Наталия Станкевич
О мыши и граде Божием

О мыши и граде Божием

Оломоуц, столица Моравии, 1142 год.

Дождь лил вторую неделю. То почти стихал ненадолго, превращаясь в висящую в воздухе водяную пыль, то вновь усиливался, напоминая зыбкую полупрозрачную стену, отрезающую любого, кто всматривался в нее, от внешнего мира.

Хильдеберт, мастер-иллюстратор, всматриваться прекратил уже несколько дней назад. К чему, если одного взгляда в оконный проем достаточно, чтобы вспомнить Ноев ковчег. Если так и дальше пойдет – мастерская точно всплывет. Да и, строго говоря, уже всплывает.

Мастер отвернулся от бушевавшей снаружи непогоды и удрученным взглядом окинул помещение, где ему приходилось жить и работать вот уже восемь месяцев.

Между специально оборудованным рабочим местом, столом, на котором хранились съестные припасы, и очагом ползал на корточках Эвервин – его юный ученик. В руках он держал большой отрез грязной мешковины, которым безуспешно пытался собрать воду с дощатого настила, которым укрыли земляной пол мастерской несколько дней назад. Как раз тогда, когда потоки жидкой грязи, бурлящие снаружи, поднялись до уровня порога и начали просачиваться под дверь.

Ученик вызывал у Хильдеберта сложные чувства. Сейчас, при взгляде на изгвазданного чуть ли не по уши парня, главным из них была плохо сдерживаемая брезгливость. Что твой боров в свинарнике.

Примерно то же испытал иллюминатор[1] полгода назад, ранней весной, когда епископ Здик, нанявший его для работы над рукописью, поставил перед ним замурзанного, перепуганного и явно недалекого деревенского мальчишку. Хильдеберт тогда ушам своим не поверил: вот этого – в ученики?! Постигать высокое искусство рукописной миниатюры?!

Но его преосвященство возражений будто не слышал. По его приказу юный селянин вытащил из замызганной торбы, болтавшейся на плече, кусок угля, подошел к новопобеленной стене мастерской иллюстратора… И Хильдеберт не поверил уже своим глазам.

– Мастер, она назад лезет!..

Эвервин, добравшийся до двери, тщетно пытался вытолкать наружу небольшую серо-коричневую волну. Оглянулся, глянул так растерянно, будто действительно ждал, что из его затеи что-то выйдет. Шмыгнул носом, провел под ним ладонью – на лице осталась грязная полоса. Совершенно тем не смущаясь, той же рукой взлохматил волосы, и так далекие хотя бы от какого-то подобия порядка. Иллюстратор вздохнул. Чем руководствовался Господь, вкладывая в эти немытые руки такой талант? Невероятный настолько, что не увидев раз своими глазами – не поверишь. А раз увидев – не забудешь.

– Оставь. До рукописи вода так или иначе не доберется. Все остальное стерпим. Ты скопировал узор, что я дал тебе утром?

Парень плотно прижал валик из мокрой мешковины к щели под дверью, поднялся, старательно отер ладони о штаны… Взгляд его будто намертво приклеился к полу, и Хильдеберт знал, что это может означать.

– Показывай, – заранее осуждающим тоном потребовал он.

Эвервин покопошился в отведенном для него закутке мастерской и, потупившись, протянул иллюминатору листок дешевого пергамента с образцом и дощечку, на которой он обычно выполнял выданные ему задания.

Наставник окинул ее внимательным взглядом.

– Это не тот узор, Эвервин, – строго произнес он. – И ты прекрасно это знаешь. Я много раз объяснял: «скопировать» означает «повторить». То есть сделать так, как я показал. Что в этом сложного?

– Ничего, господин Хильдеберт.

– Тогда почему же ты своевольничаешь?

Парень только с покаянным видом пожал плечами.

– Вот именно, – буркнул иллюминатор. – Ты и сам не знаешь. Не знаешь, а пытаешься поставить на своем. В чем-то я могу это понять. Ты молод. Господь одарил тебя невероятным талантом. В глуши, где ты жил раньше, дар этот вряд ли кому-то был интересен, пока на него не обратил внимание… Ваш деревенский священник, кажется?…

– Угу… Отец Ян.

– Отец Ян. Он проявил достойные восхищения рвение и настойчивость – и вот ты уже здесь, в Оломоуце, и сам епископ тобой заинтересовался. Теперь тебе не нужно работать в поле, ходить за скотиной, валить лес или чем ты там еще занимался. Теперь ты можешь только рисовать. Более того, тем самым будешь зарабатывать себе на хлеб, когда – и если! – станешь мастером. Это, видимо, кружит голову. Заставляет превозносить себя и свой дар. Верить в то, что ты знаешь и умеешь много, очень много. И тебе действительно много дано. Но еще больше тебе предстоит узнать. Книжная миниатюра – это прежде всего дисциплина иллюминатора. Каждая линия, каждый штрих, деталь узора, фигура, будь то цветок, зверь или человек – все подчиняется своим законам. Законам, которых ты не знаешь. А пока ты их не знаешь, будь добр делать ровно то, что я тебе говорю. Понял?

– Понял, господин Хильдеберт…

– Хорошо. Поди-ка сюда.

Он подвел ученика к конторке, на которой в идеальном порядке лежали разложенные листы пергамента.

