# Руководство к действию на ближайшие дни

Йоав Блум

«Руководство к действию на ближайшие дни» молодого израильского писателя Йоава Блума каждому, любому не поможет. Оно пригодится лишь неудачнику Бену Шварцману, бывшему библиотекарю на три четверти ставки, который к тому же совсем не пьет. Странные советы дает ему книга, запугивает и поддерживает, и среди прочего рекомендует к употреблению крепкие спиртные напитки особых достоинств. Если он этим наставлениям последует – что будет? Проснется ли он просто с тяжелой от похмелья головой или, может, совсем другим человеком?.. Вдруг «Руководство» поможет ему защититься от агрессивного мира? Или, напротив, в ближайшие дни Бен поймет условность границ между силой и слабостью, опытом и невинностью и растворится в этом самом мире?.. И справится ли со всем этим Бен Шварцман?

А все мы – каждый, всякий, ты, я – обречены ли оставаться только собой? Может, никому не вырваться из собственного заколдованного круга, пока некий Йоав Блум не написал «Руководство к действию» специально для него?..

Впервые на русском языке!

Yoav Blum

THE GUIDE TO THE NEXT FEW DAYS


Copyright © 2014 by Yoav Blum

All rights reserved


Серия «Большой роман»


Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».


© А. Л. Полян, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство Иностранка®

* * *

> Кудрявой Сигаль Фучкин,

> поклоннице Джонни Деппа


## 1

Во-первых, давай-ка поговорим начистоту.

Ты лежишь в кровати, все еще одетый. Правда, ботинки снял – уже хорошо, спасибо.

Читаешь книгу: держишь ее на весу одной рукой, а другую положил под голову. И вдруг понимаешь: что-то не так.

Твои подозрения, в сущности, оправданны. Но ты, видимо, решил прочесть еще несколько строк.

Постельное белье у тебя бежевое, на стене напротив кровати висит до ужаса банальный пейзаж с закатом, на тумбочке – светильник, который ты никогда не включаешь: тебя бесит, как он жужжит. Картинку ты тоже хочешь заменить. Понимаю, на твоем месте и я бы так поступил. Ведь эта – как в гостиничном номере. Нужно найти что-нибудь менее хрестоматийное, хоть с какой-никакой изюминкой.

Эту книжку ты купил, поддавшись секундному порыву, час назад и главным образом потому, что на последней странице обложки напечатано твое имя. Ты подумал, что это просто забавное совпадение. Но это не так. Я серьезно, книжка – специально для тебя, и тебе еще предстоит это понять.

Понять, что эта книжка создана специально для того, чтобы ее прочел ты, – очень важно. Это поможет тебе выжить в ближайшие дни.

У двери – твоя сумка, тяжелая, набитая под завязку без разбора – совершенно бесполезными распечатками интернет-сайтов, книжками, которые никто не читает (ну, то есть никто, кроме тебя).

Надо сказать, с твоей стороны весьма безответственно было оставлять там сумку. Когда дверь твоей квартиры взломают – а это случится примерно через… дай-ка посмотрим… одиннадцать минут, – ты явно не захочешь, чтобы они нашли то, что ищут, прямо у входа. Ах, какое дилетантство с твоей стороны!

Выплюнутая жвачка в боковом кармане тоже не делает тебе чести. Ты уже забыл о ней, я знаю. Но она лежит там. Пакость какая.


Нет-нет, не отвлекайся, читай дальше!

Ты приподнялся, опершись на локоть, – и очень скоро соберешься отложить меня в сторону и пойти умыться. Не делай этого.

Я знаю, все это неприятно, но, поверь, я на твоей стороне.

Тебя зовут Бен, тебе тридцать лет, ты работаешь в местной газете, которую толком и не читаешь. Твоя задача – добавлять интересные подробности в статьи. У тебя в голове куча бесполезных фактов, ты знаешь? Но не будем об этом. Сейчас есть куда более срочные дела.

Тебе слегка не по себе, я знаю. Мне до сегодняшнего дня не приходилось испытывать ничего подобного, но тут уж я согласен: вдруг обнаружить, что книжка, которую ты читаешь, ведет диалог с твоими мыслями, – это любого собьет с толку.

Лучше дыши глубже. Набери побольше воздуха в нос – и медленно выдохни через рот.

Через рот, я сказал!

Отлично.

Знаешь что?

Остановись-ка. У тебя получится.

Отложи книгу на секунду, пусть полежит на кровати. Ляг, следи за вдохами-выдохами. Успокойся.

Теперь можешь даже сходить умыться, как и собирался.

Но обязательно возвращайся, нужно же дочитать.

О’кей. Так лучше?

Прекрасно.

Так вот, я хочу, чтобы ты сделал следующее: спокойно, без паники, встань и подойди к окну.

Подходи сбоку, чтобы тебя не заметили.

Теперь немного задерни занавеску и выгляни на улицу: нет ли там человека в черном плаще и синей бейсболке?

Он стоит в стороне, но смотрит прямо на твое окно. Постарайся, чтобы он не заметил, что и ты на него смотришь. И снова слушай меня.

Снова слушаешь, прекрасно.

Будь здоров, кстати. Да, занавески у тебя страшно пыльные. Но этим ты займешься как-нибудь в другой раз.

Ты заметил его, не правда ли?

Так вот, знай, что через несколько минут ему надоест стоять там и ждать и он подойдет к твоему дому. Медленно поднимется по лестнице, спокойно так, и позвонит в твою дверь. Потом постучит несколько раз, и если ты ему не откроешь – он взломает ее, зайдет в квартиру – и начнет переворачивать все вверх дном.

Нет, ну не в прямом смысле – «переворачивать». Когда ты вернешься в квартиру, в ней не будет свалки из пустых ящиков комода или, там, груды перьев из подушек в ванной. Так он не работает.

Он не такой, как все обычные взломщики. Он внимательно осмотрит все, что есть в квартире, но не оставит даже отпечатков пальцев.

Понимаешь, у тебя есть одна вещь, совершенно исключительная, которая очень интересует одну группу людей.

И сейчас эта вещь у тебя в сумке, под дверью.

Ясное дело, что, если ты откроешь ему дверь, все будет гораздо хуже. Он может тебя убрать глазом не моргнув. Мы с тобой и то испытываем больше эмоций, когда давим тараканов. Вспомни, когда ты в последний раз это делал. Потом было минут пять… скажем, смятения, да?

Так вот, у таких людей, как тот, который сейчас поднимется к тебе, набор инстинктов совсем другой. Если тебе что-нибудь попадет в глаз, ты моргнешь. А если ему кто-нибудь попадет в поле зрения – он свернет этому кому-нибудь шею. Похоже, но не совсем.

Ты просто препятствие на его пути. Лучше будет, если тебя не окажется здесь, когда он придет.


И тут появляюсь я.

Послушай меня. Точнее, читай меня внимательно.


