Юлия Лангровская
ТРУЩОБЫ ВО ДВОРЕ

ГЛАВА 1

Близился к концу сентябрь 1886 года. Первые похолодания уже начали потихоньку беспокоить жителей Москвы. Подскочили цены на уголь, свечи, масло для лампад, люди ходили по улицам, кутаясь в шали, а их лица приобретали все более унылое выражение по мере того, как трава отмирала и деревья, облетая, становились голыми и невзрачными.

Почти каждый день лил дождь, всюду царила слякоть, и противный холодный ветер задувал под одежду и щели в окнах.

Печальная немолодая женщина продвигалась сквозь толпу на Арбате, выбираясь на более или менее свободный тротуар, вокруг шныряли пьяные бородачи, громко горланя и который раз за этот год поздравлявшие прохожих с четвертьвековой годовщиной отмены крепостничества.

Женщина несла увесистую корзину с овощами и молоком, только что купленными рядом, на рынке, она прижимала ее к себе, оберегая от тех же бородачей, которые так и норовили запустить туда руку и поживиться за чужой счет. Один такой, совсем не державшийся на ногах, все же пристал к несчастной, повис у нее на руке, и чуть было не повалил на землю.

– Прочь! – встрепенулась женщина, отмахиваясь от него худой, дрожащей рукой.

– Повеселимся, милая? – заплывшие красные глазищи пьяницы повергли ее в ужас. Он улыбался во весь рот, обнажая два ряда гнилых вонючих зубов.

– Прочь! – женщина прибавила шагу, ускользнув от него, и вскоре смогла перевести дух, оперевшись о дерево.

Она выглядела очень несчастной. Ее поблекшее лицо, в котором еще угадывались остатки былой привлекательности, было сильно худым, осунувшимся и густая сеточка морщинок покрывала его целиком, не оставляя ни кусочка гладкой кожи. Волосы от быстрой ходьбы растрепались и серыми редкими прядями повисли на плечах и груди. Глаза, голубые, пожалуй, единственные не утратили еще небесного блеска и время от времени вспыхивали огоньками. В некогда пухленьких и розовых губах уже не осталось ни кровинки, они омертвели на лице и теперь выглядели лишь двумя белесыми полосками, потрескавшимися и безжизненными.

Женщина немного отдышалась и потерла руку, на которой старый пьяница оставил синяк от своих цепких пальцев. Потом медленно, уставшей походкой пошла дальше, пересекая дворы и, наконец, скрылась за маленькой зелененькой калиточкой обветшалого деревянного домика, уж точно самого невзрачного из всех, что располагались в длинном ряду соседских.

– Сашка! – раздался нетерпеливый голос этой женщины, пронзительно оглушившей тишину маленького грязного дворика.

– Сашка! – опять крикнула женщина, чуть погодя, и, не услышав ответа, сбежала вниз по нескольким сильно скрипящим ступенькам, поставив в стороне тяжелую корзину с продуктами.

– Шурочка! – женщина хлопнула в ладоши, обогнула домик и устремилась в сарайчик, откуда доносилось капризное козье блеяние и кудахтанье нескольких куриц.

Скрипнула дверь, ветхая, сколоченная из огромных грубых досок, полусгнивших, погрызенных местами, из которых торчали ржавые гнутые гвозди и острые щепки.

– Саша! – женщина недовольно топнула ногой.

В ответ на ее возглас в углу сарайчика, из полумрака поднялась чья-то тень и, спрятав что-то шуршащее под некое подобие стола, понеслась вперед.

– Да, мама? – приятный девичий голос заиграл огорченными нотками.

– Я давно зову тебя. Что ты тут делаешь? Сейчас мужики вернутся, надо обед приготовить. Натаскай воды.

– Почему я? Нади нет?

– Я оставила ее лепить пельмени и сходила на рынок. Что ты тут делала?

– Думала прибраться.

– При слабом свете фитиля? – женщина посмотрела на дочь с укором, словно заподозрив в чем-то.

Девушка обиженно повела бровью, переложив что-то за спиной в другую руку.

– Что ты прячешь? – женщина схватили дочь за руку, и вырвала у нее газету. – Опять?! – воскликнула она. – Откуда у тебя это?! Хочешь опять от отца получить? Как в тот раз? Выпорет ведь!

– Я не сделала ничего плохого! – истошно выкрикнула девушка и в полутьме глаза ее засверкали от злости и набежавших слезинок.

– Сашенька, – женщина положила руку на плечо дочери, – отец очень суров к таким вещам. Его можно понять…

– Нельзя! Он готов избить любого, кто проявляет хоть какой-то интерес до иной жизни. Как будто простое любопытство это преступление! Ну что такого в том, чтобы глянуть на чей-то красивый дом или платье? А в этой газете пишут о фабриканте, который купил отличных скакунов и некоторые украшения жене, она так эффектно смотрится в них на фотографии!

– Зачем тебе? Зачем зря смотреть на такое? Мало того, что напрасно отца разозлишь, так ведь все равно никогда даже не примеришь ничего подобного?! Доченька, выбрось это из головы. Мы люди другого круга, мы рабочие, мы бедны, нам следует смириться с нашей долей, тем более что отец и брат так ненавидят этих богатеев! Ведь это же они все соки из нас тянут, это на нашей крови, на наших силах, на нашем здоровье они наживают и дома и платья и выезд и драгоценности! Доченька, может быть все же, милостью господа, хотя бы ты доживешь до того времени, когда таким как мы станет лучше, чтобы хоть ты не состарилась раньше срока, чтобы не была, как я, ведь мне нет и сорока лет, а на улице меня уже бабкой называют… – женщина на несколько мгновений сникла, помолчала, но потом встрепенулась и, схватив дочь за руку, потянула ее за собой.

Они вбежали в дом – маленькую жалкую хибарку из двух крохотных комнатушек и еще более малюсенькой кухоньки, где дымила самодельная старая плита, изрыгая серый толстый столб копоти, частично уходивший в раскрытое перекошенное оконце, но большей частью оседавшей в помещении. Повсюду висели старые тряпки, служившие то полотенцем, то скатертью, даже занавесочки на окне были сшиты, видимо, из изношенной ночной сорочки кого-то из женщин. Под потолком, исполосованным трещинами болтался диск из фанеры, разукрашенный по-детски всякими цветочками и слабый масляный фонарь, подвешенный к диску на крючке из толстого гвоздя. Впечатление создавалось до отвращения мрачное и жалкое. В такой полутьме сидела за столом молодая красивая женщина, лепила пельмени и что-то напевала себе под нос, словно пытаясь песней скрасить ту убогость, что царила вокруг.

Вошедшие женщины присоединились к ней немного погодя, а когда совсем стемнело, на крыльце послышался топот нескольких пар мужских ботинок, и толпа из двух взрослых мужчин и одного мальчика громко ввалилась в кухню.

Некоторое время все семейство напоминало возню на базаре, но, наконец, им удалось кое-как разместиться за тесным столом.

Их было достаточно многовато для такого маленького домишки. Андрей Молотов, отец, сидел всегда за самым видным углом стола, рядом с женой Натальей, которая то и дело хлопотала над его тарелкой, меняла ему приборы и салфетки и чуть ли не заглядывала мужу в рот, проверяя, все ли он как следует прожевал.

Возле отца, с другой стороны, располагался старший сын Михаил, рослый бородатый парень двадцати одного года, с тяжелый мрачным взглядом, очень похожий на отца, он то и дело дергал сестру Надю у своей правой руки, указывая ей безо всяких слов, что ему подать с другого конца стола. Надя кушала медленно, словно беспокоясь о том, чтобы ненароком не объесть брата и отца, предпочитая самой остаться полуголодной, лишь бы больше отдать им.

А сестра ее, Саша, напротив, старалась есть торопливо, будто беспокойство ее было вызвано страхом остаться голодной самой и не важно, если мужикам чего-то не хватит. Она ни на кого не обращала внимания, сметая с тарелки все, что на ней лежало, лицо ее выражало смешанное ощущение презрения ко всем домашним и полную отчужденность от них.

Рядом с Сашей сидел мальчик двенадцати лет, немного ершистый, он то и дело порывался слезть со стула, за что отец грозно окликал его:

– Дмитрий, ешь, как положено!

Мальчишка всякий раз вздрагивал, но потом снова принимался за свое, подпадая невольно под влияние еще более непоседливого братишки полутора лет, что восседал рядышком на нескольких подушках и постоянно плевался кашей. Малыша то легонько шлепали пониже талии, то сюсюкающее просили:

– Колюша, не балуй, будь паинькой.

Ребенок притихал на некоторое время, но ненадолго, потом снова обращал на себя всеобщее внимание. Так, увидев, что мать отвернулась, чтобы добавить отцу еды, малыш швырнул ложку в супницу, что стояла в центре стола и брызги испачкали лица сестер и младшего брата.

Дима захохотал, вытираясь салфеткой, Надя легонько пожурила Колю, но Саша вдруг сорвалась с места и, забрав с собой тарелку, убежала в комнату.

Тут же на кухне воцарилась мертвая тишина, и только хохот маленького ее нарушил. ГЛАВА семейства словно взорвался:

– Александра! – его голос прозвучал оглушительно. Женщины замерли. Когда Андрей так кричал, они чувствовали себя загнанными овечками.

Он был очень суров. Андрей Молотов признавал лишь полное к себе подчинение всех домочадцев, и никто ни разу и ни в малейшей степени не позволял себе ослушаться его или хотя бы попытаться проявить свою волю. Он держал семью более чем в ежовых рукавицах, и любое непослушание наказывал сразу же и беспощадно. Его брови почти всегда были соединены на переносице, отбрасывая большую тень на глаза и без того темные, а густые волнистые волосы с проседью в моменты гнева начинали торчать во все стороны, придавая этому человеку еще более зловещий образ. Тонкие губы сжались в едва заметную полоску, прямой нос с большими ноздрями стал трепетать и с жадностью хватать воздух, мужчина встал из-за стола и, забыв о своем высоком росте, чуть не сшиб единственный фонарь.

Женщины и дети вздрогнули и только старший сын Михаил, который походил на отца, словно зеркальное отражение, сидел не двигаясь, но приняв то же грозное выражение.

– Александра! – еще оглушительнее заорал Андрей, собравшись двинуться за дочерью.

В комнате затопали каблучки, и девушка сразу же вернулась в кухню. Она остановилась у порога, держа в руках уже пустую тарелку. Голова ее была гордо вскинута, большие глаза сверкали не менее гневно, чем у отца, а волосы, выбившись из-под платка, казалось бы, насмешливо пародировали отцовские, тоже расположившись в беспорядочном направлении.

Надя что-то испуганно прошептала, косясь на сестру, а мать повисла на руке у мужа, приготовившись его остановить.

– Да, папа? – как ни в чем не бывало, ответила Саша. – Я уже доела. Спасибо. Было очень вкусно.

– Как ты посмела встать из-за стола?!

– Мне надо было вытереться, – ледяным голосом ответила девушка. – Не очень то приятно, когда в лицо брызгают супом.

Этим вечером отец ее высек. Он бесцеремонно задрал юбку своей пятнадцатилетней дочери и несколько раз очень больно ударил ее ремнем. Саша из принципа не проронила ни звука. Когда экзекуция была закончена, ее глаза встретились с глазами отца, и не будь этот человек настолько недалек и костен, он понял бы, как сильно она его презирает.

Поздно вечером, когда все легли спать, Надя, сгорая от жалости к младшей сестре, пыталась давать ей наставления.

– Будь терпеливее. Ничего бы не случилось.

– А что случилось?! – высокомерно ответила Саша, лежа возле сестры на тесном, узком топчане и злобно кутаясь в старое одеяло.

– Отец так разгневался…

– Что он еще умеет, этот мужлан!

– Тише! – встрепенулась Надя, кладя ладонь на губы сестре, и приподнялась, проверяя, раздается ли храп Миши в метре от них, за тряпочной ширмой. – Уф! – вздохнула она, слыша, как парень прорезает воздух громкими звуками.

За тонкой деревянной перегородкой, отделявшей одну комнатушку от другой, тоже раздавался оглушительный храп.

– Надоело уже это терпеть! – снова взбунтовалась Саша. – Это несносно.

– Что?

– Как можно нормально выспаться возле них?

– Саша… что делать?

– Я не хочу скоро стать как мама. Она еще молода, а выглядит, словно она наша бабушка. Я чувствую, что не выдержу той же жизни…

– Нечего делать, спи. Мы не вольны над всем этим.

– Тебе ведь тоже плохо!

– Я смиряюсь, – вздохнула Надя.

Саша кипела. Она часто не могла заснуть, горя от злости, тем более мучительной, что понимала все ее бессилие. Она ненавидела отца и старшего брата, презирала мать и сестру, а младшие братья внушали ей неприязнь и раздражали хотя бы одним своим видом. Саша ненавидела их шалости, их детские стоны и крики по ночам, вообще их наличие в семье, справедливо полагая, что без них в доме было бы и больше денег и больше еды.

Семейство Молотовых очень сильно нуждалось, хоть работа и была почти у всех. Но деньги отдавали отцу, а Андрей, приверженец большевистского движения, нередко употреблял большую их часть на нужды своей партии и помощь соратникам. Он, Михаил и девушки работали на заводе, мать сидела на хозяйстве и с младенцем, Дима, скорее для порядка, и в общем, кое-как, посещал по утрам начальную школу, но чаще всего сбегал с уроков и пытался зарабатывать то тут, то там, иногда успешно и, принося домой копейку-другую, разрывался от гордости, удостоившись похвалы отца.

Никто не перечил Андрею, только Саша осмеливалась время от времени выказывать недовольство, за что немедленно получала взбучку. Никого отец не лупил столько, сколько ее. Девушка полагала, что заслуживает лучшей доли, лучшей семьи, лучшего образа жизни, она хотела иметь свои деньги, но отец забирал у дочерей все, до последней копейки и только матери разрешалось распоряжаться частью семейной казны в хозяйственных целях. Мужу она должна была предъявлять список расходов. Все это Саша находила полнейшим бредом и издевательством, она изо всех сил хотела вырваться из этого болота, но не знала как. От отчаяния ей порой не хотелось жить. Она думала о том, чтобы убежать из дома, но, полагая, что многочисленные знакомые ее отца, которые живут по всему городу, обязательно найдут ее, отбрасывала эту мысль, еще больше проклиная мать за то, что та ее родила. Девушка завидовала двум своим сестричкам, что родились после Димы, но умерли, еще не дожив и до года. Лучше бы и она оставила этот мир от какой-нибудь болезни.