– Это рукопись, которую я сейчас иллюминирую и кое-какие детали в которой позволю выполнить и тебе, если ты заслужишь мое доверие. Я говорил, как она называется. Ты помнишь?

На физиономии парня отразилась напряженная работа мысли. Она затянулась, и иллюстратор хотел было уже озвучить верный ответ, как вдруг ученик радостно улыбнулся, видимо, осененный какой-то догадкой.

– «О дожде Божием», мастер!

– Что-о?! – Хильдеберту показалось, что он ослышался. Или же щенок нагло издевается.

– Ты что, дерзить мне вздумал?!

– Да как можно?!

Иллюминатор глянул в эти честные глаза и понял, что ученик действительно не понимает, в чем на сей раз провинился.

– «О Граде», бестолочь! – рыкнул наставник. – «О Граде Божием!» При чем тут вообще дождь?!

– Так они часто вместе идут…

Хильдеберт подавил нервный смешок. Что ни скажи – Эвервин воспримет по-своему. Так, что не будешь знать, поколотить его или пожалеть.

– Это о городе! – справившись с собой, как можно серьезнее заговорил он, постукивая пальцем по манускрипту. – Городе Божием! О небесном Иерусалиме, Невесте Христовой! Образ это! Образ Царствия Небесного. И каждый христианин к чему призван? Град сей созидать. В смысле, воздвигать. Ну, строить, проще говоря. Понял, что ли?

Ученик промолчал, уперевшись взглядом в пол: видимо, не хотел слишком уж нагло врать.

– Смех и грех. Иди сюда!

Он подвел парня к оконному проему. За ним шагах в пятидесяти высилась новехонькая церковь святого Вацлава, куда епископ Здик только в этом году перенес свою кафедру.

– Красиво?

Эвервин кивнул, на сей раз, кажется, вполне искренне.

– Во-от! – назидательно протянул наставник. – Представляешь, сколько труда в это вложено? Сколько людей здесь работало?

– Да, мастер…

– Этот храм, Эвервин, простоит тысячу лет, а то и больше, – продолжал пояснять тот. – Уйдут все, кто его строил, и их дети, и дети их детей… Их имена забудут. Но храм останется и даже через тысячу лет возвещать будет о славе Господней… Теперь смотри сюда, – он указал на разрозненные листы манускрипта. – Это «De civitatis Dei», «О Граде Божием» Аврелия Августина. Она тоже о красоте. Красоте учения Христового. Знаешь, сколько ей лет?

– Тысяча?… – робко предположил Эвервин. Хильдеберт кивнул, позволив себе легкую одобрительную улыбку.

– Почти. Семьсот. Или чуть больше.

– Ух ты ж!..

– Именно. А теперь подумай, сколько людей приложили руку к тому, чтобы слова сии дошли до нас и остались после того, как мы этот мир покинем? Ведь пергамент тленен. Ее переписывали множество раз. Делали копии, желая сохранить это сокровище мудрости и святости. Переписывали… – он сделал небольшую паузу, словно желая особо подчеркнуть то, что последует дальше, – и иллюминировали. Понимаешь меня?

– Понимаю, мастер Хильдеберт.

– Допустим, что и правда понимаешь. А что из этого следует?

– Следует?… – растерянно протянул Эвервин. – Ну… Это…

– Из этого следует, отрок, – воодушевленно принялся пояснять мастер, – что и мы- суть те, кто созидает этот Град Божий. Мы творим красоту во Имя Господне. Мы помогаем ей сохраниться и передаем ее дальше – через века, на тысячелетия вперед. Мы иллюминируем. Заставляем книгу сиять. Мы пишем в ней пурпуром и золотом. Мы делаем ее достойной Творца нашего. Ясно тебе?

Эвервин еще раз кивнул, показывая, что смысл наставнической речи ухватил.

– Это великий дар, юноша, – Хильдеберт поднял палец, подчеркивая важность этих слов. – Дар – быть сопричастным творению красоты. И чтобы быть достойным этого дара, нужно смирение в сердце и трудолюбие. Вот сии качества ты сейчас и проявишь. Спать не ляжешь, пока не скопируешь, сиречь, не повторишь, этот узор. Трижды. Это ясно?

– Ясно, мастер Хильдеберт… – вздохнул Эвервин.

– Тогда принимайся за дело. Раньше начнешь, раньше закончишь.

Проводив поплевшегося в свой угол ученика взглядом, Хильдеберт едва заметно пожал плечами. Сон парню явно сегодня не светит. Но что поделать. Деревенский мальчишка сам себя не воспитает. Надо ему в этом помочь.

Удовлетворенный этой мыслью, мастер-иллюминатор отправился отдыхать.

* * *

– Мастер! Мастер, все хорошо! Будет нам и солнце, и погодка!

Услышав наутро полный радостного волнения голос ученика, Хильдеберт бросил быстрый взгляд в оконный проем: неужели и правда этот потоп закончился?

Снаружи, однако, лило как и прежде, и иллюстратор недоумевающе взглянул на Эвервина: с чего бы вдруг такое приподнятое настроение?

– Вон чего нашел, мастер! Прямо к порогу нашему прибилась!

Сияя улыбкой, он протянул Хильдеберту ладони, сложенные лодочкой.

