце в груди уже не стучало, а трепетало, словно пойманная сачком бабочка.

– Гален, я хотела поговорить с вами… – прошептала за миг до поцелуя.

Понимая, что на этот раз искушение сильнее любых доводов рассудка, покорно прикрыла глаза. Это сводящее с ума чувство опьянило Мишель не хуже самого крепкого вина.

А вот внезапное появление управляющего, наоборот, отрезвило. Подействовало на затуманенный разум девушки, как ушат ледяной воды. Заслышав тяжелые шаги – под ногами мужчины хрустела каменная крошка, – а потом увидев движущуюся к беседке высокую крепкую фигуру Бартела, Мишель подскочила как ошпаренная и стыдливо потупилась, чувствуя, как щеки заливает румянец.

– Прошу меня извинить, – поклонился Бартел. – Надеюсь, я не помешал.

В ответ управляющий получил убийственный взгляд и резкий, почти грубый вопрос:

– Что случилось?

– Один из рабов… – Он покосился на гостью и выразительно замолчал.

В отличие от Галена, резко подхватившегося, Мишель ничего не поняла. Кивнула только, когда он ей поклонился и, извинившись за то, что вынужден ее покинуть, стремительно двинулся за слугой к дому.

Немного посидев в беседке, приведя в порядок мысли и чувства, Мишель тоже решила вернуться в дом и поискать служанку, разговор с которой вчера прервал управляющий.

Вечно появляется в самый неподходящий момент!

Рабыня обнаружилась в бельевой: раскладывала по полкам стопки накрахмаленного до хруста постельного белья. При виде Мишель пугливо вздрогнула и отвернулась, сделав вид, что расправляет на сложенной квадратом простыне невидимые глазу складки.

– Мы не договорили вчера.

– Не гневайтесь на меня, госпожа, – замямлила женщина. – Просто, увидев вас одну, без сопровождающих, я очень испугалась. Все же вы мне не чужая. Что скажут люди, когда узнают, что вы гостите у Донеганов? Мисс, лучше уезжайте. Скорее уезжайте.

Как соль на рану.

Мишель вспыхнула:

– Обойдусь без твоих советов!

– Пожалуйста. – В голосе рабыни слышалась мольба.

Разумом Мишель понимала, что женщина права, но как же ей не нравилось, когда кто-то тыкал ее носом в ее же ошибки! Тем более какая-то там служанка.

– Сама разберусь, – буркнула строптивица и поспешила прочь.

За обедом Гален отсутствовал, а потому очередное общение с будущими родственницами превратилось для Мишель в самую изощренную пытку. Катрина и Аэлин умели колоть словами, а Мишель была слишком поглощена своими переживаниями, чтобы обороняться.

Сославшись на головную боль, она покинула столовую, не дождавшись десерта. Надеялась, что послеобеденный сон вернет силы и присутствие духа, но уснуть не получилось. Мишель вертелась в постели, неспособная найти облегчение даже в коротком забытье.

Чувствуя, что задыхается в этой комнате, в этом доме, поднялась и, стараясь не шуметь (Катрина и Аэлин наверняка спали), отправилась вниз. Оказаться в беседке, окруженной зеленью клумб, – это было единственное, чего она сейчас желала.

В холле, пол которого был расчерчен, словно шахматная доска, черными и белыми квадратами, Мишель остановилась. Дверь, что находилась справа, вела в огромную гостиную, в которой, если вынести мебель, можно было устраивать балы и приглашать на них всех соседей. Слева располагалась библиотека, в которую Мишель еще не успела заглянуть.

Створки были приоткрыты, и из библиотеки доносились громкие голоса. Гален и Катрина то ли ругались, то ли спорили, а когда Мишель поняла, кто явился яблоком раздора, на цыпочках подкралась к двери, понимая, что просто не сможет сейчас уйти дышать свежим воздухом.

– Ты должен избавиться от нее!

– Я сказал – нет!

Гален чуть ли не рычал, Катрина уже почти визжала:

– Сумасшедший! Ты должен жениться на Флоранс! Должен! Я не хочу умирать! Неужели ты пожертвуешь мной и Аэлин ради сиюминутной слабости?!

Мишель задержала дыхание, а в следующее мгновение почувствовала, как земля уходит из-под ног и сердце, не выдержав острой, испепеляющей боли, останавливается.

Короткая, едва различимая усмешка и фраза, приговором прозвучавшая для нее:

– Конечно нет. Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно. Ты же знаешь меня, сестренка. Семья превыше всего.

