# Перстень Андрея Первозванного

Елена Арсеньева

В семье врача Кавалерова много лет хранилась семейная реликвия – старинный перстень с изображением первого проповедника христианства на Руси, Андрея Первозванного. Кольцо берегли и хранили как зеницу ока, пока в одночасье вся налаженная жизнь Кавалеровых не рухнула… Жизнь Альбины Богуславской сложно было назвать счастливой: переезд в ненавистную Москву, квартира нещадно эксплуатирующей ее тетки, нелюбимая работа. Но все стало еще хуже в день, когда тетку убили у нее на глазах, а сама она чудом избежала смерти. Теперь основная задача девушки – выяснить, кому и зачем понадобились их жизни и какую роль в этом играет недавно сбежавшая из больницы, где она работает, раненая пациентка с необычным старинным перстнем на пальце… [i]Ранее роман был издан под названием «Убить, чтобы воскреснуть».[/i]

© Арсеньева Е.А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

> В основу романа положены реальные события.

> Автор выражает глубокую признательность хирургу Н.Г.П., работникам Нижегородской областной прокуратуры, а также дорогому африканскому другу Алесану А. Сулайе за помощь в работе над книгой.

## Часть первая. Альбина

Длинные белокурые пряди, разметавшиеся по полу, были первым, что увидел Гаврилов, когда загнал наконец прыгающий ключ в скважину и справился с замком.

В узком длинном коридоре горел свет. В другое время Гаврилов затосковал бы по поводу такого расточительства электроэнергии, но сейчас он видел только эти волосы на полу рядом с кухонной дверью.

Гаврилов шатнулся назад, невольно выпустив поводок. Задира Мейсон радостно кинулся вперед, огласив затаившуюся тишину хозяйственным лаем, обнюхал локоны неизвестной блондинки, вцепился в них зубами, рванул – и засеменил своими коротенькими ножками к хозяину, волоча за собой спутанные пряди.

Гаврилов обморочно зашарил холодеющими пальцами по стене, силясь за что-нибудь уцепиться. Сейчас Мейсон вытащит в коридор отрезанную, жутко окровавленную голову…

Пес тявкнул, требуя внимания. Гаврилов повел помутившимся оком – и увидел у своих ног длинноволосый парик.

«Тьфу ты, пропасть!»

Прохладная спасительная струя сквозняка коснулась лица. Дышать стало легче, и все-таки он не переставал ожидать каких-то пакостей…

Вот именно об этих пакостях, которые следует ожидать, и думал Гаврилов те несколько минут, пока на трясущихся ногах бежал по двору и трясущимися же руками пытался отпереть дверь. Мысленно он готовился к самому худшему. Скажем, что вся квартира окажется обчищена. Но, судя по прихожей, где на вешалке, рядом с каким-то неведомым женским пуховиком, висит дорогущий кожан Рогачева, вещи не тронуты.

Однако сейчас до Гаврилова постепенно доходило, что существует нечто худшее, чем ограбление, и это худшее может его подстерегать.

Гаврилова просто-таки затрясло от мрачных предчувствий и от неистового желания оказаться сейчас дома, в тепле и уюте, перед телевизором, где шла бы очередная «классика советского кино»: тоже теплая, уютная и необременительная. Знать ничего не хотелось о разбитом стекле, так внезапно бросившемся Гаврилову в глаза. На беду, можно не сомневаться!

Хотя, с другой стороны, собаку-то все равно выводить надо было. У него уже вошло в привычку выгуливать Мейсона на этом пустыре между торцом панельной пятиэтажки и фасадом аналогичной девятиэтажки – правда, недостроенной. Никому и в голову не могло бы прийти, что Гаврилов здесь не только собачку пасет, но и Рогачева!

Привереде Мейсону этот пустырь жутко не нравился: здесь оставляли свои многозначительные следы доги, сенбернары и разные прочие овчарки – этакие собачьи авторитеты. А карлик Мейсон, смесь болонки с дворняжкой, хоть и знал свое место в собачьей иерархии, все-таки терпеть не мог, когда его в очередной раз тыкали носом в это самое: с дворняжьим-то рылом в сенбернарский ряд!

В этом он вполне походил на своего хозяина, который место свое на свете вообще и в московском мегаполисе в частности знал отлично (Гаврилов служил во вневедомственной охране маслозавода и был первым кандидатом на сокращение), однако не выносил чужого превосходства. Именно эти качества – барственность и неприкрытое превосходство над всем остальным миром – и взбесили его в человеке, месяц назад пришедшем смотреть квартиру, которую сдавал Гаврилов. Фамилия нанимателя была Рогачев, однако Гаврилов, который накануне смотрел по телевизору старый-престарый, хотя и подкрашенный фильм «Идиот», счел, что незнакомца следовало бы назвать Парфеном Рогожиным и никак иначе. Рожа у него была этакая –рогожная, с багровыми пятнами на щеках и опасным, затаенно буйным взглядом. Если бы Гаврилов не родился на свет бесталанным подкаблучником, он сразу дал бы Рогачеву-Рогожину от ворот поворот. Но… где черт не сладит, туда бабу пошлет: благоверная принялась незаметно тыкать в бок, щипать за ляжки – словом, всячески обозначать телодвижениями то, что она обычно выражала словами: «Ну чего цену ломишь? Сам знаешь, сейчас денег у народа – тьфу или чуть больше, ну кто тридцать тысяч отдаст за панельную хрущобу, да еще на первом этаже, да еще с видом на пустырь? Уже год никому ее втюхать не можем. Сбавляй, сбавляй цену-то, не то упустим хорошего человека!

– Тридцать? – спросил в эту минуту Рогачев, бегая разбойничьим взглядом от Гаврилова к его напрягшейся в улыбке супруге. – А торг уместен?

– Уместен, уместен! – так и завилась винтом Гаврилова половина, а сам он…

Господи, стоит только представить себе, что его жизнь обошлась бы без тревог сегодняшнего вечера, покажи он себя тогда настоящим мужчиной, – и плакать хочется!

– Уместен, отчего же? – буркнул Гаврилов – и с облегчением ощутил, как супруга разомкнула на его тощем бедре пальцы, уже готовые к новому щипку.

По лицу Рогачева даже подобия довольной улыбки не скользнуло! Выложил задаток (сошлись на половинной цене) – и по-хозяйски двинулся «занимать апартаменты», как он выразился. Гаврилов, окончательно придавленный словом «апартаменты», тащился в кильватере, поскуливая что-то насчет цветочков, которые надобно поливать два раза в неделю отстоянной водой; штор, которые хорошо бы задергивать, когда включаешь свет, чтобы всякая шпана не зарилась на обстановку; да еще чтобы чистота блюлась в квартире, как физическая, так и нравственная, – в том смысле, что соседи недовольны, что жилплощадь сдается, значит, жить будет абы кто; ну и, конечно, чтобы хозяин, ежели он без предупреждения наведается проверить, как и что, не оказался в неловком положении, столкнувшись с какой-нибудь…

Рогачев стал столбом, так что Гаврилов на полном ходу врезался в его широкую спину.

– Соседи умоются! – бросил новый квартиросъемщик загадочную фразу. – А если тебя вдруг занесет без спросу…

Он не стал продолжать – только повел могучим кожаным плечом, но Гаврилов всегда славился тонкостью восприятия.

И ведь послушался он Рогачева! И ведь не заглядывал в собственную, от родителей доставшуюся квартиру ни единого разочку за весь этот месяц… до той поры, когда, выгуливая Мейсона, увидел вдруг зияющую трещину в окне на первом этаже – как раз напротив щели между неплотно задернутыми (а ведь просил же! А ведь нарочно же предупреждал!) шторами.


«Соседи умоются… соседи умоются…» – эти слова так и тикали в голове Гаврилова все те долгие минуты, пока он стоял в коридоре, напряженно глядя в стену, словно хотел проникнуть сквозь нее взором и разглядеть, что делается в комнате. Почему-то страшно было шаг шагнуть.

Ну а Мейсон, убедившись, что хозяина не интересует находка, оставил возню с париком и, брезгливо скалясь, засеменил по коридору. У входа в комнату он вдруг замер, потом сел на задние лапы, задрал бесформенную кудлатую голову – и протяжно завыл незнакомым толстым голосом.

Мурашки ринулись играть в пятнашки на спине Гаврилова, и он принужден был вновь схватиться за стену. Однако кое-как справился с противной слабостью и на подгибающихся ногах дотащился до комнаты.

Шикнул на Мейсона. Однако тот, как профессиональная плакальщица, просто не мог остановиться, не доведя дела до конца, и продолжал выть.

Гаврилов осторожно заглянул… и схватился за грудь, увидав два полуголых тела, распростертых на полу в луже крови.

Стиснул руками горло, подавляя попытку ужина вновь вырваться наружу. Со странной отчетливостью он различил у себя во рту вкус вчерашних разогретых, слишком жирных оладий, задубевших от соли прошлогодних огурцов и яичницы из трех яиц с непрожаренными кусочками сала. Все это было залито сверху кружкой чаю, вкус которого тоже чувствовался самостоятельно.

Гаврилова мутило, ему было плохо, однако он почему-то не мог отвести глаз от волосатой, кустистой спины мужчины, придавившего всей тяжестью коротко стриженную женщину с грубоватыми чертами лица.

«Ее парик!» – понял Гаврилов, и от этого на диво логичного умозаключения муть перед глазами слегка прояснилась. Он смог даже осознать, что женщину видит впервые… в отличие от мужчины. Да, Рогачев запомнился в авторитетном кожане, а не в этих цветастых трусах, но это был он, постоялец! А в следующий миг Гаврилов разглядел аккуратную дырочку пониже левой лопатки Рогачева – и понял, что оконное стекло было разбито не по рогачевской небрежности и даже не хулиганским камнем.

Оно было разбито выстрелом!

* * *

– Одной пулей, говорят, их и положили – вместе, разом, – торопливо бормотала тетя Галя, всовывая Альбинины руки в рукава халата. – Да скорей же, ну чего копаешься! Этого-то, мужика, насмерть под лопатку, прямо в сердце, ну а бабу его – тьфу, пакость! – в правое плечо. Рана-то легкая, навылет пуля прошла, кость не задета, но она башкой стукнулась, когда падала, – вот и отшибло память.

– Ее, значит, уже и допрашивали? Да тише ты, не дергай так! – Альбина вырвалась из бесцеремонных тетушкиных рук и, изогнувшись, сама завязала сзади халат. – И что она сказала?

– Допрашивали, а как же, – кивнула тетя Галя. – Опер тут с утра парился, ждал-ждал, не пил, не ел. Так в нее и вцепился, лишь только доктор разрешил. А она глазоньки вылупила: знать ничего не знаю и ведать не ведаю, даже имени своего, не говоря уж о том, как оказалась с простреленным плечом под убитым мужиком!

– Что, серьезно? – Альбина так и замерла с руками, воздетыми над головой. Накрахмаленный чепчик повис в воздухе. – Так-таки ничего не сказала?

– Ни-ни! Следователь как только не изворачивался, чтобы ее пронять, да все впустую. Одни охи: не знаю, не помню, не имею представления. Там, в полиции, небось думали, что она в курсе, кто стрелял в этого, как его, а она-то… Конечно, сотрясение у нее легкое, я сама слышала, как доктор следователю говорил: мало шансов было мозги отшибить, а вот поди ж ты, проверь! Полицейский так и сказал: дескать, пользуясь этим легким сотрясением, она может имитировать какую угодно тяжелую амнезию. А мне кажется, здесь без обману. Ты сама услышишь, как она воет.

– Воет?.. – опасливо оглянулась Альбина. – Как это? Плачет, что ли?

– Говорю тебе! – громким шепотом выкрикнула тетя Галя. – Волком воет! Лежит в темноте, в потолок пялится – и… Ну иди, иди уже! – прекратила она живописное описание, заметив неподдельный ужас, сверкнувший во взгляде племянницы. – Иди, а то я просто с ног валюсь, глаза закрываются.

Глаза у тети Гали между тем совершенно не намеревались закрываться, а были от возбуждения даже слегка вытаращены. И вообще, вид у нее был на диво бодрый и оживленный. Впрочем, это ничего не значило. Альбина отлично знала за своей тетушкой эту особенность: засыпать, едва коснувшись головой подушки. Можно было не сомневаться, что, стоит Альбине оказаться за дверью, тетя Галя щелкнет задвижкой, бухнется на топчан – и мгновенно обнимется с Морфеем, да так крепко, что у Альбины не будет никаких перспектив освободиться от ночной кабалы, самое малое, до шести утра. Тогда тетя Галя вприскочку прибежит на пост – посвежевшая, отдохнувшая, взбодрившаяся, – а ее многострадальная племянница украдкой переоденется и, страшно зевая, потащится на троллейбусе сперва на Щелковскую, домой: выпить кофе и смыть под душем больничные запахи, а потом, уже на метро, на другой конец города, на Кутузовский – на работу. Совершенно непонятно, почему тетя Галя так уверена, будто Альбина сутками может обходиться без сна. Она жаворонок, у нее пониженное давление – наоборот, ей всякий недосып мучителен. Нет же. «Ты молодая! – вот и весь тетушкин сказ. – Я в твои годы, знаешь… о-го-го! Вообще не спала, ночи напролет с парнями гулеванила!»

Может быть, может быть. Хотя Альбина слабо представляла себе тетю Галю, которая бы «вообще не спала». Скорее, упустив свое ночью, она в полной мере вкушала сладкий дневной сон.

Дневной сон… О, как счастлива была Альбина, когда работала в отделе постельного белья! Тогда ей несколько раз удавалось днем вздремнуть на той роскошнейшей итальянской кровати, что выставлена в витрине универмага, размять на том великолепнейшем разноцветном белье итальянского же производства свои замлевшие косточки, облаченные в чудную, расписанную хвостатыми птицами фланелевую пижаму (made in аналогично). Теперь Альбине приходилось сидеть за огромным столом, уставленным несусветным количеством офисных прибамбасов, и изображать прилежную секретаршу. Конечно, очень может быть, что у таковой должны быть забитые манеры и русый узелок на затылке, но кто сказал, что при этом лицо ее должно быть таким сонным и унылым? А лицо Альбины из-за тети Гали трижды в неделю было очень сонным и более чем унылым, так что она не без оснований опасалась, что боссы универмага уже ищут ей замену.

Ищут! Да таких замен в Москве – только свистни!

А тетушке ведь не возразишь. Сразу такое начнется… Ладно, лучше об этом не думать. Лучше верить в то, что вчера сказала Катюшка Калинина: «Если кого уволят, то явно не Богуславскую. У нее глаза до того лживые, что даже правдивыми кажутся. А начальство любит тех, у кого светлые, прозрачные, правдивые глаза!»

Альбина с трудом подавила желание свернуть в ординаторскую, чтобы там посмотреть в зеркало: в самом ли деле у нее такие глаза, как сказала Катюшка?

Сейчас, впрочем, было не до физиогномистики. Надлежало как можно скорее оказаться рядом с пятой палатой, где лежала раненая женщина и где, собственно говоря, и было предписано находиться тете Гале (в данном случае Альбине) большую часть ее ночного дежурства.

Осторожно приоткрыла дверь и постояла, вглядываясь в темноту.

Кое-что все-таки можно было увидеть, даже не зажигая ночника: на улице полыхала могучая реклама банка. Вот интересно, подумала Альбина, говорят, будто этот банк рухнул, а реклама светит как ни в чем не бывало. Все равно как свет умерших звезд доходит, можно было бы сказать, перефразируя бывшего великого поэта. Или вот еще подходящая цитата: «Он умер, но дело его (реклама его) живет!»

Глаза постепенно привыкли к полумраку, и Альбина разглядела две кровати по стенкам узкой палаты. Около каждой громоздилось таинственно мерцающее шаткое сооружение: капельница. По информации тети Гали, обе эти капельницы были нужны как мертвому припарка. Больная слева лежала без сознания и могла отдать богу душу каждую минуту. Ну а справа находилась загадочная незнакомка. Ранение ее, строго говоря, относилось к разряду легких, сотрясение – тоже. Но все-таки жертва преступления, все-таки с амнезией… капельница была поставлена как бы для очистки врачебно-полицейской совести.

Ну, вперед!

Альбина осторожно вошла в палату и постояла над умирающей. Господи, сделай так, чтобы эта бедняжка не скончалась нынешней ночью! И опять мысли вернулись на привычный круг. Все-таки со стороны тети Гали жестоко подвергать племянницу таким испытаниям! Что из того, что Альбина живет в ее доме? Она платит тетке не меньше, а то и больше, чем если бы снимала комнату у посторонних людей. Конечно, тетя Галя чуть что – сулит оставить квартиру племяннице… после своей смерти. Но ей едва-едва пятьдесят, а с таким несокрушимым здоровьем она еще о-го-го сколько проживет! Пусть живет, конечно… Вообще-то, это была тети-Галина идея, чтобы Альбина, приехавшая на завоевание Москвы, поселилась «у родного человека». Кстати, идея этого завоевания тоже не Альбине принадлежала, а тети-Галиной сестре, матушке Альбининой. Сама-то она предпочла бы остаться в любимом Нижнем Новгороде, ну а уж если в Москве, то поселиться в общежитии. Может быть, и прижилась бы там, и полюбила бы пединститут, куда поступила опять же по матушкиному настоянию и где отучилась, так и не поняв, зачем, собственно, время тратила? Все эти книги, которые изучали на филфаке, она и сама могла бы прочесть, в порядке личной инициативы, а идти работать в школу Альбина никогда не собиралась. Вот уже третий год перебивается случайными заработками, которые почти все уходят тете Гале. Можно, конечно, вернуться домой, в тихий, а по сравнению с Москвой – просто-таки безжизненный Нижний Новгород, но маманя ведь на мелкие полешки испилит неудачницу, которая так и не смогла закрепиться в столице, а главное – перетащить туда мать. Всю жизнь Алина Яковлевна мечтала поселиться в Москве. То, что мечту осуществить самостоятельно не удалось, как-то микшировалось, а вот Альбину за ее неудачливость матушка поедом будет есть! Нет уж, лучше оставаться при тете Гале. Она ворчлива, конечно, и не без вздорности, и скуповата порою до тоски, но против ее сестрицы – это просто шелест утреннего ветерка по сравнению с февральскими завихрюхами!

Альбина оглянулась на раненую. Вроде бы спит. Слава богу. Не слышно жуткого воя, которым грозилась тетя Галя. Еще этого не хватало! И так боязно подойти к ней. Хорошо, если бы раненой ничего не понадобилось ночью: ни поильник, ни, наоборот, утка. Хорошо, если бы ночью вообще ничего никому не понадобилось!

Увы, так не бывает. Ладно, Альбина согласна поухаживать за раненой, только бы умирающая как-то протянула ночь.

Склонилась над опасной больной и вслушалась в ее чуть уловимое дыхание. Кажется, еще никому на свете Альбина так искренне не желала здоровья и долгих лет жизни, как этой почти незнакомой старухе! А тетя Галя все-таки дура. Сама себе яму роет. Или забыла, чем для нее закончилось вот такое же дежурство Альбины над умирающим в кардиологии? Строго говоря, она почти и не дежурила: у постели дремала на стуле жена инфарктника, а Альбина воспользовалась минуточкой – и прилегла на диване в коридоре. И вдруг – вопль:

– Сестра-а!

Альбина суматошно подхватилась: неужели игла капельницы выскочила из вены? Вроде бы все проверено… Но тут же до нее дошло: о капельнице так не кричат, таким голосом. И на бегу грохнула кулаком в дверь ординаторской.

Выскочил дежурный доктор: помятый, всклокоченный, – видно, тоже пытался урвать минутку блаженного сна. Засветиться перед этим доктором Альбина не боялась: он был из интернов, никого из сестер толком не знал.

Вместе они на рысях понеслись в палату, откуда исторгались непрекращающиеся крики. Одного взгляда хватило понять: с капельницей-то все в порядке. А вот с больным…

Выпихнули рыдающую жену в коридор и взялись откачивать бедолагу. Ночь глухая за окном, но сна как не бывало. И кололи его, и непрямой массаж сердца делали. Наконец доктор отчаялся и притащил дефибриллятор. По тому, как задумчиво разглядывал он матово мерцающие круги, Альбина поняла, что знакомство его с этим инструментом шапочное. Не исключено, даже еще более шапочное, чем Альбинино: она хотя бы видела действие дефибриллятора в кино «Забытая мелодия для флейты».

Конечно, можно было уже и не мучиться: душа несчастного инфарктника явно не стремилась вернуться в покинутое тело. Но молоденький интерн еще не забыл клятву Гиппократа, а потому сухим, ломким голосом приказал Альбине прижать дефибриллятор к неподвижной груди больного (только ни в коем случае не касаться металла!), а сам он будет пускать ток.

– Заряжается, есть пять киловольт!

Альбина изо всех сил притиснула круг к худой, ребристой груди, замершей в последнем вздохе, покрепче уперлась ногами в пол. Она ждала команды «Разряд!», и все же та прозвучала внезапно. Альбине показалось, будто этот самый разряд прошел сквозь ее тело.

А вслед за тем случился кошмар! Оказывается, кадры художественного фильма имели очень слабое отношение к действительности, потому что тело не просто резко, конвульсивно вздрогнуло. Нет! Конечности покойника взлетели высоко вверх – и руки заключили Альбину в жуткое объятие.

Конечно, длилось оно только миг – потом мертвые руки бессильно соскользнули и упали на пол, – однако этого мига вполне хватило, чтобы Альбина испустила дикий, нечеловеческий крик, перебудивший все больных в отделении. Всех – кроме несчастного инфарктника. И злополучной тети Гали.

С воплем «Что вы делаете, звери?!» в палату вбежала жена умершего. Бог знает, что ей померещилось, когда она увидела Альбину, в глубоком обмороке лежащую на груди покойника…

Потом был скандал. Его, к счастью, удалось замять. Тетю Галю чуть было не уволили, однако положение с медперсоналом было таким напряженным, что засоню оставили – только перевели в хирургическое отделение. Не меньше месяца – но и не больше! – Альбина весело и оживленно исполняла свою роль в витрине. А потом тетя Галя взялась за старое…

Альбина вздрогнула. Почудились шаги в коридоре? А что, если дежурный врач не такой уж лентяй, каким живописала его тетя Галя, и все-таки отправился на обход?

Скрипнула кровать. А вот этот звук уж точно не послышался. Шевельнулась раненая. Тихо застонала, пытаясь повернуться на бок.

Альбина пересилила себя – и склонилась над постелью:

– Вам что-нибудь нужно? Хотите пить? Нет, лежите на спине, на бок лучше не надо, а то повредите рану.

– Ты… кто? – выдохнула больная. Какой у нее хриплый, тяжелый шепот! Совершенно мужской. Неужели правда все то, что украдкой, захлебываясь от возбуждения, бормотала тетя Галя? – Ты кто такая?

– Сестра, – шепнула Альбина, всматриваясь в грубоватые черты. Ну и что, это еще не показатель. Некоторые женщины умеют наживать себе с годами такие личики…

– Чья? – опасливо спросила больная. – Будешь уверять, что у меня еще и сестра есть?

Альбина растерянно моргнула.

– Да нет, дежурная сестра. Вы ведь в больнице – неужели и этого не помните?

– А еще чего? – жадно спросила незнакомка. – Чего я еще не помню?

– Ну… не знаю, – пожала плечами Альбина. – Говорил же следователь, будто вы очень многое забыли после удара головой.

– По-нят-но… – протянула больная. – То-то, смотрю, башка раскалывается, просто спасу нет. А где это я так тресну…

Больная запнулась, не договорив. У Альбины мороз по коже прошел. Интересная заминка!

В синюшном, бледном полусвете банковской рекламы она отчетливо видела, как больная ощупывает себя дрожащими руками. Движения были беспорядочны, путаны. Точь-в-точь так обирают себя умирающие, но глаза у больной блестели хоть и мрачно, но вполне живо.

Первым делом она ощупала длинные белокурые пряди, разметавшиеся по подушке и ее плечам. Один затейливо закрученный локон поднесла к глазам и даже понюхала.

– Парик, что ли? – спросила себя и с удовольствием констатировала: – Точно, парик.

Альбина непроизвольно кивнула. Тетушка говорила, что парик этой странной особе оставили нарочно. В приемном покое заартачились было, но полиция настояла. Дескать, надо учитывать каждую мелочь, которая позволит памяти вернуться.

Больная намотала на кулак роскошные кудри и дернула. Парик полетел на пол, а она принялась левой рукой ощупывать свою коротко остриженную голову.

Альбина пожала плечами. К чему вообще этот парик? Такие тифозные стрижки теперь носят очень многие, а если мелировать челку, вообще вид бывает очень даже недурной. Правда, челки у незнакомки не было: короткие волосы жестко топорщились надо лбом. Но все-таки ей без парика лучше. Белокурая путаница придавала лицу неприятное, лживое выражение. А так, пусть и грубоваты черты, но довольно приятны. Хотя…

Хотя без парика она еще больше похожа на мужчину.

Между тем раненая продолжала исследовать себя. Осторожно, чуть касаясь, трогала повязку, стягивающую правое плечо. На лице выражалась досада.

Рука скользнула на грудь, на живот и ниже.

Альбине стало неловко. Эта женщина с таким недоумением ощупывала собственное тело, как будто не могла его узнать! А ведь небось все, что с этим телом сделано, произошло с ее собственного согласия. Впрочем… впрочем, амнезия порою вытворяет с людьми странные штуки.

Стоп… А что, если амнезия тут вообще ни при чем?! Недавно Альбина видела по телевизору, в «Секретных материалах»: одновременно подстрелили преступника и полицейского, и когда врачам удалось одолеть клиническую смерть (кстати, не без помощи дефибриллятора!) и вернуть полицейского к жизни, в него каким-то образом вселился дух умершего преступника и начал принуждать совершать всякие гнусности, доведшие в конце концов опять до смерти. А тетка что-то такое говорила, будто эта женщина – или как ее там? – была ранена той же пулей, которой убили какого-то мужчину. Но что, если незнакомка тоже была убита? Что, если в миг убийства душа того человека вылетела из тела и через рану вселилась в новое? Теперь она обитает в новом теле, но никак не может понять, что же с ней произошло, куда она попала? То есть перед Альбиной сейчас находится мужчина, переселившийся не просто в тело женщины, а…

Альбина мысленно постучала себя по лбу. Все, конечно, гораздо проще. Говорят, операция вроде той, которую перенес (перенесла) этот (эта)… особа, стоит безумных денег. Скорее всего, она (бывший он) просто беспокоится, все ли новоприобретенное на новом месте.

А может, тетя Галя, как всегда, что-нибудь напутала или наврала – с нее станется! – и перед Альбиной лежит самая обыкновенная женщина?

– Слушай, сестра! – В голосе чуть ли не рыдание. – А я – кто?

– Трудно сказать… – наконец проронила девушка уклончиво. А и правда – трудно! Не брякнешь ведь вот так, с бухты-барахты: «Вы – мужчина, транссексуал, недавно перенесший операцию по перемене пола!» – Вы ведь ничего о себе не рассказали. На все вопросы полиции отвечали, что ничего не помните.

– Не помню, век воли не видать! – кивнула раненая (Альбина, умаявшись тасовать прилагательные, глаголы и местоимения из рода в род, решила все-таки принять за основу женский). – Они мне: каковы, мол, отношения с Рогачевым, как попала в его квартиру и кто в него стрелял? А я ни бэ ни мэ! По идее, что-то ведь должно шевельнуться в мозгах, если его на мне чуть ли не без штанов нашли, а меня под ним, как говорят, и вовсе… – Она махнула рукой. – Ни-че-го! Ничегошеньки! Показали мне его фотографию – опять же абсолютный нуль. И вот сейчас лежу, мозги тасую, выжимаю, наизнанку выворачиваю – а ни капли информации. Кошмар прямо! Единственное, что помню, – какую-то девочку в белой шубке. Стоит, сапожком снег ковыряет… лет семи девочка. Глазки такие светленькие. И волосики светленькие, кудерьками из-под шапки…

Шепот стал бессвязен и неразличим, а потом и вовсе стих. Больная замерла с закрытыми глазами, слабо перебирая простынку крупной красивой рукой. На среднем пальце мерцал перстень – массивная печатка. Об этой печатке Альбина тоже была наслышана от тетушки. Дескать, перстень красоты и ценности невиданной, с рельефной платиновой вставкой. Полиция будто бы пыталась снять его – в целях, так сказать, пущей сохранности личного имущества потерпевшей, – да не удалось. Только если с пальцем – так вросло кольцо. А в нем не меньше тридцати граммов золота!

Алчный шепоток тети Гали прошелестел в памяти – и утих.

«Девочка со светлыми глазками, – задумалась Альбина, – в белой шубке… Может быть, у нее была дочка? Надо бы про эту девочку тете Гале сказать, пусть сообщит следователю. Наверное, это хоть какой-то след…»

Охотничья мысль была прервана порывом сквозняка. У Альбины зашевелились на шее легкие прядки, выпавшие из чепчика, а по спине снова пробежал озноб. Даже не сознавая, что делает, она невесомо отпрянула в сторону – в темноту, не тронутую мертвенными рекламными отблесками.

Фигура, стоящая в проеме двери, была неразличимо темна, однако белизну халата Альбина заметила при слабом освещении из коридора.

Так и есть. Врач притащился.

Альбина уцепилась за спинку кровати, чтобы не сбежать панически и не угробить все дело. «В случае чего скажу, что я из другого отделения, – решила быстро. – Скажу… скажу, что следователь, который сюда днем приходил, – мой знакомый, сосед, что ли, и он просил приглядеть за этой странной пациенткой».