Пойди в кабинет и возьми в углу маленький рюкзачок.

Вынь из него все.

Положи в него меня, бинты из шкафчика с лекарствами, который у тебя в ванной, зубную щетку, бутылку виски – из сумки, которую ты положил под дверью. Ну и кошелек, естественно.

После этого убирайся из дома – как минимум, на ближайшую ночь. Но сейчас, мой новоиспеченный друг, выйти через дверь у тебя уже не получится. Человек в бейсболке войдет в дом с минуты на минуту. Боюсь, что тебе придется вылезать в окно. Не в спальне, а в кабинете. Да, вон в то.

Там есть на что встать ногами, не волнуйся. На стене имеется выступ. Надень что-нибудь потеплее, какую-нибудь куртку, повесь рюкзак на спину, заберись на подоконник – и выходи в окно. Первые два с половиной метра придется идти медленно, ставь пятку одной ноги прямо к носку другой – и так, пока не дойдешь до водосточной трубы. Слава богу, что ты живешь в доме, на котором снаружи еще есть водосточные трубы.

Спустись по ней – тоже осторожно! Не возвращайся домой до утра. А еще лучше, если ты придешь дня через три.

А теперь самое главное:

не забудь взять меня с собой.

Ближайшие дни будут сумасшедшими – но на меня ты сможешь положиться. Просто пользуйся этой книгой как следует.

Каждый раз, когда будет нужно, – бери меня, открывай случайным образом на любой странице и читай. Но только когда это будет действительно необходимо, хорошо?

Когда придет время – я объясню тебе, что делать дальше.

А сейчас – вали отсюда. Времени у тебя – минута-полторы.

До встречи.

## 2

Мама дорогая, какая странная приемная!

То, на чем он сидел, – те, кто здесь работал, почему-то настойчиво называли это диваном (например, говорили: «Подождите здесь, на диване, через пару минут я освобожусь и подойду») – издавало скрип, стоило Бену лишь пошевелиться или даже просто глубоко вздохнуть. Предчувствие говорило ему, что, если он сдвинется вправо сантиметров на двадцать, его задница окажется, по крайней мере, на обивке, но он боялся, что диван издаст слишком громкий вопль, – и тогда немедленно на защиту к нему прибежит чувак с оружием, не дав ему даже рта раскрыть, чтобы объясниться.

Вообще, обстановка производила впечатление полного хаоса. Сбоку стоял книжный шкаф – в нем было сложено огромное количество вещей, которые вовсе не были книгами. Абажуры, например, или небольшие скопления предметов, похожих на пергаментные свитки.

Одна стена – зеленоватая, а та, что напротив него, – кремовая. От стены до стены – толстый, узкий и длинный ковер – дикая мешанина давно выцветших красок, которая выглядела как глубокий психоделический трип. На ковре – низкий столик, и на нем – набитая опилками голова леопарда, которая когда-то, судя по всему, висела на стене, рядом – пергаменты. Казалось, что леопард проиграл в покер и все еще воет от досады, хотя игра закончилась уже несколько лет назад.

Бен задумался: кому пришло в голову притащить голову леопарда в приемную адвоката? Да и ковер… Некоторые вещи невозможно понять, если не проникнешь в голову к тому, кто их сделал. Больше всего Бена изумляло огромное, как на заводе, окно, из которого мог бы открываться панорамный вид на город, располагайся кабинет этаже на пятидесятом, но здесь, на четвертом этаже и с этой стороны, из него открывался вид разве что на многообразие водяных баков на крышах Гивъатаима[1].


Солнце уже садилось в море, и водяные баки жадно глотали последние его лучи.

Обычно в это время он задумчиво брел к дому. На пути, который отделял одиночество на работе от одиночества дома, Бен мог отвлечься от своих мыслей, сосредоточиться на том, как он идет, не наступать на стыки тротуарных плиток – и не потому, что это важно, а потому, что так интереснее. Просто чтобы снять напряжение и не совершить какой-нибудь непоправимой ошибки.

Дорога обычно занимала семнадцать минут: от двадцати четырех до двадцати пяти тысяч шагов. Естественно, в дождливые дни – или когда он нервничал и шел быстрее – число было другим. Например, если он уходил с работы попозже, то до дома шел слишком широкими шагами – и тогда их было всего двадцать три тысячи.


Бен снова убедился, что сумка лежит как надо, – он поставил ее на пол между ногами.

В сумке было полно бумаг, которые давно пора выкинуть, и разных книг, которые нужно прочесть, чтобы добавить всяких подробностей в позавчерашний репортаж. Рядом с распечаткой текста о том, как где-то ждут международную группу спасателей, лежали сломанный маленький калькулятор, кусочки пазла – поди знай, что это – части неба или воды, – обертки жвачки, пастилки, старые монеты, просроченный баллончик слезоточивого газа, пакет соевого молока, который чудом еще не порвался, и несколько журналов, свернутых трубкой, причем максимально неумело.

А, и еще маленький нетбук, на диске которого – почти вся жизнь Бена. Он всегда верил в резервные копии – просто ему ни разу не удалось претворить в жизнь эту веру.


Дверь около дивана распахнулась – и на пороге возник женский силуэт.

Это была молодая девушка, с блестящими, черными, коротко стриженными волосами, одетая в синие джинсы и облегающую черную блузку. В одной руке у нее была бутылка виски, другой она запихивала в задний карман джинсов конверт. Она равнодушно скользнула глазами по Бену и его дивану и, перед тем как выйти из приемной, еще раз обернулась на прощанье, изобразила улыбку уголками губ и закрыла за собой дверь.

Из-за двери, откуда только что выскочила девушка, высунулась седеющая и лысеющая голова.

– Пожалуйста, входите, господин Шварцман, – сказала голова и снова исчезла.

Бен медленно встал с дивана (который издал обиженный скрип) и взял с пола свою сумку.

Он одернул футболку, провел пальцами по волосам. Не потому, что решил привести себя в порядок перед встречей. Он вообще не понимал, зачем он здесь находится. Это была просто привычка: после этой небольшой процедуры он меньше нервничал.

Непонятных и непредсказуемых встреч он не любил.

Неуверенной походкой он вошел в комнату.

– Входите, входите, – кивнула лысеющая голова, возвышающаяся над широким деревянным столом. – Садитесь, пожалуйста.

Хозяин указал на стул напротив.

В офисе, в отличие от приемной, был полный порядок и почти футуристический дизайн.

За спиной адвоката тянулись полки книг, без пыли, с матовыми стеклами. На столе – белый блестящий ноутбук, надкушенное огненно-красное яблоко; рядом – стандартные семейные фотографии и канцелярская подставка для ручек. Адвокат Стушберг сидел в высоком черном директорском кресле. Кресло напротив тоже выглядело так, что на него можно сесть не боясь.

Паркетный пол.

На стене – дипломы, фотографии с министрами и даже одной топ-моделью с застывшей улыбкой.