Глава 10

Мишель стояла, забыв, как дышать, и не могла заставить себя сдвинуться с места. В голове противно шумело, мысли путались. А сердце, замерев на какую-то долю секунды, вдруг снова пустилось вскачь.

Когда она услышала гневное:

– Отец прибьет тебя!

Дробь каблуков, заглушаемая ворсом ковра: отчитав брата, мисс Донеган спешила покинуть библиотеку. Мишель и сама не поняла, как сумела сбросить оцепенение. А следом и туфельки, чтобы производить как можно меньше шума. Птицей взлетев по лестнице, добежала до конца коридора и, только оказавшись в гостевой комнате, дала волю слезам. Глаза затянула туманная пелена, и в голове клубилось нечто подобное. Мишель чувствовала, как вокруг нее и в ней сгущается тьма, поглощая то яркое, пламенное чувство, которым она жила последние месяцы.

Всего несколько минут назад она была счастлива. И пусть это счастье омрачалось тревогой за собственную репутацию, то, что Мишель испытывала сейчас, ни в какое сравнение не шло с прежними переживаниями. Ей казалось, что в груди у нее поселился маленький злобный человечек с крошечным, но оттого не менее острым копьем, которым он снова и снова колол ей сердце, и эта боль сводила с ума.

Хотелось кричать, но даже будучи в состоянии, близком к истерике, Мишель понимала, что не может себе этого позволить. Не здесь и не сейчас. Потом, когда окажется дома, вволю наревется на груди у матери, согреется в ее теплых, нежных руках. А сейчас единственное, что она могла себе позволить, – это броситься на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, беззвучно рыдать.

Спустя час или, может, два, когда слез больше не осталось, Мишель заставила себя подняться. Мозг, пытаясь справиться с горьким разочарованием, хоть как-то притушить боль, подсовывал назойливую мысль: может, Гален солгал Катрине? Солгал, лишь бы отделаться от этой липучки.

И тут же на смену столь обнадеживающему предположению, проливавшему бальзам на истерзанную душу, приходило другое. Болезненное, но, увы, более правдоподобное: приворот разжег в нем похоть и страсть, а любви в сердце Галена Донегана отродясь не было.

Мишель гнала от себя эту мысль как могла, потому что пока была не в силах ее принять, но и обманываться больше не собиралась. В силу юного возраста она часто шла на поводу у эмоций, действовала сгоряча. Однако в минуты опасности взбалмошная девчонка внутри нее пугливо пряталась, уступая место другой Мишель, решительной и собранной. Чувства вытеснял холодный рассудок.

Ведь это же она в прошлом месяце на охоте распугала стаю волков, обступивших их со всех сторон. Флоранс от ужаса чуть повод из рук не выпустила и не свалилась с лошади, так и норовившей подняться на дыбы. Если бы не Мишель, предупредительно пальнувшая из пистолета в землю в паре дюймов от самого крупного хищника, кто знает, быть может, у старшей сестры и не было бы помолвки.

– Если любит, отпустит. А нет… Если то, что сказал Катрине, – правда… Тогда мне нужно срочно отсюда выбираться!

Мишель решительно поднялась, кое-как привела себя в порядок: умылась и причесалась. После чего, пожелав себе удачи, отправилась на поиски Донегана.

Наследник Блэкстоуна обнаружился там же, где Мишель видела, а вернее, слышала его в последний раз. «Поиграюсь, а когда надоест, отправлю обратно». Страшные слова. Будто каленым железом обожгли сознание, навсегда отпечатались в ее душе.

Гален стоял к ней вполоборота с книгой в руках. Сюртук был перекинут через спинку кресла, что темнело возле камина. С подлокотника небрежно свисал галстук. В натопленной комнате было жарко, и молодой человек позволил себе некоторую вольность: расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава. Хоть и не должен был делать этого, ведь в доме находилась незамужняя гостья.

Но, как уже Мишель успела заметить, Донегану было плевать на многие правила.

Мрачный, задумчивый и такой опасно притягательный – слишком сильное влияние он оказывал на нее. При виде Галена Мишель смущалась, терялась, тянулась к нему, неосознанно стремясь оказаться с ним рядом. Вновь ощутить жар его прикосновений, услышать глубокий, дурманящий голос.

Кто бы мог подумать, что в иные моменты этот голос может быть таким колючим и холодным.