Мысль показалась замечательной. Нет, все-таки она себя патологически недооценивает! Не столь уж она беспомощна и не приспособлена к жизни, как наперебой талдычат матушка с тетушкой! Только вот вопрос: первой поздороваться с доктором и начать объясняться или подождать взрыва его изумления?

Нет. Не стоит суетиться. Тем более что он, кажется, и не замечает Альбину в ее укромном уголке за кроватью. И вообще, доктор вроде бы не расположен к длительному осмотру. Может быть, он сейчас повернется – и…

Не повернулся, увы. Но и не сделал шага в палату. Стоял на пороге, пытаясь проникнуть взглядом сквозь синеватую полутьму.

Задремавшую больную, похоже, обеспокоил свет из коридора. Она приподнялась, опираясь на левую руку:

– Сестра? Сестра? Это вы? Пить мне дайте.

Альбина подавила милосердный порыв. Сейчас, сейчас. Вот только закроется за доктором дверь.

– Эй, кто там? – В голосе раненой зазвучал испуг. – Вам чего? Вы доктор, что ли? Ну так дайте попить.

Человек, стоявший в дверях, вошел в палату.

– Дашенька… – шепнул он чуть слышно, и Альбина почувствовала, как защемило вдруг сердце.

Кто такая эта Дашенька, чье имя он произносит с такой болью? А, вон что. Доктор перепутал ее с какой-то другой медсестрой.

«Я не Дашенька», – чуть было не заявила она, но онемела, услышав мучительный стон раненой.

Странная женщина уронила на подушку голову и забила по постели здоровой рукой. Игла капельницы вырвалась из-под полоски пластыря, но больная этого даже не заметила. Тело выгнулось дугой, с губ срывались бессвязные, хриплые звуки:

– Ты… ты пришел! Нет, нет, не надо больше! Отпусти, я не… Отпусти!

Альбина едва узнала голос раненой, так сдавил его страх.

– Тише, тш-ш! – успокаивающе шепнул доктор. – Я пришел за тобой. Пора домой возвращаться. Домой, понимаешь?

– Нет, нет! – Стриженая голова мучительно заметалась по подушке. – Больше не надо, не трогай меня!

– Вставай, вставай! – настойчиво шептал доктор. – Пора идти…

Раненая начала приподниматься, жалобно постанывая и поохивая.

– Нет, не хочу, не хочу! – слабо бормотала она, однако послушно спустила на пол босые ноги – и вдруг резко повернулась к Альбине, застывшей в полутьме так неподвижно, что она и сама, чудилось, забыла о своем существовании. – Сестра, сестра! Не отпускай меня! Спаси!

Альбину залило холодным потом от головы до пят.

Доктор угрожающе набычился, вглядываясь в нее, – и вдруг, вздрогнув, вскинул голову, замер, вслушиваясь в торопливые шаги, доносившиеся из коридора.

На миг Альбина увидела его четкий профиль, словно бы начерченный в ночи раскаленным лезвием: нахмуренный лоб с упавшей на него светлой прядкой, хищный нос, твердые губы. Нервно дернулась щека, и доктор прижал угол рта пальцем.

«У него тик, – подумала Альбина. – Нервный тик».

– Иду, иду, иду! – послышалось сладенькое пение тети Гали, и Альбина едва не рухнула где стояла, такое вдруг навалилось облегчение. – А я только на минуточку отвлеклась, список утренней раздачи лекарств проверить. Иду, Иван Палыч, вы не беспокойтесь, это я племяшку свою просто на всякий случай вызвала, присмотреть за раненой… Ой, это не Иван Палыч? Доктор, извините! Вы кто? Вы кто? Из какого отделения?

Незнакомец резко обернулся к палате.

– Я еще приду, – достиг слуха Альбины его напряженный шепот. – А теперь – спать. Слышишь? Спать!

Послышался тяжелый скрип кровати. Альбина увидела, как раненая тяжело, боком, рухнула на подушку. Дыхание с хрипом вырывалось из груди. Она и правда уснула!

Альбина перевела взгляд на дверь – и вздрогнула.

Никого! Странный доктор исчез!

Альбина покрепче сцепила зубы, чтобы подавить дрожь. В ушах все еще звучал этот шепот: «Дашенька…» – и сдавленный хрип раненой. Вот странно: незнакомец назвал больную таким хорошим, ласковым именем, звал ее домой, а она так испугалась.

– Алька, ты здесь? – Тетушка, подслеповато щурясь, заглянула в палату. – Алька!

– Здесь я, здесь, – Альбина шагнула вперед, как всегда, раздраженная этой собачьей кличкой, которая не сходила с теткиного языка. При этом Галина Яковлевна натурально на стенку лезла, если кто-то называл ее Галькой. – Тише, не шуми. Всех перебудишь.

– Кто это был, а? – Тетя Галя закрыла за собой дверь и зажгла ночничок.

Альбина перевела дыхание. Только сейчас она поняла, как давила, как угнетала эта синюшная мгла! Устало пожала плечами:

– Откуда мне знать? Доктор какой-то.

– Док-тор? – Тетя Галя с сомнением покачала головой. – Если доктор, чего же он так чесанул от меня по коридору? Только пятки засверкали. И не к лифтам, а к боковой лестнице, чтоб на черный ход… Интересно!

Альбина промолчала. Хотелось прекратить этот разговор как можно скорее. Какая-то темная жуть шевелилась в душе, стоило только вспомнить его шепот – и как рухнула на подушку раненая женщина, как зашлась тяжелым сопением…

– Сестра! – донесся лихорадочный шепот. – Сестра, ты здесь?

– Тут я, тут! – успокоительно зажурчала тетя Галя. – Чего тебе? Уточку? Или попить?

Раненая припала к поильнику, сделав несколько жадных, хлюпающих глотков. Отстранилась. Вытерла рот рукой. Слабо блеснул перстень… И вдруг вцепилась в халат тети Гали:

– Спасите меня! Спрячьте меня! Не пускайте его!

Тетя Галя, от неожиданности едва не брякнувшая наземь поильник, с профессиональной ловкостью высвободилась:

– Да ты что? Нет тут никого. О чем ты?

– Не знаю… не помню!

Больная опрокинулась на спину. Перекатила голову по подушке, завела глаза к Альбине:

– Но тут был кто-то. Вот она видела. Видела, ну скажи?

Альбина, перехватив молниеносный тети-Галин взгляд, нерешительно покачала головой.

– Не было тут никого, – выдавила она и чуть не сморщилась, до того фальшиво прозвучал ее голос.

Тетя Галя досадливо причмокнула. Поверила ли больная, осталось неизвестным. Она зажмурилась; из-под крепко сжатых, дрожащих век медленно выползла слеза.

Альбине стало стыдно. Ну чего они с теткой издеваются над этой бедолагой, у которой и так ничего нет: ни имени, ни памяти, ни даже пола? Чтобы как-нибудь дать выход внезапно проснувшейся жалости, натянула одеяло на вздрагивающие плечи, одернула сбившуюся простыню. И с тоской воззрилась на тетю Галю, которая склонилась над второй больной. Неужели тетушка сейчас отправится досыпать и опять оставит Альбину одну? А если вновь заявится тот… доктор?

– А мать твою так и этак! – не то изумленно, не то сердито сказала вдруг тетя Галя. – Надо же, вот старая дура, до утра дотерпеть не могла!

– Что, простыни менять будем? – уныло спросила Альбина.

– Какие простыни! – взвилась тетя Галя. – Ты что думаешь, она обделалась? Как бы не так! Померла, зараза!

Сокрушенно покачала головой:

– Ну, все, кажется, я поспала! Вся ночь псу под хвост. А ну, мотай отсюда, Алька. Чтоб через минуту духу твоего в отделении не было. Черный ход открыт, там пройдешь. Давай-давай, а я за Иван Палычем пошла.

Тетя Галя бесцеремонно вытолкнула племянницу из палаты, хотя никакой особой нужды в том не было: Альбина и сама спешила со всех ног, не чая оказаться как можно дальше. Но не только неиссякаемое желание выспаться вымело ее из больницы как метлой. Страх гнал… страх, что за поворотом мелькнут вдруг широкие плечи, обтянутые белым халатом, бритвенно-четкий профиль с упавшей на лоб светлой прядью, снова послышится отнимающий силы шепот…

Обошлось: никто на нее не накинулся ни на лестнице, ни в коридоре. Альбина даже успела на последний троллейбус, так что не пришлось тратиться на такси. И все же долго еще колотилась дома под одеялом, не в силах согреться и уснуть, снова и снова слыша это пугающее, надрывное: «Дашенька… Дашенька…»

* * *

Первый раз Кавалеров увидел своего отца с вертолета.

Раньше он думал, что самое страшное, виденное им в жизни, – та черная марь на берегу Анадырки. Несколько обгорелых колышков торчали из вечной мерзлоты. Между колышками бродили олени, пощипывая мягкими, замшевыми губами ягель.

Кавалеров споткнулся о колышек и чуть не упал. Рассердился, хотел выдернуть его из земли – не удалось.

– Пупок развяжется, – сказал тогда проводник. – Не выдернешь.

Кавалеров удивился. Земля, что ли, удержит? Мерзлота мерзлотой, а лето на дворе, так и пляшет все под ногами, будто идешь по мшаве где-нибудь на родимой Нижегородчине. И перед ним не бог весть что – всего-навсего колышек, какие забивают, чтобы закреплять углы палаток. Одним ударом топора вгоняют их в землю – чего бы не вырвать?

Просто из озорства попробовал дернуть еще раз. С тем же успехом. Только поясницу заломило. Смех один! На лесоповале такие кряжи ворочать приходилось, а тут на колышке полуметровом мышцу сорвал. Да бог бы с ней, со спиной. Почему-то показалось, что колышек этот уходит в самую глубь земную – далеко-далеко, будто корень давно срубленного дерева.

– Гнали тут колонну, – неохотно пояснил проводник. – Еще в сороковом году. Ну, стали ночевать. Палатки разбили. А среди ночи в одной пожар вспыхнул. Коптилка опрокинулась или еще почему – черт его знает. Пламя мигом перекинулось на другие палатки. Люди выскакивают – горящие люди, бросаются кто куда. Ночь, тундра… человек на три шага отбежит – и поминай как звали. Ну, начальник колонны дал приказ окружить палатки и стрелять. Вот уж правда, что было – из огня да в полымя. Положили всех. И трупы, и недострелянных кидали прямо в пожарище. Потом здесь долго еще песцы да росомахи хозяйничали, подъедали, что не сгорело дотла. А начальника колонны все равно под суд отдали: мол, многие могли убежать. Сдох где-то на этапе, а может, придавили его, когда слух прошел про те дела…

– Но все-таки ушел кто-нибудь? – спросил Кавалеров.

– А то! – после некоторого молчания буркнул проводник. – Уходили некоторые, рассказывают. Только разве вот так, в чем есть, по тундре уйдешь далеко? Немало косточек окрест белеет среди морошки.

Кавалеров ни о чем больше не спрашивал, только задумчиво смотрел на обугленный столбик посреди бесцветного, как бы пожухлого ягеля. Да уж, неудивительно, что кажется, будто эти невеликие колышки намертво в мерзлоту вросли. Точно, точно – пустили корни и доросли до середины земли, а то и всю ее насквозь пронзили. Проклюнулись деревцем на той стороне земного шара, в какой-нибудь благополучной Канаде или вообще в Австралии, хрен бы ее взял. Сидит под тем деревцем благополучненький буржуйчик и в толк не возьмет, отчего видятся ему в сени этого деревца жуткие сны про ночь, про мороз, про пустыню белоснежную, про тощих, измученных людей, бегущих из огня – и нарывающихся на пули… своих же, таких, как они, братьев по крови и рождению. Хотя… есть же присказка: «– Кто тебе выколол око?» – «Брат». – «То-то же так глубоко!»

Тогда Кавалеров еще молодой был, глупый, мало чего знал. Это уж потом он убедился, что на планете Колыма всякое бывает. Как-то раз подрядился в геологическую партию разнорабочим. Шли на точку, думали, ночевать придется прямо в чистом поле, ан нет – наткнулись на обветшавший барак. Обрадовались: захмарило что-то, уже и дождь начал накрапывать, а в бараке сухо и даже, можно сказать, чисто. Стекла почти все целые – чудеса, словом.

Кавалеров с напарником, еще одним таким же, как он, быстрым зэком, вошли в комнату, зажгли фонарь. Вдруг дверь открывается и входит какой-то мужчина. Кавалеров глядит и думает: вроде бы не наш. И не сразу сообразил, что мужик-то – в чем мать родила. И тут они с напарником еще больше удивились. Вслед за тем мужчиной вошла женщина – тоже раздетая. За ней – двое ребятишек. И все молчаливые такие, серьезные! Не глядя по сторонам, прошли по комнате и один за другим исчезли в стене, будто в настежь распахнутой двери…

Было это, было. Окажись Кавалеров тогда один, еще можно бы что-нибудь… как-нибудь… закреститься, что ли. Но вдвоем же оказались! И напарник с таким воем бежать кинулся! Это уж точно не померещилось Кавалерову. А его самого потом еще долго трясучка била, стоило вспомнить.

Но и это оказалось еще не самым страшным. А вот когда вертолет завис в Сусумане над Долиной смерти…


Огромное ледяное поле, на котором почему-то не задерживается снег. Вертолет опустился, как мог низко, поземка взвилась вихрем, отлетела с темного, прозрачного льда.

Кавалеров увидел тела и лица. Лед играл под солнцем, и казалось, будто тысячи людей ворочаются на земле, не в силах встать. Смотреть на это было невыносимо, но Кавалеров все-таки смотрел.

Солнце сходилось и расходилось дымящимися снежными столбами. Меркнул короткий проблеск полярного дня. Что-то трепетало, вздыхало вокруг… то ли рыдало, то ли давилось сухим старческим смехом, Кавалеров никак не мог понять. Он не слышал гула вертолета – а эти звуки, тонко дрожащие в небесах, слышал.

Опять поглядел вниз. Один из тысячи, лежащих там, под слоем льда, резко взмахнув рукой, обратил прямо на Кавалерова взгляд темных, провалившихся глаз. Улыбка чуть коснулась обветренных, покрытых коростою губ.

– Улетаем! Давай отсюда! – закричал кто-то рядом истошным, нечеловеческим голосом, и Кавалеров какое-то время тупо смотрел на человека, который на подламывающихся ногах пытался добраться до пилота, – прежде чем сообразил, что это столичный журналист, ради которого, собственно, и затевалась эта поездка.

Вертолет резко клюнул вниз, и какой-то миг Кавалерову казалось, что они сейчас врежутся в оживший, дышащий, расступающийся лед. Но нет – словно подброшенная некой силой, летающая машинка выправилась, набрала высоту, бодро потянулась на восток, в темноту возвращающейся ночи.

Кавалеров оглянулся. Души тех, что лежали там, подо льдом, реяли на закате, кричали тонкими протяжными голосами, словно птицы, вспугнутые с гнезд.

– Я уж думал, все, гикнемся в эту льдину, – виновато сказал потом, на аэродроме, журналист, суетливо суя деньги и бутылку спирта пилоту и Кавалерову. – Никогда со мной такого не было. Точно – думал, разобьемся!

– Пустой звук, – хмыкнул пилот. – Не бывало еще такого, чтоб в этих местах… Они могилу свою берегут, чужих отталкивают. Хоть на полметра от кромки льда, а вытолкнут машину – только бы от себя подальше.

Журналист смотрел непонимающе, дрожа губами, но пилот только рукой махнул:

– А, ладно. И стыдиться тут нечего. Редко у того, кто это впервые увидит, душа из тела не рвется. Такие крепкие ребята, как этот вон, – кивнул на Кавалерова, – редкость.

Кавалеров ничего не ответил. Отвернулся.

Хвалить его было не за что: у глаз, в горле стояли слезы.

Отец. Так вот где мы встретились, отец!..

Потом он еще не раз приезжал в Долину. Стоял на кромке льда. Хотел пойти поискать отца, но так и не решился. По трупам идти? Он был готов – только не по этим трупам! К тому же опасался, что отец захочет оставить сына у себя, а было еще не время. Не время!

Кавалеров тогда работал в морге городской больницы, сторожем. При морге был анатомический театр мединститута, и Кавалеров иногда видел, как студиозусы потрошат трупы. Сначала молодняк рвет с этого зрелища, а потом глядишь – пьют кефир, булочками закусывают, сидя над распотрошенным человеком и зубря: – Фациес артикулярис супериор… туберкулум майор…» – и всякое такое.

Ходили в морг и врачи. Чаще других Кавалеров видел там одного: низенького, бледного, с вечно потным лицом. Он был похож на старого мальчика и носил смешную фамилию Щекочихин. Вот упертый был мужик! Год, не меньше, самолично вскрывал трупы детей, умиравших один за другим от неведомой, неизлечимой хвори. Это в Магадане был настоящий бич: смерти детей. Не меньше полтыщи померло один за другим. И чуть ли не всех исследовал Щекочихин.

Постепенно Кавалеров с врачом сошелся ближе и даже помогал ему. Ну, трупик подаст, какой надо, внутренности в физраствор сложит. Да мало ли! Ассистировал, словом. Иногда разговаривали, хотя Щекочихин вообще-то был не говорлив. Но нашел, нашел-таки он причину смертельной болезни! Кавалеров прочел об этом в «Чукотской правде» и со странным тщеславием подумал, что тоже причастен к открытию Щекочихина, который на этом деле защитил сразу и кандидатскую, и докторскую диссертации.

Теперь на прием к Щекочихину началось просто-таки паломничество. Очередь записавшихся растянулась чуть ли не на год, родители больных детей на него молились. Но в морг он ходил по-прежнему. Только стал еще молчаливее.

А потом его как прорвало:

– Скольких я детей спас, а что получил за это? Десятку к зарплате прибавили? На кафедре у всех рожи от зависти оловянные стали. Плевать им на то, что малыши больше не мрут как мухи. Плевать на то, сколько я сил положил, дневал и ночевал в трупарне. Главное, что этот недоносок Щекочихин (они меня так втихаря называют) вдруг р-раз! – и возвысился над ними, р-раз! – и… – Он махнул рукой и огляделся с тревожным, странным выражением. – И никому дела нет, что я чуть не оглох здесь. А главное, мне и самому все это вроде бы уже не важно. Ни радости, ни гордости не ощущаю. Только в ушах по-прежнему звенит…

И он снова огляделся с тем же диким видом, вытягивая шею и тараща блеклые глаза, и без того бывшие навыкате. А Кавалеров тогда впервые подумал, что Щекочихин, пожалуй, немного того… не в себе.

А он все больше привыкал к Кавалерову и разговаривал с ним все охотнее. От Щекочихина тот, собственно, и узнал про Долину смерти, благодаря ему познакомился с пилотом, который согласился бы туда отвезти. Очень, очень советовал там побывать! «Знаешь, – говорил, – какая там аура… Тончайшая, трепетная… Я ездил туда заряжаться. Души заключенных свили там себе гнездо и дежурят, как на посту. Меня они не любят, но все-таки подпитывают».

«Точно, спятил мужик», – опять подумал тогда Кавалеров. Однако потом, поглядев в глаза мертвому отцу, он уже рассуждал иначе. Сходство своих ощущений и слов Щекочихина его поразило!

Потом они с доктором общаться перестали. Кавалерову до того обрыдло в морге, хоть вешайся. Да и Щекочихина он уже видеть не мог, со всеми его фокусами. Тот совсем свихнулся: вдруг начал вводить трупам наркоз. А когда увидевший это Кавалеров чуть не грянулся оземь от ужаса, пояснил с этим своим безумным и в то же время убедительным выражением:

– А разве ты не слышишь, как они плачут, когда я их вскрываю? Маленькие ведь. Младенчики. Больно им… Да не смотри ты на меня, как на идиота! – вскричал вдруг, впадая в один из тех необъяснимых приступов ярости, которые внезапно накатывали на него – и так же внезапно сходили на нет. – Знаю, что говорю. Я как-то разговаривал с рабочими крематория. Так вот: они, отправляя гроб в печь, тоже слышат крики! А как же, закричишь тут небось, когда огонь кругом, когда от тебя в минуту остается один пепел…

Жуткие разговоры, конечно. Однако, если честно, Кавалеров не столько из-за Щекочихина с этой работы ушел, тем более что тот опять изменился, притих, глупости болтать перестал и бросил колоть им наркоз. Платили в морге маловато, а Кавалеров в это время уже твердо решил: пора подаваться на материк.


Сезона два-три он ездил с артелью старателей. Да, вот где были заработки так заработки! Чуть ли не больше того, что некогда случалось Кавалерову выручать за карточным столом. Да уж, на ловкости своих рук он мог бы сделать состояние, но… однажды ловкость эта уже довела его… Вспоминать не хотелось! И он накрепко зарекся, стараясь держать слово.

Однако первые свои честно заработанные деньги Кавалеров спустил, как дурак. Давненько не держал в руках столько деньжищ – вот и ошалел. После возвращения с поля сняли на три дня кабак – и гудели днями и ночами. Кавалеров знал, что такое настоящая гульба. Это когда берешь толстенькую пачечку четвертных, на худой конец – червончиков, тасуешь, будто колоду карт, наслаждаясь взглядами официанток или девок, которые слетались откуда-то на запах деньжищ, как мухи на мед, – а потом поджигаешь этот веер драгоценный. Если пачка тугая, в банковской упаковке, деньги плохо горят. А стоит расшеперить их, разворошить, свободы дать… Вот именно – стоит! Чтоб посмотреть на лица официанток, как они от злобы давятся, от зависти. Потом швырнешь бумажки под стол – и свора готового на все бабья ныряет следом, матерясь похлеще бичей и чуть ли не зубами вырывая друг у дружки смятые денежки с горелой кромкой.

Вот так Кавалеров, вспоминая дни золотые, молодые, и прожег чуть ли не все заработанное. На оставшемся едва дотянул до нового сезона. Но после возвращения он уже в кабак – ни-ни! Все деньги прямиком отнес в сберкассу. Прямо как на плакате получилось: «Кто куда, а я в сберкассу!» И так же поступил в следующий сезон, и в новый, пока не почувствовал: пора уезжать. Подкатил восемьдесят пятый год, и Кавалеров звериным зэковским нюхом уловил: скоро, очень скоро повеет ветром таких перемен, что тот, кто посеял этот ветер, сам не будет знать, куда от него, с порывами до штормового, деваться.

Напоследок он, конечно, к отцу съездил – проститься. Мысленно поклялся ему, что все сделает как надо. Однако сам такой уж уверенности не испытывал, поскольку толком не знал, что, собственно, надо сделать.

Мысленно же попросил у отца подсказки. И ответ не заставил себя ждать – прямой и страшный ответ!

Буквально на другой день купил Кавалеров в ларьке «Чукотскую правду» – а там заголовок во всю первую страницу: «Маньяк-убийца арестован! Наши дети отныне в безопасности!»

Да уж, еще та была история… длиной в несколько лет. Раз в три или четыре месяца исчезал ребенок. Маленький, не старше семи лет. Полиция, розыск, то-се… Потом его находили – чтобы похоронить. Когда одного, когда и вместе с матерью, а то и с бабкой или с дедом. Не всякие выдерживали… Трудно выдержать было, не для всяких нервов. Детей насиловали, потом убивали – медленно, мучительно, явно наслаждаясь их смертью. Писали об этом в газетах много, а слухов страшных по городу ходило еще больше. По странному стечению обстоятельств в том окраинном барачном поселке, где жил Кавалеров, погибло двое детишек, один за другим. Он даже их родителей знал, даже выпивал когда-то с дедом, который помер на месте от разрыва сердца, увидев трупик внука.

Да… сказать, что в семьи приходило горе, – это ничего не сказать! Эпидемия была своего рода – наподобие той, которую остановил когда-то приятель Кавалерова по моргу Щекочихин. Вот именно! Одну остановил, другую – вызвал.

Странно: Кавалеров как бы и не удивился, обнаружив в газете портрет своего знакомца с броской подписью: «Доктор Щекочихин – спаситель и душегуб». Да, Щекочихин и оказался тем маньяком, который несколько лет держал Магадан в страхе. Врач убийца, злодей, дьявол, монстр… Как его только не называли! За головы хватались: те же руки, что исцеляли, – сверхжестоко лишали жизни!

Это Кавалерову кое-что напомнило. Газетную статеечку под заголовком «Врач-убийца». Старую такую статеечку – образца 1952 года. Из прошлой, а может, и позапрошлой жизни. Вспоминал ее, вспоминал ту жизнь – и не мог ужасаться поступкам Щекочихина, не мог его судить!

Кавалеров не знал, конечно, как отвечал Щекочихин на вопросы следователей: что, мол, вас заставило, как вы могли – и все такое. Он-то знал – или думал, будто знал. Души тех детей, которые кричали, и плакали, и реяли над Щекочихиным, будто едва оперившиеся птенчики над разоренным гнездом, требовали от него пищи. Требовали жертв… Не зря он потом перестал заглушать крики мертвых. Наверное, привык наслаждаться ими. «Подпитывался» – как там, в Долине смерти. И хотел слышать еще, еще… А потом ему стало мало мертвых голосов – захотелось слышать и живые. Живые крики боли… Жестокость и кровь – они ведь слаще и приманчивей любого наркотика. Этому Кавалерова научил Щекочихин – и тот был «чудовищу-маньяку», «врачу-убийце» благодарен за это.

И еще было за что вспоминать Щекочихина добрым словом. Теперь Кавалеров знал, что нет ничего ужаснее, чем смотреть на труп своего ребенка – и видеть его рот, полный окровавленного крика.

* * *

Когда Бузмакин покинул наконец витрину, Альбина со вздохом облегчения подумала, что судьба ее, пожалуй, все-таки хранит. И украдкой, тая улыбку, глянула сквозь стекло, стараясь разглядеть того, чей облик на сегодняшний вечер приняла эта самая судьба: крепкого широкоплечего мужчину лет тридцати, широкобрового, темноглазого. В его лице было что-то по-восточному загадочное, но он не кавказец, это точно. Кавказцев Альбина не любила – а кто их любит, кроме правозащитников? Торчат вечно перед витриной, пялятся, похотливо лыбясь, а то движения неприличные делают, будто прямо вот сейчас приспичило им женщину, а взять ее негде, так что приходится обходиться собственными ресурсами.

Нет, это был не кавказец. Может быть, татарин? А может, просто, как почти у всех русских, столько в крови намешено, что и не определишь, от кого, какого предка достались эти сошедшиеся на переносице брови и нос с горбинкой.

Сама себе не отдавая в этом отчета, она поглядывала сквозь стекло все откровеннее.

– Альбина, как мужик-то на тебя пялится, вон, все глаза уже проглядел, бедный, ну повернись к нему! – где-то с час назад сказала Катюшка Калинина, изображавшая в отделе офисной мебели бизнесвумен, диктующую секретарше какой-то бесконечный приказ.

С чего так заколотилось вдруг сердце? Альбина мгновенно выскочила из роли усердной пишбарышни и обернулась с совершенно непристойным любопытством. Тревожным взором обшарила все обозримое пространство.

Слава богу, это не он! Не тот… Почему, интересно, Альбина с затаенным ужасом ожидала появления перед витриной ночного гостя в белом халате, она и сама не могла бы объяснить. Но отчего-то не сомневалась, что их пути еще пересекутся. Все тело, все существо ее было сегодня наполнено предчувствием чего-то недоброго, тягостным ожиданием какой-то подлости от судьбы. Не Бузмакин ли что-нибудь задумал? Не выговор ли готовит? Шеф всегда праф-ф, а кроме того, к Альбине всегда есть за что прицепиться. Или кошелек потеряет, или с тетей Галей в очередной раз повздорит… Вернее, тетя Галя – с ней… Но больше всего Альбина боялась вновь встретиться с тем человеком, услышать его вкрадчивый, настойчивый шепот.

Не было никаких причин для этого страха, незнакомец ее вряд ли разглядел там, в палате, она твердила себе это опять и опять, но страх не уходил. Так боишься неосвещенного двора со сгустками тьмы возле подъездов. Так боишься неуклонно возвращающегося кошмара. Так боишься странного ночного скрипа или шороха в квартире, где никого нет, кроме тебя. Не можешь объяснить почему, а все-таки страшно до крика!

И по сравнению с тем загадочным, слабо освещенным профилем – даже в пряди, упавшей на лоб, было нечто зловещее! – лицо парня с широкими бровями и темными глазами показалось ей удивительно симпатичным и располагающим. Альбина с некоторым трудом заставила себя вернуться к перебору клавиш компьютера, впервые пожалев, что мебель в витрине переставили – и теперь приходится сидеть к улице спиной. А с утра-то как этому радовалась, вспоминая свое сонное, осунувшееся лицо!

Катюшка понимающе кивнула и, поправив на переносице очки, которые совершенно изменяли забавное, легкомысленное выражение ее личика субретки на хищно-уверенное выражение деловой женщины, раскрыла громоздкую синюю папку и принялась диктовать Альбине. Уж и не счесть, сколько та перепечатала рецептов красоты, фантастических диет, советов по сексуальной акробатике и даже страниц из любимых Катюшкиных дамских романов! На сей раз в синюю папку была виртуозно запрятана газета, почему-то вдруг решившая в очередной раз разоблачить «феномен Кашпировского». И вот Катенька, с предельно назидательным видом, вещала совершенно идиотскую историю про девочку Таню, которая однажды решила посидеть у телевизора в то время, как всей стране давалась «установка». Но пока шел сеанс «лечебной коллективной магии», Таня впала в транс, из которого ее удалось вывести с трудом. Ей чудилось, будто она купается в море с дельфинами.