Кондиционер.


Бен сел и положил на пол сумку, которая немного раскрылась, как обычно. Полсекунды помедлил, потом опомнился и протянул руку через стол.

– Здравствуйте.

Стушберг пожал его вялую руку.

– Здравствуйте, – сказал он. – Спасибо, что зашли. Я так понимаю, что мой звонок был для вас большой неожиданностью.

Бен пожал плечами. Он никогда не знал, как отвечать на то, что и так само собой разумеется.

Адвокат положил руку на стол.

– Ладно, – сказал он и постучал пальцами по столешнице. – Значит, так.

Он развернул к Бену фотографию, которая лежала на столе:

– Узнаете, кто это?

Бен наклонился и поправил очки:

– Э-э-э… справа – вы, мне кажется.

– Верно.

– А слева, если я не ошибаюсь, – Хаим Вольф. Вы оба здесь моложе, чем сейчас.

Стушберг улыбнулся и покачал головой.

– Гораздо моложе, – сказал он. – Эта фотография сделана лет сорок назад, когда мы оба были молоды и красивы. Но я рад, что вы узнали нас обоих. Особенно Вольфа.

– Вольфа? Так это из-за него я здесь?

– Мы с Хаимом Вольфом встретились всего за два месяца до того, как был сделан этот снимок, и могу сказать, что уже через пятнадцать минут этот парень мне понравился. Он был старше меня лет на пятнадцать, но, несмотря на разницу в возрасте, мы подружились. За многие годы мы набедокурили вместе немало, но почему-то в последнее время связь между нами практически прервалась. Я понятия не имел, что с ним. И вдруг год назад он позвонил мне. Я узнал, что он живет в доме престарелых, что у него нет родственников и к нему никто не приходит, что дела у него шли… как бы сказать… не лучшим образом.

Бен хотел сказать, что еще совсем недавно думал, что Хаим Вольф – один из самых здоровых и жизнерадостных стариков, которых он когда-либо встречал; и вот неделю назад узнал, что тот умер во сне. Но человек, сидящий напротив него, говорил так вдохновенно, что встревать и грузить его фактами не хотелось.

– Вольф попросил, чтобы я заехал к нему в дом престарелых, а я, разумеется, охотно согласился. Встреча получилась хорошая. У Вольфика всегда было чувство юмора. Жизненный опыт, понимаешь, дает тебе перспективу. Так или иначе, после того, как каждый рассказал о своем: я – о своих женщинах, а он – о своих медсестрах, – выяснилось, что Вольф позвал меня, чтобы написать завещание. «Ты единственный адвокат, кого я знаю, – сказал он. – Тебе известно, что с твоими коллегами я не в ладах, а мне нужен тот, на кого я могу положиться».

В тот вечер мы сидели и вместе писали завещание. Одно из наиболее странных завещаний, которые мне когда-либо пришлось записывать. Все, что было у Вольфа – по крайней мере, в его комнатке в доме престарелых, – он решил оставить тем, кто заботился о нем. Другим людям он попросил отдать всего две вещи: две бутылки старого виски, к которым он, видимо, относился особенно трепетно.

Стушберг повернулся в кресле, снова постучал пальцами по столу, искоса посмотрел на Бена:

– Откуда вы знали Вольфика?

Бен не знал, какую версию хочет услышать адвокат, и выбрал самую краткую.

– Иногда я приходил к нему в гости. Мы сидели, болтали, играли в шахматы. Он любил шахматы, особенно когда выигрывал.

Стушберг кивнул:

– Да, он любил выигрывать. – Он потер лоб, как будто пытаясь успокоить разбушевавшиеся мысли. – Я не работаю адвокатом уже почти десять лет, – сказал он. – Я ушел из профессии, пусть и неофициально. Я занимаюсь то театром, то дизайном интерьеров, но самый большой заработок приносят коллекционеры. Люди, которые собирают самые разные вещи, обращаются ко мне с просьбой найти какой-нибудь редкий экземпляр. Я езжу по всему миру – и получаю за это неплохие гонорары. Живу куда лучше, чем когда работал адвокатом. Но Вольф не знал, что я бросил адвокатуру. Уверял, что в деле, которое касается двух этих сраных бутылок виски, он может положиться только на меня.

На несколько секунд Стушберг опустил голову, а потом встал и отошел к стене. И пока Бен думал, которой из новых профессий адвоката приемная обязана своим дизайном, тот открыл стеклянную дверцу и набрал код из пяти цифр. На высоте человеческого роста находился сейф.

Послышался свист – и звук отодвигающегося засова.

Бен отклонился: адвокат / театральный деятель / дизайнер интерьеров / антиквар грохнул бутылку на стол.

– Гленфиддик, – сказал Стушберг. – Тридцать лет. Виски, не ерунда какая-нибудь. – Он нежно провел пальцами по бутылке. – Крепкое, но с фруктовым насыщенным вкусом, с медовыми и пряными нотками и отличным «дымным» послевкусием. – Он посмотрел на Бена. – Не понимаете, о чем я?

– Я не пью, – сказал Бен. – У меня… э-э-э… алкоголь не усваивается.

– Ничего страшного, – ответил Стушберг. – Я пью, и немало, но и я понятия не имел, что это за виски. Я почитал о нем лишь после того, как получил его от Вольфа, и теперь могу цитировать красивые фразы со словом «фруктовый». Но ведь есть вещи, которые нужно чувствовать, а не только представлять себе. – Он достал из ящика два блестящих стакана. – Хотите, вместе попробуем?

Бен уставился на него и лишь через пару секунд сообразил, что ответить:

– А, не. Я не пью. Не сейчас. Лучше сохраним его для другого случая.

Поставщик антиквариата разочарованно скривился.

– Ну ладно, – сказал он, – но вы должны уметь пить виски.

Он наклонился к растерянному молодому человеку и деловито стукнул пальцем по столу:

– Не отказывайте этому напитку в заслуженных почестях. Он тридцать лет ждал вас в бочке. Тридцать лет! И это не считая того времени, что он провел в бутылке. Есть бутылки, которым лет сорок-пятьдесят… Этот напиток узнал кое-что важное об этом мире, и все его существование было подготовкой лишь к одному моменту – когда он попадет вам в рот. Поэтому не глотайте это виски залпом, лишь бы только «забрало». Подержите его во рту, покатайте его, пожуйте – это минимум того, что вы можете для него сделать. И это стоит того. Оно перестанет обжигать, станет терпимым на вкус, из терпимого – интересным, а из интересного – целой историей.

Используйте его, чтобы достичь спокойствия, а не чтобы отрубиться и забыться. Под виски нужно разговаривать о сущности и смысле жизни, под виски хорошо проходит тихий вечер – когда вы с любимой смотрите друг на друга; под виски хорошо посмеяться со старым другом. Хотите опьянеть? Для этого есть водка. Виски – для продвинутых пользователей. Его пьют только для того, чтобы снять слой лжи, которым покрыта наша жизнь.