Сегодня было воскресенье – единственный выходной день, а завтра опять на завод. Саше хотелось плакать. Она ненавидела рано вставать, ненавидела гнуть спину у станка в обществе целой толпы шумных женщин, ненавидела уставшей приползать домой и там еще работать, обслуживая своих же мужчин и саму себя. И помимо всего этого отдавать все деньги отцу, не оставляя себе даже двух копеек на конвертик конфет. А какие конфеты едят богачи? Да еще ежедневно! И не встают рано. Не портят нежные руки, не губят молодость.

Саша вспомнила сегодняшнюю газету. Она нашла ее за воротами и быстро спрятала, чтобы отец и брат не застигли ее за чтением «буржуйской хроники», как они это называли. Андрей и Михаил свирепели от одного только слова «светский», их было не унять. Однажды Саша погорела с такой газетой. Она разглядывала изображение какой-то богатой дамы и Андрей, поймав ее, сильно выпорол, «отучая» интересоваться красивой жизнью.

Лежа на топчане возле сестры, греясь больше ее теплом, нежели одеялом, Саша отвлеклась от грустных мыслей, вообразив вдруг себя знатной госпожой, разодетой в шелка и бриллианты, сидящей в изысканном экипаже. О, как бы ее это украсило! Как бы позеленел от злости отец!

Жить той жизнью! Быть аристократкой, говорить по-французски, ездить на курорты, ходить в оперу, кушать в ресторанах, а кавалеры все в белых перчатках, не то, что парни с завода, с мозолями и шрамами, вечно озабоченные и злые, уставшие и голодные, да еще со щетиной, будто бродяги или бандиты. Подумать только, и ведь рядом с таким мужланом пройдет вся ее жизнь, и она состарится раньше времени от множества хлопот и бесконечных родов, в бедности и жалкой лачуге.

Нет, Саша полагала, что рождена для иной жизни. Большей частью ей об этом говорило ее же отражение в зеркале. Когда она к нему подходила, на нее смотрела девушка совсем не батрацкой внешности, а напротив, юная особа, весьма изящная и утонченная, какие обычно бывают дочками графов, крупных чиновников, невестами богатых и знатных кавалеров. Да, Саша была очень красива. Золотистая блондинка с волнистыми локонами, она не походила ни на отца, ни на мать, ни на кого-то из братьев, ни на сестру, она, на фоне их бледных лиц, выглядела солнечным лучиком, розовым персиком, с округлыми девичьими щечками, тонкой, почти осиной талией, плавными линиями бедер, плеч. Ее тонкое, нежное, идеально правильное лицо, не испорченное ни единой веснушкой, ни единой родинкой или пятнышком, невольно притягивало взоры, а синие, как весеннее небо большие глаза способны были то метать молнии, то, если угодно, согреть или поиграть лукавыми бесенятами. К пятнадцати годам стало совершенно ясно, что Саша будет редкой красавицей, хотя и в детские годы многие называли ее ангелочком. Надя тоже считалась красивой, и Саша замечала, как многие парни пытаются сблизиться с сестрой. От мысли, что скоро они начнут одолевать и ее, девушка приходила в ужас.

ГЛАВА 2

Как всегда, ее разбудили еще до зари. Это был для Саши самый ужасный момент – символ того, что начинается очередной день, полный осточертевшей рутины, усталости, присутствия вокруг давно опротивевших лиц и криков отца, постоянно чем-то недовольного. Вот, сейчас она встанет, умоется ледяной водой, съест скудный завтрак, наденет свои лохмотья и вместе со всеми отправится на завод, где проторчит двенадцать часов среди гудящих станков, пыли и орущих сотрудниц. А потом еще парни из соседских цехов, встречая девушек после работы, станут глупо заигрывать и с ней тоже, да обижаться в ответ на откровенное Сашино презрение. Она этого даже не скрывала. Ее тошнило от них, от их простоты, граничащей, по ее мнению, с тупостью, от их батрацких манер и таких же внешностей, от всего. В отличие от сестры Нади, Саша вела себя слишком резко.

Путь от дома до завода был недлинным. Семья проходила его минут за десять. Саше всегда хотелось, чтобы эти десять минут длились вечно или хотя бы, по их прошествии, она увидела вместо завода его руины.

Но ткацкая фабрика стояла и даже процветала, чего впрочем, нельзя было сказать о ее работниках.

Как раз положение работников наиболее беспокоило Андрея Молотова. Даже больше, чем положение собственной семьи. Целью своей жизни он считал защиту рабочего класса и использовал малейшую возможность чего-нибудь в этом добиться. Отчасти бедственное житие Молотовых было его прямой провинностью, поскольку, попав за свою жизнь почти во все черные списки, как бунтарь, заговорщик и агрессор, даже отсидев срок в тюрьме за подстрекательство к забастовке, он уже не мог найти себе прибыльное место и был вынужден работать при дочерях в соседнем цеху, в красильне, вместе с Михаилом, который, следуя во всем наказам отца, снискал себе не менее вызывающую репутацию. Фамилия Молотовых была хорошо известна в некоторых кругах. Особенно среди таких же бунтовщиков и полиции, которая их отлавливала. К ним домой нередко являлись представители власти, если был повод заподозрить в чем-либо Андрея и Михаила. Отец с сыном встречали их с плохо скрытой ненавистью, а Наталья, Надя и Дима в эти моменты дрожали от страха. Одна лишь Саша оставалась спокойной и, стоя в углу, еле заметно посмеивалась.

Хуже всего чувствовала себя Наталья. Она хорошо помнила, что ей довелось пережить много лет назад, когда мужа осудили на три года тюрьмы за организацию забастовки на заводе, где он тогда работал. Она осталась одна с только что родившимся первенцем – Михаилом безо всякой поддержки и была вынуждена все эти годы жить у дальних родственников на их милости и выполнять тяжелую и черную работу.

После заключения Андрей вернулся особенно озлобленным на всю буржуазию, почти на весь мир, но не оставил своих революционных идей. Наталья не осмеливалась его ничем попрекать и не столько потому, что боялась гнева мужа, сколько потому что, как ей казалось, понимала его и жалела. Тем более что в тюрьме Андрей приобрел инвалидность, в результате драки с сокамерниками, он сильно повредил колено и отныне его правая нога не могла до конца согнуться. Он ходил прихрамывая и садился всегда, вытянув ногу перед собой. Из-за этого увечья его не призвали в армию, как того боялась Наталья, полагая, что может не увидеть мужа в течение еще нескольких лет.

Они с детства росли вместе. Домики их родителей упирались друг в друга стенами, их с самого начала связывало многое, особенно несвобода, ведь обе семьи принадлежали крепостному поселению и с утра до вечера работали на хозяина. А тот ездил по своим имениям в шикарной двуколке, запряженной отличной лошадью, весь толстый и наглый, хлестал на ходу кнутом маленьких ребятишек, что попадались ему на пути. Среди них часто оказывался Андрей. Он много раз порывался кидать камень вслед несущемуся хозяину, но детская ручонка не была настолько сильна. Впоследствии он принялся накапливать силы. Его отец работал в кузнице и юный Андрей начал ему помогать. Он вырос очень сильным физически, молот стал его кормильцем и другом и когда долгожданный закон об отмене крепостного права, наконец, был принят, Андрей с гордостью взял себе фамилию Молотов. Все его отпрыски слышали эту историю десятки раз, и каждый относился к ней по-своему. Михаил, полностью разделяя взгляды отца, гордился им, Надя, как и мать, очень беспокоилась за родителя, Саша презирала всю свою семью, считая, что раз прошлого не изменить, то надо хотя бы не портить из-за этого настоящее и будущее. Что до Димы, то мальчик был еще маловат и как все сыновья старался ровняться на папу, хоть и не понимал пока ничего из того, что тот толкует окружающим. Впрочем, Саша не сомневалась, что, подрастая, братик станет все больше подпадать под влияние отца, чья суровая натура не позволит ему думать и жить как-то иначе. Таким образом, бунтарей в семье будет уже не двое, а трое, а может и больше, если учесть и Николая впоследствии, да кто знает, вполне вероятно, что прибавится еще один, притом в ближайшее время, если отец выдаст Надю замуж за кого-то из сыновей своих товарищей.

Саша думала так не без оснований. Ее сестра была весьма красива, хоть и не настолько как она сама, но парни заглядывались на Надю всерьез. Особенно упорствовал в ухаживании за ней некий Владимир Боташов, рослый блондин, тех же лет что и Михаил и тех же убеждений. Он был сыном друга Андрея и часто вместе с отцом заходил в гости к Молотовым. Надя очень смущалась, когда этот молодой человек находился рядом с ней, она становилась почти немой, краснела и постоянно что-то теребила в руках. Владимир истолковывал это по-своему, и его лицо расплывалось в улыбке до самых ушей, между тем как сама Надя даже не думала ему симпатизировать, но, будучи от природы робкой, девушка терялась от такого явного внимания к себе.

Не так давно этот же Владимир постреливал глазами и на Сашу, словно определяясь, на ком же из сестер ему следует окончательно остановить выбор. Но Саша в ответ на его улыбки отвечала ему колким взглядом исподлобья, а когда он ей что-то говорил, нарочно еле заметно ухмылялась, ровно настолько, чтобы этого не понял отец, а Владимир непременно оскорбился. И молодой человек справедливо решил, что лучше Нади ему не найти, к тому же она и по возрасту подходила ему больше. А, видя, как поразительно девушка похожа на мать, Владимир ничуть не сомневался, что жена у него будет такая же благонадежная и заботливая, как Наталья.

Вскоре все предположения Саши подтвердились. В один из холодных октябрьских вечеров Боташов посватался к Надежде. Он пришел с букетом каких-то странных цветов, наверное, как подумала Саша, единственных, которые оказались по карману такому бедняку. Из-за робости сестры, что от неожиданности стояла в углу как вкопанная, Саша сама поставила их в вазу, при этом кинув на Владимира тот же взгляд, что и всегда. Молодой человек немного смутился, но, в конце концов для него все прошло благополучно, чего нельзя было сказать о Наде. Девушка словно не понимала, что с ней происходит. Ей казалось, будто она спит и видит какой-то нелепый сон. Ее решили выдать замуж? Неужели это правда? Скорее всего, раз у отца такое довольное лицо и он пожимает руки отцу и сыну Боташовым, а потом подходит к дочери и целует ее в лоб. В тот вечер никто даже не спросил, что думает обо всем этот сама Надежда. Торжество словно происходило без нее, да и вообще без женщин. Только мужчины разговаривали, решали, а три женщины сидели в углу, бросая на них взволнованные взгляды. Когда Боташовы ушли, Надежда разрыдалась на плече у матери. Саша стояла рядом молча, а Андрей, не понимая или не желая понимать реакцию дочери, скомандовал всем ложиться спать.

С этого вечера все женщины в семье ходили поникшие. Никто из них не произносил ни одного лишнего слова, никто не напевал песен, даже румянец исчез с их лиц, словно они пребывали в глубоком трауре. Наталья делала слабые попытки уговорить мужа немного подождать со свадьбой, но Андрей и слышать ни о чем не желал, будучи уверенный, что устраивает дочке благополучное будущее. В конце концов, он вообще запретил Наталье обсуждать эту тему.

– Все решено! – стукнул он кулаком по столу. – Она выйдет замуж через месяц!

Наталья смирилась и посоветовала дочери сделать то же самое. Надя совсем поникла. До сих пор она еще немного надеялась на помощь матери, но теперь похоронила все надежды и приготовилась смиренно поставить крест на своей жизни.

– Если бы он хоть немножко нравился мне, – всхлипывала девушка ночью, возле сестры, держась за ее руку. – Хоть немножко… он вроде бы не урод, даже симпатичный. И меня любит… а вдруг, едва я выйду замуж, как полюблю кого-то другого? Мне ведь еще никто не нравился… А может, я полюблю именно его, если мы поженимся и будем вместе жить? Ведь говорят же – стерпится, слюбится? А может, я буду счастлива?

– Ага, в хибарке чуть больше нашей, такой же серой и убогой, да еще горбатясь на чужую семью. И рожая из года в год. Да… недаром ты вся в маму: и лицом и характером. Надо думать, и жизнь у тебя будет похожая, – холодно отвечала Саша, даже не думая ничем подбодрить сестру. В этот момент она размышляла лишь о том, чтобы в скором будущем та же участь не постигла и ее.

Как раз через месяц Наде исполнится восемнадцать лет, а ей, Саше так же скоро шестнадцать. Ну, поживет она с родителями еще года два, а потом отец и ей найдет такого же недотепу-рабочего, с которым ее не ждет ничего кроме грязи, кучи детей и преждевременной старости. А пока не найдет, тянуть ей хозяйственные хлопоты лишь на пару с матерью и если до сих пор Саша всяческими уловками перекладывала часть своих обязанностей на сестру, чтобы лишний раз почитать газеты или погулять, то теперь об этом можно будет забыть. Отныне в ее жизни останется только завод и домашние дрязги. Жизнь обещает стать еще хуже.

Подумав об этом, Саша потеряла покой. Она не высыпалась и на работе чуть ли не валилась с ног. Надя решила, что Саша расстраивается из-за нее, и принялась утешать сестру, обещая, что обязательно полюбит Володю.

– Дура! – однажды сорвалась Саша, не выдержав. Нервы ее были на пределе. Она смотрела на себя в зеркало и приходила в ужас, замечая, что похудела и побледнела за последнее время.

– Если так пойдет и дальше, – бормотала девушка, щупая свое лицо и фигуру, – то можно сразу в петлю. Или в омут. Или… – и принималась рыдать от злости, от бессилия и от безумной жалости к себе.

ГЛАВА 3

Время таяло неумолимо. Во всяком случае, так казалось Саше, которая была напугана предстоящей свадьбой сестры куда больше, нежели сама Надя. Та уже готова была, чуть ли не расцеловать своего жениха на глазах у Саши, лишь бы она перестала так убиваться.