Поскольку дело происходило в приполярном Норильске, родители только подивились богатой фантазии дочери. Однако им предстояло удивиться еще больше, когда в дальнейшем, стоило только кому-нибудь упомянуть фамилию Кашпировского или заговорить о знаменитом телесеансе, Таня вновь впадала в транс. Приступы становились все сильнее, длились все дольше. В это время девочку корежило, бросало с дивана на пол. Даже усилия знаменитого экстрасенса Амурхана Кетоева, специально прилетевшего в Норильск, оказались напрасны.

Тогда начали искать того, кто и заварил, собственно, всю кашу: мага и целителя Кашпировского. Можно представить себе, скольких усилий это стоило!

– «Однажды Таня перенесла особенно тяжелый приступ, который на всех присутствующих произвел настолько тягостное впечатление, что пришлось вызвать психиатрическую бригаду», – монотонно читала Катюшка. При этом она постоянно была, что называется, в роли: то заглядывала Альбине через плечо, словно проверяя, не написала ли затюканная секретарша корову через ять, то озабоченно черкала в своей папке, то задумчиво прохаживалась в витрине, демонстрируя бесценный, хоть и совсем простенький костюмчик от Гальерри и ножки «made in Russia», которые вполне могли быть включены в список национального достояния страны.

– Слушай, он в твоей спине скоро дырку просмотрит, неужели ты не чувствуешь? – пробормотала она с тем же выражением, с каким диктовала текст: – «Наконец прозвучал долгожданный междугородный звонок. Матери, которая вступила в разговор первой, Кашпировский посоветовал впредь не касаться в разговорах с дочерью темы телесеанса. А Тане он просто приказал: «Будь здорова!» – и она очнулась.

После этого девочка чувствовала себя вполне нормально, в транс больше не впадала. Только у Тани вдруг открылся внезапный сочинительский дар: чуть не каждый день она придумывала новую сказку, и почти в каждой действовали дельфины».

– Чушь какая! – Захлопнув папку, Катюшка с брезгливым видом уставилась на экран, словно собственный доклад, отчет или что там она насочиняла, ее совершенно не устраивал. – В жизни не поверю, чтобы голос… какое-то слово… Чтоб из-за этого с ума сойти, вообразить невесть что, забыть, кто ты есть… Из-за какого-то слова! Подумаешь, велика магия: «Будь здорова!» – и она здорова. Очень просто так лечить: «Не пить! Не курить! Похудеть! Спать!»

«Спать!» – резко, на выдохе, шепнул кто-то рядом с Альбиной, и она чуть не ахнула, вспоминая ночные приключения. Нет, напрасно Катюшка не верит в силу слова!

Вдруг нестерпимо захотелось кому-то рассказать о том, что было ночью. И давно надо было это сделать, тогда все беспричинные страхи сразу рассеялись бы. Говорят ведь, что даже дурные пророческие сны не сбываются, если их сразу кому-нибудь рассказать.

– А вот и зря ты не веришь! – оживленно повернулась Альбина к Катюшке – и взгляд ее скользнул по лицу того парня, подошедшего почти вплотную к витрине.

Альбина осеклась, и впрямь ощутив этот взгляд, как прикосновение. Даже щека загорелась, будто от пощечины, а может, и от поцелуя.

Она беспомощно уставилась в миндалевидные ласковые глаза, начисто позабыв, о чем собиралась рассказать Катюшке, и в эту минуту послышался голос, от которого у Альбины затряслись поджилки:

– Не говорил ли я вам, барышни, что в витрине не следует допускать резких движений? Надо двигаться мягко, подчеркнуто женственно!

И Бузмакин, грациозно ступая с носка на пятку, будто балетный танцор, явился в витрине, являя взорам зрителей костюмчик от самого настоящего Версаче – подарок фирмы – хозяйки универмага.

«Много ты понимаешь в женственности!» – усмехнулась Альбина. Девушки-манекены в большинстве своем Бузмакина не выносили, и вовсе не потому, что он позволял себе лишнее, хотя бы в виде намеков. В том-то и дело, что Бузмакин женщинами вообще не интересовался и, будь его воля, вообще ликвидировал бы их как класс, а детей (исключительно мужского пола, причем всех, как один, этаких кучерявеньких блондинчиков-херувимчиков) выводил бы только в колбах, минуя младенческий возраст, а сразу выдавая готовый продукт от пятнадцати до двадцати пяти лет. Именно Бузмакин ратовал за сокращение количества девушек в штате манекенов. Будь опять-таки его власть, он их всех повыгнал бы, а нанял бы голубоглазых юнцов. И даже на месте секретарши Альбины сидел бы сейчас какой-нибудь сладенький птенчик, бесстыдно выставив из-под стола кривые волосатые ноги.

За то, что в витрине офисной мебели работали только девушки, следовало благодарить менеджера первого этажа Людмилу Викторовну. Обладая совершенно противоположной боевой раскраской, чем Бузмакин, она активно внедряла девушек куда только могла, и хотя предпочитала ярких итальянистых брюнеток, вроде Катюшки, могла понять, что скромняги шатенки (вроде Альбины) создают приятный для глаз клиентов контраст.

Голубой Бузмакин и розовая Людмила Викторовна вели между собой непрекращающиеся боевые действия, в которых победа шаталась, будто непристойная женщина, от одной стороны к другой. Сейчас она как раз льстиво прильнула к Бузмакину, и тот спешил воспользоваться недолгим перевесом сил.

Даже не нужно особенно напрягаться, представляя, какими были бы последствия, застань Бузмакин Альбину и Катюшку в оживленной, далекой от роли беседе. По витрине расхаживал бы с важным видом очередной бузмаковский кадр, другой кривлялся бы за компьютером, ну а Катюшке с Альбиной пришлось бы забыть наезженную дорожку на Кутузовский.

Однако в данном случае Бузмакин не смог найти состава преступления. А за «неженственное движение» не уволят даже при том гомосексуальном беспределе, который царил в универмаге. Так что придется Бузмакину еще поклацать зубами, поджидая своего часа, когда он сможет вцепиться в Альбину и перегрызть ей горло. А кого надо за это благодарить, кроме судьбы? Того любопытного парня, так и прилипшего к витрине, его настойчивый взгляд!

– Живы вроде? – почти не шевеля губами, пробормотала Катюшка, когда голубой нимб, реявший над Бузмакиным, улетел с витрины.

– Живы, кажись, – так же конспиративно ответила Альбина.

– Ну, коли так, давай взбодримся!

«Секретарша» выбралась из-за стола и походкой девочки направилась за кофе для начальницы и для себя.

Это им разрешалось, потому что кофеваркам, соковаркам и автоматам горячей пищи тоже требовалась реклама, и Бузмакин не нашел ничего лучшего, чем забабахать их в отдел офисной мебели. Может быть, это была тщательно продуманная диверсия? В смысле, зловредный менеджер вполне мог надеяться, что барышни, то и дело прикладываясь к синтетическим супчикам, сдобренным всякими калорийными пищевыми добавками, постепенно растолстеют и потеряют форму?

Ну что ж, основания для такой вот голубой, не побоюсь этого слова, мечты у Бузмакина были. Катюшка с Альбиной рекламировали автомат горячей пищи с превеликой охотой. Супчики были отъявленно вкусные. А кофе – так себе, средней паршивости. Поэтому Альбина нацедила для кофеманки Катюшки дымящейся коричневой жидкости, а для себя – грибного супу, жалея сейчас только об одном: что не может угостить этой вкуснятиной того парня, который упрямо топчется за окном. Замерз небось!

И… интересно, скоро ли он уйдет?


Он не ушел. Однако, когда универмаг закрылся, Альбина его больше не видела. Сразу стало скучно, настроение рухнуло, будто карточный домик. И, главное, уйти нельзя, надо торчать, как дуре, в этой дурацкой витрине! Еще хорошо, что сейчас зима, манекены работают всего на час дольше, чем весь универмаг, а летом пришлось бы кривляться дотемна!

Катюшка мигом заметила ее состояние и прилипла к стеклу.

– Ого, – присвистнула, вглядываясь в темноту, – наш-то друг, оказывается, не из слабонервных! Похоже, он крепко клюнул на живца! – Катюшка хихикнула, довольная своим каламбуром. – В смысле, на живого манекена. В смысле, на тебя, Альбуся!

Вообще-то Альбина терпеть не могла, когда Катюшка так ее называла: бабуся какая-то, но сейчас она даже забыла привычно взгрустнуть о том, какое несчастье носить имя, от которого невозможно образовать нормальную уменьшительную форму.

– Ты имеешь в виду… – шепнула нерешительно.

– Да, да! – кивнула Катюшка, упругой походкой возвращаясь к рабочему столу. – Он сел в очень недурственный «фордик» и по-прежнему не сводит глаз с витрины. Иначе говоря, с тебя.

– А может, с тебя? – нарочно усомнилась суеверная Альбина, однако Катюшка со знанием дела покачала головой:

– Вот увидишь!


И Альбина в самом деле увидела: когда истек этот бесконечный час и они с Катюшкой вышли на улицу, нарочно решив обойти универмаг не дворами, как всегда, а с фасада, именно рядом с ней распахнулась дверца молочно-белого «Форда», именно на нее глянули ласковые карие глаза, именно ей было негромко сказано:

– Привет… Можно тебя подвезти?

Альбина растерялась. Его голос из теплой полутьмы салона звучал странно-интимно. Она не была избалована такими приглашениями, такими голосами… И до сих пор еще ныло на самом дне души воспоминание о том, как ее «подвезли» несколько лет назад. Тогда Альбина совсем недавно приехала в Москву и стояла на обочине дороги, поджидая тетю Галю, которая собиралась сходить с племянницей в полицию и оформить временную прописку. Наклонилась дурочка провинциалка к открывшейся дверце «Волги», которая вдруг остановилась рядом. Два парня с невинным видом спрашивали, как проехать к какому-то там заводу, а Альбина попыталась их уверить, что завод этот вовсе не на Щелковской, а на Пресне.

Она и ахнуть не успела, как грубые руки втянули ее в машину – и та понеслась по шоссе под хохот довольнехоньких парней.

– Вы что, вы что? – бестолково закричала она – и умолкла, увидев у самой своей щеки кривое лезвие ножа.

– Не шуми, – поморщился рыжий, сидевший рядом с Альбиной, и приобнял ее за плечи. – А то уйдешь вся полосатая. Кому это надо? Лучше ложись по-быстрому, ну?

Альбина от страха впала в какой-то полуобморочный ступор. Голос пропал, а нож, маячивший около щеки, отбивал малейшую попытку сопротивления.

«Перережут горло и выбросят на дорогу!» – эта мысль окончательно парализовала ее сознание и тело.

Не сводя глаз с ножа, она опрокинулась на сиденье, неумело растопырила колени.

– Что, любишь, когда тебя раздевают? – хмыкнул парень, отдавая нож приятелю, который перегнулся с переднего сиденья, внимательно наблюдая за происходящим. – А ну, закинь ногу на спинку! – И небрежно рванул на Альбине трусики.

Легонькая хлопковая одежка распалась на два белых треугольничка. Помахав ими в воздухе, парень брезгливо искривил свое веснушчатое лицо и отбросил жалкие тряпочки.

«Как же я пойду без них?» – ужаснулась Альбина, а потом все тело ее пронзила боль. Она едва успела зажать рот ладонью и проглотить крик.

– Черт! – обиженно воскликнул рыжий, неуклюже привскакивая на колени и принимаясь отирать себя обрывками трусиков. – Да она целка оказалась!

– Повезло тебе, – меланхолически отозвался водитель. – В наше-то время… это не каждому так повезет!

– Блин! Да на хрен мне такое везение! – чуть не со слезами возопил насильник. – Я вон джинсы испачкал кровищей!

– Ну, без крови такие дела не делаются, – философски заметил водитель. – А штаны снять надо было, в штанах кто трахается?

– Хорошо, хоть «молнию» расстегнуть не забыл! – хохотал-заливался темноголовый, стриженный под нуль, сидевший рядом с водителем. – Ой, не могу, держите меня четверо! Чтоб в Москве… посреди дороги… целку подобрать?! Ну, Толик, это только тебе так повезти могло!

– Чего регочешь, козел? – дрожащим голосом огрызнулся рыжий Толик, пихая Альбину так, что она почти скатилась с сиденья и замерла в нелепой позе, трясущимися руками пытаясь одернуть платье. – Кто же знал, что на обочине девочка стоять будет? И юбчонка на ней вся прозрачная была, я думал…

– Эй вы, ублюдки! – возопил вдруг водитель, придерживая руль одной рукой и полуооборачиваясь назад. – Хотите сказать, чехлы мне изгадили? Ну, увижу хоть одно пятнышко…

– Ты лучше на дорогу смотри, – предостерег бритый. – Не хватало еще из-за твоих чехлов врубиться тут!

Альбина осмелилась шевельнуться, встала на четвереньки – вдруг увидела около самого лица ручку на дверце. Не раздумывая, вцепилась в нее, нажала; метнулась всем телом вперед.

Что-то жестко чиркнуло по локтям, по коленям. Все гудело вокруг.

Свист, визг тормозов, хохот…

– Дура, задницу прикрой! – заорал кто-то хохочущим голосом.

В глазах реяла красная мгла. Альбина слепо ползла вперед, пока не уткнулась лицом во что-то мягкое, пыльно-прохладное.

Зелень… трава газона!

На четвереньках, с неожиданным проворством, ринулась к темной разлапистой массе, маячившей впереди. Вломилась в нее, дрожащими руками отводя от лица какие-то хлесткие прутья. Да это же ветки. Ветки кустарника!

Тупо, упорно забивалась она в самую гущу неожиданного укрытия. Сжалась в комок, с трудом восстанавливая дыхание.

Вдруг, суматошно вскинувшись, выглянула.

Мимо изредка проносились по шоссе машины. У обочины пусто! Серая «Волга» исчезла!

Альбина опять нырнула в спасительную зеленую тень. И сразу колени и локти загорелись огнем. Конечно, все до мяса содрано. Сукровица наплывает на забитые грязью ссадины. И ползут по бедрам, внутри, ручейки крови…

Чуть не час отлеживалась тогда в кустах Альбина, будто раненое животное, боясь выйти – и собираясь с силами сделать это. Почему-то не было слез – ее изредка били сухие, мучительные рыдания, да и их она принуждена была глушить, смертельно боясь, что даже здесь, в этом пустынном месте, их может кто-то услышать… кто-то может узнать о том, что с ней случилось.

Никто не должен узнать! Наверное, Альбина дала себе эту клятву еще в тот кошмарный миг, когда чужая плоть порвала тайные глубины ее тела.

Никто! Никакая полиция, врач, тетя Галя… тем более мать. Эти двое потом всю жизнь будут попрекать, изведут намеками, в петлю загонят. Никто и никогда не узнает! Мелькнула пугающая мысль о возможной беременности, но Альбина только досадливо передернула плечами. Даже при своей просто-таки детсадовской неопытности она понимала: рыжий Толик не довел дело до конца.

Решено. Она промолчит. Но как уничтожить следы того, что с ней сделали?

Что-то стягивало левое запястье, больно давило. Альбина устало повела глазами – и ахнула, увидев свою сумочку, которая каким-то немыслимым образом не потерялась. Впрочем, чего же здесь немыслимого? Зная свою патологическую забывчивость и растеряйство, Альбина привыкла обвивать ремешок сумки вокруг руки. Не очень красиво, зато надежно.

Даже слезы на глазах от радости выступили. Альбина открыла тугую «молнию» – какое счастье, что она такая тугая! – и как на чудо уставилась на скомканный носовой платок. Была бы еще вода…

Воду она вскоре нашла – нюхом, не иначе, будто и впрямь обрела на время особое, животное чутье. Нашла лужу – большую, чуть зацветшую. Плюнув на санитарию и гигиену, обмыла тухловатой водой свои раны. Даже если завтра начнется заражение крови, это будет завтра, а значит, не важно. Главное, чтобы сегодня тетя Галя ничего не заподозрила!

Убедившись, что ни на платье, ни на коже нет следов крови (кроме ссадин, конечно, но это ладно, отовраться нетрудно), Альбина с трепетом открыла кошелек. Самое главное – раздобыть новые трусики: у тети Гали глаз как рентген. Если не найдется на них денег, можно сразу вешаться. Хотя… как же повеситься на кустах? Для этого нужно как минимум дерево, а ни одного не видно в обозримом пространстве. Можно, конечно, поискать…

К счастью, искать не пришлось: кошелек не был пуст. Альбина с новым приступом слез возблагодарила судьбу, а та, словно раскаявшись, принялась старательно заглаживать содеянное прежде: в первом же доме, до которого через полчаса добрела Альбина, оказалась «Галантерея», а в ней – отдел женского белья, а в нем – точно такие же трусики, как бывшие у нее прежде. И завезти ее, оказывается, серая «Волга» далеко не успела: Альбина уже через час добралась до дома.

Правда, как ни молила она судьбу, чтобы тети Гали там не было, на такой подвиг оказались не способны даже вышние силы. Но все-таки они сделали что могли: тетка встретила ее до того озабоченная какими-то своими проблемами, что даже не обратила внимания на разбитые Альбинины коленки. Рассеянно открыла дверь, рассеянно буркнула:

– Где ты шляешься, интересно знать? Лучше бы ужин приготовила! – и скрылась в большой комнате, откуда тотчас донеслась оживленная скороговорка: к тете Гале пришла соседка.

Альбина сообразила, что тетушка, скорее всего, начисто забыла о том, что они договаривались встретиться и пойти в полицию. И слава богу! Не то нудная выволочка затянулась бы до ночи… нет, до двадцати сорока: сегодня как раз любимый тетушкин сериал!

Не чуя под собой ног, Альбина прокралась в ванную и еще раз, уже по-настоящему, вымылась. Под душем ее опять начало трясти, а когда вернулась к себе в комнату и погляделась в зеркало, увидела, что глаза распухли и покраснели. Наверное, она все-таки плакала, стоя под душем, но милосердная вода смывала слезы. Если бы она могла и воспоминания смыть!..

Их смыло, вернее, стерло время. Да и сама Альбина так старалась забыть! Запрещала себе даже думать об этом! А теперь вдруг воспоминания всплыли… нашли время, нечего сказать!


А между тем они с Катюшкой уже сидели в машине. Альбина даже не заметила, как это произошло. «Форд» двигался плавно и стремительно, несмотря на то, что водителя вовсю отвлекала разговорами Катюшка. Да-да! Она устроилась впереди, а Альбина в одиночестве – сзади.

Кого же он все-таки ждал, этот парень? Сомнения опять вернулись, и настроение, конечно, испортилось.

«Прекрати, – попыталась пристыдить себя Альбина, – да разве можно чувствовать себя счастливой или несчастливой только из-за того, посмотрел или не посмотрел на тебя совершенно незнакомый человек? Может быть, я его больше никогда не увижу».

Стало еще тоскливее. Это все из-за того, что Альбина слишком одинока. И она так была напугана тем давнишним случаем, что не только внешне, но и внутренне сторонилась мужчин. Видимо, они чуяли это глубинное отторжение и сами старались держаться от нее подальше.

Катюшка совсем другая! Она со счета собьется, попроси ее перечислить всех ухажеров. Иной раз она очаровывала мужчин просто для того, чтобы убедиться в своей неотразимости. Вот и сейчас – кажется, готова пришпилить в свою коллекцию еще один экспонат. Но зачем тогда было убеждать Альбину, будто незнакомец торчит перед витриной только ради нее?!

– Ты слышишь, Алёк? – обернулась в этот момент Катюшка, сверкая антрацитовыми глазищами. – Мы решили, что Наиль подвезет сначала меня, а потом тебя.

Нате вам! Они уже познакомились! Наиль… странное имя. Наверное, татарское. Звучит мягко, но как-то… затаенно. Если бы Альбина сочиняла сказки, она назвала бы так какого-нибудь злого демона.

Глупости. Очень милое имя. Тем более что Катюшка сойдет с дистанции еще в Измайлове.

Путь до Измайлова показался Альбине особенно долог, но когда Катюшка наконец вышла, на прощание скорчив Альбине поощрительную гримасу и сладко улыбнувшись Наилю, в автомобиле воцарилась неловкая тишина.

В стотысячный, наверное, раз Альбина позавидовала Катюшкиной легкости в общении с людьми. Она не сомневается в том, что каждый ее взгляд, каждое движение восхитительно, а каждое слово – интересно. Альбина же, еще до того как рот откроет, убеждена, что собеседнику с ней будет скучно. Как правило, результат именно таков… а может быть, она сама себя заранее на это настраивает?

Вот и сейчас. Нет чтобы мило болтать, перепархивая от глупости к глупости, подобно Катюшке, – сидит букой! Он тоже хорош, конечно: мог бы обернуться, поговорить с девушкой, если уж предложил подвезти. Или жалеет, что предложил? Печалится об упорхнувшей Катюшке? Нет, молчание становится просто неприличным!

– Наиль – это…

– Алёк – это…

Они заговорили разом – разом осеклись и засмеялись.

– Говорите, говорите!

– Нет, вы.

– Алёк – это значит Алла? Или Алина?

– Альбина.

– О, как красиво! Никогда не встречал девушки с таким именем! А что оно означает?

– Белая.

– Белая… – повторил Наиль. – Чистая. Скромная…

– Нет, просто – белая, – смутилась Альбина от этого более чем смелого синонимического ряда. Скорее, если уж на то пошло, бесцветная!

Ну вот, опять она сама себя топчет. Крепко же вбиты в голову уроки мамани и тетушки!

– Вы такая тихая, молчаливая, – проговорил Наиль, полуобернувшись к ней и искоса поглядывая на дорогу. – Я даже не ожидал. Думал, что все девушки-манекенщицы смелые, острые на язык, вроде вашей подружки. Как только вы решились, с вашим-то характером, целыми днями выставлять себя на всеобщее обозрение?

Альбина несколько опешила, уловив в его голосе нотки явного неодобрения. Хотя да – у них-то, у мусульман, небось до сих пор такая работа женщины считается неприличной.

– Это, собственно, не моя была инициатива, – пробормотала растерянно. – Тетя через какую-то знакомую устроила. Конечно, в отделе дамского белья, например, – там совсем другая работа. А здесь у меня очень скромная роль. И я ведь не просто так за компьютером сижу. Это сегодня мы с Катюшкой дурачились, а чаще приходится для магазина какие-то документы набирать, отчеты, всякое такое. Да и вообще – меня ведь практически не разглядишь среди всей это офисной мебели…

– Но я ведь разглядел, – справедливо заметил Наиль и снова отвернулся к рулю.

Альбина с досадой смотрела на скользкую дорогу. До чего же некстати этот гололед! Требует всего внимания водителя, а они только что так замечательно разговорились!

– Вам, собственно, куда? – спросил Наиль, когда промелькнул перекресток с бурлящими выходами из метро и ярко освещенной коробкой Щелковского автовокзала.

– О, еще далеко, – виновато сказала Альбина. – Улица Красноярская. Это почти у Кольцевой… Впрочем, отсюда чуть ли не все автобусы к нам идут, так что, если вы спешите, я могу…

Наиль фыркнул так насмешливо, что Альбина подавилась словечком «сама».

Итак, он решил доставить ее домой! А потом? Наверное, логично будет пригласить его, но там ведь тетя Галя, а она чужих не переносит. Еще когда Альбина только переселилась к тетушке, было выдвинуто основное условие совместного проживания: «Мужиков не водить!» Альбина его исполняла свято. В этой связи отвратительным фарисейством казались ей тетушкины причитания: мол, до чего скучно и бесцветно живет племянница, никого не может себе завести… Заведешь тут, пожалуй!

Конечно, можно рискнуть и пригласить Наиля. Нет, лучше не рисковать. Если он хоть раз нарвется на тети-Галину пилораму, как называла Альбина приступы нравоучительного занудства, иногда одолевавшие тетушку, то постарается как можно скорее забыть и саму Альбину, и дорогу на улицу Красноярскую.

Хорошо, если бы они просто поболтали в машине, а потом Наиль назначил Альбине свидание на завтра. Хотя что особенно назначать? И завтра, и послезавтра, и так далее она будет пылиться в своей витрине. Найти ее очень просто. И освободится только в девять вечера, через час после закрытия универмага. Вот в чем секрет того, что текучка кадров среди манекенов ужасная: работают с девяти до девяти (а летом до одиннадцати), без выходных, за опоздание увольняют сразу, а если прогул – даже за расчетом можешь не приходить. То есть если Наиль захочет еще пообщаться с Альбиной, им останутся только несколько вечерних часов. Ну и ночи, конечно, если уж на то пошло…

Альбину передернуло от отвращения ко всему тому, что крылось для нее в этом интимном понятии.

– Замерзли? – послышался дружелюбный голос Наиля.

Ого! Машина-то уже стоит на улице Красноярской – причем именно возле того дома, в котором живет Альбина. Как он угадал, интересно?

– Пойдемте, – сказал Наиль. – Я вас провожу.

– Да у меня там тетя… – обмирая от стыда, пробормотала Альбина. – Она… вы понимаете…

– Я не напрашиваюсь к вам в гости, – сказал с улыбкой Наиль, – пока сами не позовете. Просто в наше время в подъездах такие страхи творятся, что девушке лучше не рисковать и не ходить так поздно домой.

– Да ну, я ведь хожу каждый вечер – и ничего.

– Больше не будете! – сказал Наиль с таким подчеркнуто грозным видом, что Альбина невольно расхохоталась и с легким сердцем выпорхнула из машины.

«Больше не будете!» Это что, намек? Она не будет ходить одна, потому что у нее завелся провожатый? Наверное, наверное!

– Ну вот, – озабоченно буркнул Наиль, когда они вступили в пропахшую интенсивной кошачьей жизнью темноту. – Я так и знал! Лифт не работает, конечно?

Альбина хихикнула в знак согласия, тяжело опираясь на его руку. Было так невыразимо приятно чувствовать его рядом, так тепло на сердце!

«Если он сейчас меня поцелует, я… я не оттолкну его», – подумала она, чувствуя, как замирает в радостном ожидании сердце.

Боже ты мой! Ей уже двадцать пять, а она даже ни с кем еще не целовалась, не считая тех дураков-одноклассников, с которыми играла когда-то в «бутылочку». В девятом, что ли, классе? Или в десятом? Да и разве это были поцелуи!

Она вспомнила темные, красивые губы Наиля, обрамленные подковкой усов, – и споткнулась.

– Осторожнее!

Показалось или он крепче прижал к себе ее руку?

Чем выше поднимались, тем реже Альбина спотыкалась: мрак рассеивался. И лестничная площадка четвертого этажа была воистину лучом света в темном царстве: лампочка горела только здесь.

– Ну, – сказала Альбина, – вот я и дома. Квартира шестнадцать.

Наиль так внимательно оглядел дверь под названным номером, словно решал: менять на ней обивку или не стоит. Менять, безусловно, стоило, и уже давно, однако не за этим же он, в самом деле, сюда шел!

Надежды на поцелуй растаяли при свете, как призраки от молитвы. Наиль ни слова не сказал о новой встрече. И даже сейчас, когда Альбина вот-вот уйдет, он молчит! А может, как раз и хочет, чтобы ушла скорее?

Альбина исподтишка взглянула на темно-вишневые губы, на длинные ресницы – как у девушки… И так же по-девичьи скромно опущенные. Нет, в самом деле, не Альбине же спрашивать первой: «Мы увидимся завтра?»

Наверху хлопнула дверь, заскрежетал в замке ключ, торопливо зашлепали по ступенькам тапочки.

Альбину точно кипятком ошпарило! Резко отвернулась, воткнула палец в кнопку звонка. Теперь ей хотелось, чтобы Наиль ушел как можно скорее. Какую-то соседку несет нелегкая: теперь тетя Галя непременно узнает, что Альбина «отиралась» в подъезде с каким-то парнем, да еще и с «черным». И еще неизвестно, какой синонимический ряд будет выстроен! Как минимум, отиралась-обжималась… ну и так далее.

– Вы к кому? – послышался настороженный голос. – Ко мне, что ли?

Альбина удивленно оглянулась.

Тетя Галя! Тетя Галя в халате и тапочках спускается на площадку, опасливо озирая Наиля.

– Привет, – пролепетала Альбина. – Ты откуда? В гости ходила? Но ведь Надежда Ильинична уехала вчера…

– Она мне ключи оставила цветы поливать, ты что, забыла? – недовольно буркнула тетя Галя. – У нас гости?

Радушное выражение ее лица заставило бы обратиться в бегство даже каменного идола с острова Пасхи – если правда, будто они умеют передвигаться.

– Не беспокойтесь, – приветливо сказал Наиль. – Я только проводил Альбину, а теперь ухожу. Всего хорошего, спокойной ночи.

Мелькнула белозубая улыбка, застучали по ступенькам каблуки.

Тетя Галя проводила его взглядом, в котором читалось нескрываемое облегчение, и повернулась к Альбине:

– Кавалер, что ли? На вокзале подобрала? Другого не нашлось во всей Москве?

– Нет, это… знакомый Катюшкин. Они меня подвезли, ну, и он просто проводил: в подъезде темно.

– И что? Боялась заблудиться? Я же тебе сказала, чтоб не водила в дом кого попало!

От раздражения тетя Галя даже не могла попасть ключом в скважину.

Альбина почувствовала, как в глазах предательски защипало. Ох, ну до каких же пор она будет заливаться слезами от всякого недоброго слова?! Только бы тетя Галя не заметила!

– Я и не вожу, – шепнула, пытаясь скрыть дрожь голоса. – Говорю же: это Катюшкин знакомый, она… она его в машине ждет. А меня он проводил просто из любезности, тут ничего такого, ты зря подумала…

– Знаем мы таких любезных! – Тетя Галя наконец-то отомкнула дверь. – И скажи на милость, почему это у Катюшки твоей каждый день новый парень, а ты за столько лет никого подцепить не можешь? Что, решила до гроба с тетушкой вековать? Ни себе ни людям! А я ведь тоже еще… – Тетя Галя поперхнулась возмущенным провизгом. – Никого в дом даже пригласить не могу из-за тебя!