И главное – не пейте его в одиночестве. Выпивать надо с другом или подругой. Не важно, что будут пить при этом они. Главное – чтобы вам было о ком вспомнить, когда будете пить виски в следующий раз.


Стушберг, довольный, откинулся на спинку кресла и посмотрел на Бена тем взглядом, которым зрелые люди одаривают молодых, посоветовав им что-нибудь и заранее зная, что к совету те никогда не прислушаются.

Бен посмотрел на него, на бутылку – и снова на него. Когда одна бровь адвоката дернулась, он чуть было не сказал «хорошо», но Стушберг тут же признался с улыбкой:

– Честно говоря, это я тоже вычитал. На самом деле я ничего не знаю про виски. И вообще, я люблю вино. Но эти слова звучат правильно.


Адвокат резко встал, поднял бутылку виски и протянул ее Бену.

Бен встал неуклюже, взял бутылку одной рукой и кое-как засунул ее в расстегнутую, словно в ожидании, сумку, лежавшую у его ног. Одна попытка, вторая, третья – и сумка застегнулась, поглотив бутылку виски, как если бы это был очередной технологический журнал.

Они молча пожали друг другу руки, стоя по обе стороны стола.

Теперь Бен не знал, куда деть руки. Они свисали по бокам, как переваренные макаронины. Надо что-то сказать – не просто спасибо, а какую-нибудь эффектную заключительную фразу. О Вольфе и о том, как осуществилось его последнее желание. Или о том, как человек, стоящий сейчас напротив, исполнил это желание. Короче говоря, надо как-то красиво завершить эту беседу.

В конце концов он спросил:

– Восемьдесят второй автобус еще ходит?

– Понятия не имею, – ответствовал адвокат.

Бен покивал головой, как будто хотел сказать: «Да-да, конечно-конечно», поднял руку на прощание – можно было, конечно, порешительнее, – быстро выскочил из кабинета и прошел мимо леопарда в экстазе и всех прочих экстравагантных вещей.

С входной дверью пришлось повозиться, но наконец он ее открыл, с трудом удержался, чтобы не оглянуться – не смотрит ли на него Стушберг? – а потом сбежал вниз по лестнице, не останавливаясь, и вдруг понял, что придется подниматься обратно, потому что он добежал почти до подвала.

## 3

Даже через толстую дубовую дверь можно было услышать, как по дому разливается звонок.

Он ждал – и понимал, что в камеру прекрасно видно его лицо. Надел то, в чем обычно ходил по домам: черный пиджак с легкой искрой, скроенный точно по его фигуре, белую хлопковую рубашку, достаточно свободную – и в то же время достаточно официальную, свободную настолько, чтобы в ней было удобно быстро двигаться, если что; дизайнерские брюки из очень дорогой ткани, легкие элегантные черные ботинки. И без темных очков. Когда идешь в чужой дом, глаза должны быть видны.

Ну и по мелочи. Пистолет с коротким стволом, тонкое лезвие в подошве ботинка, ремень, который можно обмотать вокруг чего угодно. Когда ходишь по домам, нужно соблюдать все предосторожности. Его уже не раз пытались убрать – для гарантии, что он ничего не выдаст. Хорошая одежда работает на его реноме, а все остальное – для самозащиты.

Он постарался встать как можно удобнее. Правая рука свободно лежит в кармане брюк, левой он держит ручки подарочного пакета с бутылкой вина. Что сейчас будет – он знает как свои пять пальцев. Ему предстоит пройти три рубежа: младшего охранника, который смотрит на камеры, его начальника, который должен дать добро на вход, и охранника на входе, который должен исполнить команду и открыть ему дверь. Они тут действуют быстро, и вся история займет у него полминуты, не больше.

Дверь открылась, и на него уставилось лицо с огромным подбородком. Знакомая морда, про себя он называет его «Пятый». К сегодняшнему дню он успел насчитать семерых мужиков с непроницаемым взглядом, которые повсюду сопровождают его нынешнего босса и охраняют дом. У Пятого – карие глаза, татуировка с какой-то длинной надписью – она начинается где-то на плече, а из-под рукава выглядывает только ее конец – и бицепсы, которые явно участвовали не в одной карательной операции.

Он улыбнулся, представляя себе расправу над этой гориллой: он перережет ему глотку, а тот даже не успеет ничего сообразить. Пятый был ошибкой босса, одной из немногих: он редко прокалывался с выбором охранников. Быстрота реакции и способность предвидеть последствия важнее, чем грубая физическая сила. Он предположил, что босс оставил Пятого в охранниках – пусть и сделал его наполовину портье, который только открывает двери, – по необходимости или по каким-то сентиментальным соображениям. Пятый открыл дверь и легким движением головы пригласил его войти.

Слов не нужно. Они уже знакомы, уже знают процедуру: чем меньше разговариваешь с людьми, тем меньше знаешь – и тем меньше тебе нужно волноваться, что ты получишь неверную информацию. Во время таких визитов все заинтересованы в том, чтобы общения не было.

Он быстро оглядел холл: не изменилось ли что. Та же аляповатая скульптура справа, тот же огромный цветочный горшок у лестницы, зеркало, как всегда, блестит, на стене все еще висят портреты дедов – достаточно заметные, чтобы дать понять, как важно прошлое, и достаточно незаметные, чтобы дать понять, что не так уж оно и важно. Картина маслом – балерина – по-прежнему на стене слева, и та же люстра без лампочек неподвижно свисает с потолка.

Как и каждый раз, входя в комнату – в любую, – он продумывал стратегию действий на случай, если на него нападут: что можно будет использовать как оружие, что – для защиты, каково пространство для маневра. В холле ничего принципиально не изменилось – и он вернулся в обычную для себя степень готовности.

Пятый едва махнул рукой налево, в сторону коридора. Смысл был такой: «Туда. Босс в библиотеке».

Он развернулся и пошел.


Его нынешний работодатель решил построить библиотеку там, где когда-то был летний сарай или, может, пристройка для гостей, и теперь, чтобы в нее попасть, нужно было сначала пройти по крытой галерее, которая огибала продолговатый бассейн во дворе. Никогда не бывало, чтобы в бассейне кто-нибудь плавал, но у бортика всегда сидел Шестой – смотрел, что происходит.

Не происходило там ничего. Никогда.

Ему порой становилось интересно, каково это – иметь такую работу? Вставать с утра, надевать тонкий костюм, засовывать в задний карман брюк из черного полиэстера пистолет – и сидеть у пруда восемь, десять, четырнадцать часов в сутки, только чтобы «сторожить». А потом – возвращаться домой. Разогревать готовую еду в микроволновке, смотреть телевизор – и спать. Жить ограниченной жизнью, быть примечанием к жизни другого человека. Того, кто платит тебе, чтобы ты ради него был бдительным и напряженным двадцать четыре часа в сутки, и ставит тебя сторожить во дворе за забором, где почти никогда не проходят чужие, над блестящей водой бассейна, куда ты никогда не окунешься.