Мишель зажмурилась, призывая на помощь всю силу воли. Сжав кулаки, так, что побелели костяшки и ногти больно вонзились в ладони – неприятное, но необходимое сейчас чувство помогало не пьянеть от любви в присутствии Донегана, – она шагнула в комнату.

В полумраке черты лица Галена казались более мягкими, и улыбка, коснувшаяся тонких губ, получилась искренней, выражала любовь и нежность. За которыми таилось что-то еще… Какая-то скрытая жажда, темная и опасная, которую Мишель в нем прежде не замечала. А может, не хотела замечать. Вдруг пришло осознание, что она смотрит не в лицо человека, которого даже после столь болезненного прозрения по-прежнему горячо любила, а любуется искусной маской. И лишь глаза в ее прорезях было не спрятать. Они выдавали истинные чувства охотника и его желания.

– Вы плакали? – Маска нежности сменилась выражением заботы и беспокойства.

Для Мишель этот разговор был хуже пытки. Желая с ним поскорей покончить, она выпалила:

– Меня греет мысль, что вы решились на похищение, потому что влюблены в меня. Но я переживаю за свое доброе имя, которое может быть опорочено. Я не хочу, но, боюсь, буду вынуждена уехать. Завтра утром.

Мишель не представляла, как выдержит в этом доме еще одну ночь, но понимала, что в столь поздний час на вокзал ее никто не отпустит.

Взгляд Донегана потемнел. Или, быть может, все дело в пламени, которое то шипело и ярилось в камине, то почти терялось среди почерневших поленьев, и тогда полумрак в библиотеке становился гуще.

Громкий хлопок – это сомкнулись половинки книги, после чего она была отправлена на стол. Разделявшие их несколько шагов Гален преодолел мягко и бесшумно. Неимоверных усилий стоило Мишель остаться на месте, не вздрогнуть под его взглядом и не сгореть от мимолетного прикосновения горячих пальцев, скользнувших по щеке.

Старые ходики лениво тикали на стене, и этот звук был единственным, что нарушал тишину библиотеки. Тик-так, тик-так – отсчитывали они секунды и напряженные удары сердца в груди девушки.

Мишель ждала ответа.

Еще одно касание жестких пальцев, взгляд глаза в глаза, затягивающий, как в омут. И вот наконец висок обжигает дыхание и слышится хриплый шепот:

– Я не могу тебя отпустить.

Мишель шумно сглотнула. По телу одна за другой пробегали волны озноба. Гордо вскинув голову, она снова посмотрела в глаза человека, которого в мыслях назвала «предателем», и теперь боролась с искушением отвесить мерзавцу пощечину. Конечно, леди так не поступают. С джентльменами.

Но джентльменов, как оказалось, в этой комнате не было.

Она постаралась, чтобы голос прозвучал твердо и холодно:

– Я не спрашиваю вашего разрешения, сэр, а просто ставлю в известность. Заставив меня приехать в Блэкстоун, вы навлекли на меня тень позора. И я…

– Я не могу. Тебя. Отпустить, – отчеканил Донеган. Обжигающие пальцы впились ей в подбородок, заставив еще больше запрокинуть голову. И вот Мишель снова в плену опасно потемневших глаз, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу и, притупляя страх, оплетал ее тело путами безволия. – Не сейчас. Вы останетесь здесь, мисс Беланже. До приезда моего отца. Может, чуть дольше. Вам все ясно?

В голове противно зашумело. А ладонь уже просто-таки зудела – так сильно хотелось ударить негодяя. Зажмуриться, отвернуться, лишь бы перестал ее касаться. Рвануться прочь, убежать, сбросить с себя оковы губительных чар.

Мишель чувствовала себя марионеткой в его руках и ничего не могла с этим поделать. Пыталась бороться с подавляющей силой, но только еще больше слабела. И физически, и эмоционально.

В конце концов короткое противоборство закончилось для Мишель поражением. Опустошенная, она прикрыла глаза и позволила Галену себя обнять. Не отшатнулась, когда он прижался к ее виску губами, после чего, как куклу, усадил в кресло.

– Ты сопротивляешься…

Она больше не видела его лица. Окружающая обстановка – наслаивающиеся друг на друга пятна света. И острый запах гнили, от которого еще больше кружится голова.

Так пахнут демоны или убийцы.

Мишель и сама не поняла, откуда взялось это сравнение. Оно затерялось среди других мыслей, потонуло в вязком болоте, в которое стараниями Галена превратилось ее сознание.