То, что лежало в них, поначалу показалось мастеру-иллюминатору продолговатым комком грязи, с одного конца которого свисал какой-то кожаный шнурок. Более детальный осмотр, однако, все прояснил, и Хильдеберт не смог сдержать возгласа омерзения.

– Крыса?!

– Мышь, мастер! Видали, какая большая! Это она самая и есть!

– Кто – она самая?

– Так мышиная королева, – Эвервин воззрился на него с таким удивлением, словно он спросил какую-то несусветную глупость. – Она в лихие времена по свету бродит, людей на доброту проверяет. Кто ей поможет, того она одаривает. Целых семь лет горя знать не будет. Ну, а кто мимо пройдет – тому что ж… Семь лет несчастий – вынь да положь. Хорошо, что я ее вовремя из воды вытащил!

– Так она еще и живая? – присматриваясь к твари повнимательнее, уточнил Хильдеберт.

– Дак конечно живая, мастер! Нешто я бы сдохшую в дом волок – беду кликать?! Вот обсохнет, обогреется – и как есть забегает!

Забегает?!

Если до этого момента иллюминатор еще сомневался, что хуже: живая мышь в доме или дохлая, то теперь решительно сделал выбор в пользу последней.

– Нигде она бегать не будет! – как можно строже заговорил он. – Как можно верить каким-то глупым языческим побасенкам?! Немедленно выброси эту гадость на улицу!

– Да как же выбросить, господин Хильдеберт?! – парень даже покраснел от волнения. – Обидится же, проклянет! А коли сдохнет, так и вообще – с того света являться будет!

Иллюстратор, представив явление мыши-призрака с того света, уже не знал, плакать или смеяться.

– И вот зря вы это побасенками ругаете! – продолжил между тем Эвервин. – У нас вон в соседней деревне старик один был – Вацек. Так его брат сам знавал друга человека, который мышиную королеву спас. Точно рассказывал: семь лет он ни беды, ни горя не знал! И не болел никто, ни человек, ни скотина, и поле родило! Дело верное!

– Немедленно. Выкинь. Эту дрянь. Вон.

Бороться с колдовскими верованиями одной конкретной деревни он не сможет. Но вот выжить одну конкретную мышь из одного конкретного дома ему вполне по силам…

Или?…

– Простите, мастер Хильдеберт… – Эвервин покаянно склонил голову, но упорства в голосе не убавилось. – А только я тогда вместе с ней уйду.

– Что-о?! Куда уйдешь?!

– Да… Все равно куда. Отогрею ее, откормлю, чем Бог пошлет…

Иллюстратор был так поражен этим заявлением, что не нашел ничего лучшего, чем для чего-то уточнить:

– А… Ученичество твое как же?

Парень шмыгнул носом, осторожно переложил мерзкую тварь из ладони в ладонь.

– А чем мне ученичество поможет, проклятому-то? С ней так или иначе не пропаду. А без нее… Вы простите, мастер. Я может, вернусь еще. Если дорога выведет.

Он повернулся к двери. Медленно и явно нехотя, но именно в этот момент Хильдеберт со всей очевидностью понял: уйдет. Наплевав на рекомендации епископа, на деньги, что заплатил за учение его отец, на возможность стать однажды мастером-иллюстратором… Уйдет и перечеркнет все ради грязного комка шерсти в его руках. Таких невероятно талантливых руках.

– Стой.

* * *

Соломы на мышиное гнездо надергали прямиком из тюфяка, на котором спал Эвервин. Скрутили из нее ком, устроили в углу у очага, подальше от возможных искр: спалить мышиную королеву в любом случае не хотелось. Правда, иллюминатор не прекращал ворчать:

– За хвост взять да о край стола вон разок приложить. Возись тут еще!..

Ученик взглянул на него с искренним испугом в глазах.

– Вы бы поосторожнее со словами, господин Хильдеберт, – косясь на гадкую тварь, прошептал он. – Услышит – проклянет.

Наставник только досадливо сплюнул. Переубедить Эвервина явно было выше его сил. Тот же осторожно уложил свою находку в углубление, выкопанное в соломе. Прикрыл сверху куском дерюги, а затем, к немалому раздражению Хильдеберта, неуклюже, но старательно поклонился.

– Почивайте сладко, вашество, – на полном серьезе произнес он. – И одарить нас не забудьте. Чем захотите, только чтобы обязательно!

– Чем захотите? – переспросил иллюстратор. – Ты ж вроде говорил про семь лет счастья.

– Ну не могу ж я с нее напрямую требовать! – простодушно ответил Эвервин. – Да и люди говорят, что мышиная королева сама знает, кому что больше нужно. В душе человека читает и решает, кому чего. Счастье, наверно, просто всем нужно. Но даже если не счастье – без дара точно не останешься!

– Помолился бы лучше, – не сдержался, отворачиваясь, иллюстратор. – Господа поблагодарил за тот дар, которым Он уже тебя наградил. А то при храме Господнем, можно сказать, живешь, манускрипт о христианском вероучении иллюминируешь, а чуть что – мышам вон всяким полудохлым незнамо ради чего кланяешься.

Ученик, однако же, эту идею воспринял по-своему.

– И правда, помолиться нужно, – согласился он. – Чтобы выжила королева. Только она и так выживет. Она ж волшебная, просто так не пропадет.