– Вот увидишь, я буду счастлива, – упорно твердила Надя, ничуть не сомневаясь, что печаль сестры, вызвана именно тревогой за нее. – Я так тебя люблю! И я так рада, что ты тоже меня любишь! Моя миленькая! – Надя лезла к ней с объятиями и поцелуями, на что Саша отвечала кислой улыбкой, в глубине души презирая сестру, да и всю семью еще сильнее.

Ей даже не хотелось возвращаться домой. Теперь, несмотря на холод, Саша каждый день после работы шла окольным путем, как подлиннее, чтобы хоть как-то развеяться и привести мысли в порядок. Но ей это не удавалось. Отчаяние слишком сильно завладело ее душой и вся дальнейшая жизнь представлялась болотной трясиной. Ведь та жизнь, которая у нее будет в дальнейшем, ничем не лучше той, что живет публичная женщина – отличие, казалось бы, во всем, полная противоположность, два разных берега, но только не реки и не моря, а всего лишь болота. Так, какая разница, один берег или другой, раз болото все равно одно? Ни у куртизанки, ни у Саши нет никакого будущего, а настоящее ужасно у обеих.

Несчастная шла по улице, загребая ботинками воду из луж, не замечая, что ноги совсем промокли, как вдруг чья-то ледяная рука цепко схватила ее за запястье и сильно дернула в сторону. Девушка вскрикнула от ужаса и отвращения, увидев перед собой жуткую пьяную рожу с красным носом и вшивой всклокоченной бородой. Мужик хохотал, и зловоние из его рта заставило Сашу сильно поморщиться. Она рванулась, но он слишком крепко ее держал, тогда ей пришлось вонзить ему в руку острые ноготки, отчего пьяница осклабился и прохрипел:

– Ух, ты кошечка! – и загоготал на всю улицу.

– Пусти, собака! – Саша принялась отбиваться и руками и ногами, царапаться, громко кричать. Наконец, ей удалось вырваться, и она побежала прочь со всех ног, не разбирая дороги, сгорая от страха и от злости одновременно.

Девушка бежала по закоулкам, по проходным дворам, было уже довольно темно, и она чуть не заблудилась. Со страху она прибежала непонятно куда и, остановившись, чтобы отдышаться, даже не посмотрела вокруг себя.

Внезапно ее окатило изрядным количеством воды из лужи, брызги попали ей и на одежду и на лицо, даже волосы намокли. Нервы ее были на пределе. Злиться сильнее уже не нашлось сил. Она лишь издала стон из самой глубины груди и в бессилии опустилась на бордюр. Что толку теперь спешить домой? Уж лучше простудиться и умереть.

Саша даже не заметила, что экипаж, обрызгавший ее, вдруг резко остановился неподалеку. Оттуда вышел элегантный господин, молодой, в блестящих ботинках, которые первыми бросились в глаза девушке, устремленным наземь. Она не поднимала головы, пока не увидела, что ее руки коснулась белая шелковая перчатка. Саша вздрогнула, вскинула голову, шаль упала ей на плечи и взору незнакомца открылись золотистые пышные локоны, хоть и мокрые, но от этого не менее прелестные. Ее синие глаза, широко распахнутые, глядели удивленно и с интересом, алые губы приоткрылись, чуть обнажив белые зубки.

– Бог мой, – произнес незнакомец, с явно выраженным немецким акцентом, – какой ангелочек! И это я так некрасиво поступил с вами, милая фройлен! Примите мои глубочайшие извинения! Прошу вас! Позвольте искупить мою вину и подвезти вас, даже если вам надо очень далеко, в другой город, в другую страну, я буду счастлив сопровождать такую красавицу! – он протягивал ей руку, изящную, элегантную, как и весь его облик. Саша, сама того не замечая, улыбалась молодому господину во весь рот. И так же незаметно для себя, не сводя с него глаз, оказалась в экипаже, который тотчас тронулся, по совпадению, в нужном ей направлении.

– Позвольте узнать ваше имя? – темные симпатичные глаза мужчины с восхищением смотрели на нее. Девушка понемногу оправилась от неожиданности и совершенно свободно почувствовала себя в обстановке, в которой ей еще ни разу не доводилось бывать, но о которой она так мечтала.

– Александра, – ответила она, кокетливо прищурив глаза.

– О! Алекс, фройлен Алекс, леди Алекс! – восторженно восклицал молодой человек.

Саше не верилось, что все происходит с ней наяву. Господин в кружевной рубашке, меховом пальто, лаковых ботинках, источающий аромат изысканных духов, с завитыми волосами, в шелковых перчатках и в отличном экипаже, с атласными шторками и обивкой!

На поясе у него виднелась цепочка, красивая, золотая, а в кармане угадывалась форма часов, наверняка ужасно дорогих! Да, это не то, что заводские парни, не то, что собственные брат и отец с их друзьями, вечно пахнущие потом и дешевым табаком, с грязью под ногтями и отвратительными мозолями на пальцах и ладонях.

– Меня зовут Фердинанд. Барон фон Штольфе, я весь к вашим услугам, – он поцеловал ей руку, отчего Саша едва не лишилась чувств. О таком она читала лишь в романах! Даже Володя, жених сестры и то ни разу не сделал Наде ничего подобного!

Фердинанд спросил, куда отвести Сашу, девушка смутилась, представив себе, как такой роскошный экипаж остановится возле ветхой лачуги и как оттуда моментально высыплет все семейство. После этого уж точно, отец будет лупить ее всю неделю напролет. Он и так уже наверняка рвет и мечет из-за ее долгого отсутствия.

– Тут неподалеку. Остановите, пожалуйста, вон на том углу, в конце квартала.

Экипаж медленно затормозил. Фердинанд снова поцеловал Саше руку.

– Я объездил всю Европу, но поверьте мне, таких фройлен, как вы, на свете очень мало. Вы должны себя беречь, ваша красота – это уникум. Я вижу, что вы бедны и от этого мое сердце больно сжимается. Вы достойны ходить в бархате, в бриллиантах и ездить в экипаже, намного лучше моего. Это несправедливо, что вы одеты в серое платье и очевидно, работаете тяжело. Поверьте мне, я глубоко огорчен. Позвольте, в искупление хотя бы моей сегодняшней провинности, сделать вам скромный подарок, то есть, вернее… не подарок, а просто помощь… – он достал из внутреннего кармана сюртука хрустящую банкноту и, скатав ее трубочкой, ловко, прежде чем Саша успела вздрогнуть, положил ее ей за корсаж, слегка дотронувшись до ее талии.

Девушка чуть покраснела, увидев, что ее шаль съехала на плечи, обнажив шею, по которой все еще продолжали стекать капельки воды.

– Благодарю вас, – еле слышно произнесла она, приготовившись сойти.

– Как жаль, фройлен Алекс, что как раз сегодня ночью я должен покинуть Москву и отбыть в Италию по важному делу. Я вынужден попрощаться с вами навсегда. Хотя… возможно, когда-нибудь я вернусь… я буду надеяться, что встречу вас снова, – он легонько поклонился ей, когда помогал сойти.

– Я тоже, господин барон, буду очень рада снова вас увидеть, – она сделала некое подобие реверанса и поспешила прочь, не оглядываясь, расстроенная, что попрощалась с Фердинандом, но довольная, что теперь у нее появились свои деньги.

Около калитки Саша остановилась, отдышалась и вытащила из-за корсажа банкноту.

– Боже! Да это целое состояние! – вырвалось у нее, когда, развернув трубочку, она увидела на ней цифру с двумя нулями.

Справившись с этим приятным шоком, Саша быстро перепрятала банкноту в более надежное место и вошла домой.

Отец уже встречал ее на пороге, сжимая в руках плетку. Мать нервно заламывала руки, Надя плакала.

Саша сказала половину всей правды:

– Прости, отец, но когда я возвращалась, на меня попытались напасть пьяницы, я убегала и заблудилась.

Андрей отложил плетку, но лицо его так и осталось сердитым.

– Иди к столу, – бросил он, не глядя больше на дочь.

ГЛАВА 4

Ночью Саша размечталась, на время, забыв о своих тревогах. Она надежно перепрятала деньги в карман одного из своих платьев, что хранились в сундуке и теперь, лежа под одеялом, греясь теплом, исходящим от сестры, строила воздушные замки.

«Вот это мужчина, такой элегантный, приятно пахнущий, не то, что это отребье, за которое выходит Надька. Не сравнить. Судя по экипажу, у него и дом должен быть роскошным. Наверное, все обито бархатом, атласом, шелком, повсюду ценности, даже посуда вероятно из серебра, может и из золота. Есть куча слуг, лошадей, гардеробы уж точно набиты. И парфюмерия! Да никаких подъемов на заре. Спит, небось, пока все петухи не охрипнут, а слуги на цыпочках ходят. Потом спрашивают, что подать к завтраку. А он заказывает индейку, копченые колбасы, икру, свежие булочки с вареньем, шоколад… после обеда опять спит, а вечером рауты, балы… Вот, за кого стоило бы выйти замуж! Такое состояние! Да, чтобы сразу после свадьбы овдоветь, унаследовать все деньги и никогда не рожать детей. Жить себе так аж до самой старости».

Сашу распирало от гордости. Она сидела в роскошной карете со знатным мужчиной, и хоть это длилось минут двадцать, но они стоили двадцати лет жизни. Отец, узнай об этом, позеленел бы от злости и лопнул.

«И жизнь бы сразу наладилась», – пронеслось вдруг у девушки в голове.

Саша моментально сосредоточилась на этой мысли. А ведь, правда. Если бы с отцом внезапно что-то случилось, если бы, например, он заболел и умер, разве не исчез бы основной источник проблем? Тогда некому было бы приказывать, ставить свои условия, запрещать почти все радости, можно было бы уйти с завода и попроситься на работу в богатый дом. А потом и из дома уйти, да жить при барыне, в хорошей комнате, ходить в приличной одежде, пусть даже униформе, но только не в сером платье, которое скрывает все выгодности фигуры. Сестре не пришлось бы выходить замуж за этого мужлана, мать тоже бы отдышалась. Да, если бы Андрей исчез, все бы только наладилось. В Сашиной голове, словно молотком стучали слова барона: «Вы достойны большего, вы были бы неотразимы в дорогом наряде и украшениях. У вас должен быть экипаж и дом, и весь мир…»

Саша грустно усмехнулась, но подумала, что Фердинанд прав. Да, с ее красотой было бы несправедливо прожить всю жизнь, как ее мать. Это было бы глупо, непростительно и она обязана этого не допустить. Любой ценой. Сидя дома или выматывая себя на заводе, жизни не изменить. Необходимо действовать, мудрить, добиваться, даже если придется делать это с помощью лжи, предательства, воровства или даже убийства. Любой ценой.

– Любой ценой! – отныне это стало ее девизом.

Девушка повторяла эту фразу, словно попугай по сто раз на дню, хотя пока и не знала точно, что ей следует делать. Но встреча тем вечером с красавцем-бароном переменила ее с самой изнанки, Саша будто переродилась. Она лихорадочно искала способ что-нибудь изменить, мысли кружились, как пчелиный рой, их было очень много, но все они сводились к одному – отец помеха для всего. Пока он рядом, ей ничего не видать. Уйди она из дома, попросись на службу в богатый дом, отец и его друзья ее найдут. Да, к тому же, эта фамилия – Молотова. Уж очень известная фамилия во всех черных списках. Пожалуй, из-за нее еще и в работе откажут или быстро выгонят, а что потом? Куда? И вообще, как? Хотя, попробовать надо. Но, в обход отцу. А там, если все же найдется местечко, если кто-нибудь еще и поддержит… кто знает.

Для начала, Саша решила немного себя побаловать. Рядом с элегантным господином в отличном экипаже она уже побывала, теперь не помешало бы отведать лакомств, что предпочитают такие, как он. Саша столько раз видела на витринах разные тортики, пирожные, конфеты, столько раз вынуждена была отворачиваться и бежать прочь, но теперь уж она позволит себе хоть что-нибудь из этого изобилия и ни с кем, ни с сестрой, ни с матерью, ни с братиками не поделится ни за что. Все только себе, она заслужила.

Девушка чуть ли не облизывалась, стоя у прилавка внутри магазина, где все так и благоухало изысканными деликатесами. Она выбрала себе два пирожных с кремом, шоколадом, фруктовыми начинками и воздушной глазурью. Ей не верилось, что она наконец-то держит эту прелесть в руках и сейчас, вот-вот, ощутит во рту что-то невообразимо вкусное.

Ее наслаждению не было предела. Ей казалось, что она парит в небе, сидя на облаке и все прекрасное, что есть в раю, принадлежит ей одной.

Саша ела пирожные прямо у прилавка, не отойдя даже на шаг. Только когда лакомства были съедены, девушка посмотрела вокруг себя и немного смутилась.

На нее умиленно глядели двое мужчин. Один из них казался староватым, но был одет в дорогой камзол и держал в руках коробку с десятком таких же пирожных. Саша приняла его за кого-то вроде мажордома из богатого особняка. Вторым мужчиной был сам продавец, молодой парень с круглым лицом, тот так засмотрелся на эту девушку, бедно одетую, но откуда-то раздобывшую деньги на дорогие лакомства, что вдруг протянул ей маленькую шоколадную конфетку и с улыбкой сказал:

– Отведайте. Вам понравится.

Сашу не надо было упрашивать. Она съела конфетку и сказала, что в следующий раз купит несколько таких.

– А когда же вас ожидать? – продавец слегка перегнулся через прилавок и его глаза скользнули по лифу платья Саши. Она кокетливо вскинула голову, ничуть не устыдившись.

– Не знаю. К сожаленью, я не могу бывать тут часто, – и игриво надула губки.

– Но, отчего же?

– От денег, – она засмеялась.

– Ну, это не самое главное, – глаза парня открыто разглядывали девушку, скользя по всем доступным им местам.

– Ах, если бы! – звонко смеялась Саша и ее чуть завитые локоны прыгали из стороны в сторону, придавая всему облику, подчеркнуто кокетливый вид.

– Я живу недалеко… и если бы я мог каждый вечер возвращаться домой не один, а в вашей компании… – молодой человек дотронулся до волос Саши и чуть-чуть намотал один локон на свой палец.

Девушка даже не думала смущаться, но, сразу поняв, что конфеты – это слишком низкая цена за ее внимание, парировала:

– То же самое мне мог бы предложить и тот господин, – она кивнула вслед уходящему старичку, что уносил коробку с пирожными, которые ей так понравились.