– Забавно. Флоранс я могу внушить что угодно. А тебе… Упрямая девочка. – Гален, лаская, дотронулся до ее щеки подушечками пальцев и сказал вкрадчиво: – Но так даже интереснее. Тем слаще будет победа…

Он еще что-то шептал, перемежая бессвязные фразы с поцелуями, которые не хуже пламени обжигали ей лицо, шею, плечи, но не доставляли ни радости, ни удовольствия.

От прикосновений рук, крепко сжимавших ее за талию, жадно мявших ей бедра, Мишель хотелось вопить. Но вместо криков с губ срывались лишь слабые стоны, еще больше распалявшие охотника.

Она уже готова была умолять его остановиться, когда под сводами библиотеки раздалось оглушительное:

– Это же омерзительно!

Мишель и подумать не могла, что когда-нибудь так обрадуется появлению Катрины.

– Со своими шлюхами, будь добр, уединяйся в спальне! А здесь библиотека!

В какой-то момент Мишель почувствовала, что пальцы Донегана больше не блуждают по ее телу, стремясь коснуться ее везде, где только можно, и он не кусает ей губы, сминая их в бесстыдном поцелуе.

– Пожалуй, я немного увлекся, – без тени сожаления, скорее с насмешкой, отозвался Гален и распорядился: – Побудь пока здесь, Катрина. И как только наша гостья придет в себя, отведи ее в комнату. Будет лучше, если сегодня Мишель поужинает одна.

Раздался шелест юбок, а следом гнетущую тишину нарушил негодующий возглас мисс Донеган:

– Она под внушением? Демоны, Гален! Да что с тобой происходит?! Ты не то одержим ею, не то совсем умом тронулся!

– Дорогая, хватит кусаться и брызгать ядом. Я и так за последние пару дней уже достаточно им насладился. – Приблизившись к зеркалу, слабо поблескивавшему над камином, Гален повязал черный галстук, оправил рубашку, улыбнулся своему отражению и любовно пригладил волосы. Стянув со спинки кресла сюртук, весело добавил, обращаясь к исходящей бессильной злостью сестре: – Я сегодня ужинаю у Беланже. Уделяя внимание одной сестре, не стоит забывать о другой.

Катрина что-то неразборчиво проворчала, но образумить брата было ей не по силам. Мужчины в их семье отличались необузданным темпераментом. Сумасшедшие, отчаянные.

Дикие.

Хищники, которые, казалось, появлялись на свет только лишь для того, чтобы потакать своим прихотям и утолять свои низменные желания. А женщинам… Женщинам в их семье оставалось нести на хрупких плечах бремя проклятия.

И пусть ни она, ни Аэлин не были убийцами, порой Катрина ловила себя на мысли, что за глоток свободы с радостью отняла бы чью-то жизнь, как это были вынуждены делать ее отец с братьями. За возможность хотя бы одним глазком увидеть окружающий мир.

Но ее миром был Блэкстоун.

И она ненавидела этот мир.

Мишель открыла глаза. За окном шумели деревья. Старый дуб, раскинувший узловатые ветви перед окнами гостевой комнаты, не переставая царапал ставни, и в его густой темной зелени раздавалось монотонное уханье филина.

Первые мгновения, пока разум еще не покинуло вязкое марево сна, Мишель бездумно разглядывала лепные узоры, пузырившиеся на гладкой поверхности потолка. Но постепенно образы недавнего прошлого стали заполнять сознание. Она резко села на постели, едва не закричав от опалившего сердце гнева.

Хотя гневом это полыхавшее в груди чувство едва ли можно было назвать. Скорее ей овладело дикое, безудержное исступление. Подвластная ему, Мишель резко подскочила и бросилась к двери.

Совсем не удивилась, обнаружив ту запертой. Только еще больше разозлилась. Принялась толкать створку, остервенело дергать за ручку, даже в сердцах ударила по деревянной преграде ногой. Приходилось признать: двери в Блэкстоуне были сделаны на совесть. Мишель заскрежетала зубами, чувствуя, что еще немного, и взорвется от переполнявших ее эмоций. Ярость, обида, злость искали выход и, не находя, кружили ей голову, сводили с ума.

У Мишель возникло непреодолимое желание что-нибудь расколотить. Фаянсовый кувшин, например, что стоял на туалетном столике. Или вон ту вазу на каминной полке, в которой желтели срезанные утром полевые цветы.