Хильдеберт мысленно застонал.

– Ложись отдыхать, – нетерпеливо приказал он, с раздражением глядя, как тень ученика на стене истово осеняет себя размашистыми крестными знамениями. – Сам же говоришь, что просто так она не подохнет.

Сожаление в его голосе было, видимо, слишком очевидно, потому что Эвервин, послушно устраиваясь на соломенном тюфяке, с легким упреком произнес:

– Вот зря вы так, господин Хильдеберт. Право слово, зря. Что вам с нее? Ничего она не погрызла, нигде не нагадила. Лежит себе тихонько. Что плохого-то? Еще и счастьем на семь лет одарит. Или еще чем хорошим…

Иллюминатор помолчал какое-то время: слова мальчишки, кроме последнего замечания о счастье, почему-то задели за живое, заставив почувствовать себя виноватым. Перед полудохлой мерзкой крысой виноватым, тьфу!

– Можно подумать, ты мышей никогда не убивал! – несколько резче, чем следовало, произнес он.

– Убивал, как же не убивал. Было дело. И жрал по малолетству.

– Ты ребенком ел мышей?! Господь Всемогущий, зачем?!

– Да… Как зачем. Голод в деревне был. Неурожай. Тогда все всё жрали, вы не подумайте, что я один. И мышей, и крыс, и похлебку из коры… Вокруг только и разговоров было: чего б пожрать и когда мы все помрем. А я, как живот уж совсем подводило, хлеб рисовал. Как живой получался, верите? Даже запах шел. Ей-ей не вру! Отец раз увидел – всыпал мне крепко. Чтобы, мол, душу не травил. Но я на папашу не в обиде, он тоже ведь жрать хотел… А потом один мужик из наших пошел в лес, к Деду.

– К кому?

– Да к Лесному деду. Нешто не знаете? В лесу живет. За дичь отвечает, за грибы, ягоды – все, чем лес кормит. Я уж не знаю, как тот наш мужик с ним договорился – но птицы к нам прилетать стали. В деревню. Так-то не было уже никого: зима, а у нас объедков-то не оставалось, все подчистую подъедали. Так и птиц не было. Нечем им поживиться было. А потом прилетели. Ну, мы, понятное дело, их из пращей да в похлебку. Так и перебились, пока свежая трава не пошла.

Иллюминатор лишь молча кивнул, показывая, что услышал и принял к сведению этот рассказ.

Все же какая пропасть разделяет его, выросшего в городе, освоившего достойное, даже почетное, ремесло от ученика! Не зря парень такой дремучий! Вырос-то, считай, посреди леса!.. Голод, болезни… Тут и в лесного деда поверишь, и в, прости Господи, мышиную королеву.

Не то, чтобы в Оломоуце люди не болели. Всякое случалось. Но чтобы с голода крыс есть… Такого Хильдеберт не припомнил ни по своей жизни, ни по рассказам отца и деда. И то сказать: река под боком. Что у самих не уродится, то по матушке-Мораве торговцы подвезут…

А раз так, раз ему, мастеру-иллюминатору Хильдеберту, больше дано, значит, и спрос с него больше. Не зря же темный, но такой невероятно одаренный мальчишка встретился ему на пути. Стало быть, наипервейший долг его – ученика направлять, наставлять и всячески стараться этот мрак в его голове развеять. Не позволить, чтобы невежество поглотило дар, которым так щедро одарил Эвервина Создатель.

Хильдеберт кивнул самому себе, подтверждая эти мысли. Никакой больше мышиной бесовщины он в своей мастерской не допустит! Ночь ночью, но едва только рассветет, он уж найдет способы: или убедит или заставит ученика выкинуть эту гадость из дому. И следом за ней уйти ему не позволит!

Он резким выдохом загасил стоявший на столике посреди комнаты огарок свечи и принялся ощупью пробираться к своему ложу. В темноте не видно было ни зги, да благо и путь короток: шаг-другой, и…

Босая нога, осторожно поставленная на пол, наступила на что-то холодное и скользкое и резко поехала вперед. Вторая, уже полусогнутая для следующего шага, не удержала вес – и Хильдеберт с проклятиями рухнул на дощатый настил. В падении крепко приложился хребтом о край стола, зашипел от боли. Стол, что закономерно, резко отъехал в сторону, и не успел иллюстратор испугаться за сохранность стоявшего на нем кувшина с вином, как сей сосуд свалился прямо ему на голову, щедро разливая по одежде свое содержимое.

– Эвервин!

– Господи Боже, мастер Хильдеберт!..

Послышался топот босых ног, какое-то шуршание: ученик, видимо, пытался найти свечу и зажечь ее. Наконец ему это удалось. Трепещущий огонек осветил мастерскую, позволив оценить размах происшествия.

– Вы как, господин иллюстратор? Не расшиблись? Голова-то цела?… – парень споро подобрал валявшиеся вокруг наставника глиняные осколки.

– Да цела, – раздраженно проворчал Хильдеберт. – Спина только ноет. Помоги мне встать.

Сидеть перед учеником в луже из вина и грязи было непереносимо унизительно. Впрочем, к чести мальчишки будь сказано, насмехаться, даже в мыслях, тому, кажется, и в голову не пришло: на физиономии был написан лишь испуг и готовность помочь.