– Но ведь он стар, а я свеж, – улыбнулся продавец.

– Свежими должны быть конфеты, – язвила Саша.

– А мужчины?

– Ну… у мужчин должен быть чин… статус… какое-нибудь состояние.

– А я всего лишь продавец. Вы это хотите сказать?

– Вы очень проницательны.

– Как жаль, – он шутливо вздохнул. – Как жаль, что мое юное тело и поющую душу променяли на седины, морщины и брюзжание графского дворецкого. Несмотря на его дряхлость, вы предпочли его. А я уже собрался в вас влюбиться.

– О, не стоит. Я вовсе не ангел. В этой суровой жизни приходится выживать. Любой ценой. Так, вы говорите, этот господин – графский дворецкий? – Саша не считала нужным притворяться и маскировать свой внезапно возникший интерес.

– Да, Аркадий Степанович уже лет тридцать на этой должности и все в одном и том же семействе. Слыхали о графе Зуеве?

– Нет.

– Ах, да вам простительно. Он очень известен.

– Надо полагать.

– Видное семейство. Граф занимает высокую должность в министерстве иностранных дел, у них такой дом! Наверняка, этому дедусе он платит жалованье, какое мне и за полжизни не скопить. Ты не промах, крошка. Молоденькая, а глаз наметан.

– Интересно… – негромко протянула Саша, – а он женат?

– Граф? – засмеялся юноша.

– Нет. Старик, конечно.

– Уже прицелилась?

– Потише! – вскинулась девушка.

– Ладно, ладно, не сердись. Это я так… не со зла. Старик одинок, как луна на небе. Не женат, не был и никого из родни не имеет. Даже отдаленных. Этот старый скряга копит денежки, чтобы унести с собой в могилу. Старая развалина, лучше бы мне оставил, я б свою собственную лавку открыл и торговал на себя самого. Видела, сколько пирожных он унес? И так каждый день. Это графская женушка уплетает их за обе щеки. Того и гляди, скоро сама засахарится.

– Ты не знаешь, им не нужна служанка или кто-то еще?

– Да, ладно! – усмехнулся молодой человек. – Это вовсе не обязательно. Зачем идти окольным путем, когда можно напрямик?

– Не поняла…

– Я хочу сказать, что если ты и впрямь на него нацелилась, то незачем устраиваться в тот дом, чтобы с ним познакомиться. Я сам могу тебя ему представить.

Саша махнула рукой.

– Я серьезно. Мне нужна работа. Про старика я спросила на всякий случай. Сама не знаю, зачем. Но на заводе работать уже надоело. И платят мало и тяжело.

– Да-а. Понимаю.

– Может быть, кому-то нужна помощница в какой-нибудь магазинчик вроде этого?

– Надо разузнать. Может и нужна. К сожаленью, не сюда, а то я был бы очень счастлив.

– Узнаешь?

– Конечно. А как тебя оповестить, если что?

– Я сама приду. Послезавтра в это же время.

– Хорошо. Поспрашиваю.

На том и попрощались. Саша шла в свой ненавистный дом, еще чувствуя во рту великолепный привкус пирожных, радуясь хотя бы этому, так как юноше она не доверяла и ждать, что он поможет ей с работой, явно не собиралась.

«Пустозвон похотливый!» – ругалась девушка про себя.

Однако через день Саша снова заглянула в кондитерскую, нисколько не надеясь на успех, но, желая еще раз покушать вкусненького.

– Ну что? – спросила она на всякий случай.

– К сожаленью… – парень развел руками.

– Я так и знала! – прошипела Саша со злостью.

– Что делать? Теплые места – дефицит. Тем более, без рекомендаций и прочего… сама понимаешь…

– Еще бы! – злилась она.

«Ты, небось, и не искал!» – ей хотелось испепелить взглядом этого паренька. От обиды даже аппетит пропал. Саша ушла, так ничего и не купив.

Дома она застала очень неприятную для себя картину. Едва войдя, ее глаза увидели Надю, облаченную в подвенечное платье. Мать крутилась вокруг нее что-то поправляя, подшивая, не спрашивая ни о чем дочь, которая стояла на табурете безжизненная, как статуя, изогнув руки и вытянувшись словно шест.

– А откуда деньги на платье? – поинтересовалась Саша.

– Денег нет. Зато была материя. Я давно ее берегла. Как раз на свадьбу одной из вас. Потом и ты наденешь это платье. Вот, подрастешь, отец и тебя сосватает, – Наталья чуть погрустнела, но продолжала шить, боясь не поспеть к сроку.

– Я это уже давно поняла, – сказала Саша, наполняясь злостью. – Было бы глупо рассчитывать на другую долю. Естественно, я повторю участь матери и старшей сестры.

Андрей, оказавшийся в комнате, вышел, сжимая в руках какие-то бумаги.

– Естественно, – сказал он громовым голосом. – В этот раз ты полностью права. Но у тебя еще есть времечко впереди. Для многих дел. Например, для мытья курятника. Так что можешь приступать прямо сейчас. Заслужи свой ужин. Что-то ты в последнее время стала лытать от работы. Гуляешь многовато. Не нравится мне это. Видишь, матери и сестре сейчас дел прибавилось, так что прекращай свои вольности. Будешь с этого дня попроворнее. И с работы сразу домой!

Саша ощущала себя в эту минуту пороховой бочкой, которая вот-вот взорвется. Она стояла напротив своего отца, этого грубого, неопрятного мужика, недалекого во всех отношениях, глаза ее сверкали молниями, лицо налилось яркой краской, а кулачки сжались, и ногти больно вонзились в ладони.

Андрей почти пинком выгнал ее за дверь, настаивая на том, чтобы она немедленно шла мыть курятник. Сам кликнул Михаила, и оба собрались куда-то идти. Наталья разогрела для них ужин, уговаривая поесть перед дорогой.

– Ведь вдруг надолго? Голодные будете.

– Ладно! – согласились мужики и сев за стол, принялись громко стучать ложками об тарелки.

– Черти, будьте вы оба прокляты! – шипела себе под нос Саша, драя курятник и стараясь дышать через раз. Вонь стояла серьезная. Из-за своих прогулок девушка уже не один день откладывала на потом это занятие.

Ей вдруг стало еще обиднее, когда она подумала, что с такой великолепной внешностью, как у нее, мыть курятник, да и вообще, заниматься черной работой – это верх несправедливости со стороны судьбы и верх глупости с ее собственной. В голове опять зазвучали слова барона Фердинанда и свой, недавно родившийся девиз вновь слетел с Сашиных уст:

– Любой ценой!

Из кухни доносились голоса отца и брата, вперемешку с неприятным чавканьем. Саша поморщилась уже не только от вони.

– Сгинули бы вы! – не переставала она злиться. – Упекли бы вас, что ли, за что-нибудь. Хоть бы на вас случилась облава. Погорели бы со своим собранием!

Вдруг Сашу осенило. Вот именно! Собрание. Мужики действительно могут спалиться. Стоит только кому-то донести в полицию, что в таком-то месте бунтари организовали сходку и все, здравствуй тюремная жизнь! А Молотовы – люди известные своей «неблагонадежностью», Андрей вообще уже отбывал один срок, тем более, едва ли им сделают какую-нибудь маломальскую поблажку, если поймают на месте преступления.

Вот только… не будет ли проблем у остальных членов семьи? Не арестуют ли заодно и ее, Сашу, вместе с матерью и сестрой?

«Это за что же? Мы всего лишь глупые женщины, вынужденные подчиняться своим мужчинам. Мы ничего не знаем и даже не понимаем. Какая такая политика? Мы умеем только шить, стирать и готовить, да детей рожать. И все. Какой с нас спрос?» – в конце концов, убедив себя в том, что ей нечего бояться, Саша приняла решение и идти на попятный не собиралась. Если и есть какая-то возможность избавиться от отца – то только такая.

Андрей и Михаил вышли за калитку и громкими, подшаркивающими шагами направились вниз по улице.

Саша стрелой метнулась за ними, бросив грязную тряпку и работу на половине, даже не обтерев рук и не взяв теплой накидки. Она преследовала мужчин, прячась за деревьями и углами домов, не замечая, что на улице холодно, а на ней надета одна лишь кофта.

Андрей с Михаилом вошли в домик на конце той же улицы. Саша не знала точно, где они устраивают свои собрания, и очень обрадовалась, когда поняла, чей это дом.

– Боташовы! – прошептала она, улыбаясь во весь рот.

Девушка притаилась за деревом и, подождав немного, увидела почти всех из числа отцовских друзей, что когда-либо бывали у них в гостях.

Опасаясь навлечь на себя подозрения, Саша через пять минут уже оказалась дома. Она вбежала в комнату под видом того, что ей понадобилась чистая тряпочка и выбежала обратно, крикнув:

– Куры много нагадили. Я еще не скоро закончу!

Мать с сестрой только кивнули в ответ, не прекращая возиться с платьем.

Саша поудобнее устроилась в сарае за столиком, зажгла свечу и написала на листке бумаги несколько строчек:

«Комиссару полиции, господину Ярофееву.

Довожу до вашего сведения, что сейчас в доме 48 по Проточному переулку проводится собрание бунтарского характера, в котором принимают участие известные вам лица: Молотовы, Саркисовы, Григорьев, Платонов и другие. Немедленно приезжайте по данному адресу».

Саша снова метнулась на улицу и побежала в известном ей направлении, к комиссариату, откуда к ним в дом частенько заезжал Сергей Петрович Ярофеев с сопровождением. Саша хорошо запомнила этого господина, так пристрастно относящегося к двум представителям ее семейства.

За четверть часа безостановочного бега, девушка достигла нужного ей здания в соседнем квартале и, переводя дух, стала оглядываться по сторонам.

Неподалеку играли мальчишки. Саша подозвала одного из них.

– Отнеси эту записку на второй этаж. Комиссару Ярофееву.

– А что ты мне за это дашь? – пытливо захлопал глазами ребенок.

– Конфетку.

– Тогда, ладно.

Мальчишка побежал по лестнице, а Саша притаилась за углом здания. Минут через пять ребенок вернулся и стал озираться в недоумении. В конце концов, расстроенный, он продолжил играть с друзьями.

Саша ждала. Ее сердце учащенно колотилось, холодный ветер выводил из себя, лохматя волосы и задувая в уши. Отреагирует ли комиссар на ее анонимку? По идее, обязан. Почему же он так долго не выходит? Может, его нет?

Саша не была уверенна, что собрание устраивают всегда именно у Боташовых, но, ничего не поделаешь, если дело провалится в этот раз, придется попробовать в следующий. Судя по частоте отлучек отца с братом, это состоится дней через десять.

– А свадьба через восемь… – прошептала девушка.

Прошло около четверти часа. Саша уже собралась возвращаться домой и скорее домывать курятник.

Но вдруг из входной двери комиссариата прямо-таки вырвалась группа полисменов во главе с начальником. Саша обрадовалась. Вот он, этот усатый, седой мужичок с черными мышиными глазками, так жаждущий переполнить тюрьмы бунтарями.

– Ну, возрадуйся! – шептала Саша себе под нос, уже почти ликуя. – Только не опоздай, не опоздай!

Отряд полисменов бегом направился в Проточный переулок, а Ярофеев, поймав кеб, устремился им вдогонку. Саша, перебегая от дерева к дереву, поспешила домой, предоставив дальнейшим событиям развиваться уже без нее.

ГЛАВА 5

– Что так долго? – спросила Наталья, зайдя в курятник, где Саша возилась уже третий час.

– Все. Уже закончила. Вы поужинали?

– Нет еще. Надя только сняла платье. Сейчас сядем. Поторопись.

Женщины и дети расположились за столом. Саше подумалось, как хорошо все-таки без мужиков. Спокойно. Свободно. Чувствуешь себя человеком, а не рабыней. Вот бы так теперь всегда. Только самой все решать относительно своей жизни, не подчиняясь глупому деспотизму.

Она ела с особым наслаждением, хотя еда и не была вкусной. Мысли ее надолго опережали текущие события, любопытство не давало покоя. Интересно, как сейчас у Боташовых? Ведь, если арестуют всех, то никакой свадьбы не будет. Получится, что и Надя останется в выигрыше, никуда из дома не уйдет, и Саше не надо будет нагружать себя лишними делами. Можно будет гулять, а главное, завтра же уволиться с завода. Деньги у нее есть, на конфеты ушло совсем немного и если жить экономно, то их хватит не на один месяц.

Наталья начала поглядывать на часы. Ее лицо становилось тревожным. Саша наблюдала за матерью. Действительно, стрелки уже приближались к десяти, а мужиков все не было. Обычно они возвращались с собраний в девять или половине десятого. Саша тайно ликовала и сдерживала всеми силами улыбку, готовую, словно яркий свет, прорваться в эту мрачную кухоньку.

Неужели, сработало? По идее – должно. Предполагать, что может быть иначе – просто не логично.

– Что-то их долго нет, – протянула Надя, перенимая беспокойство матери.

– Где папа? – захныкал Дима, потеряв аппетит.

Маленький Николай давно посапывал в своей кроватке, но тут вдруг проснулся и заплакал.

«Интересно, сколько им могут дать?» – рассчитывала Саша, не обращая внимания на остальных.

Часы тикали и тикали. Детей отправили спать, а женщины, сев у порога, стали прислушиваться к малейшему звуку.

«Их точно взяли» – радовалась Саша, когда часы пробили одиннадцать. – «Вот только, не отпустили бы».

– Девочки, идите спать, – произнесла, наконец, Наталья дрожащим голосом. – Вам завтра на работу. Я сама их дождусь.

Надя принялась плакать, за ней разрыдалась и мать. Они прижались друг к другу. Саша не считала нужным их утешать, но осталась сидеть рядом. От предвкушения победы у нее пропало желание спать.

Половина двенадцатого. Полночь. Час ночи, два. Наталья находилась в полусознательном состоянии. Надя прикладывала ей на грудь мокрое полотенце и поила валерьянкой, хотя сама чувствовала себя не лучше. Саша также изображала беспокойство, металась по кухне и, заламывая руки, причитала:

– Господи, что случилось, что случилось?!

Она глядела на мать и сестру, не понимая, какой резон им убиваться. Ведь теперь все должно наладиться. Или они и впрямь любят Андрея и Михаила, несмотря на их деспотизм и грубость? Как такое может быть? От этой мысли у Саши только прибавилось презрения к Наталье и Наде.