Лишь чудом справилась с искушением, строго наказав самой себе:

– Даже не думай! Разбудив этого мерзавца, сделаешь только хуже.

Распахнув ставни, Мишель окунулась в синюю, полную запахов и звуков ночь. Разочарованно поджала губы – вариант с прыжком приходилось отмести сразу. Она, конечно, мечтает исчезнуть из этого проклятого места. Но только сбежать домой, а не отправиться в лучший мир.

Растущая луна, еще не полная, но уже имевшая округлые очертания, светила высоко в небе в мутном дымчатом ореоле. Серебрила кроны деревьев, зелеными арками смыкавшимися над подъездной аллеей.

Мишель принялась теребить прядь волос, сосредоточенно размышляя. Перелезть через ворота ей труда не составит. А вот спуститься по дереву, уповая на свою гибкость и удачу, было рискованно. Еще рискованнее бежать через лес, через болота в Лафлер. Настоящее безумство! От одной только мысли оказаться глубокой ночью в глухой чаще на нее волна за волной накатывала паника. Но еще большим безумием было бы оставаться здесь и сидеть сложа руки. Превратиться в игрушку, в рабыню для Донегана. Ведь как раз эту позорную участь он для нее и уготовил.

Почувствовав, как снова внутри все вскипает от гнева, Мишель тряхнула головой. Нет, она не будет играть по его гнусным правилам! Сегодня же распрощается с Блэкстоуном! А потом сделает все возможное и невозможное, чтобы расторгнуть помолвку негодяя и ее сестры.

Если раньше Мишель мечтала об этом ради себя, то теперь у нее появился куда более веский повод, нежели собственная влюбленность.

«Нечего делать Флоранс замужем за Донеганом! – решила она. – Да еще и в этом жутком, мрачном поместье».

Найдет себе жениха получше.

И она, Мишель, тоже найдет. Потом. Когда сбежит отсюда и успокоится. И боль, дурацкая, не желавшая никак стихать боль перестанет точить ей сердце.

– И почему я не обратила внимания на слова Мари Лафо? – ворчала она, подвязывая длинную пышную юбку, чтобы не мешала спускаться по дереву. – Ведь действительно же животное… Уф! Так бы и повыдергивала ему клыки. И руки бы поотрывала, чтобы больше не смел до меня дотрагиваться!

Нашарив в темноте туфли, обулась.

В детстве Мишель была бойкой, непоседливой девочкой. Предпочитала игре с куклами общество мальчишек-рабов. Они научили ее и бегу с препятствиями, когда вместе удирали с соседской фермы, где обчищали фруктовые деревья, и лазанью по тем самым деревьям, и много чему еще.

И сейчас Мишель мысленно благодарила друзей детства за то, что в свое время помогли ей преодолеть боязнь высоты. Произнеся короткую молитву Всевышнему, она оглянулась на комнату, в которой испытала самые счастливые и самые ужасные мгновения в своей жизни. Пожелав больше никогда сюда не возвращаться, перекинула через подоконник одну ногу, за ней другую.

Стараясь не смотреть вниз и не думать о том, сколько же ярдов отделяют ее от земли, начала осторожно спускаться по старому дубу, мечтая о том, что уже к утру окажется дома.

Выдернет из вольта иголку и будет вспоминать о днях, проведенных в Блэкстоуне, как о страшном сне.

Умирая от страха, покрываясь от напряжения испариной, Мишель переступала с ветки на ветку. Внизу темнели кусты чубушника, в жаркое время года облачавшиеся в белоснежное убранство из крошечных, сладко пахнущих цветов.

Интересно, если сорвется, кусты смягчат удар от падения? Хотя бы чуть-чуть. Или ее бесславно вернут в треклятую комнату уже с переломами. Может, когда превратится в обмотанную бинтами мумию, Гален потеряет к ней интерес.

И тем не менее проверять, так это будет или нет, Мишель не хотелось.

– Ты мне заплатишь, Донеган! Заплатишь за все! – словно молитву Всевышнему, только воинственно шипя сквозь зубы, повторяла Беланже.

Решила, что будет справедливо столь сильное чувство, как любовь, огненным цветком распускавшееся у нее в груди, обратить в полярно противоположное, такое же всепоглощающее и жгучее.

Ненависть.

– Я тебе покажу, как похищать и удерживать силой леди! – Неосторожный шаг, и под ногой предательски хрустнула ветка.