Ухватившись за молодую, неожиданно сильную для такого юнца руку, Хильдеберт поднялся на ноги, не сдержав болезненного вздоха: спина саднила порядочно.

– О-ох!.. – ученик обошел его кругом, осветил место ушиба. – Эко вас!.. Хорошо хоть хребет не повредили!.. – он помолчал, затем испуганно зашептал: – Я ж говорил вам, мастер: вы поосторожнее со словами. Видите, как оно? Только про нее сказали, мол, о край стола приложить – как сами и приложились. Это еще считайте легко отделались…

Хильдеберт, как раз начавший избавляться от насквозь промоченной вином одежды, только раздраженно зарычал, выпутываясь из широкой рубахи.

– Чтоб я этого больше не слышал! – рыкнул он. – На полу, как ты, наверное, успел заметить, полно воды. Поскользнуться немудрено. С твоими богопротивными верованиями я еще разберусь позже. А пока запомни: ко мне, крещеному христианину, все эти бредни про мышиные проклятия не относятся! Господь – щит мой и спасение мое, понял? Заруби это себе на носу.

Он быстро переоделся и устроился на своей лежанке, предоставив ученику возможность задуть свечу самому. И, быстро провалившись в сон, уже не слышал, как Эвервин, склонившись над соломенным гнездом, тихо, но горячо попросил за него прощения у мышиной королевы.

* * *

Утро началось для мастера-иллюминатора со странных ритмичных булькающих звуков, доносящихся от очага. Затем зашуршал тюфяк Эвервина, послышались торопливые шаги, шорох соломы в мышином гнезде.

– Господин Хильдеберт! Ох, господин Хильдеберт! Королева кончается!

В вопле ученика звучало такое искреннее отчаяние, что иллюстратор сдержал готовый сорваться с языка возглас облегчения и, быстро молча поднявшись, присоединился к парню.

Твари и правда было откровенно плохо. Бусины глаз, вчера просто прикрытые, сегодня затянулись какой-то полупрозрачной пленкой, из пасти обрывком тряпки вывалился язык, длинное тельце почему-то то тряслось, то начинало ритмично судорожно вздрагивать, издавая те самые булькающие звуки.

– Что же это?!. Как же?… – Эвервин аккуратно положил мышь на ладонь, едва ли не со слезами на глазах погладил по тощей спине, посреди которой под шкуркой явно угадывались очертания тоненького хребта. – Что ж теперь делать, господин Хильдеберт?…

Что делать, что делать… То, что он предлагал еще вчера. Теперь это не только желательно, но даже необходимо: продлевать мучения издыхающей твари не хотелось.

– Дай сюда, – твердо произнес иллюстратор. – Я разберусь.

Ученик поднял на него глаза и, без труда разгадав его намерения, быстро отошел на пару шагов, отводя ладонь с мышью подальше.

– Нельзя так, мастер Хильдеберт, – тихо, но упрямо прошептал он. – Нельзя ее убивать. Счастья не будет. Она ж… Волшебная…

– Ей плохо, – поборов желание наорать на бестолкового парня, серьезно ответил иллюминатор. – И мы ей уже ничем не поможем. Быстрая легкая смерть будет для нее…

– Убить мышиную королеву – проклятье на себя навлечь, господин Хильдеберт, – покачал головой Эвервин. – Может, ее лучше покормить чем-нибудь?

Мастер представил, как сейчас они с учеником будут пытаться впихнуть что-нибудь съедобное в подыхающую животину, и даже не смог сказать, кого в этой ситуации ему наиболее жалко: тварь, себя или Эвервина, дремучесть которого не позволяла решить все дело одним махом. Одним взмахом клятой мышью.

Оставался единственный путь: попытаться убедить ученика, исходя из его же богопротивных верований.

– Слушай, – как можно убедительнее заговорил Хильдеберт, стараясь не обращать внимания на конвульсии твари. – Мы честно попытались эту мышиную королеву спасти. Ты ее принес, мы ее обогрели и обсушили. За мои слова насчет «приложить об стол» она меня уже наказала. Ей не в чем нас упрекнуть и не за что насылать на нас проклятие. Может, она даже наградит нас с того света за то, что мы не дали ей мучиться…

– Не знал, что вы верите в мышиную королеву, мастер Хильдеберт.

Голос епископа Здика заставил иллюминатора вздрогнуть. И в самом деле, его преосвященство еще вчера пожелал прийти посмотреть, как продвигается работа над манускриптом! Как можно было об этом забыть?! Определенно, эта клятая мышь все поставила на уши! И что теперь о нем подумают?…

– Да нет, я вовсе…

Епископ прервал его коротким взмахом руки.

– Пустое, мастер. Подобным верованиям не чужды и лучшие из нас. Что тебе, отрок?

Эвервин, с несчастным видом вертевшийся у его плеча, однако же, и сам вряд ли смог бы сказать, чего хочет от иерарха. Потому, к вящему раздражению Хильдеберта, лишь молча протянул епископу Здику издыхающую тварь.