Так, в стенаниях и тревогах прошла вся ночь, и едва рассвело, Наталья собралась уходить.

– Может, Боташовы что-то знают? – заметила Надя.

– К ним и иду, – от нервов у матери почти не было голоса. – Посидите с детьми, я сейчас же вернусь, чтобы вы не опоздали на работу.

– Я с тобой! – рванулась Надя.

– Я останусь, – сказала Саша. Она принялась планировать сегодняшний день. «Первым делом, пойду с Надькой на завод и попрошу расчет. Она пусть остается, если хочет, а с меня этой гадости хватит. Потом схожу на рынок и куплю себе пару приличных платьев, вместе с обувью, конечно. Может быть, еще какое-нибудь недорогое украшение, просто так, для привлекательности, поем еще немного конфет и заодно поспрашиваю о работе… но, надо оставить денег на черный день. Хотя, прежде стоит, все же, убедиться, получилось ли все как надо или не совсем…» – Саша так увлеклась своими мыслями, что не заметила, как проснулись братья. Они захныкали, прося покушать, на что сестрица ответила, махнув рукой:

– Ай, отстаньте! Век бы вас не видеть!

Тем временем Наталья и Надя, подойдя к дому Боташовых, наткнулись на запертую дверь. Ставни также были наглухо затворены, и ничто не указывало на присутствие там кого-то живого. Это было странно, у женщин подкашивались ноги.

– Может, еще не проснулись? Может, папа с Мишей вчера напились, обо всем забыли и остались у них ночевать? – понадеялась Надя. – Ну, конечно, мама, они наверняка спорили часы напролет о свадьбе, ведь осталась всего неделя. Вот и не заметили, как время пробежало.

– Ах, твоими бы устами, дочка… – плакала несчастная женщина. – Таня! – крикнула она, прорезав рассветную тишину. – Тань!

– Татьяна Даниловна! Володя! Николай Гаврилович! – помогала ей дочь своим слабоватым от природы голосом.

Никто не откликался на их отчаянный зов. Они кричали и кричали, цепляясь за малейшую надежду, но тщетно. Наталья вконец извелась и повалилась на бордюр, возле калитки.

Вдруг заскрипела дверь соседнего домика и на крыльцо вышла пожилая женщина.

– Степановна! – кинулась к ней Наталья.

– Ах, дочка! – всхлипнула старушка. – Ты бы не голосила впустую. Нету там никого. Их вчера еще вечером всех до одного уволокли. Облава была. Кто-то донес, видать. Сейчас они в комиссариате сидят, говорят, суд будет.

Саша пила чай на кухне, продолжая планировать свое ближайшее время, и ничуть не обращая внимания на братьев, что уже изошлись в криках и просьбах их накормить, когда двое мужчин и Надя внесли во двор бессознательную Наталью.

Девушка возликовала, едва бросив взгляд на мать и сестру, не сомневаясь уже ни в чем.

– Где они?! – кинулась она со ступенек, изображая тревогу.

Через пару часов все прояснилось. Когда женщины втроем пришли в комиссариат, им изложили все подробности произошедшие вчера.

– Собрание носило явно выраженную бунтарскую наклонность, звучали призывы, крики, лозунги. Когда дом окружили, несколько человек пытались сбежать через задний двор, и были ранены. Ваш муж является одним из организаторов, мы давно это предполагали и теперь доказательства налицо. Он понесет заслуженное наказание, сударыня, – протараторил Ярофеев с таким видом, будто делает одолжение.

Наталья и Надя принялись умолять его о свидании с задержанными, но комиссар был непреклонен:

– Никаких свиданий до суда. Там увидим.

– А когда же суд?

– Скоро, надо полагать. На той неделе.

– А Боташовы… тоже…

– Тоже. Вся семья бунтарей. Даже женщина!

– Таня?! Как же так?!

– Татьяна Боташова кричала наравне с остальными мужчинами, известные вам, должно быть, лозунги.

– Нет…

– Увы.

– Так значит, свадьбы не будет? – вмешалась, молчавшая до сей поры Саша.

– Какой такой свадьбы? – нахмурился комиссар.

– Володя Боташов… мой жених, – Надя потупила взор.

– О, мадемуазель! Вы, может, и выйдете замуж за этого юношу, но не скоро. Могу вас заверить.

«Конфеты сегодня будут с коньячком!» – Саша победно вскинула голову и сжала кулачки в карманах платья.

Сбегая по лестнице комиссариата, ей казалось, что она летит, что за спиной выросли крылья, которые отныне унесут ее от всех прежних бед в совершенно другую жизнь, где она забудет все, что было раньше и никогда больше не увидит тех, кто заставлял ее страдать.

– Идите на работу, девочки. Вы и так уже сильно опоздали. Попросите расчет за папу и Мишу, нам понадобятся эти деньги. И сами объясните все так, чтобы вас не уволили. Теперь не знаю, как мы заживем.

– Пошли, – Надя обняла сестру за плечи и чуть повисла на ней, убитая горем.

– Успокойся! – буркнула Саша. – Иди сама. И попроси расчет за меня тоже. Ноги моей больше не будет в этом заведении!

– Как же так? Что ты будешь делать?!

– У тебя все в порядке с памятью? Ты не забыла, где я всегда хотела работать? Уж точно не на заводе. Я способна на большее, чем ткать идиотские коврики. Я наймусь, наконец, в прислуги, в богатый дом и уйду от вас. Вы сами будете жить в своей убогой конуре, с кучей детей, которых, я уверенна, потом прибавится. Мне надоело спать на тесном топчане вместе с тобой, надоело носить только серые платья и стоптанные башмаки, надоело нянчиться с братьями и уж точно, я не хочу через пару лет быть сосватанной за такого же тупого бугая, как твой Володя. Имею я право на свои собственные мысли и желания, а не навязанные отцом? Если я умнее, способнее и красивее вас, зачем влачить то же убогое существование? Мало ли, что думает отец? Если хочет, пусть отречется от меня. Но я не повторю судьбы мамы и тебе не советую. Неужели, ты не можешь быть потверже? Тебе себя не жаль?

– Ты никогда так не говорила… боже мой, и ты все время жила ненавидя нас?! За что?!

– Ты никогда ничего не поймешь. Мне кажется, ты боишься жизни. А раз так, то зачем тебе вообще жить? – осклабилась Саша, сверкая глазами.

– Господь с тобой! – перекрестилась Надя. – Да, здорова ли ты?

– Я здоровее вас всех. В том числе и на голову. Что ты от меня хочешь? Я уже все тебе объяснила. Теперь для меня начнется другая жизнь.

– Куда ты?

– На рынок.

– Зачем?

– Мне нужна приличная одежда, а это платье я отдам тебе. В утешение.

– А деньги?

– Неужели ты думала, что я все отдавала этим горе-фанатикам? Для чего? Для их собраний? Одними идеями сыт не будешь, – и Саша, пристукнув каблучками, зашагала прочь от сестры, нагловато задрав голову и качая бедрами.

ГЛАВА 6

Купив себе все, что она хотела, Саша, кокетливо улыбаясь, вошла в уже знакомую кондитерскую.

– Ну, привет, юноша! – засмеялась она, специально вскидывая голову, чтобы маленькие сережки в ушах мило подскакивали.

– Сашенька! – расплылся в улыбке молодой человек.

– Будьте любезны, мне вон то пирожное.

– Моя принцесса! Я уже и не надеялся вас увидеть.

– Отчего же?

– Мне казалось, вы обиделись на меня.

– Не помню такого.

– Вот и славненько. Тем не менее, я из кожи вон вылез, но исправил свою оплошность.

– Вы это о чем?

– Помнится, вы желали найти работу.

– Конечно! – Саша моментально забыла о пирожном.

– Так вот… как раз вчера напротив этого магазина, вон в той лавочке, там, где хлеб, освободилось место. Хозяин ищет молодую барышню, чистоплотную, привлекательную и умеющую хорошо считать. Я подумал, что это вы и порекомендовал вас. Только, не зная, где вас искать, и придете ли вы еще, я попросил его немного подождать. Он согласен. Так что, теперь решение за вами.

– Ну, разумеется, да! Тут и думать нечего! А какие условия он предлагает?

– Пусть он объяснит. Идите туда. Его зовут Еремей. Так и скажете, что вы от Гриши. Кстати, это мое имя.

В лавке вкусно пахло свежим хлебом. Саша никогда еще не ела только что приготовленный хлеб. Мать пекла его по утрам, когда все уже уходили на работу, а к вечеру он успевал немного зачерстветь. Она подумала, что будет тут работать, во что бы то ни стало, хотя бы, пока не наестся досыта всех булочек и кренделей.

– Считать умеете? – приступил к расспросам хозяин лавки, оценивающе оглядывая Сашу.

– Естественно. И читать и писать тоже, – отвечала девушка, сознавая свое превосходство в этом деле перед многими другими девицами ее возраста и сословия. Тягу к приобретению знаний она обнаружила в себе еще в детстве, когда упросила отца позволять ей время от времени ходить обучаться грамоте к одной из соседок, в прошлом гувернантки, но испортившей репутацию пьянством и связью с бунтарями. Женщина жила на той же улице и в паузах между очередными запоями, возилась, забавы ради, с маленькими девочками, обучая их читать, писать, считать и хаотично рассказывая обо всем подряд, мешая историю с биологией, географией и точными науками. В результате Саша с Надей знали много всего, но лишь в общих чертах, зато грамотность была еще одной их отличительной чертой среди всего бедного и сомнительного общества, в котором приходилось жить сестрам Молотовым. С мальчиками же в семье дело обстояло гораздо лучше: Андрей позволял им посещать школу. Михаил и Дмитрий получали свое образование в официальном заведении, чего отец семейства посчитал излишним для девочек, так как полагал, что место женщины в любом случае на кухне.

– Похвально, – сказал бородатый мужик, – я искал кого-то вроде вас. Вы мне, кажется, подходите. Попробуем, что ли?

– Попробуем.

Мужчина принялся объяснять ей рабочие обязанности. Саша кивала ему через каждые два слова, запоминая все, но больше всего, думая о том, чтобы поесть.

– Теперь о главном: платить я тебе буду раз в неделю, четыре с половиной рубля, если станешь выполнять план по продажам, хорошо обращаться с покупателями и не воровать. Ясно? Каждая буханка на счету. Если ты захочешь съесть хлеба, тебе придется за него заплатить, если что-либо пропадет или испортится по твоей вине – то же самое! Тебе здесь не будет дармовой кормежки, поэтому, если ты на это рассчитываешь, то можешь сразу убираться.

– Нет, меня все устраивает. И не беспокойтесь. Моя мама печет хлеб так искусно, что он стоит десяти ваших буханок! – Саша сама изумилась тому, что сейчас вырвалось из ее уст. Она сжала кулачки за спиной, жалея, что не сдержала моментально вспыхнувшей обиды. «Ну, все, прощай лавчонка».

Хозяин сначала слегка округлил глаза, но потом вдруг захохотал:

– А ты девка не промах! Считай, что мы поняли друг друга. Вообще-то, эти буханки не мои. Надо мной еще имеется начальство. Я тут только управляю.

– А кто же хозяин?

– Купец Павлющенко, если слыхала. У него своя пекарня, из которой по утрам развозят хлеб по всем его лавкам. Их где-то около двух дюжин. Я курирую половину из них. Вот услыхал бы он то, что ты сейчас ляпнула, можешь не сомневаться, вкус хлеба показался бы тебе горьким на долгое время.

Со следующего дня Саша начала работать на новом месте. Дорога от дома занимала не более десяти минут, лавка открывалась в семь утра, так что Саша могла спать на целый час дольше, но Надя, которая осталась на фабрике, все равно будила сестру своими сборами и ходьбой туда и сюда, поднимаясь в начале шестого.

– Иногда мне кажется, что ты нарочно это делаешь, – бурчала на нее Саша, потягиваясь в постели.

– Ты ошибаешься, – сухо отвечала Надя, не забывая о тех словах, что наговорила ей сестра в день ареста отца и брата.

– Дуешься, да?

Надя молчала.

– Такие, как ты могут только дуться. Если не можешь сама править своей жизнью, зачем же обижаться на тех, кому дана такая способность?

– Можешь язвить сколько хочешь. Я глубоко разочарована в тебе.

– Ой-ой. А что я, собственно, сделала? Подумаешь, правду сказала.

– Дело не в том, что ты сказала, а как сказала. Ты словно презираешь собственных родных.

– Я имею право на свое мнение. Не только же мужчинам дана такая привилегия. Посмотрела бы я, как бы ты посмела дуться на Мишу, будь он на моем месте.

Наталья тоже не отступала от дочери. Саша злилась.

– Да, что вы от меня хотите? Чтобы я вернулась к прежнему образу жизни?!

– Не дело это, на помещиков работать. Отец тебе не простит.

– Мама, у тебя есть своя голова на плечах? Сейчас я приношу больше денег, чем Надя. Я, как могу, поддерживаю всех нас, хотя этим, заметь, должен заниматься ГЛАВА семейства. А чем он сейчас занят? Сидит себе в тюрьме, непонятно за что, дожидается суда в четырех стенах и вместо того, чтобы кормить нас, плюет в потолок.

– Саша… – побелела Наталья, приложив руки к груди.

– Не смей так говорить о папе! – закричал Дима и ударил сестру по плечу.

Саша, которой уже до смерти надоело присутствие рядом детей, их вопли и возня, которые давно ее неимоверно раздражали, вдруг угостила брата пощечиной наотмашь, так, что мальчик отлетел в угол комнаты и заплакал.

– Как ты могла?! – Надя в ужасе обняла Диму.

– Он заслужил. Мелюзге не место среди взрослых, когда обсуждаются серьезные вопросы.

– Ты никого не любишь, – прошептала Надя со слезами на глазах.

Спустя недели две после облавы в Проточной переулке, наконец состоялся суд над всеми арестованными. Приговор варьировался по длительности заключения, но незначительно, все получили, в общем, одинаковые сроки, приблизительно по полгода, за исключением зачинщиков: Боташовых и Молотовых приговорили к восьми месяцам, Григорьева, Платонова и остальных к пяти, шести или семи.