Тоненько вскрикнув, Мишель сорвалась с дерева. Благо полет оказался коротким, а приземление прошло почти безболезненно. Лишь тоненькие веточки, густо усеянные молодой листвой, неприятно царапнули кожу.

– Ай! – Мишель тут же сжала губы, вспомнив, что у нее в самом разгаре побег. Нужно быть предельно осторожной и стараться не шуметь.

В окнах библиотеки, располагавшейся прямо под ее временным пристанищем, не мелькало ни единого лучика света. Даже пламя в камине уже успело погаснуть. Значит, никто из Донеганов не стал засиживаться допоздна: с книгой, если бы это были Аэлин или Катрина, либо же с бокальчиком кукурузного виски, который так чтили здешние джентльмены.

Позволив себе короткую передышку, чтобы дать успокоиться сердцу, Мишель со всех ног бросилась по центральной аллее – этому зеленому туннелю, в котором мечтала затеряться, раствориться. Исчезнуть.

Ветер, безжалостно бьющий в лицо, трепал волосы, холодом жег обнаженные плечи. Мишель запоздало отругала себя за то, что даже шали не догадалась захватить. И если днем, когда припекало солнце, бывало даже жарко, то ночи на юге Анделианы все еще оставались прохладными.

Она убеждала себя не делать этого и все равно, прежде чем ухватиться за кованые узоры ворот, оглянулась на темную громаду Блэкстоуна, будто вобравшего в себя страхи и боль всех тех, кто жил в нем, ныне и прежде, долгие десятилетия.

Его хозяев. Его рабов.

Мелькнула мысль, быть может, абсурдная, что каждый, кто попадает сюда, становится узником. Узником этого жуткого, отвратительного места.

– Но только не я! – шепотом заявила в пустоту беглянка и, подтянувшись, стала взбираться наверх.

Предвкушение свободы пьянило и будоражило, заставляло дыхание сбиваться на хрип, ладони – потеть. Отчего те так и норовили соскользнуть с очередного серого завитка, и тогда сердце Мишель замирало. А потом, когда она снова с упрямством сжимала холодный металл, принималось бешено колотиться. Чем выше она взбиралась, тем сильнее кружилась голова, и перед глазами все пускалось в безумную круговерть.

Мишель как могла старалась унять рвущуюся наружу радость, напоминая себе, что впереди самое сложное – пробраться через лес, минуя кипарисовые болота, и не увязнуть в одном из них, превратившись в чей-то вкусный десерт.

Средняя Беланже мало чего боялась в жизни, но от одного лишь вида аллигатора, неспешно выбирающегося из воды, могла запросто лишиться чувств.

Она благополучно перелезла через высокие кованые ворота. Порадовалась очередной своей, пусть и крошечной, победе и, не теряя времени, бросилась к перекрестью дороги… чтобы замереть на нем как вкопанной. Вдали темной точкой обозначилась повозка, и в ночную тишь ворвалась дробь лошадиных копыт.

Мишель попала в ловушку ужаса, еще более сильного, чем тот, который мог бы вызвать аллигатор, неожиданно выползший из кустов и раскрывший в паре дюймов от нее свою гигантскую пасть. Этот панический страх парализовал не только мысли, но и тело. Драгоценные мгновения были безвозвратно утеряны. Слишком поздно беглянка сбросила оцепенение, слишком поздно побежала в противоположном повозке направлении.

Понимала, что ее заметили – об этом свидетельствовали предупреждающие крики и яростная брань, – и тем не менее не могла остановиться, надеялась еще хотя бы несколько секунд побыть свободной.

Но ее лишили и этого. Спрыгнув с еще не успевшей притормозить коляски, Гален схватил беглянку в охапку. Злые слезы бессилия брызнули из карих глаз.

– Пусти! Пусти! Пусти же меня-а-а!!! – Мишель царапалась, как разъяренная кошка, дергала ногами, тщетно пытаясь вырваться. Рыдала, захлебываясь криком, изворачивалась, мечтая побольнее укусить обидчика.

Тщетно. Хватка у Донегана была железной.

«И в груди вместо сердца тоже, наверное, уже порядком проржавевшая железяка!» – уходя за грань реальности, мысленно простонала Мишель.

Сознание и кожу у виска, прежде чем веки, отяжелев, сомкнулись, обжег яростный шепот:

– Я же сказал: ты моя! Не отпущу. Ни сейчас и никогда!