Альбина молчком снимала ботинки и шубейку. Серенький китайский козлик показался облезлым, как никогда. Вспомнился Катюшкин свингер из греческого каракуля, брючный костюм, не больно-то уступающий тому шику, который она демонстрировала в витрине. Альбина же старается переодеться в витринное обмундирование украдкой, чтобы никто не разглядел ее самовязанных свитерков и джинсов, в которых сначала «выросла вся Америка», а уже потом они попали на секонд-хендовскую свалку в России. Чего ж удивляться, если Наиля охладило превращение бабочки в гусеницу? Наверное, в витрине она и правда чем-то поразила его взор, но при ближайшем рассмотрении… особенно по сравнению с Катюшкой… То-то он сбежал быстрее лани!

Альбина прижалась лбом к косяку.

Беда ведь даже не в том, что Наиль смылся. Если совсем честно, не настолько уж он ей и понравился. Хуже другое! Она так измучилась от вечной своей затурканности, что готова завести роман буквально с первым встречным парнем, – просто из благодарности за то, что на нее обратили наконец внимание!

– Лизочек? – зазвенел в комнате оживленный тети-Галин голос. – Слушай, у вас на фирме нет хорошего слесаря? Да нет, не сантехника, а из тех, кто сложные замки вставляет. И чтобы у него был такой резак… знаешь, для очень тонкой работы. Да… надо сменить замок, давно надо, вот я и решила.

Альбина слабо качнула головой. Спятила тетя Галя, что ли? Неужели это из-за Наиля ее так разбирает?!

Ладно, лучше не слушать всю эту чепуху. Сейчас под душ, потом спать. Чем скорее уснешь, тем скорее канут в прошлое все беды сегодняшнего дня. А завтра… кто его знает, что будет завтра! Вполне может статься, что глянет завтра Альбина сквозь витрину – и увидит на улице знакомую широкоплечую фигуру на фоне белого «Форда».

Да, что она виртуозно научилась в жизни делать, так это успокаивать себя несбыточными мечтами!

Альбина шагнула по коридору – и вздрогнула, когда за спиной закурлыкал звонок.


Она была совсем рядом с дверью, но все-таки тетя Галя, только что болтавшая по телефону в дальней комнате, оказалась здесь быстрее.

– Я сама открою!

Сноровисто завертела все ручки большого, сложного, дорогого замка, который ей вдруг вздумалось непонятно зачем заменять.

«Ждет она кого-то, что ли?» – удивилась Альбина.

Тетя Галя славилась своей недоверчивой дотошностью и обычно выпытывала у незнакомых визитеров не только все подробности их занятий, но и родословную чуть не до седьмого колена, прежде чем решалась открыть дверь и впустить Мосгаз, техника из домоуправления, электрика, лифтера, агитатора за нового кандидата в президенты и т.д. и т.п. А теперь даже не спрашивает, кто там!

Дверь приотворилась на длину цепочки, и Альбина так и ахнула, увидев Наиля.

– Вечер добрый, – сказал он со своей серьезной улыбкой. – Извините за вторжение, но у меня в машине кто-то оставил вот это. Не ваше?

Он помахал женской перчаткой.

– Мое! – воскликнула Альбина, испытав мгновенный приступ ужаса оттого, что едва не лишилась одной из немногих своих по-настоящему хороших и дорогих вещей, а вслед за этим – восторг, что перчатка нашлась, что Наиль не поленился зайти, вернуть… Пожалуй, главным было именно это: что он пришел!

– Ой, спасибо вам!..

– Да, спасибо, – сдержанно (хорошо, что не воинственно!) изрекла тетя Галя. – Давайте ее сюда.

Она протянула руку поверх цепочки, однако Наиль спрятал перчатку за спину.

– Извините, – сказал с подкупающей задушевностью, – мне надо Альбине еще кое-что передать. Два слова буквально.

Тетя Галя хмуро оглянулась. Альбине даже показалось, будто она сейчас без разговоров захлопнет дверь. Но, пробормотав что-то невнятное, тетушка медленно сняла цепочку – и тут же миг Альбина задохнулась и ослепла на миг. Какая-то тяжесть с силой ударилась в ее тело, отшвырнула к стене и сбила с ног.

Тяжесть всхлипывала и визжала. Альбина с трудом проморгалась – и увидела, что это тетя Галя. И еще некоторое время потребовалось ей, чтобы понять: их обеих швырнул к стене удар Наиля.

* * *

Вся деревня вышла из хижин. Но, как и всегда, мужчины стояли по одну сторону, а женщины – по другую.

Герман чуть покосился влево и перехватил насмешливый взгляд Алесана. Ну да, конечно: только они двое удостоились чести стоять на женской стороне. Вождь племени и его высокий гость. Однако даже и от них женщины позаботились отойти на несколько шагов, так что оба как бы стояли между двух миров. Даже вчерашние жены обоих держались с холодноватым, отстраненным видом девушек-недотрог. Впрочем, Герман уже успел привыкнуть, что здесь женщины не ластятся наутро, предоставляя эту привилегию своим ночным мужьям.

По рядам пронесся громкий вздох: появилась сегодняшняядукуни. Колдунья, ведьма, шаманка, жрица – как угодно. На голове возвышался зеленый тюрбан – знак, что она поддерживает постоянную связь с миром духов. Тюрбан являлся, можно сказать, единственной одеждой дукуни, не считая чисто символической опояски из хвостов священных зебр. Однако по местным понятиям считалось, что на ней слишком много одежды.

Лица дукуни Герман не мог разглядеть под ритуальной раскраской, однако тело у нее было стройное, молодое, упругое.

«Интересно, я с ней спал? – подумал Герман. – А запросто!»

Рука Алесана дрогнула рядом с его рукой. Герман мог бы поклясться, что его друг задал себе такой же вопрос – и дал на него столь же самонадеянный ответ.

Дукуни уселась на травяную циновку, скрестив ноги и сложив перед лицом ладони. Было тихо, но постепенно Герман начал различать легкую мелодию свирели и погромыхивание тамтама. Оба эти инструмента лежали за спиной дукуни. Никто не прикасался к ним, однако именно они издавали музыку, которая становилась все громче.

Впрочем, с такими штучками Герман уже был знаком. И в сегодняшнем действе это было далеко не главным волшебством.

Дукуни вытянула правую руку и повела вдоль шеренги мужчин, начиная с Алесана. Глаза ее были закрыты, ни на кого конкретно она не указывала, однако Герман всем телом ловил слабый, отдаленный голос, выкрикнувший шесть имен. При этом он ощутил странную смесь облегчения и разочарования, оттого что выбор не пал на него.

Вперед вышли шесть молодых людей. Никого из них Герман не узнавал: лица и тела были раскрашены. Только они с Алесаном оказались сегодня избавленными от этой длительной, а порою и болезненной процедуры.

Ни одной нитки не было на телах избранных: сняли даже охотничьи браслеты из обрывков звериных шкур, даже тяжелые кольца-обереги.

Избранные начали танец в кругу: сначала медленно, потом все стремительнее. Дукуни в центре их хоровода танцевала в том же бешеном ритме, и каждое ее движение было исполнено убедительной внутренней силы, которая зачаровывала всех присутствующих.

И вдруг танцоры замерли. Замерли и зрители, с трудом сдерживая возбужденное дыхание. Пульсирующий ритм тамтама вонзался в сердца, тревога подавляла сознание.

Дукуни взяла стоящую радом с ней корзиночку и побежала по поляне, посыпая землю и траву серым пеплом и очерчивая правильный круг.

Ее груди прыгали, хвосты зебр плясали на смуглых бедрах, и Герман вдруг ощутил такой мощный разряд желания, что легкие хлопковые штаны, его единственная одежда, туго обтянули бедра. Он покосился на Алесана. Тот, соблюдая ритуал, стоял обнаженным, как и все остальные мужчины. Да… впечатляющее зрелище! С такими копьями вполне можно идти на бой. Точно так же выглядели и избранники дукуни.

Однако он отвлекся и упустил момент, когда в руках дукуни появилась чудовищно яркая маска. Внезапным движением она приложила маску к лицу одного из молодых мужчин. Тот изо всех сил замотал головою, словно протестуя, стараясь сбросить личину изо всех сил. Напрасно: маска, чудилось, приросла к лицу.

А здорово перепугался бедолага! От его недавнего возбуждения в один миг осталось весьма жалкое воспоминание.

Впрочем, эротические чары слетели и с остальных. Все напряженно смотрели на парный танец дукуни и человека в маске, который точно копировал все движения шаманки, ни на миг не отставая от нее, словно ее мозг посылал импульсы одновременно в два тела.

А визг свирели теперь заглушал тамтам и раздирал уши запредельной высотою звуков.

Внезапно дукуни сорвала маску с человека – и заглушенный крик ужаса пронесся по толпе.

С человека ли?.. Ничего человеческого не осталось в его лице. Оно стало по-звериному ужасным!

Рухнув на колени, танцор свирепо бил по воздуху скрюченной ладонью. Герман мог бы поклясться, что это когтистая лапа… А голос? Разве это человеческий голос? Это рычание! По коже, лоснящейся от пота, волнами пробегает дрожь, и чудится, будто на ней чередуются темные и светлые полосы… как у тигра!

«Что происходит? – вспыхнула в сознании испуганная мысль, словно сигнальный огонь, предупреждающий об опасности. – Где я? Где мы все? Нас вовлекли в действо, результат которого невозможно предсказать. Мы оцепенели, едва дышим… Мы все во власти дукуни, так же, как и этот несчастный, вообразивший себя тигром!»

Он мог думать, мог смотреть – больше ничего. Из всей толпы только двое обладали способностью двигаться: дукуни и тигр.

«Пасть» тигра приоткрылась. Герман увидел, как удлиняются, лезут изо рта зубы. Еще миг – и он бросится на дукуни!

Однако та стремительным движением вцепилась в волосы тигра и начала поднимать кверху его голову. Взгляд дукуни оледенел, все ее тело напряглось так, что под темной коже рельефно заиграли мышцы.

Какой-то миг слышен был только рокот барабана. Голова тигра медленно никла. Рычание превращалось в тихий визг. И вдруг он простерся на земле, мгновенно перейдя из транса в кому.

У Германа звенело в ушах, в висках стучало. Только сейчас он ощутил, как долго сдерживал дыхание. Вздохнул глубоко, испытывая странную, почти детскую радость, оттого что все позади. Оглянулся на Алесана, однако тот чуть заметно качнул головой, и Герман понял, что представление еще не окончено.

Мужчины, так и остававшиеся посреди поляны, вновь начали пляску по кругу. Дукуни качалась над спящим, как лозина на ветру, дула ему в уши, хлопала по щекам, однако распростретый на земле человек не шевелился. И только когда она взвилась в воздух с пронзительным визгом, перекрывшим даже вой свирели, бывший тигр резко вскочил на ноги и как ни в чем не бывало включился в общий хоровод.

Он не выказывал никаких признаков усталости и только что перенесенного безумия. Внезапно Герман догадался, зачем дукуни вызвала в круг шестерых мужчин, а не одного. Он был выбран для перевоплощений, а остальные питали его своей силой. Именно поэтому они выглядели куда более усталыми, чем он.

И снова дукуни выманила своего прежнего избранника на середину круга. Несколько мгновений они слитно вращали бедрами, почти прижавшись друг к другу. Эротические вихри вновь пронзили толпу зрителей. Дукуни на миг обняла свою жертву, а когда отдернула руки, вокруг его талии был обвязан узкий алый шнурок.

Человек, недавно бывший тигром, подпрыгнул, оглядывая присутствующих беспокойно-любопытным взглядом, почесывая голову и бока. Он горбился, поглядывал исподлобья, и Герман едва не рухнул от изумления: на сей раз он увидел перед собой человека-обезьяну!

Дукуни бросила избранному кокосовый орех. Радостно взвизгнув, тот поймал орех на лету. Решительно надкусил жесткую, волосатую оболочку плода и содрал ее зубами. А потом высоко поднял очищенный орех – и расколол о свою голову!

С этого мгновения Герман уже не мог думать о нем как о человеке.

Одним глотком заглотив не меньше чем пол-литра молочной жидкости, обезьяна вскарабкалась на крышу стоящего неподалеку амбара, однако дукуни резким окликом заставила его слезть. Обезьяна съела несколько брошенных ей бананов, потом стремительно вскарабкалась на дерево. Раскачавшись, перепрыгнула с ветки на ветку, и вот уже повисла на самой верхушке.

Дукуни подняла барабан и, постукивая маленькой колотушкой, заставила обезьяну вернуться.

«Бог ты мой! – смятенно подумал Герман. – Какое многослойное кодирование! Музыка, голос, стук… Но когда дукуни успела закодировать его? Во время танца? Или подготовка велась заранее? А что станется с несчастным одержимым, если колдунья не сможет вывести его из транса?»

Почему-то иссякли силы смотреть на человека, лишенного человеческого облика. Опустил голову. И внезапно вспомнил рассказ деда о пропавшем мужике.

Дед Германа был родом из деревни Дрюково, что под Бором, на Нижегородчине. И вот как-то пропал там мужик. Пошел на гумно и не вернулся. А за овином нашли воткнутый в землю нож. Жена мужика была из деревни Петровой – не из Дрюкова, где, говорят, исстари все подколдовывали. Она в таких делах мало что понимала, ну и вынула нож из земли. И с тех пор мужик года три пропадал! Наконец одна соседка сжалилась над соломенной вдовой и посоветовала ей воткнуть найденный нож за овином в том же самом месте, где он торчал раньше. Так женка и сделала. Вскоре после этого пропавший мужик воротился в свою избу. Правда, весь он был обросший волчьей шерстью. Истопила жена баню жарко, положила мужа на полок и стала парить можжевеловым веником – шерсть вся и сошла.

Потом уже муж-оборотень рассказывал, как он превращался. Стоило перекинуться через нож, как он становился волком. Он как раз бегал в поле, когда глупая баба нож из земли-то и вынула. Вернулся оборотень, а ножа нет! И век бы ему в таком обличье бегать, когда бы не догадались снова воткнуть нож за овином.

Хотя мужик и бегал долгое время волком, мысли и чувства у него были человеческие. Он даже не мог есть нечистую пищу, падаль например. А когда подходил к воде напиться, в ней отражалась не волчья морда, а человеческий образ.

«Там роль кодированного предмета играл нож, – размышлял Герман. – Здесь… не знаю. Все сразу, наверное. А если будет вычленен хоть один компонент, удастся ли обратное перевоплощение?»

Как внимательно ни наблюдал он за дукуни и ее жертвой, воскрешение человеческого облика воспринял с изумлением. Уж очень стремительны были эти скачки из образа в образ! Дукуни мяла человеческую психику, будто глину.

Парень, обретший собственное сознание, вернулся к остальным мужчинам. Вокруг него сразу образовалась почтительная пустота.

– Везет мужику, – шепнул Алесан по-русски. – Сегодня ночью к нему выстроится така-ая очередь! Дукуни, конечно, будет первая, но после нее он сможет выбрать любую, и никто не посмеет отказать.

Герман покачал головой, показывая, что он оценил значимость сказанного. Чтобы мужчина могсам выбрать себе женщину!.. Конечно, для них с Алисаном это было привычной привилегией, женщины, бывало, дрались из-за них, но все прочие сверчки знали свои шестки. А дукуни будет у человека-тигра-обезьяны первой… И правда – везет мужику!

Впрочем, смелые фантазии не задержались в голове Германа. С такой особой опасно оказаться в постели. Рискуешь проснуться хорошо если тигром, а то выдрой какой-нибудь, если, боже сохрани, не насытить ее похоть!

И вообще, от дукуни Герман хотел бы получить совсем другое. От этого желания у него даже во рту сохло!

– Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь? – все так же, почти не разжимая губ, пробормотал Алесан, с наслаждением щеголяя небрежной русской речью. – Как бы набраться опыта, верно? Нашего, черномазого, колдовского опыта? А что, может быть, такой потрясающий успех моего великого родича в России обусловлен именно тем, что русским по душе наше черномазое колдовство? Наверняка Пушкин был великим дукуном! Но то, что ты видел сегодня, – ничто по сравнению с воскрешением мертвых. Еще не так запросишь, чтобы тебя научили!

– А я смогу? – с замиранием сердца выговорил Герман.

– Вопрос неправильный! Неправильный вопрос! – забухтел Алесан. – Спрашивать следует так: может ли белый научиться черному колдовству? Отвечаю: может. Не всякий, но может. Однако это будет… как бы сказать… абстрактное колдовство. Потому что боги-творцы даровали истинную силу только африканцам.

– Понял, – кивнул Герман. – Понял, понял… то есть я могу быть только фокусником, но не целителем?

– Ответ правильный.

– А, к примеру, мстителем? – усмехнулся Герман.

Почему он так спросил? Почему?!

Алесан покачал головой. Что-то мелькнуло в глубине его темных глаз… Жалость, с изумлением подумал Герман?

Нет, показалось, решил он через минуту. Но потом… потом он понял: Алесан, африканский шаман, чертов дукун Алесан уже тогда знал, что его друг обречен стать мстителем. Но судьба лишит его обоюдоострого меча высшей справедливости и заставит сражаться тем же оружием, каким владел его враг: коварством и жестокостью.

* * *

Тетя Галя очнулась раньше и с воем кинулась в комнату, однако, наткнувшись на новый удар, отлетела к стене. Альбина прижала руки к лицу, пытаясь перевести дух. «Неужели это сделал Наиль? Да нет, мне почудилось, почудилось!»

Открыла глаза.

Наиль стоял, поигрывая улыбкой, сунув руки в карманы черной куртки. Почему-то впервые за этот вечер Альбина обнаружила, что одет он в блескучую грубую куртку и мешковатые турецкие брюки, какие носят дешевые качки – либо наперсточники, либо из охраны мелких «комков». И шапка вдобавок норковая! И плечи у него такие же крутые, покатые, как у них всех. Куда же она смотрела раньше, что ничего этого не видела?!

Ясно, куда. На глаза его, на губы смотрела. Вот и досмотрелась… А он вор, значит? Обыкновенный ворюга?

Наиль обернулся к выходу, не выпуская из поля зрения беспомощно копошившуюся на полу тетю Галю и застывшую у стены Альбину.

Приоткрытая дверь в коридор чуть дрогнула – сердце Альбины зашлось в мгновенной надежде, – однако по темно-вишневым губам Наиля скользнула улыбка:

– Все в порядке, Вольт. Входи.

Глаза Альбины с жадным любопытством приковались к лицу вошедшего. Тотчас где-то в глубине сознания раздался панический вопль: «Не смотри на него!» – и она торопливо отвела глаза. Однако перед внутренним взором так и маячила эта фигура в тяжелой дубленке и низко надвинутой на глаза шапке. Человек был среднего роста, но ходил тяжело, увесисто. Пол загудел, когда, заперев дверь, он медленно прошествовал по коридору мимо женщин, заглядывая во все двери, даже в нишу, забитую вещами. Рукой в перчатке он придерживал большой белый платок, который прикрывал нижнюю часть лица.

Наиль пинком заставил тетю Галю подняться и швырнул ее в дверь той комнаты, куда наконец вошел человек с белым платком. На Альбину он только глянул – косо, насмешливо, – и она, еле удерживая дрожащие губы, которые так и стремились сложиться в льстивую, умоляющую улыбку, пошла за теткой.

Незнакомец брезгливо оглядел небогатое убранство. Открыл средний ящик серванта, профессионально переворошил белье, вытащил плоский сверточек, обернутый в полиэтилен и стянутый аптекарской резинкой.

Тетя Галя болезненно ахнула.

– Дура! – беззлобно сказал незнакомец. – Неужели до сих пор не знаешь, что первым делом ищут в белье и книгах? А у тебя круг поисков значительно сужен!

Он обвел взглядом комнату, в которой из книг был только потрепанный телефонный справочник, потом подошел к окну и приоткрыл узкую створку:

– Духота! Дурацкие эти окна без форточек, терпеть их не могу.

Прильнул к щели, жадно глотнул воздуха. Плюхнулся в кресло и вытянул ноги в тяжелых ботинках на толстой подошве.

– Ну вот что, – сказал все так же глуховато, через платок. – Мы можем уйти быстро, а можем и задержаться. Если сразу скажете, где…

– Господи, да нет у меня ничего! Какие заработки у медсестры? Что нашли, ваше, черт с вами, а больше нет ничего! Было б кого грабить, голь перекатную! – с провизгом выкрикнула тетя Галя, но тут же захлебнулась, получив от Наиля увесистый тычок под ребро.

– Не надо крика, – спокойно сказал незнакомец. – Для вас же лучше, если мы тихо спросим, вы – тихо ответите, а потом все так же тихо расстанутся и забудут друг о друге. – Он небрежно швырнул полиэтиленовый сверточек на телевизор. – Вот, видите? Ваши копейки мне без надобности. А нужно мне… – Настороженный взгляд заметался между Альбиной и тетей Галей. – Нужно мне знать, куда подевалась раненая женщина из пятой палаты? Та, которую под убитым Рогачем нашли?

Альбина почувствовала, как у нее поднимаются брови. Как ни было страшно, изумление пересилило сейчас все другие чувства. Та странная пациентка исчезла? Почему? Да, ведь она чего-то боялась, просила помочь… Но почему этот кошмарный, как его, Вольт, решил, будто Альбина и тетя Галя что-то об этом знают?

– Гляделки подбери, – посоветовал Вольт, мельком посмотрев на Альбину. – Хватит рожи корчить и девочку строить. Быстро: где Хи… где та баба?

Альбина слабо качнула головой – и тотчас горло больно, до хрипа перехватила чья-то рука. Наиль! Подступил сзади, зажал под сгиб локтя, сильно, умело пережимая дыхание. Другая рука вкрадчиво поползла по затылку, спустилась на шею…

«Он хочет сломать мне шею!»

Панический ужас заставил забиться, выхрипеть:

– Не знаю, я ничего не знаю!

– Очень может быть, – задумчиво согласился Вольт. – Отпусти ее, Наиль… пока. Мне тоже кажется, что основной источник информации – тетушка.

Тетя Галя уставилась на него расширенными, выбеленными страхом глазами, тиская у горла ворот линялого халата. С трудом шевельнулись губы:

– Нет, нет…

– Ну как же – нет? – укоризненно спросил Вольт. – Привезли к вам раненую, в чем была, одежду ее заперли в кладовой. Не могла же она по морозу в одной рубахе, босиком сбежать! Кто-то ведь должен был ей помочь. Дать одежду, обувь, вывести из больницы. Больше некому, кроме тебя. Некому!

Альбина, с трудом восстанавливая дыхание, смахнула ладонью внезапно наплывшие слезы.

Лицо тети Гали, белое впрозелень, искажал страх, и все-таки… и все-таки что-то особенное было в этой дрожи расплывшихся, сизых губ, в затравленном, мечущемся взгляде.

«Неужели это правда? Но зачем ей?.. Нет, быть не может! Ужасный риск! Узнали бы – выгнали с работы. Нет, не может быть. Тетя Галя пошла бы на такое только за большие деньги, а откуда деньги у той… у того? И все-таки она это сделала, и Вольт чувствует, что прав!»

– Я вам одну историю расскажу, – своим неторопливым, глуховатым голосом проронил из-под платка Вольт и чуть откинулся в кресле, так что тень от серванта совсем скрыла его лицо. – Ну и жарища здесь!.. Есть такой городок на свете – Котлас. Знаменит он своей пересылкой. Пересыльной тюрьмой, значит. Да хотя какая там тюрьма: кусок земли, разгороженный заборами на клетки, почти и без крыши. В зимний день помирало в этом санатории до пятидесяти человек, так что носилок не хватало – трупы в морг таскать. И вот как-то раз очередной страдалец копыта откинул. Вертухай послал за врачом, а морду трупа бушлатом прикрыл милосердно. И сыскался тут один ушлый паренек: сволок жмурика с нар и сунул на свои, а сам занял его насиженное место, прикрывшись тем же бушлатом. Правда, что ловкий парнишка оказался: выбрал день, когда тюремный врач с простудой слег, а к мертвякам посылали фельдшера, мотавшего срок за хищение медикаментов. Фельдшер даже пульс не щупал: велел санитарам грузить тело на носилки и волочь к моргу. Конечно, это было не то место, где хочется задержаться надолго. С соседями не больно-то за жизнь покалякаешь! Оглядевшись, беглец нашел грязный халат, забытый каким-то санитаром, и, затаившись среди ледяных жмуриков, стал ждать, когда кто-нибудь придет. Санитары пришли, приволокли очередного насельника в это теплое местечко, а наш приятель – фью! – из морга. И пошел бродить по зоне в своем маскхалате, ища, где бы форсировать заграждение. Но только, чтобы вы знали, Котласская пересылка – не то место, откуда вот так, запросто, можно через забор сбежать. И, побродив час-другой, выбросил наш дурень халат и сдался охране. Конечно, вертухаи отвели на нем душу, поточили об него кулачищи, но он клялся и божился, что и сам не знает, как очутился в морге. Валялся, мол, в камере без сознания, вдруг очнулся… мама родная!..

Тетя Галя громко сглотнула. Ее лицо обвисло мертвенно-бледными старческими складками. Глаза застыли.

Альбина стиснула руки в кулаки, удерживая слезы.

«Боже ты мой! Та женщина, которая умерла… Неужели и правда тетя Галя решилась на подмену? Но как мог угадать Вольт? Ну, предположим, пришел в больницу, разыскивая ту раненую, а в отделении шум, крик: обнаружен побег. Теоретически это возможно, конечно… И тетя Галя не так уж рисковала: ведь раненая как бы и сама могла до такого додуматься. Хотя верно: кто-то должен был дать ей одежду, приют. Но здесь ее нет, это ясно, они сами видели. И вряд ли она, даже скрывшись с помощью тети Гали, оставила ей свой адрес!»

– Штука вот какая, – с прежним спокойствием проговорил Вольт. – Я совершенно точно знаю, что этой сучке, из мужика переделанной, совершенно некуда податься – тем паче в полуголом виде. В Москве у нее никого нет. Значит, вы сговорились, – взгляд уперся в тетю Галю, и та слабо взвизгнула, – что не только поможете сбежать, но и приютите ее. Здесь никого нет, я проверил. Разве что под кроватью прячется, но это вряд ли. Впрочем, поглядим.

Он слегка свесился с кресла, но тотчас разогнулся и брезгливо проронил:

– Я так и думал – одна пыль.

Тетя Галя громко вздохнула. Наиль за спиной Альбины переступил с ноги на ногу. Вольт взглянул на него исподлобья и кивнул.

Наиль шагнул вперед и толкнул тетю Галю к стене. Зажав рот, осыпал короткими, но сильными ударами ее грудь и живот, а когда остановился, тетя Галя скользнула по стене и сгорбилась на полу, громко, со всхлипом переводя дух и тяжело отхаркивая кровавые сгустки.

– Беда в том, что будет еще хуже, – раздраженно сказал незнакомец. – Ох, ну и парилка у вас здесь! Долго я такого не выдержу. То есть времени на всякие к вам деликатные подходы у меня нет. И с каждой минутой у вас остается все меньше шансов выйти из этой ситуации не то что целыми и невредимыми, но хотя бы живыми. Вы способны понять, что вас будут бить до тех пор, пока не скажете, где эта чертова кукла?

Он встал и наклонился над тетей Галей:

– Дура, себя не жалеешь, так девицу пожалей. Представляешь, что с ней будет, когда Наиль ее во все дырки отдерет – на твоих, между прочим, глазах? А тебя в кашу измолотит. А утюжок горяченький на пузо – тебе как, понравится?

И внезапно сорвался на крик:

– Говори, говори, тварюга! Денег думаешь огрести? Что бы она ни наобещала тебе, это вранье, потому что нет у нее ничего, кроме перстня, а он мой, мой! Я за ним пришел!.. Наиль!

Наиль послушно сгреб тетю Галю с пола и, размахнувшись, ударил в лицо.

Та не вскрикнула. Крик ужаса вырвался у Альбины, увидевшей, как нелепо-невесомо пролетела тетка через комнату, врезавшись затылком в угол серванта. На миг замерла с вытаращенными глазами и широко открытым ртом, потом, будто в ногах вмиг исчезли кости, резко села на пол, мелко-мелко забив головой о шкаф.

«Что она делает, ей же больно?» – с ужасом подумала Альбина – и в голове воцарилась ослепительная пустота, стоило ей увидеть, как широкая лента крови хлынула из тети- Галиного рта, как закатились глаза… а потом вздрагивающее тело мягко опустилось на пол и замерло бесформенной кучей.

Альбина впилась зубами в край ладони. Сердце зашлось, ноги подкосились.

Что-то больно вздернуло ее за руку, не дав упасть.

Наиль! Сейчас он ударит ее, как тетю Галю, и тоже убьет!

– Мурло! – с отвращением сказал Вольт. – Козел ты подзаборный, что ж ты мне натворил, мудила? Это же не Рогачов какой-нибудь, на ком же ты жабу выместил, а?

Наиль молчал, нервно притопывая. Рука, державшая Альбину, тряслась, и та тоже тряслась.

– Отморозок, хоть эту не придави, бычара! – рявкнул Вольт.

Наиль разжал пальцы, и Альбина, не устояв на ватных ногах, тяжело рухнула на колени, а потом растянулась на полу.

Прохладное прикосновение линолеума к щеке вернуло ей подобие сознания. Открыв глаза, Альбина увидела прямо перед собой босую короткопалую ногу тети Гали, ее ужасно распахнувшийся халат с порванным карманом, из которого торчал длинный узкий ключ.