Он медленно пошел по галерее. На левой стене висели фотографии его работодателя, сделанные в разных уголках мира. Вот он на фоне пирамид в Южной Америке, а вот – на берегу Ганга в Индии, в кабине пилота пассажирского самолета, в толпе на бразильском карнавале. Взгляд – изучающий, холодный, оценивающий – никогда не направлен в камеру, губы тонкие, вытянутые в прямую линию.

Легкая усмешка искривила его губы только на одной-двух фотографиях. Человек, идущий по галерее, присмотрелся тщательнее, но все равно не смог понять, что это: игра света и тени на лице работодателя или редкая ситуация, когда что-то вдруг вызвало у него такое глубокое презрение, что его губы тронула едва заметная холодная улыбка?

Ни одной фотографии с сильными мира сего. Ни политиков, ни рок-звезд, ни киноактеров. Работодатель предпочитал не отсвечивать. Никто не будет гоняться за тем, кого не знает. Денег на счетах у человека, ожидавшего его в библиотеке, было в несколько раз больше, чем у миллионеров, которые стремились попасть под вспышки фотокамер, толпами набивались на голливудские ужины, или у приближенных к власти, которые пытались оказать влияние на происходящее и подкупали политиков. Нет, его работодатель презирал и их. Самое главное всегда происходит за кулисами, в глубине – и всегда тихо. Он зарабатывал деньги, а не производил впечатление.

Справа через каждые два метра стояли круглые колонны в греческом стиле – они поддерживали потолок. За ними – бассейн, широкий двор и Шестой, который следил за ним своими маленькими глазками.

А его забавляла мысль, что если он вытащит оружие в тот момент, когда будет проходить за одной из колонн, то Шестой не успеет отреагировать, и он спокойно всадит в него пулю.


Библиотека, крепкая деревянная постройка, находилась в углу двора.

Будь она в другом месте и принадлежи кому-нибудь другому, можно было бы подумать, что это небольшой домик для отдыха в живописном лесу, – но вот незадача: в ней не было окон.

Он постучал в дверь кулаком. Раз, два, три.

– Да, – донеслось изнутри.

Он открыл дверь и вошел.


Интерьер библиотеки был еще более впечатляющим, чем ее вид снаружи.

Большое вытянутое помещение, все целиком из дерева, вдоль стен без окон – длинные полки. Одна стена сплошь заставлена полками с книгами – агрессивная попытка создать образ аристократа и интеллектуала. На стене напротив – такие же полки, но вместо книг на них стояли бутылки. Вина разных сортов, виски, ром, старые и необычные марки пива, кое-где – водка. Эти полки были просторнее. Книги страшно теснились – а бутылки размещались на почтительном расстоянии друг от друга. Некоторые полки стыдливо пустели. Одни бутылки – полные, другие – заполнены лишь наполовину.

В дальнем углу комнаты находился большой деревянный стол с лампой, а над ним лениво вращался большой металлический вентилятор. Поближе к двери – большое кресло, слегка потертое, а рядом с ним – низкий столик, на котором лежали три книги и стояла маленькая мраморная пепельница.

В кресле сидел его нынешний работодатель в красновато-лиловом сатиновом халате, с толстой сигарой в руке, – он еще не успел поднять глаза на дверь и заметить человека на пороге.

У него был большой нос, пальцы – толстые, как дешевые сардельки, подбородок казался дряблым мешочком жира; глазки были такие маленькие, что все внимание привлекали к себе мощные черные кустистые брови, которые придавали его лицу вечно сердитое выражение. Его черные редеющие волосы на темени были уложены тщательно расчесанными прядями. На первый взгляд могло показаться, что он выглядит слегка нелепо. Но стоило провести с ним пару минут в одном помещении – понаблюдать за его неспешными движениями, посмотреть, как он скашивал на тебя глаза, послушать, как он нараспев произносил слова, – и становилось совершенно ясно, что в этом человеке таится еле сдерживаемая сила, которая ждет своего часа, чтобы вырваться и уничтожить все вокруг, да и тебя – если ему только захочется. Сила, которая сама приводит себя в действие, как вечный двигатель.

Он стоял и ждал, пока человек в кресле ему что-нибудь скажет.

Он не любил эту библиотеку. В ней не было окон, а дверь была только одна: если придется спасаться бегством – крайне невыигрышная ситуация. Кресло слишком тяжелое, чтобы пользоваться им как оружием, а столик прикручен к полу – тоже проблема.

И в довершение всего он испытывал какое-то угнетающее, удушающее ощущение. Как будто это место было насквозь пропитано духом хозяина. Он чувствовал, что если только позволит себе неверную мысль, комната это поймет – и стены проглотят и раздавят его, а потом, как хищный цветок, который уже переварил муху, снова распрямятся, и мощный вентилятор просто впустит в комнату свежего воздуха – и даже запаха от этой мухи не останется.


– Слишком рано, – сказал человек в кресле. – Ты говорил, что это займет два месяца как минимум.

– Задача оказалась гораздо проще, чем я думал поначалу. Они не охраняли его как следует, – сказал он.

– Я видел в новостях. Они, похоже, понятия не имеют, как тебе удалось войти.

– Я не уверен, что они понятия не имеют, но мне кажется, что в нынешней ситуации им не особенно хочется меня искать.

Миллионер устремил на него взгляд – но лицо осталось непроницаемым.

– Что ты принес на этот раз? Что в бутылке?

Он достал вино, которое принес с собой, поставил на столик рядом с пепельницей.

– Здесь все, – сказал он. – Составление плана, проникновение в музей, само ограбление и три дня охоты. Ну и была короткая погоня – несколько часов.

Сигара легко легла на пепельницу, а человек в халате взял бутылку вина, повернул ее и сосредоточенно оглядел.

– Каберне совиньон, – сказал он наконец.

– Да. Конкретно эта бутылка – американского розлива: сюда подмешано и каберне фран. Это сочетание позволяет прочувствовать и медленное подробное планирование, и стремительность погони.

– Как именно тебе удалось сбежать оттуда? – Черная бровь слегка дернулась.

Он промолчал.

Человек в кресле одобрительно покивал:

– Понятно, понятно. Не надо спойлеров. Но почему именно бриллиант? Мы же в свое время говорили о статуэтке, разве нет? Уж это-то ты можешь мне рассказать.

– Бриллиант, – ответил он, – красть было поинтереснее и посложнее.

– И что ты с ним сделал?

– Отправил обратно в музей по почте, когда точно понял, что они потеряли мой след.

Работодатель снова взял сигарету.

– Значит, ты полтора месяца разрабатывал план, как бы проникнуть в музей, проник туда, украл бриллиант в две с половиной тысячи каратов, собственность голландской королевской семьи, ушел от полиции, а потом послал его обратно по почте?