Часть вторая
Узники чар

Глава 1

Мишель как могла оттягивала роковой момент пробуждения, не желая открывать глаза и возвращаться к реальности, что была пострашнее самого жуткого ночного кошмара. Знала, что спросонья не устоит перед искушением, уступит слабости, позволив себе обмануться на короткое мгновение. И тогда сердце, глупое, забьется чуточку быстрее от ложной надежды: она дома, нежится в своей постели. Не было никакой поездки к занудам родственникам, и уж точно она не стала жертвой подлого похищения.

Она не пленница. Мишель Беланже – беззаботная юная аристократка. Любимая родителями дочь, почитаемая слугами хозяйка, боготворимая поклонниками первая красавица графства.

А главное, она свободна и никому не принадлежит!

Но это была неправда.

Она беспокойно завертелась, чувствуя, как тело покрывается испариной, а одежда словно бы тает. Исчезает одеяло, белесым маревом стекая на пол. Обнажая ее перед настырным, без стыда и совести наблюдателем.

Гален раздевал ее взглядом.

Мишель подскочила на постели, глотнула ртом воздух, которого вдруг стало мало. Кислорода катастрофически не хватало. И утренней прохлады, что сумела бы потушить пламя румянца на щеках.

От пристального жадного внимания Донегана становилось жарко. Невыносимо душно. Но вместо того чтобы скинуть одеяло, она натянула его до самого подбородка.

– Что ты здесь делаешь? – Голос прозвучал болезненно-хрипло, и в первое мгновение Мишель даже не поняла, что это она что-то произнесла.

– Ты совсем другая во сне. Такая трогательно беззащитная. Не всякой девушке удается сочетать в себе невинность с порочной соблазнительностью.

Несмотря на то что солнце было высоко в небе и щедро освещало комнату, превратившуюся для Мишель в ненавистную клетку, вокруг Галена, казалось, сгущалась тьма.

Тьма таилась и в его взгляде, полном неудовлетворенного желания.

Неудовлетворенного пока. Мишель вздрогнула и с силой, на какую только была способна, вцепилась в одеяло.

– Ты теперь все время будешь здесь торчать и пялиться на меня?! – Если два дня назад, проснувшись и увидев Галена, она почувствовала дурманяще-сладкий вкус радости – от осознания, что он рядом, то теперь на губах горчило от страха.

Гален расслабленно откинулся на спинку стула.

– Разве мог я отказать себе в удовольствии провести с тобой какое-то время? Хоть, признаюсь, удовольствие это несколько сомнительное. Я бы даже сказал, изощренное. Смотреть и не иметь возможности прикоснуться. К твоей коже. Твоим губам.

Донеган потянулся, сцепив за головой пальцы. Плавно поднялся на ноги, словно хищник перед атакой, и Мишель вся внутренне напряглась.

– Нет, возможность у меня, конечно, есть. Но мне бы все же не хотелось принуждать тебя силой.

– А сейчас ты чем занимаешься? – прошипела пленница, мечтая стать кошкой и расцарапать ухмыляющуюся, самодовольную физиономию наследника Блэкстоуна. – Насильно удерживаешь меня в этом доме!

Мишель подалась вперед, представляя, как будут смотреться следы ее ногтей на холеном лице Донегана. От резкого неосторожного движения одеяло сползло до пояса, и к своему стыду она обнаружила, что на ней лишь тонкая полупрозрачная сорочка из кальвийского шелка. Мишель судорожно прижала руки к груди, съежившись под опасно полыхнувшим взглядом, и поспешила снова прикрыться.

– Тебя переодевал не я. – Гален с сожалением посмотрел на пленницу, глубокомысленно добавив после секундной паузы: – Хотя, возможно, следующей ночью…

Мишель в страхе сглотнула горечь, теперь комом осевшую в горле.

– Только посмей меня тронуть!

– И что тогда? – едва различимо усмехнулся Донеган.

В чертах лица, некогда казавшихся Мишель такими красивыми и благородными, теперь отчетливо проступала вся его порочность.

– Я… я тогда… – Мишель задохнулась от негодования и осознания собственного бессилия. Притихла, исподлобья глядя на своего мучителя.

В два шага преодолев короткое, разделявшее их расстояние, Гален оказался рядом. Мишель вскрикнула, вжалась в спинку кровати, когда он к ней наклонился. Медленно, будто издеваясь, провел по щеке костяшками пальцев, оставляя на коже пусть и невидимый, но явственно ощутимый след прикосновения-ожога.