– Ну, девица, плохи твои дела, совсем плохи, – вздохнул Вольт, утирая платком вспотевшее лицо. – Сил у меня нет больше терпеть эту жару. Придется снять и шубу, и шапку… но очень бы мне этого не хотелось! Чтобы ты видела меня, не хотелось бы, потому что тогда уж точно… Все, решай. Скажешь, где та баба, – останешься жива. Нет – измордуем и задавим. Поняла? Все равно ведь все выложишь, да поздно будет. Еще и сама смерти запросишь. Говори скорее, ну! – выкрикнул он, снова теряя терпение и с силой утыкая в бок Альбины тяжелый башмак.

Горечь подкатила к горлу, она подавилась криком – с привкусом желчи.

– Говори же! Наиль, а ну!..

– Нет, нет! – отчаянно закричала Альбина, выставляя руки и пытаясь остановить эту безжалостную боль, которая надвигалась на нее с каждым шагом Наиля, – и он вдруг замер.

– Стоп! – выдохнул с изумлением. – Я и сам знаю, где она!

Облегчение, разлившееся по сознанию, по телу, было обессиливающим, как смерть. Альбина блаженно простерлась на полу.

«Какое счастье! Значит, меня больше не будут бить!»

Осмелилась приоткрыть слипшиеся, заплывшие слезами веки, но тут же вновь зажмурилась, увидев стоптанную тапку тети Гали, слетевшую с ноги.

Еще совсем недавно эти тапки воинственно шлепали по ступенькам. Боже мой, как быстро, нет, как мгновенно жизнь сменяется смертью! Вот только что тетя Галя ходила поливать цветы к соседке, бранилась с племянницей, болтала по телефону о каком-то резаке…

И вдруг ее словно бы раскаленным острием пронзило. Догадка вспыхнула так внезапно и отчетливо, что Альбина перестала дышать.

Перстень, врезавшийся в отекший, оплывший палец… резак для тонкой работы… яростная агрессивность тети Гали, эти ключи в кармане… уехавшая соседка!

– Я знаю, знаю, – давился словами Наиль. – Она здесь, на пятом этаже! Соседка уехала, просила цветы поливать, да? И вот ключи! Там, там она, больше негде!

– А вот это надо выяснить, – с расстановкой произнес Вольт.

Неторопливо поднявшись с кресла, он вытащил из кармана тети Гали связку ключей.

– Пойду посмотрю.

Жестом остановил Наиля:

– Я сам. Не волнуйся, мы найдем общий язык с этой… тварью.

Опустил руку в карман, вытащил пистолет, но тут же спрятал.

– Ой, как девица наша напугалась, а? Ничего, поживи пока. Вот я вернусь… Кстати, какая квартира у той соседки? Не слышу!

Угрожающе пригнулся к Альбине и довольно хохотнул, когда она прохрипела:

– Двадцатая!

– А ты за мной запри дверь, – велел Наилю. – Запри, запри, а то, не ровен час, принесет какую-нибудь соседку… за луком или за солью. Стукну по-нашему – откроешь. Если найду, чего ищу, то задержусь, наверное, так что время у тебя есть.

– Можно, да? – обрадовался Наиль.

– А чего ж? Зря ты, что ли, целый день на морозе проторчал? Побалуйся, только без шума. И чтоб к моему возвращению…

– Понял, – кивнул Наиль, выходя вслед за Вольтом в коридор. – Я быстро. Но и ты там особо не задерживайся.

Послышалось щелканье замка, досадливое ворчание Вольта:

– Черт, наворочали тут…

– Сейчас, дай-ка я, – бормотнул Наиль. – Вот, готово!


Альбина приподнялась на локтях. Все плыло перед глазами, в ушах звенело. И вдруг почему-то вспомнилось, как она сказала – там, еще в машине, Наилю: «Подумаешь, что такого, я каждый вечер одна хожу – и ничего!» А он многозначительно ответил: «Больше не будете!»

Ох, что только не услышалось ей в этих словах, а на самом-то деле в них таились лишь издевка и угроза: не будешь ходить здесь, потому что я убью тебя сегодня же вечером!

Она затравленно огляделась. Телефонная розетка оторвана – и не заметила, когда они сделали это.

Что-нибудь тяжелое… ударить Наиля, когда вернется. Убить!

Господи, да она ничего не сможет поднять, такая слабость овладела телом. Руки подгибаются…

Вдруг прохладное дуновение коснулось лица.

Окно!

С внезапно вернувшейся силой Альбина вскочила, одним прыжком пересекла комнату. Узкая створка и для кошки тесна, а широкая заделана на зиму!

Вцепилась в шпингалеты, ломая ногти, потом рванула ручку.

Затрещала бумага, которой было заклеено окно, полетели пыльные клочья ваты. Порыв ветра ударил в лицо так, что Альбина задохнулась.

В коридоре грохнула дверь. Сквозняк! Они догадаются!

Не раздумывая, вскарабкалась на подоконник, и, согнувшись, шагнула вниз, ничего не различая в морозной стеклянной мгле.


Чудилось, она летит вниз целый век – неуклюжим комом, кричащим от ужаса. Нет – кричало нутро, а рот был забит ветром. Но этот студеный клуб вылетел, как пробка, вместе с воплем, когда она с силой ухнула на что-то ледяное, как бы сырое, сильно прогнувшееся под тяжестью тела и при этом слегка спружинившее.

Альбина проползла по чему-то скользкому, блескуче-синему.

Боже! Да ведь это тент трейлера, который вечно торчит под окнами! Мужика, которому принадлежит этот трейлер, ненавидел весь дом, потому что он начинал прогревать мотор с пяти утра, еще раньше самых ранних собачников нарушая сладкий предутренний сон. Но если бы не этот трейлер, Альбина угодила бы прямиком на занесенные снегом кусты… как на копья!

Руки и ноги разъезжались, но она все-таки смогла сообразить, где будет лучше спуститься с благословенного тента, и сползла наконец на землю.

Глянула вверх – и странно далеким показалось полураспахнутое, ярко освещенное окно на четвертом этаже. Однако в следующую минуту оно сделалось опасно близким, потому что в нем обрисовался темный широкоплечий силуэт. Мужчина пригнулся, всматриваясь вниз, и Альбине почудилось, будто он глядит ей прямо в глаза.

Рванулась мимо подъездов, среди машин, загромоздивших дорожку, прямо к шоссе. Замороженная, ярко освещенная коробочка наплывала из тьмы. Остановилась рядом с Альбиной, громыхнула дверями, впустила в задымленное, провонявшее бензиновым перегаром нутро.

– Не забывайте компостировать талоны. Проездные предъявляйте пассажирам. На линии контроль. Следующая остановка – магазин «Океан».

Альбина прилипла к заднему стеклу. Нет, никто не бежит сзади по дороге, не сверкает огнями зловеще-белый «Форд».

Она сбежала, сбежала от них!

Огляделась, лихорадочно сбивая ладонями слезы. На передних сиденьях дремлют несколько человек. Автобус, можно сказать, пуст, и никто не обратил внимания на перепуганную пассажирку в сползающих джинсах (при падении отлетела на поясе пуговица и лопнула «молния»), в свитерке с оборванным рукавом – и в одних только носках.

Как это сказал Вольт про исчезнувшую раненую? Не могла же, дескать, она босиком, в одной рубахе сбежать по морозу? Ого! Если ей грозило то же, что Альбине, – могла и босиком, и по снегу, и по льду, еще как могла!

Озноб ударил внезапно, как враг, и пробрал до самых костей. Альбина скорчилась на сиденье, поджав колени к подбородку.

Ничего. Это ничего, ничего. Только две остановки. Она выдержит, она не замерзнет.

Через две остановки – отделение полиции. И все наконец закончится!

* * *

«Ганнибал – «арап Петра Великого», негр по крови, прадед (по матери) поэта Пушкина. В биографии Ганнибала до сих пор много невыясненного. Сын владетельного князька, Ганнибал родился, вероятно, в 1626 г.; на восьмом году похищен и привезен в Константинополь, откуда в 1705 или 1706 году Савва Рагузинский привез его в подарок Петру I, любившему всякие редкости и курьезы, державшему и прежде «арапов»».

И в Брокгаузе с Ефроном все, как и в других словарях: общие места, ничего конкретного ни о племени, ни о названии народа. «Арап» – вот и все дела. Но тогда так называли и арабов, и эфиопов, и кого угодно, тем более мало кому известных лесных туарегов, иначе – асгаров. Пожалуй, придется поверить на слово. Или не поверить?..

Герман закрыл Брокгауза, нашарил выключатель над головой и, погасив свет, уставился в пронизанное бледным лунным лучом стекло, по которому струились белые разлапистые узоры.

«Побеги морозных растений вверх поднялись – к пущей стуже», – вспомнил он примету, которой его научила тетя Паша. Куда уж пуще! И так завернуло без жалости, за день столбик термометра рухнул с нуля до двадцати двух, а теперь уже к тридцати подбирается.

Натянул на плечи одеяло, поверх другое и свернулся калачиком, пытаясь подавить не утихающий озноб. После того длительного кровопускания его беспрестанно морозит. Да и вообще в том крыле больницы, где живет Герман, холодновато. А каково там бедолаге Абергаму Алесану… и все такое? Впрочем, в его палате должно быть тепло. Герман приказал топить там печи без перерыва, чем заслужил вековечную, пожалуй, ненависть истопника Сергеича, которого он таким образом лишил всей новогодней, рождественской и староновогодней сласти – напиться до одурения.

– Не будешь топить постоянно – выгоню вон! – тонким, злым голосом сказал Герман и показал Сергеичу заготовленный заранее приказ, за подписью, между прочим, не своей, а Маркелова, главврача.

При этом он держал бумагу двумя пальцами за край, очень ловко прикрывая число: трехмесячной давности. Тогда, по ранним октябрьским холодам, в больнице воцарилась стынь-стужа, а Сергеич гулял на всю катушку, отмечая наступление знаменитой болдинской осени. Образумила его сестра, узнав, что приказ об увольнении уже подписан и в больнице срочно ищут нового истопника. Что характерно, его почти нашли, и Герман до сих пор жалел, что Маркелов не довел дело до конца: сестра Сергеича, безответная и самоотверженная тетя Паша, уплакала-таки главврача. Хотя… хотя еще неведомо, как сложились бы отношения с новым истопником. Против Сергеича теперь хотя бы есть оружие в виде старого приказа, а если он и возненавидел на всю жизнь этого «хер-р-рурга», оставшегося в праздники в больнице и установившего сущую диктатуру, то вышеназванному на это глубоко плевать.

Главное, чтобы тепло было!

Герман усмехнулся, вспомнив, как вчера плакали от жары стекла в операционной палате. Больной, весь полосатый от повязок, будто зебра, лежал в чем мать родила, и старая ханжа тетя Паша стыдливо отводила взор от его вызывающе торчащего среди бинтов достоинства, которому глубокое беспамятство хозяина как бы даже на пользу пошло.

– Ишь ты, африканский жеребец! – восхитился Сергеич, заглянувший проверить «накал градуса», как он выразился, и вышел, утирая лисьим малахаем мигом взопревшее лицо и добавив крутую рифму к слову «жеребец».

А Герман подумал, что Сергеич, похоже, больше изумлен именно выдающейся оснасткой новогоднего пациента, чем самим фактом его появления в Болдине. Да и тетя Паша видела теперь в незнакомце только послеоперационного больного, которого надо терпеливо выхаживать и ставить на ноги, в чем она была великая мастерица. Сам же Герман привык к пациенту, пока стоял над столом и орудовал иглами, которыми он сшивал рваные раны на этом черном, как антрацит, теле.

Но что было с ними троими, когда, услышав истошный сигнал под окнами, они выскочили на крыльцо и увидели габаритные огни «КамАЗа», таявшие в снежной замяти, а на ступеньках – бесчувственное тело, на котором, чудилось, не было живого места!..

Незнакомец был весь покрыт коркой запекшейся крови, вдобавок – обожжен: так им сначала показалось. И только через несколько минут тетя Паша, срезавшая с тела клочья одежды, вдруг уронила ножницы, перекрестилась и воскликнула с ужасом:

– Аггел или чеченец?!

«Чи жид, чи москаль?» – вспомнил Герман анекдот про хохла, к которому дочка привезла мужа на смотрины, и прыснул было. А чего тут смешного? Тетя Паша небось только по телевизору негров и видела, а по телевизору, известно, всякое показывают, даже инопланетян, но это ведь не означает, что они на самом деле существуют!

За стенами больницы выло, било по стеклам, смерти топотали по крыше, будто туда высаживался десант дьяволов. Ночь выдалась совершенно гоголевская, о такой говорят: «Черт украл месяц»; правда, не рождественская, а новогодняя. В больнице оставалось из всего персонала только трое: Герман – дежурный врач, тетя Паша – дежурная сестра и пьяненький истопник Сергеич, притащившийся ровно в полночь облобызать свою многотерпеливую сеструху с Новым годом.

Пациенты на эту ночь все разбрелись по домам, врачи, соответственно, тоже, и вместе с боем кремлевских курантов, донесшимся из комнаты отдыха, где стоял телевизор, в сознание Германа ударила пугающая мысль, что операцию этому умирающему, жестоко искалеченному человеку вынужден будет делать он – немедленно и практически в одиночестве.

Это, конечно, какая-то фантастика, но все врачи и медсестры родом были из ближних и дальних окрестных деревень, а потому разъехались под Новый год – не сыскать. Главврач, он же главный хирург, который, собственно, и должен был бы оперировать (Герману оставалось бы только ассистировать), жил, правда, в Болдине. Однако, точно по уговору со злодейкой судьбой, он именно вчера, 31 декабря, сломал ногу в собственном дровянике. Герман ему сам же накладывал днем гипс и убеждал не тревожиться. Анестезиолог (рентгенолог по совместительству) опять-таки вчера на последнем рейсовом автобусе умчалась в Арзамас, где жила ее дочь, которую увезли на «Скорой» с преждевременными родами.

Герман оказался один – до жути один. И ждать было нельзя: черный умирал.

…Он сам давал анестезию – сам и оперировал. Тетя Паша, причитая и молясь, ассистировала, почти не путаясь. А Герман работал, изредка вскидывая голову, когда очередной вихрь с особенным остервенением перебирал стекла в окнах, – и вспоминал любимого Булгакова, «Записки юного доктора», про то, как герой в разгар операции бегал к себе в кабинет поглядеть в справочнике, что дальше делать. Герман бы тоже с удовольствием сбегал, да боялся, что негр в это время помрет.

А потом выяснилось, что кончилась кровь… а дело завершилось тем, что Герман лежал на одном столе, негр, забинтованный с ног до головы, на другом, а их руки, белая и черная, были соединены красной пульсирующей трубочкой, по которой кровь Германа перетекала в чужое бесчувственное тело.

От усталости и недосыпа кружилась голова, ну и, конечно, резкая и обильная кровопотеря давала себя знать (все-таки сдать пол-литра крови и выпить пол-литра водки – равно головокружительные занятия!). За окном по-прежнему металось, выло и ухало. Тетя Паша, от вечного умерщвления плоти и нынешней усталости белая и полупрозрачная, будто призрак, качалась между ними, вглядываясь то в одно, то в другое лицо, и чувствительно пощипывала Германа, когда он сонно заводил глаза:

– Нельзя спать! Нельзя!

Герман тупо таращился в окно.

– Мчатся тучи, вьются тучи, – начал он бормотать, чтобы хоть как-то разогнать обморочный звон в голове, – невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна. Еду, еду в чистом поле; колокольчик дин-дин-дин… Страшно, страшно… но не боле… средь неведомых равнин…

«Почему это – страшно, но не боле? – спохватился вдруг. – Страшно, страшно поневоле, вот так надо говорить! А, понятно, это уже бред».

Колокольчик в голове делал свой дин-дин-дин все громче и громче. Было страшно, но не боле. А вот спать хотелось отчаянно!

– Хватит, тетя Паша, – пробормотал Герман как мог более внятно, приподнимаясь на локте… или уверяя себя, что приподнимается. – Хватит импортировать русскую кровь!

И осекся.

Серые губы человека, безжизненно простертого на соседнем столе, дрогнули. Сначала с них сорвался хрип, потом какие-то бессвязные курлыкающие звуки, но вот Герман услышал слабенькое бормотание:

– Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий; мутно небо, ночь мутна…

У Германа зашевелились волосы на голове. Этот хриплый, чуть живой голос повторял с ужасным акцентом те же самые слова, которые он только что нашептывал! Это что же… что же это получается, а? Незнакомый негр, занесенный новогодним ураганом в болдинскую глушь, с русской кровью впитал в себя русские стихи? То есть вместе с потоком красных кровяных телец Герман передал ему свои мысли и чувства?!

«Интересно, как он прочтет дальше: «поневоле» или все-таки «не боле»? – подумал Герман, не в силах решить, перекреститься ему на всякий случай или нет.

– Сил нам нет кружиться доле; колокольчик вдруг умолк; кони стали… «Что там в поле?» – «Кто их знает? Пень иль волк?»

Герман тихо ахнул. Другие слова! Те же стихи, но дальше. Он что, этот негр, читает Пушкина по-русски? Наизусть?!

Ну бред, конечно. Снежная сумятица нашептала, надула в его бедную головушку бесовское наваждение. Вон клубится за окнами их хоровод, ежесекундно меняя их очертания!

– Бесконечны, безобразны, в лунной месяца игре закружились бесы разны, будто листья в ноябре, – прошептал он, роняя голову на подушку.

– Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?.. – вторил ему глуховатый голос с акцентом, и тетя Паша истово крестила обоих чтецов: белого и черного.


Наутро выяснилось, что ни к бесовщине, ни к бреду ночные происшествия отношения не имели: полуживой, но удивительно живучий негр действительно знал наизусть чуть ли не всего Пушкина. И по-русски! А едва не погиб он в эту ночь именно потому, что должен был во что бы то ни стало оказаться нынче в Болдине. В месте, связанном с именем своего великого родственника…

Да, да! Великий Бык, Слон Могучий. Первый Леопард Джунглей, Сын Неба и Белой Горы… и так далее и тому подобное, Алесан Сулайя уверял Германа, что происходит из того самого племени лесных туарегов, в некоторых источниках более известных как имазирги или асгары, которое и было родным племенем баснословного Ибрагима Ганнибала. И его имя – Алесан – не что иное, как Александр: в транскрипции туарегов.

В свое время отцу Алесана, Абергаму Сулайе, изучавшему историю, философию и право в Кембридже, случайно попал в руки томик стихов Пушкина с тем самым юношеским портретом поэта, в котором, как нигде сильно, проступали африканские черты: курчавые волосы, вывернутые губы, сверкающие глаза. Фамильное сходство этого незнакомца со своими предками поразило молодого короля в самое сердце. Он узнал о «русском туареге» все, что мог, и чем дальше, тем больше убеждался, что Ибрагим Ганнибал, «арап Петра Великого», – не кто иной, как похищенный в раннем детстве Абергам, – старший сын Великого Быка Сулайи VIII. Нынешний Сулайя был четырнадцатым носителем родового имени. После этого похищения правящий титул перешел к младшему сыну короля. Но если бы не исчезновение Абергама, младшей ветви не видать бы трона как своих ушей! В память о похищенном принце всех мужчин их рода Сулайя теперь называли Абергамами.

Абергам Сулайя ХIV не был чужд исторической справедливости. Он попытался разыскать в России потомков своего родича, однако в конце шестидесятых годов, живя в Англии, это было не так-то просто сделать. Вдобавок атмосфера Туманного Альбиона вредно отражалась на здоровье молодого короля. Он поспешил вернуться на родину, чтобы назначить наследником старшего из своих немногочисленных (всего лишь тринадцати) сыновей, разница в возрасте которых составляла несколько дней, неделю, едва ли месяц. Согласно законам лесных туарегов, отправляясь в дальний путь, король должен постараться оплодотворить как можно больше женщин, чтобы семя его (воплощение бессмертной души) рассеялось в родных местах и не переставало звать к себе из тех чужедальних далей, куда он был намерен отправиться. За отведенный для этого месяц Абергам возлег с девяносто пятью женщинами племени. Результатом обряда стали сорок детей. Однако мальчиков родилось только тринадцать, из чего дукуни племени сделала вывод, что нынешний Сулайя довольно скоро уступит место следующему.

Однако в ту пору он был еще вполне жив.

Наследному Великому Быку к тому времени едва исполнилось три года, и у него еще не было никакого имени. Его называли просто даку – мальчик, иногда даку соле – мальчик короля, и он не сразу привык к тому, что теперь его имя – Абергам Алесан, будущий Сулайя ХV, и прочая, и прочая, и прочая…

Ради спасения собственной жизни королю запретили покидать Африку: дукуны и дукуни туарегов оказались в этом единодушны с белыми врачами. Да у него и на родине хватало дел: нелегко бороться с влиянием белых на Черном континенте, желая и коренную Африку сохранить в неприкосновенности, и дать ей все блага западной цивилизации! Чтобы лучше узнать врага изнутри (самым сильным врагом, конечно, была Америка), он послал сына не в Кембридж, а в Гарвард, дав свой родительский наказ: непременно побывать в России.

И Алесан исполнил волю отца. Впрочем, без особой охоты. Он, конечно, съездил в Михайловское и даже в Тригорское, однако в Болдино, затерявшееся где-то в глубинах дремучей Нижегородчины, его не тянуло. Алесан превесело проводил время в Москве, как вдруг получил известие, что английский сплин догрыз-таки его отца: тот лежит на смертном одре и призывает молодого принца немедленно вернуться.

В том, что отец первым делом спросит, отдал ли Алесан родственный долг великому русскому африканцу, он не сомневался ни минуты. Перед ним стоял выбор: солгать умирающему или огорчить его. Алесан решил не делать ни того, ни другого: прыгнул в белый внедорожник «Шевроле», более других его автомобилей напоминающий любимого белого слона, который ждал хозяина в джунглях, – и погнал его в Нижегородскую губернию, пытаясь повторить путь своего родича.

Алесан уже приближался к месту своего назначения, когда солнце скрылось, началась метель. Вскоре в полуметре ничего нельзя было разглядеть. Алесан даже не заметил «КамАЗ», выскочивший навстречу на полной скорости. Помнил только боль… которая терзала его долго-долго, а потом чудесным образом почти прошла при звуках тихого голоса, бормотавшего любимые стихи умирающего короля лесных туарегов:

– Мчатся тучи, вьются тучи…

Потом Алесан уверял Германа, что его спасла не только смелая операция, не только щедро данная кровь, но и эти слова, которые принц с детства помнил и привык считать чем-то вроде колдовского заклинания. Было нечто непостижимое в том, что белый человек, отдавший Алесану свою кровь, вдруг начал читать именно эти стихи! Принц не понимал, что, живя в Болдине, невозможно не дышать Пушкиным, и уверял Германа, будто дух отца вселился в русского доктора, чтобы воскресить сына-наследника.

Но все это было сказано потом, потом… Потом они условно восстановили картину аварии: шофера, едва не убившего Алесана, но все же доставившего его в больницу, так и не удалось разыскать. Потом вместе помянули короля лесных туарегов – он так и не дождался сына. Потом назвали друг друга побратимами и поклялись в вечной дружбе. Потом Алесан взял с Германа слово непременно навестить его – и уехал восходить на трон, который, судя по косвенной информации, начал ощутимо шататься под отсутствующим королем. Герман слово-то дал, но подумал, что съездить в Африку ему так же реально, как побывать в поясе астероидов.

Потом… потом он узнал, что сестра Лада вышла замуж за Кирилла Смольникова, – и ощутил, что ему хочется оказаться подальше не только от Нижнего Новгорода и от Москвы, где поочередно решили жить молодые, но и вообще от России. Как можно дальше! Желательно на краю света.

В Африке, например.

Он дождался вызова от Алесана и уехал. Он хотел пробыть в Африке как можно дольше, например год!


Герман вернулся через семь лет.

* * *

– И что было потом? – сочувственно спросила Валерия.

– Отпечатки пальцев взяли. Ты представляешь? Как будто я…

– Дело не в тебе. Вполне обычная процедура. Надо же отделить в квартире твои и теткины отпечатки от чужих. Недавно в газете читала: маньяк убил девочку, задушил, полиция сразу взяла отпечатки у родителей, так из этого журналисты такое раздули… Дальше что?

– Дальше…

Альбина тяжело вздохнула и чуть не с головой погрузилась в ванну. На поверхности воды пузырился толстенный слой мыльной пены. Хотелось нырнуть туда с головой – и уже никогда не показываться. А что? Сделать под водой глубокий вдох – и…

Конечно, глупости: Валерия рядом – выдернет за волосы. Да и вообще – по своей воле трудненько утонуть в ванне, даже если это и джакузи. Однако мысль «сделать под водой глубокий вдох – и…» уже посещала ее сегодня. Не так определенно: чтобы непременно утопиться, а просто – мысль о покое как средстве спасения. Выхода. Освобождения…

О нет, пришла эта мысль не в ту минуту, когда, перевалившись через подоконник, Альбина грохнулась в морозную ночь. Тогда она и впрямь хотела сохранить жизнь. А вот потом, через четыре-пять часов… а может быть, и через шесть-семь, она уже и не помнила хорошенько. Словом, когда тот капитан или лейтенант – Альбина не разбиралась в званиях, да и вообще все в отделении казались ей на угрюмое, недоверчивое одно лицо – вдруг глянул на нее насмешливо и брякнул:

– Что, призраков боитесь?

Альбина робко пожала плечами. Она только сказала этому оперу, что не хочет оставаться одна в квартире, в которой весь пол испещрен грязными следами, видны пятна крови, рядом с сервантом, где лежала мертвая, обрисован бесформенный силуэт, а с окна содрана занавеска. Убрать что-либо, даже вывернутые из ящиков вещи (полицейские почему-то первым делом сделали тщательнейший обыск) ей запретили. «Вдруг что-то еще понадобится прояснить в картине преступления», – было сказано.

Но вовсе не поэтому Альбине нестерпимо хотелось исчезнуть из дома. В ушах еще звучал подлый хохоток Наиля, вкрадчиво-нетерпеливый голос его сообщника, крики тети Гали… Да, слова о страхе перед призраками были не так уж далеки от истины! Однако еще больше она боялась живых: боялась возвращения тех, кого этот опер в протоколе округло назвал подозреваемыми – все еще подозреваемыми, а не убийцами и грабителями, хотя Альбина совершенно ясно рассказала ему, как было дело!

– При чем тут призраки? – спросила она, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос от ни с чем не сравнимой усталости, которая так и гнула к земле, путала мысли в неразличимый ком. – Я же свидетельница – кажется, единственная? Я видела их, могу опознать. Вдруг они вернутся, чтобы все-таки разделаться со мной?

– А зачем же им с вами разделываться? – с удивительным тупоумием поинтересовался опер. – Разве вы им еще не заплатили?

Альбина растерянно моргнула. В каком смысле? Это он так шутит, что ли?.. И вдруг, вглядевшись в равнодушные глаза, внезапно ставшие цепкими, просто-таки высасывающими, она поняла, что в этой шутке нет ни доли шутки. Он говорит серьезно!

И залилась краской, как дурочка, и уставилась на него жалобно, потерянно, и залепетала что-то вроде:

– Да как вы можете… да как вы смеете… да как вам такое в голову могло прийти?..

– А что? – спросил он быстро, напористо. – Что тут особенного? Я вам столько всяких сюжетов рассказать могу, что если б их взялся описывать какой-то писатель, ему сказали бы: ну, брат, ты это зря, такого в жизни не бывает! А между тем бывает всякое. К примеру, живут вместе мать и дочь, отец и сын или, как в данной ситуации, тетка с племянницей. Плохо живут: не лучше, чем кошка с собакой! У тетки характер прескверный, осточертели племяннице ее придирки, она и думает: чего эта старая мымра мой век заедает? Вот было бы здорово, если бы в один прекрасный день ее черти в ад уволокли! Однако время идет, тетушка догрызает племянницу, а чертей что-то не наблюдается. И начинает племянница сама вступать в контакт с этими самыми чертями… при этом вовсе не связываясь с сектой сатанистов и не занимаясь столоверчением!

Альбина заметила, что слушает с открытым ртом, и поспешно сжала губы. Неловко улыбнулась – и вдруг ее охватил страх. Так страшно не было, даже когда увидела алую ленточку крови на тети-Галином подбородке, даже когда человек в дубленке сказал Наилю: «Чтоб к моему возвращению все было кончено!», даже когда летела с четвертого этажа не то в спасительную, не то в губительную тьму. И тогда она поняла, что подписка о невыезде была взята с нее в полиции совсем не для того, чтобы Альбина в любую минуту могла опознать преступников. И совсем не для того был проведен обыск, чтобы обнаружить какие-то новые их следы. И отпечатки пальцев сняли у нее отнюдь не только затем, чтобы отличить их от «пальчиков» убийц. Ее подозревали… может быть, даже сильнее, чем тех двоих, которые пока и в самом деле представлялись полиции какими-то нереальными существами, а она, Альбина Богуславская, – вот она, здесь, вполне конкретный человек, к тому же имеющий свой животрепещущий интерес в теткиной смерти…

– А ты им, конечно, и про завещание Галины Яковлевны выложила, да? – спросила Валерия, окуная палец в воду. – Добавь-ка горячей, добавь.

– Да я тут скоро сварюсь, – простонала Альбина.

– Разве что всмятку, – утешила Валерия и сама отвернула кран. – Лучше свариться, чем свалиться – с воспалением легких. Ты же чуть ли не сутки пробегала раздетая и босиком!