В зале суда Наталья вдруг снова упала в обморок, хотя по сравнению с тем, что она ожидала в неимоверном страхе, все случившееся и не было таким уж страшным. Восемь месяцев – это все-таки не три года, как когда-то. Надя утешала мать, вроде бы ей это удавалось, через несколько дней, прошедших после оглашения приговора, женщина стала спокойнее, менее отчаянной и уже загадывала, как станет встречать мужа и сына грядущим летом. Она завела маленький календарик и по вечерам вычеркивала каждое прошедшее число, приговаривая:

– Ну вот, осталось на день меньше.

Надя и Дима смотрели на мать с нежностью, малыш Колюша с интересом и только Саша не могла, да и не пыталась скрыть горящего в ее синих глазах презрения. На нее уже старались не обращать внимания, поняв, что это вряд ли к чему-то приведет.

А Саша день ото дня становилась все более раздражительной и грубой. Те планы, что она построила для себя, устроившись работать в лавку, никак не удавались. Девушка вообще не понимала, что за жизнь она ведет.

Надеясь, сама не зная на что, обрисовывая свои желания скорее абстрактно, нежели конкретно, Саша не наметила никакого точного пути и теперь словно блуждала по дебрям, тщетно пытаясь отыскать хоть какую-то тропинку. На фабрике ее не устраивало слишком раннее пробуждение, маленькое жалованье и изобилие женщин вокруг. В лавке женщин не было, жалованье платили чуть больше, и вставать разрешалось попозже. В общем-то, она получила, что хотела, но, тем не менее, что-то складывалось не так. Саша почувствовала это уже на исходе первой недели и задала себе вопрос, от которого сразу потемнело на душе:

– Что делать дальше?

Не велик прогресс – сменить фабрику на лавку, ткачество ковриков на продажу хлеба, четыре рубля в неделю на четыре с половиной и подъем в шесть вместо пяти. Неужели, это все, на что она способна, и что вообще такая девушка, как она, может ожидать от жизни?

Как-то вечером по дороге домой, Саша забрела в скверик, села на скамейку и всерьез обо всем задумалась.

«Я столько лет страдала от деспотизма папы и страдала бы и дальше, если бы не сделала того, что сделала. Это были конкретные действия с конкретной целью, и они увенчались конкретным результатом. Теперь я свободна, так как мать и сестра мне не указчики, но… пока папа не вернется. А что потом? Все по-новому? Не для того я упрятала их с Мишей в казематы, чтобы лишь восемь месяцев подышать свободнее. Я думала, что в лавке станет лучше, но это та же рутина. А для чего я купила платья, обувь, украшения?»

Саша вспомнила, как пытался приударить за ней молодой кондитер, и как она посчитала его недостойной для себя парой. Потом вспомнила великолепного Фердинанда и, проведя грань, скорее интуицией, нежели логикой, вдруг прошептала:

– Мне надо выгодно выйти замуж. Да, да, именно так… а тогда, пусть отец рвет и мечет, он ничего не сможет изменить. Я буду принадлежать не ему, а своему супругу и только супруга я обязана буду слушаться. А если супруг окажется покладист… тогда, скорее он станет слушаться меня. И если мне удастся такого найти – податливого, с положением, пусть хоть со средним, можно будет зачесть это как прогресс, я поднимусь на пару ступенек выше, и оттуда будет виднее, что делать дальше. Кто знает, возможно, появятся дальнейшие перспективы…»

Саша принялась перебирать в уме всех своих знакомых мужчин, которых стоило бы попытаться обольстить, но не припомнила ни одного достойного внимания. Например, куратор лавки. Толстый, старый, но это не важно, не беден, что уже важнее, но женатый, что совсем катастрофично. А жаль. Он, вроде как, не суров и сговорчив, даже шутить любит. Далее… Гриша, тот самый молодой кондитер. Но, с ним уже ясно. Конечно, барон на батрачке не женится. Вот, если бы стать любовницей такового, на содержании, да так, чтобы только с ним, без опасения, что он, наигравшись, перекинет ее другому, попрекая суммой, что вложил в нее, тогда можно было бы зажить. Но это вряд ли. Пришлось бы долго искать, долго обольщать, а за восемь месяцев надо добиться чего-то наверняка.

Саша вспомнила и своих покупателей. Тоже, в общем-то, ничего примечательного, одни такие же рабочие, как и она, другие чуть поблагополучнее, но не намного, третьи служат у господ то кучерами, то лакеями. Нет, выбрать точно не из кого. Даже не стоит заговаривать с ними о чем-либо – бесполезная трата времени, быдло, серая масса. Саша отчаялась. А если ждать придется долго?

Придя домой, она обнаружила настоящий переполох. Мать лежала распластанная на полу, Надя, вся в слезах, бегала вокруг нее, махая полотенцем и обрызгивая ей лицо водой, Дима хныкал с перепугу, а малыш Коля голосил, перенимая тревожную атмосферу.

– Беги за доктором, Саша, скорее! – крикнула Надя, едва увидев сестру. – Мама сегодня уже второй раз так.

Саша, не говоря ни слова, пошла в дом врача, что жил неподалеку и лечил весь бедняцкий квартал за гроши, какие те могли ему дать. Это был юный паренек, только что закончивший институт, он практиковался, выхаживая бедных работяг, часто вообще не беря с них плату, полагая, что тем и так доведется потратиться на лекарства. Саша знала его раньше, он был старше ее лет на шесть и когда-то в детстве они иногда сталкивались за играми.

– Что случилось с тетей Наташей?

– Не знаю. Лежит в обмороке.

Саша все продолжала размышлять о своем, нимало не интересуясь, чем захворала мать.

«Да, и этот мне не подойдет. Врач – это, конечно, уважаемо, но он не богаче нас. Лечит бедноту, мог бы хоть, напроситься к богатым, пусть даже и младшим лаборантом, хоть кем».

Доктор осмотрел Наталью, пощупал ей пульс и живот, подозревая несварение, но через некоторое время помотал головой и произнес:

– Вы беременны, сударыня.

Наталья, которой все эти симптомы были знакомы от и до, смущенно ответила:

– Я догадывалась, но… сейчас это так некстати, что мне действительно, было бы лучше страдать от несварения.

Когда юноша ушел, Надя подсела к матери, поцеловала ее и сказала:

– Теперь тебе надо больше отдыхать.

– Что ты, дочка. Я и так теперь в тягость вам с сестрой. Мне тоже надо поискать себе работу. Я собиралась попросить тебя, чтобы ты похлопотала обо мне на фабрике. Я могла бы занять место Сашки.

Саша стояла рядом, почернев от негодования. «Даже напоследок успел напаскудить!»

– Мама – сказала она, с трудом разжимая зубы, – а ты никогда не думала, что пятеро детей – это уже многовато для такой бедной семьи, как наша?

Наталья подняла на дочь свои большие голубые глаза, грустные и потускневшие, но прежде чем успела что-то ответить, Надя жестом попросила Сашу уйти. Та пожала плечами, но, выходя, бросила:

– Дело ваше. Только способы все же есть.

Через пару дней, поняв, что мать не собирается следовать ее совету относительно новой беременности, Саша оставила ее в покое, но у нее появился повод проверить, действительно ли юный доктор такая уж неподходящая партия или все же, имея рядом практичную и умную жену, он окажется довольно покладист, чтобы им можно было руководить на полную катушку. Уж тогда Саша наставит его на правильную дорожку, говоря, кого стоит лечить, кого нет и с кого сколько брать.

– Привет, Сережа.

– Сашенька! Что-то случилось?

– Не совсем. С мамой все нормально. Но мне нужен твой совет.

– Что-то с тобой?

– Нет, бог миловал, – она улыбнулась ему слегка кокетливо и, взяв под локоть, повела во двор.

– Если я чем-то могу помочь, рассчитывай на меня, – он взял ее руку и легонько пожал.

– Спасибо. Я потому и пришла. Понимаешь… мы сейчас особенно стеснены во всем… это из-за отца с Мишкой. Да, ты знаешь. А тут еще этот ребенок. Его никто не ждал, тем более сейчас. И так нас пятеро, куда уж больше? В общем, мама попросила меня тайком поговорить с тобой о том, чтобы не допустить этого младенца. Ну… есть же способы… в нашем положении по-другому никак.

– Сашенька! – молодой человек в ужасе отстранился от нее. – Что ты такое говоришь?!

– Тс-с, Сережа. А что нам делать?

– Это грех!

– Ты же доктор! А обрекать на голод детей – это не грех? Отец и брат – основные кормильцы, сейчас в тюрьме. Маме надо работать. А кто возьмет беременную на работу?

– Но, когда Андрей Михайлович выйдет, ребенок только родится. Он сразу найдет работу и вот вам решение.

– Сережа, мама не хочет это дитя. Ее можно понять. Мы едва сводим концы с концами.

– Саша, что ты мне предлагаешь? Чтобы я убил чью-то жизнь?

– Нет, чтобы спас эту жизнь.

– Саша, прости, но… не надо со мной об этом говорить, – он сделал каменное лицо.

– Ты думаешь, я хотела тебя обидеть? Извини. Но мы все в прострации. Нам плохо.

– Ребенок – это божий дар. Я вообще удивлен, что тетя Наташа попросила о таком! Она всегда думала иначе!

– Обстоятельства иногда все меняют. Она в отчаянии, у нее здоровье уже не то.

– Тем более. Здоровье. Она же может умереть! Ты слышала, сколько таких женщин умирало? Это сильнейшее потрясение для женского организма!

– Сережа… ну, хочешь… я дам тебе деньги? У меня есть сбережения.

– Саша! – молодой человек побелел. Он окончательно высвободился из ее полуобъятий и отступил на пару шагов. – Деньги это лишь металл и бумажки, они не стоят того, чтобы из-за них брать на душу грех. Даже за очень крупную сумму, я никогда и никому не сделаю подобной процедуры. Никогда и никому!

– Тогда ты так и останешься бедняком, – холодно произнесла девушка, убедившись в бесполезности своей попытки.

– Зато честным. Для меня это превыше.

Поставив крест на докторе, Саша снова принялась искать себе жениха. Дни летели, становилось очень холодно, работа в лавке надоела не меньше фабрики, да еще Наталью не приняли на Сашино прежнее место, заметив, что женщина нездорово выглядит и имеет так много детей.

Из окошка хлебной лавки, Саша видела лавку кондитера. Гриша приветливо махал ей рукой время от времени, подзывая войти, а иногда сам навещал приятельницу и они болтали о том и о сем, пока не было покупателей.

– Что-то ты мрачная в последнее время. Что стряслось? Этак, вся твоя красота меркнет.

– Жить тошно, – отвечала девушка, подперев щеку рукой и облокотившись о прилавок.

– Вот те на! Солнце светит, снежок идет, воздух чистый, конфеты вкусные, чего еще надо для счастья? – хохотал молодой человек.

– Ой, да что я с тобой говорю?! Тебе бы только поесть, поспать, да… не знаю, что еще!

– Я человек простой. Мне многого не надо. А ты так и скиснешь рано или поздно, мечтая неизвестно о чем. О чем же, хоть?

– О женихе!

– Ну, дело ладное. Все девушки мечтают, – он приосанился. – Только, чего хмуриться то? Жених – вот он, перед тобой. Хоть сейчас готов обвенчаться с такой конфеткой.

Саша залилась ироничным смехом, потом осклабилась.

– Не раскатывай губу. Я – не все девушки и мне нужен особенный жених.

Гриша выпятил подбородок и снова ссутулился.

– Это какой же? Богатый, как набоб, красивый, как бог или чтоб сгорал от любви к тебе?

– Нет, не богатый и не красивый. Но с чином и, более или менее стабильным положением, характером тихим, не склонным к суровости, а уж возраст и внешность значения не имеют. Если знаешь кого, так познакомь?

Гриша почесал затылок.

– Так ведь… Аркадий то Степаныч, вроде, точный портрет.

– Какой Аркадий Степаныч?

– Да, ты ж его видела! Когда впервые ко мне в магазин зашла. Ты еще тогда принялась кусать пирожные прямо у прилавка, и это выглядело так потешно, что мы с этим стариком не могли оторвать от тебя глаз! Помнишь?

– А! – спохватилась Саша, припоминая старика в костюме мажордома. – Тот, что у графа Зуева?

– Он самый.

– Да, да… примерно такой мне и желателен… как я про него забыла… но он уже совсем стар, что ему до меня…

– Как сказать? Он стар и одинок, но как-то однажды посетовал мне на это. Ничего конкретного, конечно, но, мало ли… хочешь, познакомлю?

– Еще бы! Только… поажурнее, что ли…

– Как скажешь.

– Отлично. Когда?

– Он заходит по вечерам. Больше сам, хотя иногда посылают горничную.

– О! Как раз скажи ему, что я хотела бы стать горничной.

– Не учи ученого. Я сам знаю, что говорить. Можешь мне довериться.

– Кстати, а почему мажордом ходит за пирожными для графини? Насколько я знаю, такая работа не входит в круг его обязанностей?

– Очень просто. Старик в том семействе еще и вместо эконома, ему негде бывать. Он целый день занимается бухгалтерией, сидя в маленьком кабинетике, к вечеру ему хочется размяться, а поскольку графиня очень благоволит к старику, вот он и убивает двух зайцев одним выстрелом – и ей приятное делает и себе ноги разминает или чего-нибудь еще…

– Хм… он работает в отдельном помещении, наверное, у него и комната вполне солидная?

– Разумеется. Он как-то говорил, что в его возрасте особенно грустно жить в хоромах, где кроме роскоши больше ничего нет.

– Ха-ха! Видать, он изливает тебе душу?!

– Случается.

– Может и мне изольет?

– Посмотрим. Сегодня вечером я его спрошу, как он смотрит на женитьбу в целом, не планирует ли или хотя бы подумывает.

Когда Гриша ушел, Саша вдруг призадумалась. А какой резон ему хлопотать о ней? Может, он рассчитывает на награду? Ладно, можно пообещать все, что угодно, но потом совсем не обязательно это выполнять. Она успокоилась и просто ждала, снова повторяя, как заклинание, свою любимую фразу:

– Любой ценой!

ГЛАВА 7

Вскоре после суда над арестованными с Проточного переулка, родственникам разрешили навещать их раз в два месяца, по воскресеньям. Наталья, Надя и Дима сразу воспрянули духом. Женщины принялись готовить Андрею и Михаилу передачу, а мальчик бегал по всему двору, таская на плечах младшего братика и приговаривая:

– Мы идем к папе!