– Бандеролью.

– Бандеролью?!

– Бриллиант не был моей целью. Хранить его было ни к чему, да и опасно. Раз они получили его назад, искать меня будут с куда меньшим усердием, – ответил он.

– Прекрасно, прекрасно. Профи! Это мне нравится. И ты мне нравишься.

– Спасибо, босс.


– У меня новости.

– Да? Слушаю вас.

Хозяин откинулся на спинку кресла, халат его приятно зашелестел.

– Помнишь мерло, которое ты приносил полтора года назад?

– Это когда вы отправили меня в Монте-Карло?

– Да.

– Помню.

– Я хочу еще одну такую бутылку. Не только для себя, но и для друга. Хочу, чтобы он тоже получил удовольствие.

– Понятно.

Да, как же, друг. Как будто у тебя есть друзья. Ты просто не хочешь показать, насколько ты жаждешь крови. Но этим-то как раз меня не удивишь.

– Только без слишком экстравагантных действий. И без великих целей. Я хочу только переживание – и все. Не нужно ездить в Монте-Карло. Что-нибудь попроще и поближе. Можешь просто найти какого-нибудь бомжа и пустить ему пулю в голову.

– Ясное дело.

– Или задушить – как сочтешь нужным.

– Понятно, босс.

– Главное, сделай это, как я люблю. Немного театрально, с разговорами, атмосферно. Я хочу видеть его глаза, когда он поймет, что происходит. И… я хочу, чтобы это произошло в ближайшие дни.

– Не вопрос. Я буду здесь с новой бутылкой мерло через пару дней.

– Обязательно мерло?

– Нет, но мне кажется, что лучше именно мерло. По моему опыту, оно лучше подходит для таких вещей – насильственных, и при этом на расстоянии. Или, может быть, вам хотелось бы чего-нибудь другого?

– Нет-нет. На самом деле все равно.


Босс еще раз легко затянулся сигарой.

И уставился в пространство.

– Это все. Можешь идти. Деньги за каберне я переведу тебе сегодня до вечера.

– Спасибо, босс. Хорошего дня.

Он резко развернулся и вышел из библиотеки. Солнце уже село. Шестой пробуравил его своим равнодушным взглядом с той стороны бассейна.

## 4

Мадам Вентор тащила за собой маленькую сумку-тележку, ее колеса погромыхивали на плитках дорожки, шедшей через кладбище.

Вечерело, воздух немного остыл, дышать стало легче. Перед своей обычной вечерней прогулкой она решила, что пора сходить на кладбище, как она давно себе обещала, – но, как видно, свернула не туда и теперь бродила между надгробий и щурилась, чтобы в сумеречном свете отыскать, куда же, черт побери, Хаим Вольф решил спрятаться на этот раз.

Наконец, вспомнив маршрут и найдя нужный поворот, она увидела в конце дорожки свежий холмик. Быстро подошла к нему, волоча за собой тележку, встала рядом с недавней могилой – и тяжело отдышалась. Наверху холмика был воткнут шест с картонной табличкой, а на ней всего два слова: «Хаим Вольф».

У могилы уже кто-то стоял.

Высокий и худой, рубашка висит. Тощая шея, торчащая из воротника, изрытое морщинами лицо. Он ссутулился, нагнув голову над могилой, взгляд был устремлен на табличку – можно было подумать, что это убитый горем родственник покойного. Но то, как он сжимал в руке трость, выдавало в нем силу и решимость действовать.

Он не опирался на палку, как это обычно делают старики. Он держал ее по-другому: так трость хватают, чтобы воткнуть ее в землю, оттолкнуть от себя земной шар, чтобы земля точно не полетела вдруг на тебя.


– Как дела, Гершко? – спросила мадам Вентор.

Профессор Ишаягу Гершковиц поднял на нее глаза.

– Вентор, – сказал он и улыбнулся, – где ты была все эти годы?

– Все там же, – ответила Вентор. – Мог бы зайти поздороваться, пройдоха.

– Ты же была занята, зануда.

– Чем, индюк? Походами к проктологу?

– Ты же ухаживала за мамой, – ответил профессор Гершковиц. – Я занимался тем же. Это отнимает уйму времени.

– Идиот.

– Старая перечница.

Так они стояли несколько минут и смотрели на могилу.

– Рад тебя видеть, Вентор, – сказал наконец старик, все еще пялясь на табличку.

– И я тебя, Гершко, и я тебя, – отозвалась Вентор.


– Ну вот и Вольфик ушел, – сказал Гершко.

– Да, видишь как. Там, наверное, условия лучше, – ответила Вентор. – В конце концов все туда уходят.

– Надеюсь, ему там хорошо.

– Я уверена. Он всегда знал, ка́к хорошо провести время. Если народ там не сообразит – он всех научит.

– Вот ведь как, – вздохнул Гершко. – После всего, что ты делаешь в жизни, все, что от тебя остается, – это горка песка. Интересно, вспомнит ли кто-нибудь потом, сколько места на самом деле занимал человек, который тут лежит.

– Части Вольфика находятся в куче разных мест, у кучи разных людей внутри, не забывай.

– Я знаю. И все-таки. Грустно, знаешь ли, смотреть на этот холмик.

– Точно так же можно сказать обо всех, кто здесь лежит, – сказала Вентор. – Тысячи мраморных досок с именами, а за каждым таким именем кроется целая история, которую уже почти целиком забыли.

– Для этого и умирать не обязательно, – ответил Гершко.

– Что ты имеешь в виду?

– Возьмем, к примеру, меня, – пояснил он. – Я взошел на четыре самые высокие горы в мире; голыми руками убил больше немцев, чем мог сосчитать, выступал в лучших цирках Венгрии – сражался с кобрами, пробежал всю Америку от берега до берега. Но когда студентки, которые снимают квартиру подо мной, сидят на балконе и курят, я слышу, как они говорят обо мне: «Этот милый старичок, что живет этажом выше». Понимаешь?! Когда я был молод, девушки их возраста краснели и искали, чем бы занять руки, стоило мне только войти в комнату. А теперь: «он такой милый, даже мусор выносит», «идет с покупками из супермаркета, солнышко» или «такая лапочка, он уступил мне сегодня дорогу на лестнице – я так торопилась»…

– Ну, по крайней мере, они к тебе хорошо относятся, – сказала Вентор.

Гершко замахал на нее рукой:

– Девахи с дурацкими картинками на ногтях! Они ничего не понимают ни в мужчинах, ни в сигаретах! Обо мне можно сказать много чего, но лапочкой я не был никогда.


Мадам Вентор порылась в своей сумке-тележке и вытащила бутылку.

– Что это у нас? – спросил Гершко.

– Меня не было на похоронах, – сказала мадам Вентор. – И я решила прийти и выпить в честь Вольфика. По-моему, он бы оценил. Составишь компанию?

– А что конкретно будем пить?