Да уж… Почему-то никому, в том числе и самой Альбине, не пришло в голову, что свитер и джинсы – не самая подходящая одежда для января, а шерстяные носки – не самая подходящая обувь. То есть она, конечно, потянулась машинально к шубке и ботинкам, когда опергруппа еще только появилась в квартире, привезя с собой и Альбину, но эксперт-криминалист так рявкнул на нее: «Ничего не трогать! Пальцы!», что она сочла за благо забыть о такой мелочи, как собственная одежда. И забыла, да настолько прочно, что даже к Валерии прибежала все в тех же носках, свитере и джинсах… правда, волоча за собой сумку, в которую сложила шубку, ботинки и шапочку. И паспорт не забыла, главное! Это был, конечно, уже настоящий шиз! А поскольку на дворе стоял белый день, неудивительно, что встречные кто шарахались от нее, а кто, наоборот, сбегались поглазеть. По улицам слона водили, как видно, напоказ; известно, что слоны в диковинку у нас, так за слоном толпы зевак ходили… И у Валерии было приблизительно такое же выражение лица, как если бы к ней, на второй этаж хорошенького, кокетливенького особнячка, вдруг ввалился сбежавший из зоопарка слон. Альбина почему-то даже не подумала о том, что Валерия начисто забыла их единственную встречу, может не узнать, вообще с лестницы спустит…

Не спустила. Хотя некоторое время и стояла в ступоре. И вдруг, тихо ахнув, вцепилась Альбине в плечо, втащила в тесную прихожую, а оттуда погнала прямиком в ванную.

Альбина дрожащими губами улыбалась, мечтая только об одном: не рухнуть в обморок прямо сейчас, на этот черный кафельный пол, а Валерия, сурово сведя тонкие, длинные брови, содрала с нее одежду и затолкала в невиданно широкую ванну, со всех сторон которой на Альбину полились струи раскаленно-горячей воды. Шелестя шелком халата и звеня браслетами, во множестве обвивавшими ее худые запястья, Валерия исчезла, но тотчас вернулась с большим хрустальным стаканом. Прижала его к губам Альбины:

– Пей! Живо!

Та подумала было, что ей сейчас же придет конец от коньяка, однако в голове помутилось только в первое мгновение, а потом волшебным образом прояснилось: настолько, что она перестала трястись, всхлипывать и нервно дергать веками, обрела власть над мыслями, справилась с заплетающимся языком – и даже смогла более или менее связно пересказать Валерии все, что происходило в последние дни.

– …Про завещание? – Альбина рассеянно снимала с волос хлопья пены. – Нет, я про него и сама не знала. Тетя Галя говорила что-то в этом роде, но раньше. А в последнее время и правда наши отношения как-то так напряглись… И потом, я думала, что по закону будет наследницей моя мать. Они ведь с тетей Галей родные сестры. А этот листочек, заверенный нотариусом, нашли при обыске под тети-Галиным матрасом. Там были и документы на квартиру, и все такое. Ну и после этого ко мне еще пуще прицепились. Господи, да я эту квартиру вместе с этой Москвой… – Она хохотнула. – Велика ценность!

– Ну, об этом твоем отношении никто ведь, кроме тебя, не знает, – рассудительно сказала Валерия. – А самостоятельно до такого додуматься москвичу не только трудно, но и невозможно. К тому же твой знакомый опер небось и впрямь столько навидался на своем рабочем месте, что его трудно винить за подозрительность, что бы он тебе ни наговорил.

– Ага, – покорно кивнула Альбина. – Много чего наговорил, это уж точно. Например, что только с моих слов можно составить портреты предполагаемых убийц. Предполагаемых, заметь себе! Вообще он был так осторожен в выражениях по отношению к ним, будто боялся права человека нарушить. Зато насчет меня не стеснялся высказываться… Так вот относительно этих визитеров. Ни соседи их не видели, никто. Так что еще неизвестно, был ли мальчик-то. А если и был, то, вполне возможно, не мужик лет тридцати с восточными чертами лица и еще один, среднего роста, в дубленке, а вообще какие-нибудь толстый и тонкий, Тарапунька и Штепсель, Гаргантюа и Пантагрюэль… В смысле, еще не факт, что я их точно обрисовала, – могла ведь и соврать. Что тут скажешь? И правда – у того, второго, я могла описать только дубленку, да ботинки, да белый платок. Ну и голос, да и тот был приглушен платком. А если он, к примеру, переоденется и заговорит с другой интонацией – я ведь его в упор не узнаю!

– Ладно, со вторым все ясно, – кивнула Валерия. – Но этот Наиль… имя, конечно. Татарское, но совсем даже не факт, что это его имя! – его ведь, кроме тебя, видела эта твоя подружка из универмага, не так ли? И возможностей разглядеть его подробно у нее было не меньше, чем у тебя. Ты догадалась сказать в полиции про эту Катерину или как ее там?

Альбина снова сползла на дно ванны, так что пена поднялась до подбородка.

– Догадалась, а как же! – буркнула зло. – Почему ты думаешь, что я такая уж тупая? И они, заметь, в этом отделении тоже востры оказались. Не поленились съездить в универмаг, выдернуть Катюшку прямо из витрины и допросить. Надо полагать, у Бузмакина разрыв сердца случился от такого святотатства! Не сомневаюсь, что Катюшка здорово от этого допроса пострадает. Ну а мне дорога в универмаг, само собой, закрыта, тут и говорить нечего!

– Не отвлекайся, – нетерпеливо сказала Валерия. – Итак, допросили ее. И что?

Альбина вздохнула.

– А ничего. Она сказала, что никакого Наиля в глаза не видела.

– Как это? – Валерия картинно вскинула брови.

– Да так уж. Ну, пялился на нас сквозь витрину какой-то парень, но ведь каждый день кто-нибудь да пялится. Разве упомнишь всех? А после работы мы с ней пошли, дескать, в разные стороны: она на метро, а я незнамо куда.

Валерия усмехнулась:

– Я так и думала. Уж очень настойчиво она обращала на этого парня твое внимание, уж очень старалась тебя настроить, чтобы поехать с ним. И даже сама села в машину, чтобы тебе легче было решиться. А это может означать только одно: что Катюшка этого самого Наиля прекрасно знает, более того – весь день по его наводке действовала. Да нет, погоди бледнеть! – махнула она на Альбину, которую и впрямь, несмотря на курящуюся паром воду, опять пробрал озноб. – Не думаю, что Катюшка знала, какая участь тебе уготована. Этот Наиль мог ей чего-нибудь наплести: мол, умирает, хочет с тобой познакомиться, а робеет подойти… что-то в этом роде. Поднес ей цветочки, коробку конфет, к примеру…

– Катюшка шоколад не ест, – мрачно перебила Альбина. – У нее от шоколада аллергия страшнейшая.

– Что, судороги начинаются? – усмехнулась Валерия. – Ну, не шоколад – духи, а то и просто баксовую бумажку сунул. А когда нагрянула полиция, Катюшка смекнула, что милая и приятная шуточка кончилась для тебя плохо, – и ринулась наутек. Вряд ли стоит ее так уж строго судить.

– То есть ка-ак?! – ахнула Альбина.

– Осторожно, не захлебнись! – схватила ее за плечо Валерия. – Еще только твоего трупа в этом деле не хватало. Представляешь? Тогда твой ушлый оперок запросто сможет меня обвинить в организации всей этой жуткой цепочки. Понимаешь, о чем речь? Кто-то же убил через окно Рогачева – так, кажется, его называли? – под которым нашли недоделанного транса. Кто-то же послал к вам этих двух убивцев! И все из-за транса, бесследно исчезнувшего! Кому же он так насолил, интересно?

– Интересно, – кивнула Альбина. – А он и вправду исчез бесследно. Если сначала полицейский еще пытался мне как-то поверить, то, побывав в соседкиной квартире, сразу перестал. Нет, говорит, там никаких следов пребывания постороннего человека, тем более – раненого. И никаких следов борьбы, которые бы свидетельствовали, что оттуда кого-то силой выволокли. То есть он имел в виду, что и это вранье. А если эта женщина… ну, транс этот почуял неладное и сбежал еще раньше, чем бандит пришел за ним? Тот явился – а квартира пуста. И что это означает: нет следов пребывания раненого? Там что, окровавленные бинты на полу валяться должны? Так это ведь только в кино бывает.

– Не только. – Валерия, охнув, поднялась с низенькой табуретки. – Все ноги отсидела. Пойду приготовлю чего-нибудь на ужин, а ты вылезай, хватит мокнуть. Думаю, после такой парилки тебя никакая пневмония не возьмет!

И, сунув Альбине огромное розовое полотенце, она ушла, сопровождаемая, как всегда, шелестом шелка и перезвоном серебра.

Альбина постояла под душем, а потом благоговейно обернулась душистым розовым облаком. Поглядела на халат, который предстояло надеть. Боже, какие красивые вещи! До чего же отличается жизнь Валерии от ее жизни… от которой теперь и вовсе остались одни осколки…

И вдруг Альбина замерла, незряче уставившись в запотевшее зеркало и воздев к спутанным волосам щетку. Ее поразила жуткая в своем бесстыдстве мысль, что среди всех многочисленных, перепутанных, будто клубок старых ниток, событий последнего дня не нашлось даже малюсенького местечка для элементарной жалости – о прошлом, о прежней разбившейся жизни, худо-бедно налаженном укладе. Все, все в этом прошлом, оказывается, опостылело ей настолько, что она даже с помощью угрызений совести не могла заставить себя сокрушаться о былом.

Да уж, той ночью она пережила настоящий кошмар, однако… с каждой минутой он отдалялся все дальше и дальше. И Альбина уже знала, что, сделав все необходимое для тети Гали и ее памяти, дождавшись наказания преступников, она постарается забыть случившееся как можно скорее. Ибо тот вечер и та ночь принадлежат мертвому прошлому, а она… она еще жива!

«Вот именно – еще, – напомнила себе Альбина. – Еще. Пока. Чудом! Так что не больно-то мечтай о новой жизни. Как бы из старой не протянулась рука – и не…»

– Как ты думаешь, – сказала она, входя в ало-золотистую от хохломской посуды кухню и усаживаясь на мягкий кожаный табурет, – они будут меня искать?

– Да уж наверное! – Валерия со страшной силой крутила ложку в чаше, полной чего-то, обильно политого майонезом. – Однако я бы на твоем месте им непременно позвонила и сообщила, где поселились. На всякий случай.

Альбина так резко выпрямилась, что чуть не сбила с полки над своей головой деревянную вазу с белыми, серебристыми лунариями.

– Что?.. Ка-ак? Позвонила бы?!

Валерия задумчиво лизнула ложку.

– Да. А что? Найдут какой-то след, опознание какого-то подозреваемого проведут. В конце концов додумаются устроить тебе очную ставку с этой сучкой Катюшкой, хотя на их месте я именно с этого начинала бы…

– О господи, – перебила Альбина, обвисая на табурете. – Так ты о полиции! А я-то…

Валерия растерянно моргнула.

– Да уж! Мы оба были: я у аптеки, а я в кино искала вас… Это называется – не поняли друг друга! Мое предложение позвонить преступникам и сообщить адресок снимается в первом чтении. Вовсе не хочу, чтобы сюда нагрянули эти ухари и разорили мое гнездышко!

Валерия одобрительно оглядела стены кухоньки, более напоминавшие выставочный зал. Но тут же она взглянула на Альбину и заметила тоску, мелькнувшую в ее глазах.

– Кстати, чтобы сразу снять все вопросы. Само собой разумеется, ты останешься у меня, пока все не уладится и не захочешь вернуться домой. И не возражай: во-первых, другого выхода у тебя нет, а во-вторых, тебе именно этого хочется, правда?

Альбина не то кивнула, не то качнула головой.

– Я сюда прибежала сама не своя, – сказала глухо. – И спасибо тебе за доброту, за все. Но ты не обязана… а денег у меня нет, совсем нет.

– Деньги приходят и уходят, – беспечно сказала Валерия. – Лучше, конечно, когда приходят… Но если думать только о них, свихнуться можно. Конечно, я надеюсь, что когда-нибудь поправятся все твои дела, в том числе и финансовые. Тогда и поговорим о моем гонораре. А насчет квартиры – вообще не волнуйся: в трех комнатах можно ухитриться не мешать друг другу. Вдобавок не думаю, что это надолго. А теперь давай поедим.

Она шлепнула на тарелку перед Альбиной немалую горку белой массы, из которой торчали желтые зернышки консервированной кукурузы и красненькие кусочки крабовых палочек, и принялась накладывать себе.

– Мне это дело не представляется таким уж сложным, – сказала Валерия с улыбкой. – В конце концов, трансов у нас не так уж много, а врачей, которые делают операции такого рода, и того меньше. Для начала главное – найти хирурга, который по описанию узнает беглянку и даст нам ее имя и фамилию. Таким образом мы постепенно обозначим ее старые связи, среди которых, конечно, окажутся и Наиль, и дядька с платком, и, возможно, тот бродячий доктор, который произвел на тебя такое жуткое впечатление. Он, разумеется, такой же доктор, как я мисс Марпл…

– А по-моему, он все-таки доктор! – оживилась Альбина. – Может, не терапевт и не хирург, но уж наверняка психиатр! Я же тебе рассказывала, как он одним только словом транса в ужас поверг? А потом – спи! И тот рухнул…

– Ну, не знаю… может быть. А также не исключено, что этих крутых ребяток к вам с теткой послал именно он.

– Конечно! Как я сразу не подумала? Тетя Галя при нем сказала, еще когда не разглядела, что это чужой: «Это племянница, она мне помогает». Ну, он меня выследил, наверное, а потом навел своих сообщников. Почти факт, что так и было!

– Очень может быть, – кивнула Валерия. – Смотри, какие оперативные ребята! Ты ушла из больницы ночью, там все было тихо-мирно, раненая еще никуда не собиралась бежать, а за тобой уже следили. Зачем? Нет, скорее всего, выследил он именно тетю Галю с этой загадочной особой. Но то ли сомневался в чем-то, то ли не мог решиться действовать в одиночку. А потом созвал своих боевиков и поручил обтяпать дело как можно деликатнее. Тогда Наиль действительно проследил тебя до универмага, быстренько втерся в доверие к Катюшке…

– Да, она в тот день опоздала, прибежала такая запыхавшаяся, – вспомнила Альбина.

– Вот-вот. Им хотелось проникнуть в вашу квартиру без шума, не привлекая к себе внимания. Видимо, не были уверены, где именно тетя Галя спрятала транса, боялись его спугнуть. Наверняка тот, второй, следил днем за твоей теткой. А коли она не выходила из дома, решили, будто беглянка прячется у вас в квартире. Кстати, а ты не думаешь, что доктор и тот человек в дубленке – одно и то же лицо?

– Быть не может. Доктор выше раза в полтора.

– У страха глаза велики, нет?

Альбина невольно усмехнулась:

– Ого! Еще как велики! Но все-таки это не он. Доктор молод, лет тридцати с небольшим. А этому под пятьдесят. Вот просто-таки разило от него возрастом, понимаешь?

– Н-ну, предположим… – кивнула Валерия и вдруг холодновато взглянула на Альбину. – Только имей в виду: я буду работать по этому делу с одним условием.

– С каким? – опять испугалась Альбина и даже вилку отложила.

– Чтобы ты съела весь салат. Это мое фирменное блюдо, и я воспринимаю как оскорбление… А что, разве его надо подсолить?

Альбина покачала головой, пальцами ловя слезы, которые вдруг посыпались со щек, и пытаясь улыбнуться.

– Умоляю – не надо! – взмолилась Валерия. – Конечно, денек у тебя выдался – не всякому пережить, а все-таки… все-таки она вертится! И ты жива, а могло быть совершенно наоборот, верно? Взгляни на ситуацию именно с этой стороны – и твои слезоньки сразу иссякнут.

– Это от усталости, – с извиняющимся видом улыбнулась Альбина. – И еще… еще… ты…

– Ой, вот этого не надо! – Валерия, протестуя, выставила узкую ладонь с длинными, худыми пальцами. – Не надо делать из меня добрую самаритянку, я этого совершенно не выношу! И работать буду не столько для тебя, сколько для себя. Я сейчас совершенно не у дел. Ты даже не представляешь, сколько у людей еще предрассудков! По-прежнему верят в то, что их полиция их бережет. Конечно, иногда у нее это получается, и бывают случаи, когда без нее вообще не обойтись. Но после полиции клиенты куда охотнее обращаются к вымогателям под вывеской «Частное детективное агентство», чем ко мне. Потому что я работаю в одиночку! Потому что на моих дверях нет черно-золотой вывески с идиотским названием, в прихожей не зевает тупорылый качок, я не бью с порога по башке суммой несусветного гонорара, а главное – потому что я женщина. Вот дурь, верно? Кажется, это осталась последняя сфера деятельности, в которой женщине еще надо доказывать свои приоритеты, но почему это должна делать именно я?!

– Мисс Марпл, – вспомнила Альбина, невольно улыбаясь. – Мисс Марпл работала в одиночку – и ничего!

– Вот-вот, – сумрачно кивнула Валерия. – А еще я недавно прочла потрясающую историю. Вообрази: шестнадцатый век. Где-то под Вильно разбойничает шайка, настолько свирепая, что путь к этому городу называли черным. Что ни месяц – новые жертвы! Великий князь поручил расследовать это дело минскому судье Ваньковичу, который был известен своим хитроумием, и обещал за головы бандитов полпуда золота – невиданную награду! В ответ разбойники ограбили и вырезали семьи двух шляхтичей, которые в это время сражались в ополчении с татарами. Вернувшись, один из них повесился над могилами близких. Это была уже триста пятидесятая жертва… Тогда Ванькович сказал князю: «Или передушу шайку до октября, или собственной саблей горло себе перережу!» Обещание серьезное, тем паче что на ноябрь была назначена свадьба судьи с красавицей вдовой Ядвигой Русиновской, чей муж тоже пал жертвой убийц.

Настала осень. И вот как-то раз в усадьбу одного старого пана прибыло с десяток хвастливых гуляк, которые клялись, что со дня на день покончат с разбойниками и огребут награду. Свое дело они начали с грандиозных пирушек. Они пили и мололи языками, оскорбляя бандитов такими черными словами, что те не выдержали – и явились в усадьбу покончить с хвастунами и показать, у кого сила. Через некоторое время, в латах и шлеме, туда же прибыл атаман. Однако войдя в дом, обнаружил, что все его сообщники повязаны, а рядом с мнимыми хвастунами, которые сидели трезвехоньки, его поджидает сам Ванькович. Однако и судью ожидало страшное открытие! Когда с главаря сорвали шлем, Ванькович увидел свою ненаглядную Ядвигу.

Перед казнью она сказала: «Скучно мне было жить. Я рыцарем должна была родиться, но, видно, черт вмешался: мужское сердце с женским телом соединил. Это я убила своего мужа, а потом уже никого не жалела. Наслаждалась запахом крови, видом убитых людей! Но тебя, судья, любила по-настоящему…»

После того как Ядвигу повесили в Вильно перед двадцатитысячной толпой, соседи сожгли ее подворье, а пепел развеяли по ветру.

– Ну и сюжетец, а? – зябко повела плечами Валерия. – Я почему тебе это рассказала? Замечательно – насчет мужского сердца в женском теле! Это как бы и обо мне. При этом тело мое меня вполне устраивает, я бы ни за что не хотела с ним расстаться. Однако сердце требует действий нестандартных, нетрадиционных. Действий либо нападающего, либо защитника! И это не ответ условиям времени, как у многих нынешних деловых дам. Это всегда при мне было. Я потому и занялась частным сыском, что мне это в кайф: ощущать, что от меня зависит судьба человека, его жизнь, благополучие. В том-то и смысл, что я не собственную семью охранять хочу, как положено женщине, а любого человека, который ко мне приходит за помощью. А самое огромное наслаждение – знать, что я все делала сама. Что за мной не стоят плечом к плечу сплоченные ряды боевых товарищей. Я и главнокомандующий, и снайпер, и артиллерия, и разведка, и знаменосец. Надеяться надо только на себя! Скажешь, эгоцентрично? – усмехнулась Валерия, вновь принимаясь за еду. – И эксцентрично, вдобавок? Но такая уж я есть. И хотя живу на гонорары, иногда сокращаю их до минимума, если человек не может заплатить, а дело интересное, меня задевает. Как твое.

– Что ж тут интересного? – Альбина вяло возила вилкой по тарелке. – Пришли… убили…

– Ты ничего не понимаешь! – Валерия махнула на нее тоненьким ломтиком батона. – Еще вспомнишь мои слова, я такие вещи безошибочно чую: сколь много нам открытий чудных готовит эта история, ты и вообразить не можешь! И кроме того – это я нарочно говорю, чтобы ты не комплексовала, – я ведь перед тобой в неоплатном долгу. Не забыла, надеюсь?

Альбина недоверчиво взглянула в отважно блестящие глаза – и ничего не смогла с собой поделать: начала хохотать вместе с Валерией.


Знакомством они были обязаны все той же приснопамятной страсти тети Гали спать на дежурствах. Тогда тетушка работала в терапии, самом спокойном отделении больницы. В терапии только-только появились так называемые коммерческие палаты: в них могли спокойно хворать пациенты, предпочитавшие это делать в одиночестве и имеющие возможность свое одиночество оплатить. С них драли в три шеи и за лекарства, и за процедуры, и за метраж. Это было выгодно стремительно нищающей больнице, и вокруг обитателей тех палат все ходили на цыпочках, охраняя их покой.

Среди платных пациентов однажды оказался мужчина лет сорока пяти с обострением язвенной болезни. Он владел небольшой фирмой, однако трудно было догадаться, сделался причиной обострения производственный или семейный стресс. Тетя Галя, инструктируя Альбину перед очередным ночным бдением, высказывалась именно за вторую версию, живописуя скандальный нрав супруги несчастного язвенника. Эта самая супруга все отделение извела голосом и повадками электропилы, «за свои деньги» требуя влажную уборку через каждый час, неусыпное внимание врача, сиделку у двери палаты и вообще неизвестно чего. Она не отходила от мужа целый день, озабоченно касаясь губами его лба, поправляя подушку, разглаживая простыни, то проветривая, то запирая форточку до невыносимой духоты, беспрестанно подсовывая больному раскаленный, из термоса, шиповниковый чай, ругательски ругая больничную еду – и незаметно, с отвращением пробуя, скушав чуть ли не весь диетический протертый супчик, предназначенный язвеннику… Словом, дама была невыносима просто-таки клинически. Вдобавок порывалась остаться в палате на ночь и уже начала требовать себе кровать или хотя бы раскладушку. Однако дежурный врач поймал отчаянный взор больного, брошенный на ночной столик, где рядом с неочищенным яблоком лежал нож, – и понял, что если он уступит вздорной даме, то ночью можно ожидать одного из двух: либо прободения язвы, либо убийства. Поэтому любящая супруга после некоторых усилий была выдворена домой, взяв на прощание с персонала страшную клятву, что на ночь у постели больного останется сиделка.

– Конечно, о чем речь! – с энтузиазмом сказала тетя Галя врачу, однако, едва дождавшись его ухода, позвонила племяннице – и с тем же энтузиазмом принялась готовить себе постель в процедурной, на клеенчатом топчане, где страдальцам днем делали уколы, ставили клизмы, брали кровь… Тетя Галя была профессионально не брезглива.

Альбина покорно пришла, переоделась и потащилась зевать под дверью той палаты. Нет, сначала она попыталась выполнить тети-Галин наказ и даже сунулась внутрь, однако больной глянул на нее с такой тоской, на таком взводе воскликнул рыдающим голосом: «Дайте же мне хоть ночью покоя!» – что Альбина сочла за благо выскочить в коридор и больше не показываться.

Достали, по всему видно, бедолагу! Тетя Галя права: причина язвы – семейное счастье. Пусть хотя бы в больнице ночью дух переведет. В семь утра его разбудит «влажная уборка», а за час до этого – громкоголосая перекличка санитарок и сестер в коридоре. Ну а потом заявится домашняя электродрель… Пусть отдохнет!

Альбина устроилась в кресле, которое стояло в темном и уютном закоулке коридора, и робко возмечтала о недолгом сне. Мечта уже начала сбываться, когда она услышала слабое дребезжанье, словно кто-то постукивал по стеклу.

«Ветер, наверное», – решила Альбина, сжимаясь в комок, чтобы согреться, и тут что-то резко звякнуло, а потом струя сквозняка пронеслась по коридору и коснулась ее голых колен, на которые никак не натягивался коротковатый халатик тети Гали.

Ветром открыло форточку в коридоре, догадалась Альбина и нехотя спустила ноги с кресла: не хватало ей только разбитого стекла!

В этом крыле палаты располагались только по одну сторону коридора, а другая была украшена громадными, от пола до потолка, окнами, которые в ветреную погоду и зимой становились сущим наказанием.

Альбина шла мимо окон, ведя ладонью по шпингалетам форточек, однако все они были закрыты. Из-за туч вынырнула луна, и Альбина невольно загляделась на нее, но тут же уловила краем глаза какое-то движение на больничной стене.

Припала к стеклу – да и ахнула, обнаружив что-то темное на пожарной лестнице как раз на уровне своего этажа, рядом с одним из окон.

Это был человек. Присмотревшись, Альбина различила очертания худощавой фигуры, затянутой в темный комбинезон. Держась одной рукой за перекладину лестницы, человек пытался забросить в форточку какое-то приспособление, но оно срывалось и царапало по стеклу. Этот скрежет и встревожил Альбину.

Она так и застыла, стиснув руки у горла. Что делать? Позвать на помощь? Но тетя Галя спит и не погладит по головке, если ее разбудить, отнюдь! Потревожить кого-то из больных? Но тогда ее присутствие станет явным… это опять же ударит по тете Гале, а значит, по самой Альбине. Нет, это не выход. Можно, конечно, расхрабриться, добежать до окна и захлопнуть форточку перед носом взломщика. Тогда ему нипочем не залезть!..

Однако пока Альбина заставляла себя расхрабриться, неизвестный совершил последнее отчаянное усилие – и поймал-таки створку окна.

«Сорвется же!» – чуть не вскрикнула Альбина… и зажала рот рукой, глуша еще один вопль, на сей раз изумленный.

Черная тень отнюдь не сорвалась, а с непостижимой ловкостью вползла в форточку и просочилась в коридор, нашумев лишь самую малость, когда, совершив немыслимый кульбит, приземлилась на четвереньки, как кошка.

Гибко распрямилась, настороженно всматриваясь в сумрак коридора.

Альбина влипла в стену. Ее защищала развесистая китайская роза в кадке, да и правда было слишком темно, однако она не могла бы поручиться, что на голове незнакомца не поблескивают очки ночного видения, какие Альбина совсем недавно видела в фильме «Игры патриотов».

Почти невидимая тень неслышно заскользила по коридору. Альбина перестала дышать, зажмурилась… и тень бесшумно миновала ее, оставив в воздухе слабый аромат.

Альбина открыла глаза и недоверчиво повела ноздрями.

Ничего себе! Сигареты с ментолом и французские «Climat» – любимые духи! Неужели это женщина?

Вытянула шею и успела увидеть, как открывается последняя по коридору дверь. Боже ты мой… Не зря так беспокоилась жена несчастного язвенника, а все считали ее вздорной дурой. Конечно, конечно, это какая-нибудь конкурирующая фирма наняла убийцу – прикончить бедолагу!

Альбина понеслась по коридору. Она еще не знала, что собирается предпринять, однако на всякий случай старалась бежать как можно тише, чуть касаясь пола.

Подлетела к двери – и припала к глазочку, мастерски процарапанному на закрашенном стекле.

Этой маленькой больничной хитрости ее научила тетя Галя. Оказывается, на всех дверях были сделаны такие самодельные глазки, и медперсонал осуществлял за больными негласный надзор: кто заботливо, а кто просто из любопытства. Тетя Галя принадлежала к числу вторых и в свое время поведала племяннице немало дивных историй о дневных и ночных забавах страдальцев. Однако Альбина могла бы спорить, что тете Гале, при всем опыте, не доводилось видеть ничего подобного тому, что открылось в свете ночника ее испуганному взору!..

Черная тень молча застыла над постелью, в которой бестолково возился больной. Очевидно, он понял опасность и пытался как-то защититься от зловещего посетителя. Но напрасно…

Вот черная фигура вскинула руку к голове и потянула капюшон. Альбина едва не вскрикнула, когда на плечи незнакомца обрушился водопад темно мерцающих кудрей! А потом темный комбинезон соскользнул на пол, будто лягушачья кожа, и Альбина обнаружила, что под ним скрывалась совершенно голая женщина.

Небрежным движением скинув башмаки, она ринулась вперед – и оказалась сидящей верхом на несчастном язвеннике, который с готовностью откинул одеяло.

И он тоже был голым! То есть его неловкие движения, которые заметила Альбина, были торопливыми попытками раздеться… и они увенчались успехом!

Альбина отпрянула от двери, зажмурилась, но перед глазами так и плясала кровать под тяжестью сплетенных, счастливо стонущих тел.

– Боже мой, боже мой… – бестолково шептала она, не то всхлипывая, не то смеясь. – Любовь… любовь?

Ее не держали ноги. Кое-как добрела до кресла и плюхнулась в него, унимая внутреннюю дрожь и со странным умилением прислушиваясь к ритмичному скрипу кровати, доносившемуся из-за двери.

Послышались чьи-то шаги, и Альбина воинственно вскинулась, полная необъяснимой решимости преградить дорогу, никому не позволить помешать действу, которое почему-то растрогало ее до глубины души.