– Плохо дело с твоей мышиной королевой, – невозмутимо и даже сочувственно произнес епископ, смерив животину взглядом. – Зря ты наставника своего не слушаешь. Милосердная смерть есть…

Он не успел закончить. Мышь в очередной раз содрогнулась, забулькала… И на сей раз потуги ее увенчались успехом. Хильдеберт в немом ужасе смотрел, как из раззявившейся еще шире пасти хлынул поток мутной жижи, полившийся прямиком на одеяние стоявшего рядом с Эверином иерарха.

– Да что за…

Несмотря на критичность положения, иллюстратор успел заметить, как округлились глаза Эвервина: парень, видимо, и не подозревал, что духовное лицо, а тем более епископ, может знать такие выражения. Впрочем, сам Хильдеберт был последним человеком, который в этой ситуации упрекнул бы его за несдержанность в речах.

Все произошло так быстро, что спасать ситуацию стало поздно еще до того, как ее участники успели осознать, что произошло. Тем не менее, иллюминатор, несколько придя в себя, схватил ученика за плечи и решительно вытолкал его в угол комнаты – с глаз долой. Затем обернулся к епископу Здику.

– Я постираю, – произнес он первое, что пришло в голову. – Сам, лично. Ваше преосвященство, вы только это снимите!..

Епископ шарахнулся от протянутых к нему рук с резвостью, которой ему критически не хватило чуть раньше.

– Оставьте, – натянуто произнес он, поспешно отступая к выходу из мастерской. – Лучше уж ничего не трогайте. Взглянуть на манускрипт я приду… Потом. И знаете что, Хильдеберт? Некоторые верования вовсе не так невинны, как могут показаться на первый взгляд!

Дверь за ним решительно захлопнулась, но иллюминатор еще некоторое время стоял, вперившись отсутствующим взглядом в дверные доски. Кто бы сказал – ни за что бы не поверил, что такое возможно. Подлая хвостатая гадина, улучила же момент!..

Он понимал, что злиться на мышь за то, что она наблевала на епископа, – пожалуй, самое бестолковое, что только можно себе представить. Однако поделать с собой ничего не мог, а в дополнение к зверьку злился и на людей: на Эвервина, мало того, что притащившего эту дрянь домой, так еще и Бог весть зачем полезшего с ней к иерарху; на себя: за то, что еще вчера не размозжил гадкой твари голову; и на самого епископа Здика: за то, что тот вот так сходу поверил, что мастер-иллюминатор спасает по ночам мышиных королев, и за то, что так и не дал ничего объяснить, оправдаться и хоть что-то исправить.

– Господин Хильдеберт?…

Только его не хватало!

– Что тебе?

– Вы гляньте только, мастер! Ожила наша королева, как есть, ожила!

Смотреть на это не хотелось. До такой степени не хотелось, что иллюстратор впервые горько пожалел о разбитом вчера кувшине с вином: недостойное желание вусмерть упиться становилось чем дальше, тем более острым.

Реализовать его, однако, не представлялось возможным, даже если бы кувшин был в целости и сохранности. Пить, когда перед тобой непочатый край работы означало безобразно опуститься. Не говоря уж о том, что дрожащие пальцы для иллюминатора – первейшая беда.

– Попотчевать бы ее чем, а, мастер Хильдеберт? А то, вон, бедная, шатается…

Иллюминатор медленным движением развернулся, заставил себя подойти к очагу и опустить взгляд на мышь. Той действительно стало явно лучше: черные бусины глаз открылись, язык больше не вываливался, а сама негодяйка сидела на задних лапках и старательно умывалась. Впрочем, и в другом наблюдении Эвервина правда была: иногда, особенно при резких поворотах головы, тварь начинала шататься, будто лишенная костей или пьяная.

– Колбаса есть, – тем временем деловито перечислял ученик. – Сыр козий. Хлеба чуток. Вот молока нет, жалко.

Хильдеберт хотел было четко прояснить, что делиться с паскудной крысой своим завтраком не намерен: прочухалась – так пусть и выматывается отсюда подобру-поздорову. Однако следующая реплика парня сделала очевидным, что адресовалось это перечисление их припасов не ему.

– Чего желаете отведать, вашество?

– «Чего желаете отведать?» – едко передразнил мастер. – В самом деле, Эвервин, все это зашло слишком далеко. Эта мерзавка опозорила нас перед епископом, который теперь считает, что я разделяю твои языческие убеждения! Раз уж ей лучше – так может, выпустим ее уже и предоставим добывать себе еду самостоятельно?

– Как же королеву выгнать, господин Хильдеберт? Да еще под дождь. Она же снова потонет: вон какая слабенькая…

– И до каких пор эта слабенькая будет тут ошиваться?! – уже предчувствуя ответ, мрачно спросил иллюстратор.

– То ей решать. Захочет – уйдет.

– С чего бы ей уходить, если ее тут кормят? – тихо проворчал мастер.

Сил на ссору после происшествия с епископом Здиком, однако, уже не осталось, и иллюстратор решил в кои-то веки пустить ситуацию на самотек.

– Корми свою королеву и принимайся за дело, – буркнул он. – Когда его преосвященство вернется, я хочу показать ему достойные плоды нашего труда.

День прошел относительно мирно. Мышь под восторженные возгласы Эвервина погрызла и хлеба, и сыра, и колбасы. Голодала, видимо, сильно и долго: остановилась только, когда начала напоминать шар. Наспех умылась, поворочалась и завалилась спать почти до самого вечера.

А потом исчезла.