– «Джек Дэниэлс», – ответила Вентор. – Без затей.

– Чистый или с добавками? – спросил Гершко. – Я не против добавок, просто хочу знать заранее.

– Чистый, – ответила мадам Вентор. – Виски, и все.

– Валяй, – сказал Гершко.

Она достала две рюмочки и дала одну из них старику. Открыла бутылку, поднесла к носу, оценила аромат – и разлила.

– Кто первый? – спросил Гершко.

– Ты, – ответила мадам Вентор.

Профессор поднял рюмку:

– Дорогой наш Вольфик. Как здорово было дружить и работать с тобой. Всем самым лучшим, что со мной произошло, я обязан тебе. Мы все время спорили, но я твердо знаю, что в конце концов твоя цель была высокой и благородной: ты хотел, чтобы люди лучше друг друга понимали, чтобы они были друг к другу по-настоящему привязаны, – и за это я снимаю перед тобой шляпу. Наше с тобой поколение, Вольфик, уходит. Даже самые юные в последнее время стали исчезать, и это не может не тревожить… Но ты всегда был для нас гигантом. Осколки этого огромного переживания, которое ты называл жизнью, разбросаны по всему миру. И каждый раз, когда твои мысли подхватывают и додумывают другие люди, для меня ты оживаешь. Салют, дружище.

Он поднял рюмку и слегка улыбнулся Вентор.

– Вольфик, – сказала она. – Я не смогла прийти на похороны. Надеюсь, что ты не сердишься. Ты никогда не сердился – и непонятно, с чего бы вдруг ты начал это делать теперь. Ты был верным другом. За годы своей жизни ты сумел прожить больше, чем одну жизнь. Я очень тебя любила – и благодарна тебе за все. Прости, что я так редко приходила к тебе в последние годы. У меня… у меня были всякие неотложные дела. Увидимся. Надеюсь, не так уж скоро – но точно увидимся.

Они осушили рюмки.

– Ух, – оценил Гершко. – Хорошее пойло.


– Уходящее поколение, да? – спросила Вентор.

– Слухи ходят тревожные, – сказал Гершко. – Один пропал в Бирме, двое погибли в аварии, нескольких унес какой-то странный пожар в Австралии, а один был в Южной Америке, лазил по скалам – и исчез.

– Думаешь, что кто-то?..

– Трудно сказать, – ответил Гершко. – Чтобы кто-нибудь специально это делал? Да, профессия опасная, но в последние пять лет происходят какие-то странные вещи, люди пропадают один за другим. Ряды все редеют, по слухам, но, честно говоря, я уже не настолько в курсе. Ты-то больше знаешь.

– О парне, который пропал в Южной Америке, я слышала, об авариях – тоже. О Бирме – нет, – ответила Вентор. – Похоже, дело принимает неприятный оборот…

– Теперь тебе нужно вырастить нам смену, – сказал Гершко.

– Пока об этом речь не идет, – возразила Вентор. – У меня нет для этого ресурсов.

– Тянуть уже нельзя.

– Посмотрим.

Они помолчали несколько минут.


– Ладно, – произнесла наконец Вентор. – Мне пора. У меня вечером смена. Посмотрим, выйдет ли что-нибудь из этого.

– Успехов, – буркнул Гершко.

– Останешься?

– Наверное, посижу тут еще немного, – сказал он. – Я никуда не спешу.

Вентор взялась за свою тележку.

– Рада была увидеться, профессор, – кивнула она.

– И я, кошечка, и я, – ответил Гершко.

– Только напомни-ка, в какой области ты профессор?

Гершко молча улыбнулся, и мадам Вентор развернулась и пошла, а за ней по дорожке загромыхала тележка.

## 5

Как ни странно, в этот вечер в «Неустойке» было не протолкнуться.

Оснат оглядела паб: нет ли где свободного стула. Увы. Были три свободных места у стойки, за которой она находилась, но за столиками, расставленными по пабу (насколько там можно было что-то «расставить»), было некуда впихнуть даже спичку.

Два часа назад, когда она пришла, мадам Вентор с веником ходила между столиками и подметала пол. Оснат махнула ей рукой – минутку, мол, – и побежала на второй этаж, в свою квартиру, чтобы оставить там подаренную бутылку и взять несколько новых дисков, которые она хотела поставить в пабе сегодня вечером. В программе был микс групп «Смитс», «Оазис», «Радиохед», немного «Битлов» – чтобы все были довольны. Попозже она, может быть, включит еще «Сабвейз» – для тех, кто засидится. Когда она спустилась, мадам Вентор в пабе не было, но зато у стойки уже сидел первый посетитель – и смотрел на Оснат.


– Палочки, – сказал Нати за ее спиной и поставил тарелку на полку между баром и кухней.

В «Неустойке» не было официантов как таковых. Оснат была и барменшей, и официанткой, и диджеем; она же отвечала на телефонные звонки (сколько талантов в одном человеке!). Если что не так – ей достаточно было процедить в сторону окошечка в стене: «Нати!» – и Нати выходил из кухни. Присутствие Нати обычно производило успокаивающий эффект; кто его видел – вдруг быстро понимал, что любой конфликт, вообще-то, можно решить, если просто вежливо поговорить. Он был огромный, с глазами навыкате и со шрамом от левого уха до шеи. Это Нати в четырехлетнем возрасте упал с качелей, но теперь шрам оказывал чудесное воздействие на всех, кто собирался завязать в пабе драку.


Оснат взяла тарелку и крикнула в зал:

– Кто заказывал морковные палочки с соусом?

За одним из столиков привстал мужичок в футболке в обтяжку и поднял руку.

Оснат поставила тарелку на узкую барную стойку, слегка улыбнулась и показала на блюдо рукой, как будто сочувственно.

– Спасибо, – сказал он и забрал тарелку к себе на стол.

– Приятного аппетита. Для глаз полезно, – ответила она.


Столики были рассчитаны на маленькие дружеские компании или на парочки, которые вдруг выбрали именно это место, чтобы познакомиться. У барной стойки сидели одиночки. Кто-то говорил слишком много, кто-то молчал. Сегодня собрались молчуны – эта публика нравилась Оснат больше всего. Немолодой бородатый мужик в зеленой кепке, с короткими большими пальцами и с плутовским взглядом искоса, молодой человек из дома напротив – с добрыми глазами, в шортах и футболке с дыркой около воротника, – который все время, пока пил пиво, тупил в телефон, и косоглазый худощавый парень – он сидел с блокнотом и время от времени записывал в него несколько слов, прихлебывая колу.

Барная стойка была очень узкой – всего пятнадцать сантиметров в ширину – ею человеку, открывшему здесь бар, пришлось пожертвовать, чтобы в зал можно было впихнуть лишних полстола; поэтому сидящие у стойки вынуждены были все время следить, куда они ставят стакан. В общем, большинству приходилось пить не у стойки, а за столиками. Потом хозяин понял, что его стойка самая узкая в Израиле, и сменил исходное название бара, «Дежавю», на более описательное.