То, что она увидела, показалось пугающим и прекрасным. Несомненно, это было самым потрясающим впечатлением ее жизни! И наконец-то отвратительная сцена в машине, которая, будто черная тень, наползала на все мысли о любви (Альбина даже дамских романов не читала!), вдруг съежилась до микроскопических размеров, почти исчезнув из памяти.

Шум утих. Альбина расслабилась в кресле. Ах, как это было восхитительно… под покровом ночи, рискуя жизнью… тайно, будто эротическое сновидение…

Она блаженно вздохнула – и неожиданно для самой себя уснула мертвым сном.

Разбудила ее боль в скрюченном теле – и голоса вдали.

Громыхали ведра. Идут санитарки. Проспала! Надо скорее будить тетю Галю и бежать.

Вскинулась, с трудом ступая затекшими ногами, – и вдруг вспомнила ночные приключения. Припала к двери той палаты.

Она была абсолютно уверена, что ночная гостья исчезла так же таинственно, как и появилась, и сначала не поверила глазам, увидав ворох темно-рыжих кудрей на подушке. Любовники спали! Они забыли обо всем на свете, с минуты на минуту их обнаружат! Что будет сейчас, что устроит мужу «электродрель» – ведь такое происшествие не сохранить в тайне!..

Альбина ворвалась в палату и тряхнула крепко спящую женщину за худое, смуглое плечо.

Та вскинулась – и огромные черные глаза стали еще больше при виде Альбины.

Девушка приложила палец к губам:

– Уходите скорее! Сюда идут!

Рыжая соображала и действовала мгновенно. Перед Альбиной мелькнуло поджарое веснушчатое тело – и незнакомка вскочила в свой комбинезон с тем же проворством, с каким освобождалась от него. Причем каждое ее движение было бесшумным, так что любовник только улыбнулся во сне, не заметив, что остался один.

Альбина высунулась в коридор и махнула рукой – пусть свободен!

Побежали мимо дверей, причем Альбине казалось, что она ужасно топает, а рыжая неслась невесомо, как ведьма.

На ходу выхватив из кармана ключ, Альбина постаралась отпереть дверь на запасную лестницу, но ничего не получилось.

– Секунду, – хрипловато шепнула рыжая и взяла у нее ключ.

Дверь открылась мгновенно.

Рыжая мельком усмехнулась в ответ на изумленный Альбинин взгляд и протянула ей ключ.

– Нет, нет, – замотала головой та. – Вам еще внизу надо пройти. Оставьте ключ в дверях, я потом заберу. И скорее, скорее же! – бормотала, тиская руки в непонятном волнении.

Почему-то казалось – ну не перенести, если эта ночная тайна завершится вульгарной дневной бытовухой!

– Ну, спасибо, сестра!

Рыжая махнула Альбину по щеке сухими губами, сверкнула колдовскими очами – и ринулась вниз по лестнице. Однако не по ступенькам, а – ей-богу, провалиться мне на этом месте, если вру! – пав животом на перила и со свистом исчезнув в глубине лестничного колодца.

Впрочем, Альбина, наверное, не удивилась бы, даже если бы незнакомка пробежала сквозь стену или улетела на швабре, стоявшей в углу на площадке.

Только вернувшись в процедурную и торопливо снимая тети-Галин халат, Альбина заметила, что сжимает в руке твердый картонный квадратик. Наверное, его сунула рыжая, а когда, Альбина и не заметила.

На темно-синем, будто ночное небо, фоне змеились буквы, серебристые, как лунный свет:

«Валерия Стародомцева. Частный детектив. Телефон… Адрес…»


Именно эту забытую, давно потерянную темно-синюю карточку Альбина неожиданно нашла среди вороха вещей, валявшихся на полу после обыска.

Вот так она и оказалась у Валерии.

* * *

В подъезд Кавалеров попал без труда: доска, которой была якобы забита дверь, держалась даже не на честном слове, а просто чудом каким-то. Колупнул ногтем – и все. И то ладно, что менты, обшарившие, конечно, это местечко сверху донизу, дали себе труд хотя бы инсценировать закрывание подъезда. Могли бы и так бросить – ходи кому не лень!

Судя по многочисленным окуркам, гнусной вонище и ссохшимся кучкам по углам, сюда ходили, и весьма. Кавалеров обнаружил даже два или три презерватива и только головой покачал, дивясь парадоксам человеческой психики: валяются на грязном, захарканном, заблеванном полу, однако при этом думают про безопасный секс. Уроды, право слово, уроды! В сознании Кавалерова слово «презерватив» сопрягалось почему-то с роскошной двуспальной постелью, тяжелыми шторами на окнах, дорогими бутылками на столике… Словом, со всем тем, чего у него никогда не было и не будет. Да ладно, не больно-то и хотелось. И при надобности обойдется не заморским словечком «презерватив», а нашим, простым – гондон. Свое надежнее! К тому же эти, которые делают деньги на красивенькой эротике с двуспальными кроватями, небось и не подозревают, от чего может получить удовольствие женщина. Все это чушь, будто ей нужен презерватив с усиками или крылышками, вдобавок бананового цвета, и шелковое белье, и чтоб, как в анекдоте, медленно и печально!

Кавалеров со знанием дела огляделся. Совсем не обязательно, чтобы на этом вот подобии ложа из потертых, рваных газет валялась, задрав грязную юбку, какая-нибудь бичиха-записиха. Чистеньких на грязненькое иногда тоже тянет, да еще как! Если бы кто-нибудь спросил Кавалерова, он многое мог бы порассказать о том, чего хочет женщина! И вообще о женщинах. Конечно, для него все они всегда были на одно лицо, да и какой прок смотреть на их лица? Но вышел у него один случай… До сих пор были причины вспоминать, хоть произошло это лет двадцать пять назад.

Он тогда первый раз оказался на материке и малость опьянел от вольного воздуха и от Москвы. Вел себя, конечно, как дурак: вместо того чтобы сразу сменить кожу, ходил по столице в прожженной телогрейке, треухе черт знает каком, штанах, которые колом от грязи стояли, и в сапогах, просивших каши. Словом, только что с лесоповала, зэк натуральный. Еще чудо, что не замели его сразу на вокзале и не отвели под белы рученьки в предвариловку до выяснения личности, пусть даже на руках у него и была справка об освобождении. А деньжата у него тогда водились. Почему в первый же день не ринулся по магазинам, чтобы одеться как человек, – неведомо. Хотя, пожалуй, именно потому она к нему и прицепилась, та женщина…

Кавалерову тогда удалось раздобыть необычайно ценные для него бумаги, жизненно важные, а скорее, смертельно. То ли счастливый этим, то ли едва сдерживая слезы, он набродился по Москве и уже под полночь тащился на метро в Измайлово, где один кореш держал хазу для братвы. Сидел и сидел в уголке вагона, клевал носом – и вдруг почувствовал на себе пристальный взгляд. Его привычно обдало холодом: замели! Нет, очнулся: кто, за что, он же чист, аки ангел… временно, но чист. Повел глазом по сторонам и увидел, что смотрит на него женщина. Собственно говоря, девка. Молодая, да, чувствуется, ранняя! Волосы платиново блестят – крашеные, конечно, а то и парик, ресницы так намазюканы, что глаз не видно, на губах полпуда помады. Но фигуристая – все при ней, любо посмотреть. Кавалеров всего один разочек-то и глянул: опасно на таких-то пялиться! Однако девица по-прежнему глазела на него. Он не удержался, опять посмотрел – да чуть не заматерился. Как она сидит! Юбка задралась чуть не до пупка, видно, где кончаются черные ажурные чулки и начинаются розовые трусишки.

Кавалеров облизнулся. Мысленно, само собой разумеется. Нет, такая не для него. Однако рисковая девка, с огнем играет!

К счастью, тут объявили нужную станцию. Кавалеров, уставившись в пол, побрел к эскалатору. И тут девка оказалась рядом с ним. Встала впритык, прильнула горячим бедром и ручонкой шаловливой – цап! За что надо, за то и цапнула. У Кавалерова ноги подкосились…

И все-таки он еще не верил и рукам воли не дал. Хоть полторы калеки кругом в это время в метро катается, а все ж… Кто она – и кто он! Однако пришлось поверить, когда девица буквально затолкала его в подъезд ближайшего к станции дома, потащила в подвал и там, на его заскорузлой телогрейке… Кавалеров тогда, конечно, был мужик изголодавшийся, усердствовал с ней во всю мочь молодого тела, однако, похоже, девице все было мало. Высосала его, выжала, наизнанку вывернула, а сама все губы дует.

– Ладно, – говорит наконец. – Иди уж!

Кавалеров и побрел на подгибающихся ногах, чуть не заблудился, потому что даже в голове пусто стало, не то чтоб где-то еще. Конечно, он ей ни копейки не дал, да и непохоже было, чтоб она этим делом промышляла. Скорее всего, захотелось барыньке вонючей говядинки! Да, она была настоящая барынька: вся такая белая, чистая, шелковистая… Жаль, дура дурой! Хоть секс у них был опасный, в том смысле, что ни презерватива, ни гондона не сыскалось, а все же был Кавалеров с ней бережным, ничего не порвал. А небось другой не постеснялся бы изуродовать! Это еще счастье, что она нарвалась на такого тихоню, как Кавалеров. В нем еще от прежней жизни осталось благоговение перед беленькими девочками. Хоть и битый-перебитый был в то время мужик, а во многом оставался тем же первоклашкой, которого мама водила в школу за ручку и приговаривала: «Ради бога, сынуля, помни, что девочек обижать нельзя. За девочек надо заступаться, они слабенькие!» Чего уж так волновалась? Да он и мухи в те годы не обидел бы, не то что беленькую девочку… Да и потом, сколько себя помнил, ни одну женщину не ударил, даже распростерву какую-нибудь.

Но запомнил он ту встречу вовсе не из-за особенного удовольствия. Рядом с той девкой умудрился, как последний лох, оставить единственное, что было у него в жизни ценного, – то, что вчера с таким трудом и риском раздобывал. А что, конечно, с риском! Вроде бы плевое дело вырезать две статьи из старых подшивок в районной библиотеке, а поймай-ка его кто за этим занятием – небось не помиловали бы, сдали милиции. Тут на помощь Кавалерову снова пришла знаменитая его ловкость рук… А что толку?! Конечно, обнаружив через несколько минут пропажу, он сразу вернулся в подъезд, но там уже никого и ничего не было. Обиднее всего, что девка это наверняка выбросила. Подумаешь, старые газетные вырезки, обернутые целлофаном! Для нее это мусор какой-то. А для него…

Кавалеров переступил очередную кучу и сбоку подошел к оконному проему, на котором еще кое-где болтались клочья полиэтиленовой пленки. Выглянул осторожно – и сразу отпрянул.

Точно! Здесь!

Дороги нынче услуги блюстителей порядка, однако Кавалеров не привык мелочиться: Денис для него за сто баксов узнал у приятеля-мента и адресок, по которому пришили Рогача, и предполагаемую версию убийства, и даже место, откуда стреляли. Вот отсюда, с первого этажа этого загаженного долгостроя.

Среди братвы все таращили глаза, когда Кавалеров подступал с расспросами, никто этот выстрел на себя брать не хотел. И правильно: зачем чужой жернов на свою шею навешивать?

«Преступление на экономической почве», – как выразился осведомитель Дениса. Дурак! Испокон веков все преступления только на экономической почве и совершались.

Хотя нет. Не все…

Кавалеров мотнул головой, отгоняя ненужные мысли, и опять глянул на дом напротив. Ишь, какой хозяин-то расторопный оказался! Уже и стекло новое вставил!

Так… это еще что? Чудится Кавалерову или впрямь промелькнуло что-то в окне? И опять… Наверное, хозяин зашел квартиру проверить, а то и новых съемщиков привел.

А может, и не хозяин. Вор, к примеру! Нынче народ обнаглевший, в любую щель влезет, любую нору ограбит. А то и не вор…

Все-таки хорошо он сделал, что пришел сюда. Проверить квартирку надо, надо…

Кавалеров зевнул, огляделся. Пол был усыпан окурками. Совсем разленились менты, разучились работать. В старое время все бы тут подчистили, подобрали для анализа и розыска убийцы Рогача. Но, похоже, осведомитель сказал правду: это изначальный висяк. Работал профессионал, но отнюдь не из тех, которые в ментовских компьютерах зачалены. Свободный наемник! Сейчас таких – хоть пруд пруди.

Забавно: едва Кавалеров прослышал, что здесь отдал богу душу его старинный знакомец по Владимирскому СИЗО Вадя Рогачев, сразу подумал: ну, достал его какой-нибудь обиженный мужик. Рогач специализировался на шантаже, это правда, однако любимым его делом в свободное время было бить женщин. Даже не насиловать – рога Рогачев никому не наставил, вопреки распространенному мнению, – а просто оттягивать ремнем по голой. В этом деле он предпочитал обоюдное согласие, обговаривал с женщиной гонорар и, что характерно, платил без обмана, не как бюджетникам у нас платят. И все-таки бабенки частенько спохватывались задним (поистине!) числом и, потирая поротые попы, бежали жаловаться либо в полицию, либо отцам и мужьям. Ну и зря! Рогачев при всей своей устрашающей внешности был сущее теля. Именно поэтому все его дела по шантажу проваливались. Вот и новое провалилось: за шантаж, судя по всему, его и шпокнули из этого вот окошечка, разбив противоположное. То самое, за которым теперь мелькает загадочная тень…

Загадочная, да… Ну что ж, чем скорее Кавалеров разгадает эту загадку, тем спокойнее будет у него на душе!

* * *

Герман шел вслед за Алесаном по тропе, то и дело ныряя под низко нависающие ветви. Чудилось, он не вперед идет, а выписывает нескончаемые петли вокруг одного и того же дерева. В застоявшемся воздухе трудно было дышать. Солнце едва прокалывало своими раскаленными иглами многоярусную крышу леса.

Герман поднял руку, чтобы отереть с бровей пот, и оступился, когда рядом с ним что-то взметнулось из травы. Отнюдь не «что-то», конечно. Это басенджи – «немые собаки», которые сопровождают их с Алесаном. Лесные туареги выменивали их у пигмеев на соль, которая ценилась теми дороже золота. Герман усмехнулся. Один раз он видел, как пигмеи управляются с солью!

Заполучив пакет, они достали из своих головных уборов, напоминающих тюрбан, корень дикого имбиря, а с ближайших бананов нарвали листьев. Потом развели небольшой костер. Рядом вырыли ямку, орудуя заостренными палочками и собственными ногтями. Банановые листья пигмеи держали над огнем, и когда те пожухли и стали мягкими, тщательно выложили ими ямку. Обрызгав листья водой, пигмеи уселись вокруг ямки и стали жевать имбирный корень. Жеваную кашицу они сплевывали в ямку, потом насыпали слой соли, опять сплевывали – и так до тех пор, пока корень не был изжеван почти весь, а соль не была высыпана. Затем содержимое ямки тщательно перемешали, чтобы оно превратилось в однородную массу. Пигмеи свернули листья совочками и быстро опустошили ямку. По их круглым маленьким лицам, совершенно лишенным характерных негроидных черт, разлилось огромное наслаждение…

У Германа при виде этой трапезы сухо стало во рту, ужасно захотелось пить. Алесан, сохраняя приличествующий королю невозмутимый вид, проговорил, почти не разжимая губ, по-русски:

– Пигмеи не умеют сохранять соль и, заполучив, съедают ее всю. И на здоровье! За этот пакет они отдали нам пять отличных м’мбва м’кубва!

Это было другое название басенджи: прыгающие вверх. Немые собаки таким образом предупреждали хозяина об опасности или сообщали: можно идти собирать трофеи. Великолепные охотники, басенджи в одиночку загоняли мелких лесных антилоп: сонду, ленду, мболоку, синдула – всех не перечесть. Однако на той охоте, куда шли сейчас Герман и Алесан, ловчие качества басенжди едва ли пригодятся. Скорее наоборот: они становились приманкой. Собаки – вообще одно из любимых лакомств тигра, а басенджи – в особенности.

Охотники шли на тигра. Нет, не ради драгоценной шкуры, которую вождь, к примеру, желал бы подарить своему высокому белому другу. Это был тигр-людоед, а первое право защищать свой народ от опасности принадлежало именно королю. Но никто не удивился, когда белый вызвался идти с ним: Герман, хоть и был по-прежнему в племени чужаком, все-таки стал в какой-то степени дукуном, колдуном, а значит, вполне заслуживал чести сопровождать короля. Иначе бы с Алесаном пошла одна из дукуни. Герман выяснил, которая, – и прошлую ночь нарочно провел с ней. После этого дукуни не возражала против его похода: белый гость доказал ей свою доблесть, он достоин сопровождать короля! А Герман мрачно думал о причудах матриархата: прежде чем применить в деле свою воинскую силу, мужчина должен истратить ее в постели! А чертовы бабы здесь умели так измотать человека наслаждением, что потом у него почти не оставалось сил на бой, на схватку с противником или со зверем. Неудивительно, что в племени лесных туарегов оставалось все меньше мужчин. Герман не раз говорил об этом Алесану, но тот неизменно пожимал плечами, цитируя великого потомка похищенного Абергама Сулайи:

– Обычай – деспот меж людей!

– Вот прикончит меня сегодня тот тигр – будешь знать, – мрачно посулил Герман. – Ты же сам говорил: моя кровь – твоя кровь, моя смерть – твоя смерть. Тогда-то запоешь насчет деспота, да поздно будет.

– Ничего, не прикончит, – уверенно сказал Алесан.

Как ни странно, Герман сразу поверил ему и успокоился. Даже сил прибавилось.

Алесан знает, что говорит. Герман по сравнению с ним не дукун даже, а дукунчик. Дукунишко-колдунишко. Так что вполне возможно, Герман сегодня и впрямь останется жив – даже когда-нибудь сможет рассказать Дашеньке об этой охоте.

Интересно, прочитала она уже «Волшебника Изумрудного города»? Все-таки седьмой год ребенку, пора бы. Именно столько было Герману и Ладе, когда они хором читали «Волшебника». Мама приохотила их к самостоятельному чтению весьма своеобразным образом: прочла в новой книжке несколько страниц, как раз до тех пор, как Элли унес ураган, – да и бросила. Некогда, некогда, некогда – вот и весь ответ. Деваться было некуда: пришлось читать самим. Правда, когда дошли до оврага с саблезубыми тиграми, все дело застопорилось: Лада так испугалась, что наотрез отказалась читать дальше.

– Я их всех убью! – отважно крикнул Герка.

– Как? – спросила сестра из-под стола, куда пряталась от ужасных зверей.

Герка, подумав, принес из спальни родителей из гардероба мамин газовый шарфик леопардовой (ну какая разница, тигр или леопард!) расцветки, накинул его на стул и долго тыкал ножницами, пока пестрые кусочки не усеяли пол, подобно разноцветному снегу. Мама в обед оставила его без сладкого (у них в доме были очень в ходу эти старорежимные воспитательные фокусы, унаследованные еще от бабули), но что значила такая мелочь по сравнению с возможностью дочитать книжку! А поскольку Лада отдала половинку своего пирога брату, он вообще мало что потерял. Потом они сидели обнявшись в одном кресле и, дрожа от ужаса, читали о том, как саблезубые тигры вступили на поваленное дерево, чтобы перейти овраг, но Страшила, в соломенную голову которого сегодня приходили блестящие мысли, крикнул Железному Дровосеку: «Руби дерево!»

«Хочу, чтобы так было всегда!» – загадал Герка, одной рукой обнимая сестру, а другой переворачивая страницы.

Не сбылось… Мечта так же мало похожа на действительность, как мамин газовый шарфик леопардовой расцветки – на то чудище, которое уже поджидает их с Алесаном.

Тигр-людоед! С точки зрения охотника, существо исключительное. Тигр, конечно, может разозлиться на человека и убить его, но не станет есть, потому что не в силах побороть врожденный страх перед запахом человека.

Однако…

В трех милях от «столицы» Алесана лежала маленькая деревушка; на окраине ее жил с молодой женой владелец маниокового поля. Сутки назад, ближе к полуночи, из джунглей выскочил тигр и, сломав дверь хижины ударом лапы, схватил бедную женщину за ногу и уволок в ночь. Муж ее лишился сознания. Шок был настолько силен, что прошло немало времени, прежде чем крестьянин очнулся и смог сообщить о беде соседям, которые тотчас послали вестника к королю.

Когда Алесан и Герман вошли в хижину, в ней все оставалось как во время трагедии. Здесь ничего не трогали и не мыли. В дверном проеме болтались обломки разбитой двери, пол покрывали пятна засохшей крови.

В сопровождении местной дукуни и нескольких крестьян охотники пошли по тянувшемуся в пыли волоку. Примерно через полмили след привел к зарослям, откуда при приближении людей поднялась пара стервятников…

Мало что осталось от тела несчастной, но нетрудно было опознать серебряные ножные браслеты: еще два дня назад они были предметом гордости новобрачной.

Рыдающий муж неотступно тащился за охотниками. Алесан пытался убедить беднягу вернуться домой, но ничто не могло заставить его уйти.

Охотники шли еще час с небольшим, пока следы тигра вдруг не оборвались среди низкорослого кустарника. О засаде в таком месте нечего и думать. Деревья, на которых можно замаскировать помост, поблизости не росли. Да и людоеда не возьмешь на обычную приманку в виде козленка, связанного по всем четырем ногам.

– Он слишком дерзок, – пробормотал Алесан, когда пошли обратно к деревне. – Его погубит собственная дерзость.

В деревне король тут же послал за плотником. Тот явился с несколькими помощниками, и, следуя указаниям Алесана, они довольно быстро соорудили небольшой домик. Герман только наблюдал, ни во что не вмешиваясь, однако удивлялся, насколько все-таки схоже работает охотничья мысль у разных народов на разных континентах! Однажды ему пришлось почитать, как ловят тигров в уссурийской тайге. Вряд ли когда-нибудь имел место обмен опытом между русскими тигроловами и королем лесных туарегов, но Алесан собирался проделать то же самое, о чем некогда читал Герман. Оставался только вопрос о приманке. В тайге для этой цели использовали диких кабанчиков, визг которых способен мертвого поднять, не говоря уже о том, чтобы голодного тигра привлечь. Но у них с Алесаном только басенджи. Немые собаки, запах которых неотразимо притягателен для тигров.

Впрочем, он недооценил хозяйственность Алесана. Разбрасываться собаками, за которые плачено пачками драгоценной «белой смерти»? Нет уж. Да и вообще, этому конкретному тигру куда приятнее другой запах. Он ведь людоед! Значит, придет куда угодно на запах человека.

Первоначально архитектурное изобретение Алесана должно было иметь три прочных стены и крышу. Четвертую стену заменяла перегородка из толстых жердей, достаточно прочных, чтобы выдержать, по крайней мере, первый удар мощных лап хищника.

Само собой разумеется, сперва король намеревался остаться в ловушке один. И чтобы переубедить его, Герману пришлось пустить в ход самую страшную угрозу: немедленно уехать. Только после этого Алесан, замысловато выматерившись по-русски (что всегда служило признаком полного поражения), приказал переделать другой торец ловушки: теперь и там были закреплены жерди, а это значило, что охотники в западне будут сидеть спина к спине, готовые встретить зверя с двух сторон – и с четырех стволов.

Ловушку поставили на открытом поле, примыкающем к деревне. До ближайшего дома, на взгляд Германа, было метров двести: чтобы не подвергать опасности крестьян. Ветер дул к лесу, что было просто отлично для их замысла.

Незадолго до заката, вооружившись двумя тяжелыми штуцерами, Алесан и Герман заняли позицию в домике-западне. Играть роль живой приманки здесь было куда приятнее, чем прятаться на помосте: можно курить, с хрустом растянуться на соломе – вообще, чем больше афишируешь свое присутствие, тем лучше для дела.

Ни Алесан, ни Герман, впрочем, не курили. Зато они разговаривали.

– Вчера у меня была Саринана, – сказал Алесан, сквозь жерди следя, как сгущаются тени вокруг. Светлячки уже начали свое перемигивание на опушке леса, однако их голубоватые поющие огоньки никак не напоминали короткий, режущий проблеск тигриных глаз. – Насчет тебя.

Герман молча кивнул. Он ожидал чего-то в этом роде с тех пор, как Саринана встретилась на узкой дорожке с Габу-Габу и в ультимативной форме сообщила той, что белый дукун должен принадлежать ей одной, и только ей. После этого в столице не утихали возмущенные пересуды. Что за бред! Мужчины – собственность всех женщин! Кроме короля, разумеется. Не зря же один из титулов Великого Быка – Сам Выбирающий. Конечно, белому дукуну далеко до короля, однако они побратимы, а значит, почетный титул распространяется и на него. И вот теперь Саринана требует, чтобы Габу-Габу, и Найна, и Сция, и Лина-Лин, и еще десять или двенадцать женщин, которые считали себя признанными наложницами белого дукуна, оставили его в покое, как если бы он был самым обыкновенным охотником, лишившимся своей мужественности! Конечно, если белый дукун скажет, что сам хочет оставить себе Саринану и готов признать ее третьего сына своим, назначить его старшим…

– Что, она опять хотела, чтобы я признал ее третьего сына своим и назначил его старшим? – уныло спросил Герман.

– Именно так, – промычал Алесан, с трудом сдерживая смех.

Они уже не раз вели подобные разговоры. Но когда женщина за ночь зовет к себе четыре или пять мужчин (тутошние дамы отличались просто-таки невероятной нимфоманией!), довольно трудно угадать, кто отец ребенка. По идее, дети Германа должны были отличаться более светлой кожей, однако, исподтишка приглядываясь к своим предполагаемым потомкам, он не находил никакого отличия между ними и другими детьми. Даже характерные негроидные черты ничуть не менялись. Конечно, конечно, женщины лесных туарегов генетически много сильнее мужчин (поэтому все дети больше похожи на матерей, чем на отцов), но чтоб вообще никакого сходства…

Всему этому могла быть еще одна причина. Сначала Герман изо всех сил гнал от себя эти мысли, но с течением времени они одолевали его все чаще. Быть может, он бесплоден, вот в чем штука! Поэтому все здешние дамы во главе с Саринаной пытаются навязать ему чужих детей…

Проверить, может ли он зачать, можно было только одним способом: получить в свое полное и единоличное распоряжение девственницу и месяца три как минимум не подпускать к ней других мужчин. Вернее, ее – к другим мужчинам. Но это совершенно из области фантастики! Ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона, как сказал гениальный родич Алесана, а сердцу (и телу) девы из племени лесных туарегов этого закона трижды нет. А то и четырежды! Спать с одним мужчиной – это пoшло. И вообще, какая разница, кто чей ребенок? Главное, чтобы мать его признавала своим, а отцовство – лишь формальность, необходимая для закрепления нового женского приоритета: права первой вставать в очередь именно к этому мужчине, растолкав остальных желающих.

Герман смотрел, как медленно, словно бы с опаской, вспыхивают в небе первые звезды, и думал, что все на свете когда-нибудь кончается. И хорошее, и плохое – только хорошее еще быстрее подходит к концу. Хотя семь лет – это не так уж и мало. Он был поистине счастлив все эти годы, и если так и не смог научиться всему, о чем мечтал, все-таки узнал достаточно много. Или не достаточно? Пожалуй, так, но на большее нельзя рассчитывать, не став здесь своим полностью: то есть не признав детей. Сначала-то он был готов на это – особенно в первый год. Та же сила, которая когда-то погнала его в болдинскую больничку из хирургического отделения областной нижегородской, куда он попал сразу после института, та же сила, что оторвала от семьи и почти рассорила с сестрой, – теперь побуждала окончательно разрушить старые связи и раствориться в новой жизни, сулившей столько открытий и уникальных знаний. Он даже всерьез размышлял, стоит ли вообще прощаться с сестрой перед отъездом!

– Одумайся, – жалобно сказала мама, – Герочка, образумься, ведь это ни на что не похоже!

Отец мрачно кивнул, исподтишка оглядывая сына. Герман, как всегда, совершенно точно мог сказать, о чем думает тот. Мать и Лада (с некоторых пор) оставались для него совершенно закрытыми. Может быть, оттого, что они женщины? Ну вот… сейчас Герман совершенно точно знал, что отец его одобряет. Что он даже гордится сыном, который взял и отказался от престижной работы в двухстах метрах от родительского дома, уехав за двести кэмэ от него, и даже не позволил отцу поговорить с главврачом. Так что если кто-то и увязал отчество и фамилию Германа с именем и фамилией знаменитого нижегородского хирурга, теперь директора областного Департамента здравоохранения, то сделано это было без участия угрюмого и молчаливого «молодого специалиста».

И еще отец сейчас завидовал ему – это Герман тоже ощущал. Завидовал свободе принятия решений, свободе сорваться с насиженного места и все начать сначала. И при этом жалел, жалел – эта жалость колола Германа, будто иголки! – потому что знал: отвязаться от самого себя невозможно, хоть сбеги ты в Африку, хоть в тот же пояс астероидов, хоть вовсе провались в черную дыру Вселенной.

И он был прав, конечно. От себя Герман так и не отвязался.


Алесан завозился за спиной, усаживаясь поудобнее, и Герман вдруг ощутил, каким долгим и глубоким было молчание, в которое они вдруг провалились. Как в тот бездонный овраг, куда ухнули знаменитые саблезубые тигры! Странно, почему именно сегодня к нему так липнут воспоминания – особенно детские? Вчерашний день встревожил? Ну что за беда – не дозвонился в Москву! В первый раз, что ли? Вообще-то это уже стало традицией: каждое воскресенье в девять вечера по московскому говорить с сестрой и племянницей. Иногда трубку брал Кирилл, тогда Герман просто здоровался – вежливо, но сухо – и просил позвать Ладу или Дашеньку.