Какое-то время, проснувшись, шуршала еще в соломенном гнезде, а после и вовсе шмыгала по всей мастерской, чем вызывала у Хильдеберта острые приступы раздражения. А затем вдруг стало тихо. Иллюминатор заметил это первым. Подошел к очагу, осторожно поворошил солому. Прислушался. И торжественно объявил ученику, что королева, кажется, решила не злоупотреблять их гостеприимством.

– А одарить?! – Эвервин так искренне огорчился, что Хильдеберт даже не стал язвить по поводу тщеты языческой веры.

– Ты ведь не можешь знать, как именно она собиралась тебя одарить, – вместо этого произнес он. – Может, только потом станет ясно, в чем ее дар заключался? Тот человек, которому семь лет счастья отмерено было, тоже ведь об этом не знал. Потом только понял. Может, и с тобой так будет…

– Может… А все равно. Не по-королевски это как-то… – пробормотал Эвервин, и разочарованное, даже какое-то погасшее выражение его лица Хильдеберту очень не понравилось. Настолько, что в какой-то момент захотелось даже утешить парня глупым обещанием, что тварь еще, может быть, и вернется. Впрочем, иллюстратор быстро спохватился и укорил себя: этак выйдет, что серую мерзавку тут готовы с распростертыми объятиями принимать!

– Делом лучше займись, – вместо этого сказал он, поспешно сунув в руки ученика образец нового узора. – Скопируй вот. Так, как здесь, без всякого озорства. Понял?

– Понял, господин Хильдеберт.

Эвервин поплелся в свой угол и принялся усердно чертить на своей дощечке для упражнений. На некоторое время воцарилась тишина, и иллюминатор, внимательно изучая страницы рукописи, которые предстояло иллюстрировать в ближайшее время, невольно поймал себя на полном покое и умиротворении. Может, даже вся эта глупейшая история как-то забудется? Одеяние епископа отстирают, мышь больше не покажется, а при случае можно будет обратить все в шутку, чего, мол, только не бывает… Да, определенно, именно так и следует поступить.

– Я закончил, мастер Хильдеберт.

– Уже?!

То ли он замечтался и просидел над манускриптом дольше, чем ему показалось, то ли ученик справился как-то уж слишком быстро.

– Покажи.

И вот, казалось бы, еще одна хорошая новость: Эвервин наконец оставил свои бесконечные попытки тут улучшить, там подправить и вообще сделать все на свой лад. Скопированный им образец было действительно не отличить от оригинала. Однако вглядываясь в изящное плетение линий, Хильдеберт испытал не удовлетворение, а смутную тревогу. Чего-то этому рисунку не хватало, словно с идеальным исполнением исчезло что-то несравненно более важное.

«Жизнь», – пронеслось слово в голове мастера. Будто подсказка о чем-то сокровенном. Но как использовать подсказку, если и загадки-то не понял?

– Хорошо, молодец, – пробормотал он, возвращая Эвервину табличку и испытывая странное чувство пустоты. Впервые о работе ученика сказать ему было решительно нечего.

Тот, видимо, тоже это почувствовал: забрал сделанное задание и поплелся в свой угол.

В мастерской воцарилась напряженная тишина.

* * *

– Да что за!..

Восклицание вырвалось у Хильдеберта при взгляде на очередное творение Эвервина. Ученик, стоявший рядом, лишь молча пожал плечами, и иллюстратор с досадой бросил на конторку безнадежно испорченный лист пергамента. Один из многих.

– Это не рисунок, – обвиняюще постучал он по листу пальцем. – Это линии на пергаменте. Скучные, пустые и мертвые. В них нет мысли, нет чувства, нет идеи и нет тебя самого. С тем же успехом ты мог бы просто его разлинеить. Эвервин, что, во имя всего святого, с тобой приключилось?!

С исчезновения «мышиной королевы» прошло четыре дня, и этого времени мастеру Хильдеберту хватило, чтобы понять и выразить словами те пренеприятнейшие, сбивающие с толку и даже несколько пугающие изменения, которые произошли за этот срок с Эвервином.

– Ты рисуешь, как глупый подмастерье!

– Может, я и есть глупый…

Иллюминатор искоса глянул на понурившегося ученика, затем указал ему на невысокий табурет, стоящий у его рабочего места.

– Садись и выкладывай, – не терпящим возражений тоном приказал он.

Парень повиновался: присел, уставившись в пол.

– Я вот все думаю… – после паузы пробормотал он. – А вдруг это была просто мышь? Никакая не королева? А я тут, как дурень последний, хороводы вокруг нее водил. Еще и его преосвященству она одеяние испоганила, он вон так и не зашел к нам с того раза…

Хильдеберт молчал. И, пожалуй, впервые в жизни не радовался, что оказался прав и что собеседник его наконец-то эту правоту уяснил.

– А раз так, – продолжал между тем Эвервин, – раз так, то может и нет ее, королевы этой. А если ее нет, так и ничего другого тоже. И не было никому семи лет счастья. И мужик тот наш просто так в лес ходил, может, чего съестного искал. А про Лесного Деда наврал просто. И птицы сами прилетели. И хлеб, что я по голоду рисовал, вовсе ничем не пах. А был просто глупыми линиями на земле.