С вечера Наталья напекла пирожков с капустой, зажарила курицу и счастливая, легла спать пораньше. Саша, чей аппетит разыгрался после длительного пребывания вне стен дома, попросила у матери немного пирожков, на что получила отказ, хотя и в извинительной форме:

– Дочка, я потом еще напеку, а эти оставь для папы с братом.

У Саши слюнки потекли от таких вкусных ароматов, но от ответа Натальи девушка мгновенно вспыхнула и, не считая нужным скрывать свое настроение, выплеснула негодование на мать, полностью отбив у той желание спать:

– А у нас, что, есть лишние деньги, чтобы еще и их кормить? Что мы будем делать, когда у нас не останется ни копейки? Попросим у папы? Мало того, что он всегда жил, как ему вздумается, так еще и сейчас он станет нас объедать! Если сглупил, то пусть, хотя бы, выкручивается сам, а не ставит нас в еще более затруднительное положение. В этом доме работаем только мы с Надей и на нашем иждивении помимо тебя, еще и дети. К тому же, папаша сделал тебе нового и этого, скажешь, не достаточно с его стороны? Тебе не кажется, что нам всем куда важнее хорошо питаться, чем ему и Мише? Я голодная и я сегодня работала. Завтра у меня единственный выходной, я намерена выспаться и наестся. Я этого заслужила хотя бы потому, что заработала и на еду и на отдых. И сейчас я съем эти пирожки, сделанные из муки, купленной на мои деньги. Сколько пирожков ты испекла? Сейчас посчитаю… а… тридцать… отлично, делим на… нас пятеро… по шесть на каждого… вот мои шесть… сколько сейчас съем, столько и съем, но спать лягу абсолютно сытой. Курица пойдет на завтрак… и вообще… сколько еды ты им не носи, а по тюремным законам, они половину отдадут сокамерникам. Так что подумай, несчастная, забитая жизнью женщина, кого ты кормишь и кто тебе дороже: дядьки с волосатыми мордами или собственные дети, которые устают на работе?

Саша ожидала, что мать начнет спорить с ней, но Наталья молчала. Губы ее нервно подергивались, она сидела на постели, не моргая глядя на дочь, седые волосы казались всклокоченными и чуть взмокшими. Женщина попыталась что-то произнести, но у нее выходил какой-то неразборчивый шепот. Саша с отвращением вышла от матери и, сев на кухне за стол, принялась есть пирожки.

– Спасибо, мама, очень вкусно! – бросила девушка, съев первый. – Так приятно после трудового дня сытно поесть домашней пищи! Ну, кто попытается отнять это право у бедной труженицы? Неужели, собственный отец? – съязвила Саша, услышав тихий плач Натальи.

Надя что-то штопала в углу комнаты, пользуясь догорающим остатком свечи. Дима стругал деревяшку, превращая ее в некое подобие солдатика. Когда у Саши с Натальей завязался спор, они не вмешались, но теперь Надя кинулась утешать мать, а Дима, присоединившись к Саше, попросил один пирожок.

– Только один? Тебе полагается шесть, как и всем. Или ты желаешь поделиться с огромными дядьками, от которых воняет, как от свиней?!

– Не-ет… – протянул мальчик. – Я кушать хочу. Я заработал сегодня четвертак! – он гордо вскинул голову, хотя обычно не хвастался, а просто отдавал деньги родителям.

– О! И как же, если не секрет?

– А ты не скажешь папе? – Дима устремил на Сашу взгляд, смешанный с недоверием.

– Чего ради? Вряд ли я вообще его увижу.

– Как так?

– Как-нибудь! – процедила Саша. – Рассказывай?

– Просто… я шел по улице, меня остановил хорошо одетый господин и попросил отнести письмо в один дом неподалеку и дождаться ответа. Я принес ему ответ, а он дал мне монетку. Все.

– Молодец.

Дима улыбнулся. Сестра еще никогда не удостаивала его своей похвалы, да и вообще, редко с ним разговаривала.

Чуть погодя, Надя присоединилась к сестре и брату.

– Мама уснула.

– Я рада, – Саша закатила глаза.

– Не ерничай, пожалуйста. Ты… так грубо с ней говорила!

– Армия защиты взбунтовалась! – Саша тихонько засмеялась.

Дима покосился на сестер, не понимая, на чьей стороне ему сейчас желательнее быть. Саша позволила ему наесться, а Надя? Вдруг начнет отнимать пирожки?

– С одной стороны ты, конечно, права… но… нельзя же пойти к ним совсем с пустыми руками!

– Ну, почему? Можно, например, принести им косточки от курицы. Показать. Пусть обрадуются за то, что нам пока есть, что покушать.

Дима, испугавшись спора сестер, унес свои пирожки в комнату.

– О! – продолжала Саша. – Он думает, что мы отберем у него еду! Бедный ребенок, не правда ли? А, добросердечная Надежда Андреевна?

– Иногда мне кажется, что ты рада тому, что папу арестовали.

– Я даже не буду пытаться этого скрыть.

– Ты так резко изменилась в тот же день, как мы остались одни.

– Ну, не притворяться же мне.

– Ты ненавидишь его?

– Он ничего не сделал, чтобы его любили. Твое отношение к нему мне непонятно, но это твое дело и я не собираюсь вмешиваться. Что же до меня, то я хотела бы более его не видеть.

– Он дал нам всем жизнь.

– Скорее, мама, а не он. Его роль в этом деле, как мужчины, весьма небольшая. Остальное ее заслуга. А он вынудил ее влачить рядом с ним такое убогое существование. И тебе он уготовил ту же участь. Ты будешь дурой, если не воспротивишься ему.

Надя молча утирала слезы.

– Чего ты вечно мокроту разводишь? – всплеснула руками Саша.

– Как я могу сделать то, что ты говоришь?

– Как угодно. Любыми средствами.

– Отец не простит.

– Отец! Отец! Еще не известно, простим ли мы его за все!

– Саша!

– Что, Саша? Благодари бога, что он в тюрьме, вместе с этим твоим, Боташовым. А то сидела бы сейчас в чужой хате, штопала бы ему носки, да вынашивала бы уже Боташова-младшего! Тебе это надо? Подумай, что ты можешь, пока его нет?

– Но он скоро выйдет.

– Не скоро. Ему сидеть еще полгода. Это достаточный срок, чтобы изменить свою жизнь.

– А ты? Что ты задумала? Ты пугаешь меня!

– Не бойся, мой зайчик, – презрительно усмехнулась Саша. – Уж я найду себе партию удачнее той, что мне мог бы найти папаня.

В воскресенье Саша наотрез отказалась идти со всеми в тюрьму, а по возвращению, маленький Дима выпалил сестре:

– Отец отрекается от тебя!

– Хвала всевышнему! – воскликнула девушка и с того дня, ни она, ни Андрей более не произносили имени друг друга, по-крайней мере, при остальных, но мужчина пообещал, что, вернувшись, выгонит непокорную дочь из дому.

Саша и сама уже подумывала об уходе, наводила справки о съемном жилье, но цены ее не устраивали и, поняв, что собственными силами она всех расходов не покроет, все больше укреплялась в мысли, что только выгодное замужество позволит ей жить достойно.

– У тебя плохо с памятью?! – получил от Саши нагоняй молодой кондитер, который уже с неделю почему-то не навещал приятельницу в хлебной лавке.

Гриша скорчил гримасу.

– Рыбка не клевала.

– Что?!

– Старик, как назло, приходил тогда, когда у меня было полно посетителей. Что я мог? Но сегодня наверняка.

– Откуда такая уверенность?

– Я припрятал его пирожные. Если он придет раньше, я скажу, что их доставят только к закрытию. Накладка, мол, вышла.

– А ты не боишься, что не успеешь их продать свежими и завтра тебе влетит?

– Я их хорошо сохраню.

– Ладно.

Саша уже разуверилась в Грише. Стоя за прилавком, она принялась обдумывать, как бы самой познакомиться со стариком.

Но парень, все же, сдержал свое обещание. Этим вечером он наконец-то вызвал пожилого господина на откровенный разговор, начав совершенно издалека, а, сделав Саше знак из окошка, дал ей возможность самой услышать весь их разговор, притаившись в кондитерской подсобке.

– Я, вот, все хотел спросить вас, Аркадий Степанович, если вам скушно одному в… как вы сказали… хоромах, где кроме роскоши ничего нет… отчего же вам, например, не жениться?

Мужчина немного смутился, но, засмеявшись негромко, ответил:

– Наверное, мне об этом уже не мечтать, – в его глазах, мутно-сероватых, с тяжело нависшими веками, читалась невыразимая тоска.

– Но, отчего же? Вы добрый, мягкий человек, неужели женщины могут пренебречь вами?

– Ах, юноша! – старик устремил взгляд куда-то вдаль, сквозь окно, где за вершинами соседних домов уже начинали проступать первые звезды. – В ваши годы я сам ими пренебрегал и теперь мне воздается по заслугам. Кому нужен такой старый хлам, как я? Мне шестьдесят два года, а выгляжу я еще более древним. Я – потомок аристократа, и вырос в роскоши, и жениться мог, да привередничал. И как! Сколько невест было в поле моего зрения, но у каждой я находил какой-нибудь изъян. То осанка не та, то овал лица не устраивал, то вдруг, поглядев, как располнела с годами ее мать, я начинал думать, что дочь ожидает то же самое и тотчас ретировался. В молодости меня интересовала лишь внешняя красота, я не мог найти совершенства и, как Дон Жуан, снискал себе плохую славу у прекрасного пола. Потом мой отец, граф Вележев, вложив основную часть своего состояния в финансирование экспедиции по поиску золотоносной руды, потерпел полный крах и вскоре был разорен. Не пережив такого поражения, он слег и затем умер, оставив меня, мою сестру и нашу мать фактически ни с чем, в заложенном доме, который мы не смогли выкупить. Потом сестра умерла, подхватив лихорадку, мать, не вынеся всех потрясений, утопилась и вот, избалованный графский сыночек, поступает в услужение мажордомом к одному из бывших друзей нашего семейства. Тот, несчастный самодур, то и дело поддевал парня, то бишь меня, напоминая о прошлой жизни, я долго не выдержал и ушел к ныне покойному графу Матвею Зуеву, отцу нынешнего, у которого я служу уже тридцать лет. Ну, а что до женитьбы, постепенно я перестал обращать внимание на женщин, полагая, что теперь уж точно, не найду своего идеала, раз мне нечего будет ей предложить. Так шли годы, и только состарившись, я понял, что упустил все шансы продолжить свой род, хоть и униженный, но славный. Теперь меня окружают лишь служанки… нет, я не горд, это осталось в молодости… но жениться на женщине без манер, без особого ума, не умеющей должным образом следить за собой… ах, чего уж! Стоит ли?

– Как знать, Аркадий Степанович, как знать? – протянул Гриша, косясь в сторону подсобки.

– Я понимаю, что мне на иное не рассчитывать, но приказать самому себе… фактически заставить себя жениться на подобной женщине… однажды я попытался. Да. Но она отказала мне.

– Вот как?

– Я приметил женщину несколько лет тому назад. Ей было немногим больше тридцати, она хорошо выглядела, вдова, ребенок у нее тоже умер, и мне показалось, что с манерами у нее более или менее все сносно, во всяком случае, она была не глупа, и остальному ее можно было бы обучить. Но… она дала мне понять, что я, как жених, уже давно вышел в тираж. Более я попыток не делал, да признаться и достойной кандидатуры не встречал… ах, чего уж я заговариваюсь! Достойной! Сам то каков, старый пень! – мужчина засмеялся с некоторой горечью и стал постукивать пальцами по прилавку.

– А… может быть, стоит попробовать опять? – Гриша очень медленно складывал пирожные в коробку, тянул время, как мог и то и дело поглядывал на Сашу, чье лицо скрывала портьера.

Старик сделал какой-то неопределенный жест. Гриша не понял, но, увидев гримасу Саши, недовольную и нетерпеливую, воскликнул:

– А если я помогу вам?! Ведь вы хотите жениться!

Мужчина поднял на парня удивленные глаза.

– Ты-то? – и захохотал.

– А что? Я знаю одну девушку…

– Ой! Вот уж юных особ прибереги-ка для себя. Не стану я свои седины позорить, прося руки девственницы, раз особа зрелая и неглупая указала мне на дверь.

– Напрасно, Аркадий Степанович. Эта девушка, бедная сиротка, очень хороша собой и, могу поспорить, не менее рассудительна, чем та дама, о которой вы столько сказали. А, не имея семьи, вам и хлопот с такой женой меньше. И… если она согласится стать супругой уважаемого господина в летах, образованного и доброго, то почему нет? К тому же, она отличается отменным здоровьем, а это разве не гарантия удачного продления вашего славного рода? Ведь женщины, они, как цветы – чуть упустишь и все! Пока роза юна и свежа и бутоны у нее сочные! Дети, то бишь, румяные.

– Ох, Гришка! Чего ты хитришь?

– Я? – вздрогнул парень. – Почему?

– Ты так ее расписал… да, кто она тебе? Чего же сам не женишься? Или не нагулялся?

– Она, как я уже сказал, особа не по годам разумная. А я напротив, баламут. Не пара я ей. А девочку жалко. Сам я ей портить жизнь не желаю, а помочь хочу. Мне кажется, с вами ей будет хорошо. И вам за нее краснеть не придется. Жаль бедняжку, работает за гроши, живет у дальней родни, которая ее ни во что не ставит… не жизнь, а слезы одни. И это при ее то красоте!

– Да-а? Интересно. Что, так уж хороша?

Гриша причмокнул.

– Бриллиант! Персик из бриллианта! Как раз тот самый идеал совершенства, который вы искали в годы бурной юности. Только вот, родилась она тому шестнадцать годков.

– Всего шестнадцать?

– Только что исполнилось.

– Дитя! – старик махнул рукой.

– Отнюдь! Женщина!

– Да ты не влюблен?

– Я влюблен во всех женщин сразу!

– Бабник!

Гриша приосанился.

– Мужчина.

– Ох, ох!

– Так как?

– Что?

– Ну… я о Сашеньке.

– А, так ее Сашенькой зовут?