«Неустойка».

Не самое, быть может, точное название, но звучит явно лучше, чем «Узкостойка».


Дверь открылась, и вошел молодой человек лет двадцати с небольшим. В сером деловом костюме, с дневной щетиной, с усталыми глазами.

Он дотащился до стойки и сел на стул возле нее:

– Пива.

– Какого? – спросила Оснат.

– Не важно, – махнул он рукой. – Главное, чтобы нормальной крепости и со вкусом пива.

Оснат наполнила стакан и поставила перед ним. Он посмотрел на нее и устало кивнул головой.

– Хм, тяжелый день, да? – спросила она.

Он снова кивнул и сделал глоток.

– Тогда слушай, – сказала Оснат и перегнулась через стойку. – Всегда все не так ужасно, как кажется. Скорее всего, этого не будет; он правда идиот, но главное, что зарплату все еще платят; все, что не убивает нас, – делает нас сильнее; если нельзя это изменить, что толку бороться; кому вообще она нужна – дерьмо, а не работа; и вообще хорошо, что ты там уже не работаешь; всегда будет другая возможность; иначе не бывает; нужно запастись терпением; пришло время научиться иногда говорить «нет»; главное – мыслить позитивно; а когда нельзя изменить действительность, лучше изменить свое отношение к ней.

– Что? – спросил он.

– Это все слова утешения, которые я знаю, – пожала плечами Оснат, – какие-нибудь из них тебе точно помогут.

Он слегка улыбнулся:

– Спасибо, у меня все хорошо.

– Да, ты действительно выглядишь счастливым, – сказала Оснат. – Извини, ошиблась. Пойду тренировать свои клише на ком-нибудь другом.

Он снова отпил из стакана.

– Нет-нет. В моем случае уже ничего не поделаешь.

– А, тогда так и говори, – ответила Оснат. – Для тех, кто в отчаянном положении, у нас отдельная цена.

Он снова улыбнулся, а Оснат стала протирать и без того чистый стакан.

– Что случилось? – наконец спросила она.

– Я влюбился.

– А она не ответила взаимностью?

– Что? Нет. Просто влюбился. Это недостаточно плохо?

– Почему плохо?

– Издеваешься? Все. Больше делать нечего. Конец.

– Что?

– Я думал, что у меня еще есть время. Боже мой, за что? Есть еще столько девушек! Почему Ты показал мне ее сейчас? Не жалко? – Он покачал головой, как будто не веря. – Ловушка захлопнулась.

– Захлопнулась – и все, дружище, – сказала Оснат. – Захлопнулась – и все.

Да уж, немало странных типчиков попадается на этой работе…

– Ты здесь впервые, да?

– Да, – признался он.

– Первый стакан пива – за счет заведения, – подбодрила его Оснат.

– Спасибо.

– Но второй – по двойной цене.

– Тогда…

– Шутка, успокойся, – сказала она. – Пей. И помни, что девяносто процентов людей по всему миру, которые сейчас сидят и пьют пиво, мечтали бы оказаться на твоем месте.

Бородач в зеленой кепке усмехнулся ей с другой стороны стойки.

– Что, Бижу? – спросила она.

Его действительно зовут Бижу? Ясно, что нет. Но так он представился, когда впервые сюда пришел, и она не стала ничего выяснять.

– Ты сказала, что к тем, кто в отчаянном положении, отношение особое, – сказал он.

– Ты не в таком положении, Бижу. Мы знакомы достаточно давно.

– Я все слышу! – закричали из кухни.

– Соус в салате – дрянь! – закричал в ответ Бижу. – Самая настоящая!

– Ты имеешь в виду «Тысячу островов»? – спросила Оснат.

– Если бы. Тут даже трехсот островов нет, – сказал он. – А кроме того, пусть пока я и не в отчаянии, но если услышу еще одну песню «Пиксиз» – тут же встану и пойду домой, вернусь с огнеметом и сожгу это место со всеми, кто тут сидит!

– А откуда у тебя огнемет? – с интересом спросила Оснат.

– Уж найду, – сказал он. – Может, мне друзья подарят. Сегодня у меня день рождения, – может быть, кто-нибудь сделает мне сюрприз? Я приду домой – а там у двери огнемет в подарочной упаковке?

– У тебя правда сегодня день рождения? – улыбнулась Оснат. – А что же ты молчишь?

– Ну вот, теперь говорю. Ты подаришь мне то, что я хочу?

– Еще виски, Бижу? В твоем возрасте вредно.

– Ерунда. Я могу жить, только если пью виски.

– Правда? – Сейчас будет про Богарта, подумала она.

– Ты знаешь Хамфри Богарта? Слышала о нем – или ты еще слишком молодая?

– Слышала, слышала.

– Когда он снимался в «Африканской королеве», с Кэтрин Хепбёрн, в пятьдесят первом году, в Африке, только два человека из всей съемочной группы – он и еще один – не заболели дизентерией. Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что они не пили воду, как все. Они пили виски.

Оснат вздохнула про себя. Он все время говорит одно и то же. Одними и теми же словами. Но она улыбнулась ему и переспросила:

– Что ж, если у тебя и правда день рождения, то тебе полагается подарок. Чего ты хочешь?

Он с удовольствием потер руки и, прищурившись, посмотрел на нее:

– А то ты не знаешь.

Оснат изобразила крайнюю степень изумления:

– Ты же знаешь, что об этом не может быть и речи!

– Да ладно, Оснатик, порадуй старичка.

– Это идет вразрез со всеми моими убеждениями.

– Но ты же обещала… – прошептал он. – Помнишь? Два месяца назад? Ты обещала…

Оснат посмотрела на него долгим взглядом и позволила себе улыбнуться:

– Народ! Можно просьбу? Пожалуйста, все послушайте меня!

Она подняла руки, и воцарилась полная тишина.

– Это Бижу, наш постоянный клиент. Он милаха – и сегодня у него день рождения. Поэтому, во-первых, аплодисменты!

Посетители паба захлопали, а Бижу встал и слегка поклонился.

– Бижу выбрал себе подарок – возможность выбрать песню. А вы же все знаете, как я слежу за музыкой, которая у нас играет…

– Ты просто диктатор! – закричал Нати из кухни.

– И не зря. – Оснат сделала вид, что не слышит его. – Не всякое дерьмо нужно слушать. Но поскольку сегодня у Бижу день рождения, он может решить, какую песню мы сейчас будем слушать. Но только один раз! Давай, мужик.

– «Макарену», – сказал Бижу с довольным видом.

– Что?! – воскликнула Оснат. – Да ну… Это уже слишком!

# Примечания

1

Гивъатаим – район Большого Тель-Авива (городской агломерации Тель-Авив – Яффо), находящийся между собственно Тель-Авивом и Рамат-Ганом.