– Мишель, я не враг тебе. – Дыхание скользнуло по губам, которые она предусмотрительно сжала. На случай, если Галену снова взбредет на ум ее поцеловать. – Я забочусь о тебе и твоем благополучии. Поверь, меньше всего мне хочется сделать тебе больно. Наоборот, я мечтаю доставить тебе удовольствие. Такое, какое ты никогда не испытывала и которого жаждет твое юное, совершенное тело. Теперь принадлежащее мне.

От бесстыдного шепота, от близости губ, о прикосновениях которых она прежде так долго грезила, а теперь готова была искусать их до крови, если Донегану хватит наглости полезть к ней с поцелуями, кружилась голова, и что-то внутри вспыхивало раз за разом, словно в животе и груди было полно сухих щепок.

А в голове – опилок. Раз хватило ума или скорее безрассудства довериться чарам Мари Лафо.

И вот теперь она пожинала плоды своего безумства.

– Ты же хочешь быть со мной. Быть моей. Просто боишься себе в этом признаться. Обманываешься. – Он коснулся губ пленницы большим пальцем, заставляя их разомкнуться.

Мишель дернула головой, пытаясь избавиться от очередной навязанной ласки.

– Стать твоей на пару недель? Временным развлечением до того, как женишься на моей сестре? – От ярости шумело в голове. – Я не рабыня, Гален! Не кукла, с которой можно играться, когда припечет. Это не я, а ты себя обманываешь!

Пытка близостью закончилась так же внезапно, как и началась. Донеган выпрямился, жестом пригласил «гостью» за стол, проговорив совершенно спокойным, ничего не выражающим голосом:

– Думаю, мисс Беланже, ваши родители будут рады получить от вас весточку. – Не слышалось больше в нем плохо сдерживаемой страсти и нетерпения. – Из Доргрина. От вас требуется лишь написать письмо. А об отправке я позабочусь сам.

– А если не напишу? – Мишель вскинула голову и застыла, примороженная к перине ледяным взглядом.

– Милая, я не привык слышать «нет» в ответ. А ты в последнее время слишком много и слишком часто мне отказываешь. Не хотелось бы, чтобы это вошло у тебя в привычку. – Гален отодвинул стул. Деревянные ножки проскрипели по полу, больно резанув слух девушки. – Пожалуйста, не заставляй меня прибегать к силе. Мне не нравится, когда ты превращаешься в безвольную марионетку.

Кутаясь в одеяло, Мишель поднялась. С опаской поглядывая на своего тюремщика, сделала несколько несмелых шагов и замерла посреди спальни, не в силах к нему приблизиться.

– Мишель… – Тьма в глазах расползалась, перекрывая серую радужку.

– Я не буду им лгать.

Не успела отшатнуться – Донеган оказался рядом. Схватил, с силой сжав неприятно занывшее запястье, рывком подтащил к столу. Надавил на плечи, заставляя опуститься на стул, и прошипел на ухо:

– Пиши.

– Гален, пожалуйста. Ты не понимаешь! Ты… – Мишель запнулась. Хотела признаться в постыдной тайне, рассказать о сговоре с нью-фэйтонской колдуньей, о том, что похоть и страсть в нем разожгли чары.

Но с губ не сорвалось ни звука. Она не смогла выдавить из себя даже слова правды. Как будто говорить мешали стежки зачарованных ниток, перекрестья которых темнели на побелевших губах.

– Пиши. – Донеган вложил в ее дрожащую руку перо, предварительно обмакнув заостренный кончик в чернила.

Мишель вывела первое слово – приветствие родителям. Не хотела, но голова противно гудела, словно заржавевший колокол в церковной башне. Как вчера в библиотеке, когда на несколько ужасных мгновений она действительно стала марионеткой, пластилиновой куклой в руках Галена и ничего не могла с этим поделать.

Письмо, адресованное чете Беланже, было написано ее рукой, но ни одна из отпечатавшихся на бумаге фраз не принадлежала ей.

«Как же так! – в панике думала Мишель, ставя широкий росчерк под посланием, полным ложных заверений в том, что все у нее расчудесно, тетя с дядей обрадовались ее приезду и теперь с удовольствием пестуют свою любимую племянницу. Пальцы дрогнули, последнюю букву имени скрыла чернильная клякса, траурным цветком распустившаяся на бумаге. – Я что же, никому и никогда не смогу рассказать о Мари Лафо? О том, что ведьма заколдовала Галена, а страдаю я? Подстраховалась гадина!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Вольт – кукла, используемая в колдовстве.

Вернуться