– Для тебя – не был, – сорвалось с губ Хильдеберта прежде, чем он осознал, что говорит.

– Ну так я о том и говорю: как дурак последний. Поверил в бабкины россказни. И вам еще хлопот доставил. Вы меня с самого начала пытались на правильный путь наставить, все как есть говорили. И с мышью, и так просто. Только я не слушал. И узоры на свой лад рисовал, и с «королевой» этой опростоволосился, и Град Божий и дождем попутал… Никудышный из меня ученик вышел, одим словом.

Иллюстратор какое-то время сидел молча, чувствуя полную растерянность. Казалось бы, все просто. Ученик заблуждался – ученик признал свои ошибки. Можно двигаться дальше. Но как двигаться, если выходит, что без этих ошибок нет и ученика? Нет его живого, искрометного, невероятного дара. И без веры в мышиную королеву остается только разочарование и каракули на пергаменте. Хоть и красивые, выверенные и идеально исполненные – а все равно мертвые каракули.

– Слушай… – наконец произнес он. – Даже если… Если ты прав, и нет мышиной королевы, то все равно ведь красота в мире есть. И мы тоже ее создаем. Я ведь тебе об этом говорил. Мы передаем эту красоту дальше, на сотни лет вперед. Разве это теперь для тебя не важно?

– Важно, наверно… Но что, если потом окажется, что все это мы делали зря? И через сотни лет люди уже не будут считать наши рисунки красивыми. Вдруг будет как с той же мышиной королевой: сначала верили-верили в нее, а потом перестали…

Хильдеберт потер ладонями лоб. Способов вывести парня из упаднического настроения и вновь вдохнуть жизнь в его работы больше не находилось. Кроме, пожалуй, одного.

– Знаешь, что я решил? – заговорил он. – Я хочу подписать эту рукопись.

– Подписать?

– Да. Поставить в конце свое имя как иллюстратора. Знаю, так обычно не делают: это вроде бы как проявление гордыни… Но это моя лучшая работа… – он помолчал. – Наша лучшая работа. У тебя впереди еще наверняка множество манускриптов, которые ты будешь иллюминировать. Но пока что – это твой первый и лучший опыт. И если захочешь… И если постараешься и снова будешь рисовать, а не чертить по пергаменту, я напишу и твое имя тоже. Рядом со своим. Хочешь?

– Не знаю… Хочу наверно… – протянул Эвервин, однако никакой радости Хильдеберт в его глазах не заметил.

– Вот и ладно, – пробормотал он. – Подумай еще над этим. И… До конца дня можешь порисовать просто для себя. Что захочешь.

– Как скажете.

Весь остаток дня Эвервин просидел в своем углу. Ворочался, вздыхал, кажется, о чем-то размышляя.

А вечером Хильдеберт с немалой тревогой обнаружил, что табличка ученика так и осталась пустой.

* * *

Вздох. Невесомое прикосновение. Мимолетное движение где-то рядом. Тепло. Легкое давление, словно на грудь положили что-то. Темнота, тишина…

Хильдеберт спал глубоко, без всяких сновидений. Странные ощущения лишь изредка скользили по его сознанию и тут же растворялись, не позволяя разуму ухватиться за них.

С первыми лучами солнца иллюстратор, однако, заворочался, просыпаясь. Повернул голову, лениво приоткрыл глаза…

И с криком подскочил на постели, инстинктивно вскидывая руки в защитном жесте: буквально вплотную к его лицу вольготно расположился розоватый нос с пышными усами.

– Ах ты гадость!

Мышь, напуганная воплем, в панике понеслась по мастерской, умудряясь перемещаться едва ли не по стенам и подпрыгивая на высоту, в несколько раз превосходящую ее рост.

Баночка с перьями, стоявшая на конторке мастера-иллюминатора, грохнулась на пол, добавляя шума и нагоняя на мышь еще больше страха. Так что новый, всего три дня назад купленный, кувшин с вином показался ей достаточно надежным убежищем.

– Эвервин! – рявкнул Хильдеберт, едва успев уследить, как серая мерзавка сходу сиганула в широкое горлышко и, судя по звукам, закономерно начала тонуть.

– Королева воротилась! Мастер, как же мы ее?! Она ж снова потонет!

Видимо, возвращение мыши разом сняло для Эвервина все вопросы относительно ее королевского происхождения. Впрочем, сейчас Хильдеберта куда больше волновало, чтобы подлая тварь не издохла прямо в его посуде. Схватив кувшин, он стремглав бросился к двери и выплеснул содержимое – и живое, и жидкое – за порог.

Шлепнувшая в грязь мышь сориентировалась мгновенно: подхватилась на лапы, порскнула в сторону… И тут же, словно натолкнувшись на какое-то препятствие, молнией кинулась, назад, в мастерскую.

– Да чтоб тебя!

– Что, простите?…

Голос епископа Здика, видимо только что вышедшего из-за угла и ошарашенно остановившегося на пороге, заставил Хильдеберта даже не вздрогнуть – дернуться, как от удара.

– Я… Я не вам… – глупо промямлил он, от души желая провалиться сквозь землю.

– Надеюсь, – холодно обронил иерарх. – Я, собственно, хотел все же взглянуть, как продвигается ваша работа… Но, кажется, мой визит снова не ко времени.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То же, что иллюстратор.

Вернуться