– Сашенькой. Можно и Шурочкой.

Старик прыснул со смеху.

– Аркадий Степанович! Я же от чистого сердца.

– Разумеется.

– Так… как?

– А никак. Вот, если мне так и не доведется жениться, тогда я твою Сашеньку или Шурочку удочерю. Ха-ха! – и старик двинулся к выходу.

– А горничная вашему хозяину не нужна?

– Увы, юноша. У нас полный штат.

– Черт! – прошептал Гриша, чувствуя себя полностью сконфуженным перед Сашей. – Что делать? – он развел руками.

– Старый идиот! – воскликнула девушка, вылезая из подсобки. Глаза ее горели, щеки казались бордовыми.

– Видишь… теперь тебе уж точно, придется довольствоваться мной…

– И ты идиот!

– Я же пытаюсь тебя взбодрить.

– А мне это надо?

– Но я то в чем виноват? – обиделся Гриша. – Что ты попросила, я сделал, а как настроен старик – тут уж я бессилен.

– Да, все вы, мужичье-дурачье! – в дикой ярости вскричала Саша, убегая со всех ног на улицу.

Ей не верилось, что все ее надежды рухнули разом. Такого она уж точно не ожидала. Старик должен был, просто обязан был, хотя бы пожелать посмотреть на предлагаемую невесту, а уж там Саша непременно бы его очаровала. А так что? Этот старый пень повел носом и был таков! Нет, так совсем не годится. Она не из тех сереньких, глупеньких мышек, которыми стоило бы пренебречь, на которых женятся лишь в крайнем случае, а потом стараются побыстрее избавиться. Каково оскорбление!

– Драный козел! – ругалась Саша себе под нос, бредя в бессильной злобе, едва разбирая дорогу.

Ей так не хотелось возвращаться домой, ко всей этой убогости, уже набившей оскомину и вымотавшей все нервы, что девушка шла кругами, максимально удлиняя путь, совсем не глядя по сторонам. В голове все мысли путались, в ушах гудело, в горле стоял ком, глаза жгли слезы, никак не желавшие прорваться наружу.

Что же теперь делать? Ведь этот старик был ее единственной надеждой. Лучшей партии все равно не найти, отец так или иначе выгонит Сашу, когда вернется или выдаст замуж, останется лишь уйти самой, но как осилить даже самую малюсенькую комнатенку при таком мизерном жаловании? Не идти же в бордель, в самом деле, а через несколько лет закончить жизнь, умирая в больнице от какой-нибудь заразы или спиться или того хуже – погибнуть от руки сумасшедшего клиента. Саша столько слышала о подобных случаях, что, вспомнив, затряслась. В ее родном Проточном переулке чего только не происходило. Это был один из самых жалких и неблагополучных кварталов города, кишевший ворами, сутенерами, бунтарями, убийцами и шлюхами. Любую маломальски симпатичную девушку тут пытались склонить к проституции или толкнуть на воровскую дорожку, по этому переулку даже ходить одной было опасно, особенно в темное время суток, и, не будь Саша с Надей дочерями уважаемого местного громилы, чей кулак весил десятки пудов и чей зычный голос способен был оглушить на километр вокруг, наверняка и по их души нашлись бы гиены, толкающие беззащитных девушек в омут. Уж сколько ее подружек детства вдруг исчезало из дому, а потом становилось известно, что одну арестовали за кражу, другую видели в компании дешевых проституток, третью вообще нашли в канаве с проломленной головой…

Не глядя под ноги, Саша вдруг оступилась, больно ударившись лодыжкой о бордюр. Это немного отвлекло ее от черных мыслей, она застонала и оперлась о деревце.

Вокруг не было ни души, сумерки совсем сгустились, вечер вступал в свои права.

Ей было больно ступить.

– Еще и это! – девушка чуть ли не плакала.

Ну, что за мерзкий денек! Все не так! Вот, сейчас из-за угла выйдет какой-нибудь пьяный амбал и, увидев «добычу», не упустит ее.

У Саши выступила испарина от страха. Она медленно ковыляла по тротуару, жалея, что забрела так далеко от дома.

За спиной послышались негромкие шаги, Саше показалось, что идущий нарочно наступает тихо, желая подкрасться и напасть на нее. Она в ужасе обернулась.

При слабом свете газового фонаря обозначилась мужская фигура среднего роста, укутанная в плащ. Человек что-то нес под мышкой и шел неторопливо, словно прогуливаясь.

Саше показалось, что уже очень поздно, хотя было не более семи часов. А людей на улице, как назло, ни души.

Нога болела сильно. Девушка чувствовала себя ланью, попавшей в капкан. Только, скоро ли придет волк?

Саша приготовилась обороняться. Сняла варежки, обнажив десяток остреньких ноготков, и приоткрыла рот, думая, чем воспользоваться раньше: ногтями или зубами.

Фигура мужчины потихоньку приближалась. Саша отвернулась, крепче оперевшись об очередное деревце и старалась не смотреть вокруг.

– Что-то случилось, барышня? – зазвучал пожилой голос, вдруг показавшийся Саше очень знакомым.

Она резко обернулась и не поверила своим глазам. Перед ней стоял тот, из-за кого она так расстроилась и на кого столько всего возлагала.

– Э… да… – выжала девушка из своего сдавленного комом горла. – Я оступилась и теперь…

– Позвольте, я помогу вам. Куда вас проводить?

– Тут, не очень далеко… если вас не затруднит, господин.

– Отчего же? Пожалуйста. Обопритесь о мою руку.

Капюшон накидки Саши скрывал ее лицо, но когда он упал, и при слабом свете фонаря ее голова обнажилась, мужчина воскликнул:

– Да вы мне, кажется, знакомы!

– Разве? – удивилась Саша.

– Конечно. Я видел вас у кондитера не очень давно. Вы… прошу прощения… так забавно ели пирожное, как будто это маленькое удовольствие представилось вам впервые.

– Ах, вы правы. Я тогда… не очень прилично себя повела. Припоминаю, на меня тогда люди пальцем показывали. Да, вы тоже мне знакомы.

– Я рад. Значит, теперь вы не станете меня опасаться.

– Отчего мне вас опасаться?

– Ну, как… незнакомый мужчина, хоть и старый, но держит вас за руку…

– Ах, господин! – она улыбнулась, искоса взглянув на него.

– Меня зовут Аркадий Степанович.

– Очень приятно. А я Саша.

– Сашенька? Шурочка, значит?

– Можно и так.

– Так вы… – он вдруг остановился, его брови, седые, аккуратно подстриженные, взлетели, чуть ли не на лоб.

– Чем вы так удивлены? – догадалась Саша, не подавая виду, продолжая играть ямочками на щечках и щебетать медовым голоском.

– Нет, нет… я просто подумал… Сашенька и Шурочка звучит так мило, нежно… и вы сами такая редкая красавица!

– Ах, не надо, прошу вас, – зарделась девушка, пристально наблюдая за стариком краем глаза.

– Когда я был молод… да, да… когда-то очень давно, я все же был молод… я мечтал хотя бы увидеть девушку вашей внешности, но… увидел ее только теперь, когда уже так стар!

– Ах, ну что вы! О чем вы? Разве о мужчинах говорят, что они стары? Говорят иначе.

– Это как же?

– Что они зрелы.

– Вы мне льстите, Сашенька.

«О, это сколько угодно!» – почти радовалась она, крепче цепляясь за руку старика.

Они медленно пересекли несколько дворов на соседних улицах и подошли к ее дому.

– Здесь я живу.

– С родней?

– С тетей. Ох и обругает она меня сейчас! – Саша сделала испуганное лицо и даже пустила слезинку.

– Как же так? – старик искренне встревожился.

– Понимаете, Аркадий Степанович… я обещала ей прийти пораньше, почистить курятник, натаскать воды, приготовить хлеба… но из-за того, что мне вздумалось немного прогуляться, со мной случилась эта беда и теперь…

– Но вам сейчас необходимо дать ноге отдохнуть и сделать холодный компресс.

– О, нет! Я обязана выполнить все, что пообещала тетушке. Она и так великодушна, что позволяет мне у нее жить.

– Сашенька! Вы рискуете не поправиться в ближайшее время!

– У меня нет выбора, – всхлипнула она.

– Ну… не плачьте, не надо, – старик проникся к ней такой жалостью, что невольно обнял девушку за плечи, а Саша, пользуясь моментом, полила слезы сильнее, буквально дрожа в его руках.

– Ах, простите. Я так… неприлично себя веду!

– Что вы, что вы… скажите, могу ли я для вас что-нибудь сделать? Чтобы ваша тетушка не ругала вас? Может быть, я скажу ей, что это я виноват в вашем несчастье, дам немного денег, и она не станет заставлять вас сегодня работать…

– О, нет! Аркадий Степанович! Вы слишком добры, но я не заслуживаю… вы и так безмерно помогли мне, проводив до дому, если бы ни вы, на меня могли бы напасть… я и так перед вами в долгу.

– Что вы, Сашенька. Помочь даме – это вечная и святая обязанность джентльмена. Тем более, что мне было приятно вам помочь. Мне, старику, сидящему в четырех стенах, вдруг явилась такая нимфа! Вы заслуживаете лучшей доли, простите за прямоту.

Саша вспомнила Фердинанда. Он тоже так сказал. Какое совпадение! А может быть, правда? Она не создана для бедности?

Саша наблюдала за движением глаз старика. Он оглядел ее калитку, потом посмотрел вглубь двора и на ветхий домишко.

– Простите, Аркадий Степанович, но… мне ли добиться чего-то иного? У тети много детей, муж умер, я ей опора и поддержка. К тому же, завтра мне идти на работу… я, пожалуй, пойду. Благодарю вас за все и надеюсь, мы еще увидимся. В хлебной лавочке, где я работаю, всегда есть свежие, вкусные булочки и это напротив кондитерской. Вы заходите, я буду рада вам. Вы добрый, интересный человек и я так благодарна вам за помощь! Спокойного вам вечера!

– Спокойного вечера и вам, Сашенька. Я обязательно зайду навестить вас как-нибудь.

Саша медленно заковыляла по двору, слушая, как удаляются шаги старика. Обернувшись и удостоверившись, что он ушел, девушка легко вскочила в дом по ступенькам, совершенно забыв о боли в ноге, которая прошла еще по дороге и, встретившись с домочадцами, уже севшими ужинать, воскликнула:

– Добрый вечер, рабочий класс! Что на ужин?

ГЛАВА 8

Саша была уверенна, что теперь удача никуда от нее не скроется. После такой неожиданной встречи со старым мажордомом, просто не могло быть иначе, казалось, сама судьба взяла эту девушку под свою опеку, раскинув над ее головой широкое и теплое крыло.

Следующим днем Саша очень ждала Аркадия Степановича, задержавшись в лавке дольше, чем надо и вглядываясь почти во всех прохожих мужского пола. Но вот, окончательно стемнело, торговля окончилась, а желанной встречи так и не произошло. Ее охватило негодование, смешанное с отчаянием. Она побежала в кондитерскую и прямо с порога воскликнула:

– Он не приходил?!

– Конечно, был. С пару часов назад. Как всегда, купил для своей госпожи лакомств и ушел.

– А про меня говорил? Хоть что-то?

– Чего-чего? Мне казалось, вчера…

– Я не об этом! Он попался мне по дороге, мы познакомились… долго рассказывать!

– О, я вижу, ты одержима этим стариком!

– Дурень! Просто случайность! Так что, он ни слова обо мне не сказал?

– Ни даже полслова, – холодно ответил Гриша, обидевшись на нелестное обращение.

Саша в ярости убежала, даже не посчитав нужным извиниться. Гриша покачал головой, глядя ей вслед.

Значит, все ее старания прошли даром! И эта неожиданная встреча и все очарование, пущенное в ход и жалостливая история, все даром? Этот старик был всего в двух шагах и не потрудился заглянуть к ней! Конечно, не захотел. А может, постеснялся? Тогда, еще не все потеряно. Немного приручить и можно будет всерьез на что-то рассчитывать. То, что их знакомство состоялось при таких необычных обстоятельствах, то, что Саша исполнена по-отношению к нему благодарностью, может немало помочь. Теперь, встретившись где-то так же случайно, ей не зазорно будет самой окликнуть его и подойти, чтобы еще раз поблагодарить. Хотя бы так. И вот, вторая встреча, как он от нее не беги, состоится.

Сидя за тарелкой борща, Саша продолжала думать о старике, не слыша ничего, о чем говорили домашние, пока чья-то рука не дернула ее за локон волос.

– Дима! – вскипела девушка, разозлившись, что ее размышления так резко прервали. – Чего тебе, заморыш?!

– Мама! – заорал мальчик, корча гримасу. – Скажи ей, чтоб не обзывалась!

– Сейчас же замолчи! Меня от тебя тошнит!

– Саша! Перестань! – вмешалась Наталья. – Вы, как двое мальчишек, ей богу!

– Чего ему понадобилось?! Сейчас как выпорю!

– Это не ему понадобилось. Я уже три раза позвала тебя, а ты не откликалась. И попросила, чтобы Дима тебя потеребил.

– Что случилось? – безо всякого интереса спросила Саша, полагая, что опять услышит какую-нибудь ерунду насчет хозяйства или отца.

– Папа передал записку, требует, чтобы в следующее свидание ты его навестила, – вмешалась Надя, до сих пор сидевшая в углу за шитьем.

– Не стану, – Саша с грохотом швырнула ложку в тарелку, едва не разбив ее. – Чего ради? Чтобы опять услышать то, с чем я не согласна? Это глупо.

– Но это его требование, – пыталась убедить дочь Наталья.

– А твое, мама? У тебя есть какие-нибудь требования к мужу?

– Я жена и обязана слушаться его.

– А, значит, мужчине – все, а женщине лишь то, что он скажет? Я не согласна с таким положением дел. Если он зовет меня, чтобы навязать свою волю, то у меня имеется своя и чужая мне не нужна. Ведь, в отличие от вас, я ценю свою индивидуальность.

– Вот, вернется отец, и ты со своей «индивидуальностью» будешь иметь бледный вид. Тебя это не беспокоит? Если нет, то очень глупо.

– Надежда Андреевна, вы не учитываете самого главного, а ведь я уже не раз об этом говорила.

– О чем же?

– О том, что я не намерена больше никогда видеть нашего батюшку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.