Однако на сей раз трубку никто не взял, даже сторож Никита Семенович, даже повариха. Учитывая, что кто-нибудь всегда оставался дома, при любых обстоятельствах, объяснить молчание можно было только неполадками на линии. Герман перезвонил родителям, в Нижний, – и там молчал телефон! Набрал соседку. Слава тебе господи, ответила! Звук был плохой, однако Герман смог понять, что родители уехали на какие-то похороны или поминки в деревню, но с ними все в порядке. И в Москве, насколько ей известно, – тоже. А как там Герочка, среди диких-то зверей?..

– В Африке акулы? – хохотнул Герман. – В Африке гориллы? В Африке большие, злые крокодил-лы? Нет, тетя Тоня, здесь тишь да гладь.

Невдалеке падало в джунгли солнце, в болоте кричали гиппопотамы, два белых попугая бестолково носились мимо окон…

Соседка со всхлипом втянула воздух:

– Вот и хорошо. Ну, я пошла лекарство принимать. Счастливо тебе, Герочка, ты уж небось на миллион наговорил!

С тяжелым вздохом тетя Тоня положила трубку, и Герман тотчас забыл о ней.

«В деревню? В Дрюково, что ли? На поминки или на похороны… Но к кому?»

Он мысленно перебирал всех деревенских знакомых, друзей отцова детства, с которыми тот не переставал поддерживать связь, жалел каждого, жалел отца – тот с каждым годом все тяжелее переживал уход ровесников, ворча, что скоро вообще жить страшно будет, ни одного знакомого лица не увидишь на улице…


Господи, если бы он только знал, если бы только мог вообразить, что стоит за этой тщательно отрепетированной ложью во спасение! Если бы знал, он бы…

Хотя что он мог сделатьтогда, чего не сделал бы потом?..


Странно только, что эти слова – поминки, похороны – не затронули в его душе никаких вещих струн. Он просто вышел из комнатки, откуда звонил, и отдал мобильный телефон его хозяину, веселому французу Жерару, который был начальником метеостанции и составлял весь ее штат. Метеостанция в этом районе держалась на деньги короля лесных туарегов, поэтому Жерар никак не возражал, что сам король и его русский друг используют ее как переговорный пункт.

Они распрощались, но, выходя на террасу, Герман успел увидеть мелькнувшую в соседней комнате высокую худощавую фигуру в развевающейся юбке. Не удержался – испытующе глянул в глаза Жерару. Тот мгновенно залился краской, но смотрел с вызовом: а твое, мол, какое дело, ты там можешь с утра до ночи и с ночи до утра трахаться, а мне что, коз пасти?

Герман улыбнулся примирительно, пожал руку Жерару – у того явственно отлегло от сердца – и вышел из бунгало, насквозь пронизанного горячим вечерним ветром.

Забавно, подумал он тогда, все это очень забавно. А впрочем, вполне естественно. Жерар одинок – но он мужчина, совершенно как Карлсон, в полном расцвете лет. И почему бы ему не привести в дом женщину? Вот он и привел… Только вся закавыка в том, что миль на пятьдесят, а то и сто в округе можно найти только женщин лесных туарегов или пигмеев. Та дамочка, которую только что видел Герман, могла бы составить гордость любой баскетбольной команды, то есть о пигмеях тут и речи не было. Значит, женщина лесных туарегов? Нет, нет, и еще раз нет! Герман не мог себе представить ни одну из них, которая легла бы с белым. Сам он не в счет. Во-первых, Герман – побратим короля, все равно что свой. Во-вторых, он ни англичанин, ни француз, ни немец – эти нации для туарегов «орхо», то есть нечистые, запретные. Табу, словом. Разговаривать с представителями наций можно – но не более того.

И только женщины одного сорта позволяли себе отдаваться чужеземцам-орхо. Те, которые еще совсем недавно были мужчинами…

Это было какое-то поветрие, просто заразная болезнь! Иногда Герман с искренним отчаянием думал, что скоро в племени не останется ни одного собственно туарега – то есть мужчины. Кроме разве что короля. И еще неизвестно, кто придет к власти после смерти Алесана. Ведь не секрет, что, пока его отец учился в Англии, предпринималась попытка государственного переворота. Во главе движения стояла первая дукуни. Конечно, Алесан покрепче духом, чем его батюшка, и еще более европеизирован, точнее, американизирован и русифицирован, однако и он внутренне бессилен перед этим наступлением матриархата, в котором Герман уже видел что-то патологическое. Нет, в самом деле! Геродотовы амазонки просто убивали своих мужчин. Соплеменницы Алесана пошли гораздо дальше: они изменяли внутреннюю сущность человека, которая называлась «шеба». А может быть, даже заменяли одну шеба на другую. Мужскую – на женскую. Странные случались иногда совпадения! Скажем, стоило какой-то женщине умереть, и буквально на другой день перед дукуни являлся мужчина в ситцевой юбке, возглашавший, что его шеба желает перерождения. Со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде перемены оперативным путем вторичных половых признаков. Герман замечал, что у этих несчастных безумцев (с его точки зрения, они все предварительно спятили) вид совершенно потерянный, и относил это на счет бурных переживаний. А тут вдруг призадумался: не действуют ли мужчины по принуждению? Под психологическим давлением? Герман здесь такого навидался, что ничуть не удивился бы, узнав, что шеба умершей женщины ищет себе места в мужском теле и требует его изменения.

Ну, шеба шебой, а некоторых предрассудков даже туареги не могли в себе одолеть. Среди них был и такой: с женщиной, которая утратила прежнюю, мужскую сущность меньше чем два года и девять дней назад, не имеет права предаться страсти ни один лесной туарег – под страхом позорной казни. Однако ненасытная шеба, обретя живую плоть, желала ее тешить… поэтому, собственно, Герман не очень удивился, когда на метеостанции мелькнула ситцевая юбка. Кстати, еще один признак местных транссексуалов: настоящие женщины и те, кто уже заслужил право так называться, презирают европейские материи. Здесь вообще не очень-то принято было одеваться. По мнению Германа, это должно было снижать либидо, но почему-то не снижало, черт его знает почему.

Но все же… все же, все же!

Чем дальше шло время, тем чаще Герман, отдаваясь объятиям темнокожих любовниц, крепко жмурил глаза, воображая рядом другое тело, другое лицо… Нет, оно не имело каких-то определенных или знакомых черт, одно он знал твердо: это была женщина с белой кожей, светлыми глазами и русыми волосами до плеч. Или до пояса. Но уж никак не с коротко стриженными, напоминающими мягкий темный мех! Русыми, обвивающимися вокруг пальцев, словно осенняя трава… Прошлой ночью это видение было настолько сильным и властным, что он едва не оскандалился перед дукуни, в неподходящую минуту открыв глаза и увидев рядом черное лицо и алые чувственные губы.

Однако ему помог страх за жизнь Алесана, которому пришлось бы идти на тигра в одиночку. Герман снова зажмурился, усилием воли вызвал в памяти вожделенный образ – и вот уже дукуни протяжно застонала, забилась… Сам он тоже достиг желаемого – неотрывно глядя в переменчивые, словно речная вода, глаза и целуя розовые губы, пересохшие от страсти.


– Почему ты никогда не рассказывал мне о своей сестре? – проговорил в это мгновение Алесан, и задумавшийся Герман подскочил так, словно лапа тигра, которого они ждали, вдруг просунулась сквозь решетку.

Да, про тигра он уже и позабыл, если честно… Однако еще неизвестно, что хуже: тигр или вопрос Алесана.

Впрочем, ничего нет в этом вопросе особенного, с этими призраками Герман давным-давно справился… а если честно, они существовали только в испуганном воображении его матери, которая слишком много порока навидалась в своей комиссии по делам несовершеннолетних!

– Ты любил ее?

Ну вот! И Алесан туда же!

– И любил, и люблю, – спокойно ответил Герман. – И всегда буду любить. А как же иначе? Мы ведь с ней близнецы.

– Я видел фотографию. На самом деле вы не так уж похожи.

– Ну, все-таки она женщина, а я мужчина, – усмехнулся Герман. – С годами сходство уменьшилось, но в детстве оно было поразительным. Одно лицо буквально. Нас часто путали, да и мы сами вовсю этим пользовались. Как все близнецы, наверное. Однако уже лет с четырнадцати мы вряд ли смогли бы изображать Себастьяна и Виолу.

– Тебя это больше всего и огорчало? – спросил Алесан, и Герман удивился не столько тому, что этот черный колдун, его друг, попал, как всегда, в самую точку, сколько остроте своего желания стряхнуть пыль со старых чувств, поковыряться в давно заживших ранах. Мазохизм, конечно…

– Ну да, можно и так сказать.

– Мне трудно понять. У нас все иначе, ты знаешь.

Да уж. Дети племени не ведали отцов, а матери считали себя сестрами. И все туареги были если не родными друг другу, то двоюродными. Понятие кровосмесительной связи в таком случае становилось более чем условным. Что характерно, туареги искренне полагали такие отношения нормальными и для других народов. Одно племя – одна кровь, какая разница, кто с кем спит, если все изначально дети одной праматери, а значит, братья и сестры? Так что если бы Герман сейчас признался, что всю жизнь тайно вожделел к своей сестре-близнецу и рассорился с семьей именно из-за того, что не смог одолеть убийственную ревность, Алесан бы вполне понял это и только посочувствовал бы другу.

Но ведь дело было как раз не в этом. Не в этом!

– Представляешь, у нас с Ладой был шанс стать чем-то вроде сиамских близнецов, – мрачно буркнул Герман. – Мы родились практически одновременно, чуть не прикончив при этом маму. И пальчики на ногах, мизинчики, у нас были сросшиеся. В смысле, Ладушкин мизинчик – с моим. К счастью, это оказалась просто перепоночка, кожа, которую благополучно разрезали, – и нас разъединили. Но я всю жизнь помнил, что когда-то мы были единым целым. Сестра этого почему-то не чувствовала так остро. А я как бы жил сразу двумя жизнями – своей и ее. Например, в детстве я всегда совершенно точно знал, где она, что думает, что чувствует. У близнецов это обычное дело, но тогда я об этом не подозревал и был уверен, что одному мне даровано такое сверхъестественное ощущение. Ужасно, скажем, смешно было, что я любил играть бумажными куклами, платьица им рисовал, причем классно, хотя притом ходил на фехтование и в секцию карате. И куколок любил маленьких, пупсиков таких, – невесело усмехнулся он. – В одиннадцать лет у меня уже был детский разряд по плаванию, а дома – пупсики… Но мне все это не мешало. Это ведь была не собственная моя жизнь, а жизнь Лады. Сейчас я бы сказал – alter ego, параллельный мир, другое пространство… ну, как в лес из города съездить и вернуться, понимаешь? А потом… – Герман тяжело вздохнул. – Потом нам стало по двенадцать лет, и я начал ощущать, как все меняется.

У Лады начались все эти женские штучки, и те несколько дней, пока они продолжались, она была закрыта от меня наглухо. Будто непроницаемой стеной! Сначала я чувствовал себя просто кошмарно, бесился, не понимая, что происходит, даже температура поднималась! Потом, позднее, анализируя свои полудетские чувства, я сравнивал себя с Ихтиандром, который слишком долго дышит легкими и у него пересыхают жабры. Но вот Ладавозвращалась – и мир возвращался ко мне – прежний, полный двойственных ощущений и мыслей. Наверное, можно сказать, что тогда я не мог без нее жить. И превращение девочки в женщину воспринимал как отмирание части самого себя. То есть, конечно, это теперь я нахожу нормальные слова и говорю вполне спокойно, а тогда была одна сплошная нерассуждающая боль и протест, протест… Как говорится, я был трудным ребенком. Мама в сорок лет стала седая из-за меня. А, что рассказывать!

Он перевел дыхание, слушая эхо своих слов, катившееся до самого леса.

– Что-то я слишком раскричался, да? – спросил он, понижая голос. – Как бы не спугнуть эту тварь!

– Не волнуйся, – отозвался Алесан. – Тот бедолага рассказывал мне, что его жена как раз пела, когда тигр ворвался в хижину.

– Петь я не умею, чего нет, того нет, – искренне огорчился Герман.

– Тогда говори. Тебе же надо наконец выговориться… на прощание.

Герман насторожился.

Неужели Алесан уже чувствует то, что лишь зарождалось, смутно брезжило в нем? Может, Герман еще передумает! Но про себя знал, что нет, не передумает, и Алесан догадался об этом раньше его. Для Алесана мысль, чувство, даже импульс – такая же реальность, как слово или даже поступок. Только Алесану он может рассказать о том, что он испытывал к Ладе, только Алесан узнает, что ужасаться в этих чувствах было решительно нечему. И стыдиться – нечего.

– Мы учились в девятом классе, когда появился Кирилл. Он был старше нас – остался на второй год из-за болезни: катаясь на лыжах, упал, сломал обе ноги, позвоночник повредил… И вот пришел в наш класс. Не знаю, понимаешь ли ты, но в школе один класс, один год – это страшно много, это рубеж выше десятилетия в сорок и пятьдесят! Для нас это был человек другого поколения. Мы все на него невольно смотрели снизу вверх – и все, все поголовно девчонки в нашем классе в него влюбились. Разумеется, и Лада.

Она совершенно потеряла голову! Кирилл тоже. Я бы удивился, если бы не потерял… Лада никогда по глазам внешностью не била, но если на нее взглянешь, то уже не оторвешься. Итак, они друг друга полюбили. Ну а я…

Кирилл – он был странноватый такой. Отец то ли существовал, то ли нет, никто о нем не слышал. Его вырастила мать – известная в нашем городе тележурналистка. Очень хорошая, сильная – ее потом в Москву взяли, да она и была оттуда родом. Они уехали, но Кирилла с Ладой уже нельзя было разлучить.

Мы боролись за Ладу, как дикие звери, дозволенными и недозволенными приемами. Но если Кирилл боролся за свою любовь, то я… я защищал себя. Ту часть себя, которая отрывалась с Ладой. А это было не то что пальчик от пальчика отрезать!

Конечно, это был в какой-то степени шиз. Тогда я и начал интересоваться психиатрией, хотя всегда, сколько себя помню, хотел быть только хирургом, как отец и дед.

– Знаменитый Григорий Налетов? Тот, что из рода колдунов? – с уважением сказал Алесан, для которого пребывание в болдинской больничке отнюдь не прошло бесследно.

– Вот-вот. Не забыл? Деревня Дрюково и ее обитатели. Ведьмы-кошки, «хомуты» на редьке, осиновые поленья в колыбельках вместо детей-обменышей, украденных лешими, домовые шастают по ночам, оборотни бродят в округе… Фантастика большая и малая! Дед, впрочем, был сугубым реалистом. Мог сделаться знахарем, но сбежал в город и стал хирургом. Мы с отцом уже следом. Предполагалось, между прочим, что Лада тоже в медицинский пойдет. Не пошла. Думаю, из-за меня и Кирилла. Выбрала нечто среднее, ни нашим ни вашим – химбиофак. Ты вообще понимаешь, о чем я говорю? – спохватился он вдруг: Алесан как-то подозрительно притих за спиной. Не заснул ли часом?

– Не сплю, не бойся, – зевнул тот. – Давай еще говори.

– Собственно, я все уже рассказал. Что было потом, ты и сам знаешь. Мама простыми словами дала мне понять, что вражда к Кириллу вызвана причинами «непристойными и противоестественными». Это меня так потрясло… не оскорбило даже, а поразило: вдруг и в самом деле?! – что я съехал из дому в общежитие. Потом уехал в Болдино, потому что Кирилл и Лада по-прежнему встречались. Все надеялся, что в один прекрасный день сестра мне позвонит и скажет: все кончено, ты был прав! – но вместо этого она вышла за него замуж…

Алесан сидел тихо-тихо. Потом опять зашевелился, распрямляя затекшие ноги, и сказал с ноткой нерешительности:

– И все-таки я одного не понял…

«Одного? – едва не расхохотался Герман. – В этом-то море бессвязной фрейдистской психоаналитической чепухи не понять только одного?! Интересно, чего же именно?»

– Ну? – пошевелил он локтем.

– Почему ты все-таки так ненавидел Кирилла?

И опять Алесан угодил в точку. Задал тот самый вопрос, который всегда стоял перед Германом! Но все же он попытался ответить – не столько другу, сколько себе самому:

– Да очень просто. Дело здесь даже не в Ладушке. Просто всегда, с первого мгновения нашей встречи, я знал, что он тоже ненавидит меня. И все, что он делал, он делал не из любви к ней, а из ненависти ко мне!


Он еще успел расслышать удивленное восклицание Алесана, и тотчас спокойная тьма за пределами охотничьего домика вдруг вспыхнула двумя белыми огнями – и с рычанием набросилась на него.

Когти пронзили сапог, и Герман не сдержал крика.

Одним ударом проломив перекладину, тигр просунул лапу в домик и запросто выдернул бы Германа наружу, если бы три другие жерди не оказались более прочными.

Герман как безумный шарил по полу, пытаясь нашарить штуцер. Да где он?! Только что рядом был!

Что-то вцепилось ему в плечи сзади, рвануло, повалило.

Как, и там тигр?!

До Германа не сразу дошло: это Алесан опрокидывает его наземь, чтобы удобнее было стрелять.

Ну уж нет! Тигр напал с его стороны – значит, это его тигр!

В этот миг правая рука наткнулась на штуцер, стиснула.

Герман выстрелил сразу из обоих стволов, полулежа, и отдача была так сильна, что его буквально придавило к полу. Все же он увидел, как темный ком отлетел от решетки. И тотчас над головой дважды оглушительно полыхнуло: Алесан, конечно же, не мог остаться не у дел!

Мгновение царила непроглядная тьма, а потом…

За свою жизнь Герман не раз приходил к выводу, что луна просто поразительно коварна и любопытна. Вот и теперь: позволила тигру подкрасться вплотную к охотникам (которых он уже считал своей законной добычей), а потом выкатилась на небеса, чтобы полюбоваться, кто кого.

Но уж сомнений быть не могло! Эффект от разрывной пули чудовищный, а уж от четырех-то… Потом, при свете дня, Герман нашел множество клочков тигриной шкуры, очень похожих на те, леопардовой расцветки, от маминого шарфика…

А тогда он просто сидел в клетке, предоставив более проворному Алесану выскочить наружу и единолично принимать почести от восхищенных подданных, которые со всех ног мчались с факелами от деревни, призывая благословения всех богов на голову Великого Быка, Слона Могучего… и прочая, и прочая, и прочая. Герман сидел, потирая ноющее плечо и боясь поглядеть на ногу, и как-то очень медленно, длинными словами думал, что, похоже, пора возвращаться домой: он сделал здесь все, что мог. Вот, даже тигра-людоеда пристрелил, как и обещал некогда Ладе… да, все-таки первый выстрел был его, что бы там ни думал о себе Сулайя XV!

А еще Герман думал, как странно все-таки, что тигр бросился на него именно в тот миг, когда он впервые обозначил словами биотоки, которые всегда исходили от Кирилла. Словно бы та необъяснимая ненависть вдруг обрела вещественное воплощение – и вырвалась из тьмы!

* * *

Мейсон тащил Гаврилова в скверик. Он каким-то непостижимым собачьим чутьем знал, что победил-таки хозяина: тот больше не водил Мейсона на ненавистный пустырь, наполненный угрожающими, а что еще хуже – высокомерными запахами.

Гаврилов угрюмо брел за оживленным псом. На заводе опять (третий раз подряд!) задержали зарплату. Жена принесла свою – и заплакала:

– Видела сегодня рекламу: в Египет, мол, поезжайте, пирамиды смотреть. А мне в магазин зайти страшно! На что жить? Втроем-то!.. Чего сидишь сиднем, ищи другую работу. Вон, в магазине опять грузчик нужен – попросись, может, возьмут!

– Да ведь у меня на заводе сутки через трое, – заикнулся Гаврилов. – Разве возьмут в магазине не на полную ставку? Надо же кого-то на оставшиеся дни искать, а кто захочет?

– Сутки через трое! – уже взрыдала жена. – Плюнь ты на этот завод, в конце концов! Тоже мне профессия – стрелок военизированной охраны! У тебя и пистолет не заряженный отродясь!

– Тебе откуда знать? – смертельно обиделся Гаврилов. – И что, грузчик в гастрономе – хорошая профессия, да? Престижная?

– Престиж нынче денег стоит. Где зарплата нормальная, там и престиж, – огрызнулась жена. И совершенно другим, безнадежно-усталым голосом спросила: – Ну что, звонил кто-нибудь насчет квартиры?

– А то, – вяло откликнулся Гаврилов. – Трое звонили. Одна женщина даже собиралась прийти в три-четыре.

– Ну и?..

– Ну и не пришла, конечно.

Вот именно – конечно…

После той злосчастной истории квартиру словно заколдовали. Люди интересовались, звонили, назначали встречу – однако дальше этого дело не шло. Ей-богу, можно было решить, будто всех их на подходе к дому перехватывает какая-то злая сила и дает от ворот поворот.

Гаврилов иногда всерьез думал, не выставили ли соседи добровольные пикеты вокруг дома, и чуть только кто-то начинает интересоваться квартиркой номер восемьдесят, ему сразу выкладывают жуткий рассказец о том, как неделю назад здесь, в этой самой квартире, был найден застреленный мужчина, а под ним – недостреленная женщина, которая вроде бы даже и не совсем женщина, а…

Гаврилов и сам не знал, откуда пошли эти слухи про не совсем женщину, однако его ушей они тоже достигли. Видимо, кто-то где-то ляпнул в полиции или в больнице, там вовремя оказались чьи-то знакомые – ну и, как обычно бывает, теперь все всё знали. Иногда Гаврилову казалось, что, если бы дело было только в убийстве, разговоры утихли бы скорее. Подумаешь, ну что такое в наше время убийство?! Сообщениями о них наша жизнь полна с утра до вечера, от первых, самых ранних новостей и до последнего фильма «после полуночи». Нет, было что-то особенное, невыносимо позорное в том, что эта, недобитая, была вдобавок недоделанной женщиной! Несколько раз Гаврилов ловил соседские взгляды, полные не насмешки, не любопытства, даже не злорадства (о сочувствии, конечно, и говорить нечего!), а нескрываемой брезгливости. Как будто он сам был в чем-то виноват! Как будто он сосватал этому, как его, Рогачеву, тетьку-дядьку!..

Нет, знал бы Гаврилов, кто тот доброхот, снабжавший потенциальных квартиросъемщиков «нужной информацией», – собственноручно язычок выдрал бы!

А как кстати было бы сейчас сдать квартирку-то…

От рогачевской проплаты не осталось даже воспоминаний, деньги нужны – прямо позарез. Весна грядет, надо машину на ноги ставить, обувать, само собой. Крыло бы покрасить. Выправить и покрасить. А если серьезно, то и двигатель не просто перебрать бы, а…

Гаврилов обреченно махнул рукой и едва не выпустил поводок. Размечтался! Раскатал губу!

Мейсон вдруг сильно рванулся. Гаврилов по инерции пробежал за ним несколько шагов и только потом сообразил, что Мейсон тащит его к собственной жене (в смысле – Гаврилова: Мейсон-то жены не имел, потому что был в свое время кастрирован, бедолага), которая бежит-катится по тротуару, будто колобок, размахивая руками и крича:

– Ваня! Ваня, она пришла!

– Кто? – растерялся Гаврилов, вглядываясь в высокую женскую фигуру, которая в этот миг выступила из сумерек и остановилась за спиной жены.

– Она! Та… – Жена чуть оглянулась и с особенным пиететом отрекомендовала: – Та дама, с которой ты договорился квартиру посмотреть.

О господи! У Гаврилова даже ладони вспотели, и он принялся суетливо стаскивать перчатки, как бы намереваясь на радостях поручкаться с долгожданной клиенткой.

Дама, впрочем, такого желания не выразила и по-прежнему держала руки в карманах короткой дубленки, отороченной ламой. Лицо ее пряталось под капюшоном, и сколько Гаврилов ни вглядывался, видел только твердый, решительный подбородок. Голос у дамы оказался тоже решительный, властный, правда, чуть хрипловатый. Возможно, от курения: от нее пахло духами и хорошим табаком.

Гаврилов по жизни терпеть не мог курящих женщин, был в этом смысле ужасным пуританином и даже разговаривал с «ходячими табакерками» подчеркнуто грубо, однако на сей раз решил поступиться принципами и быть терпимее к человеческим слабостям. В конце концов, почему бы денежной даме не покурить хорошие, дорогие сигареты? В квартире он ей дымить запретит, конечно… но не сразу, а как только получит задаток!

– Ваня… – фальшиво промурлыкала жена, и Гаврилов очнулся от мечтаний о том, как он распорядится этим самым задатком.

– Ну что, пошли поглядим квартирку, коли есть охота, – промолвил он с небрежным пожатием плеч. Совсем ни к чему, чтобы эта долговязая поняла, до какого зарезу она нужна Гаврилову! Надо знать себе цену, он всегда говорил! Довольно и того, что эта круглая дура, на которой он женился пятнадцать лет назад, бегает тут на задних лапках! – Я вас, правда, к трем ждал, ну что ж, опоздали так опоздали…

– К трем? – удивилась дама. – Вряд ли мы с вами договаривались. Я только что позвонила, буквально четверть часа назад. Правда? – Она полуоглянулась, и Гаврилов только сейчас разглядел стоявшую за ее спиной неприметную и молчаливую фигуру в сером китайском «козлике» и вязаной шапочке. Фигура кивнула, подтверждая. – И оказалось, что мы находимся поблизости от вашего дома. Решили взглянуть на квартиру сразу. Но ваша супруга сказала, что ключ у вас, – вот мы все и отправились на поиски.

Гаврилов внимательно слушал. Мейсон – тоже: совершенно как хозяин, склонив набок кудлатую голову и подергивая правым ухом. Правда, в темноте было не разглядеть, шевелит ли ухом и Гаврилов.

– Хотя да, – задумчиво согласился он. – Точно, звонили не вы. У той голосочек был такой звонкий, молоденький, как у синички, а у вас…

Он поймал исполненный ужаса взгляд жены и осекся, поняв, что слегка переборщил с чувством собственного достоинства.

– А у меня старческий, хриплый, как у вороны, – закончила дама и расхохоталась без всякой обиды. – Да уж какой есть! Но, может быть, мы уже пойдем, а?

Гаврилов, от замешательства не чуя под собой ног, побрел по асфальтовой дорожке.

– Ну, я тогда домой пойду, – постукивая зубами, сказала жена, и Гаврилов только сейчас заметил, что дура-баба впопыхах выскочила в сапогах на босу ногу и без шапки. – Ваня, ты там смотри хорошенько…

– Ладно уж, как-нибудь не глупее тебя, – буркнул он, ускоряя шаг и едва удерживаясь, чтобы не побежать на полусогнутых перед дамой, которая неторопливо шествовала следом, все так же держа руки в карманах и пряча лицо в тени капюшона. Подружка в сером «козлике» тащилась позади, и Гаврилову при взгляде на нее почему-то стало легче. Эта уж точно не из победительниц жизни, так что он не одинок.

Мейсон испугался, сообразив, что его лапе вновь суждено ступить на ненавистную территорию. Рвался с поводка, скулил. Гаврилов еле справлялся с этим придурком, исподтишка поглядывая на знакомые окна. Новое стекло как-то особенно поблескивало в бледном вечернем полусвете. Гаврилов испытал что-то похожее на гордость. Ужасно захотелось обратить на стекло внимание надменной дамы: вот, мол, стеклышко свежевставленное, чистенькое, мы не как иные-прочие, изолентой крест-накрест не заклеиваем! Но это было глупо: пришлось бы объяснять, почему да отчего вставляли… Она еще успеет узнать все, когда поселится! Если еще поселится, конечно.

Гаврилов тяжело вздохнул, дергая к себе Мейсона, который сделал отчаянную попытку удрать.

Дурак беспородный, сбесился, что ли?!

Вошли в подъезд – и Мейсон вдруг завыл.

– Что это с ним? – изволила спросить дама. – К покойнику, что ли?

Гаврилов споткнулся. Господи, да неужели она уже знает?! Но откуда? Кто успел разболтать? Когда?! Или это у нее юмор такой? У денежных дамочек юмор бывает – закачаешься!

Гаврилов нервно тыкал ключами в замок. Не надо заставлять гостей ждать! А то вдруг повернутся и уйдут. Скажем, не понравится, что в подъезде кошками воняет. Или, не дай бог, откроется дверь напротив, вылезет раскосмаченная соседка и начнет выдавать информацию.

Чертова сила! Да что же это с ключом?! Почему не открывается замок?

И вдруг Гаврилов осознал, что замок не открывается потому, что он уже открыт.

Он даже отпрянул. Неужели три дня назад, когда приходил проверять квартиру, до такой степени погрузился в мысли о своей неудачливости, что с расстройства не запер дверей?

Господи… Господи!

– Какие-то проблемы? – проявила нетерпение дама. – Замок заедает? Дайте я попробую.

– Ничего, уже все в порядке, – залепетал Гаврилов, толкнув дверь. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы они догадались. Надо во что бы то ни стало заманить их в квартиру. Им там понравится, не может не понравиться!

Вошли в прихожую. Гаврилов включил свет, сделал широкий жест – проходите, мол, – но сукин кот Мейсон вился в ногах, шагу не давал шагнуть и выл как резаный.

– Да пошел ты! – взвизгнул Гаврилов и уже ногу занес, чтобы хорошенько пнуть урода, однако тот вырвался и помчался в комнату, откуда донесся новый приступ воя.

– Убью! – хрипло выдохнул Гаврилов, ринувшись за ним, однако был перехвачен неожиданно сильной рукой дамы.

– Минуточку! – Она сбросила капюшон и прямо в душу глянула громадными черными глазами. – Дверь была открыта, верно? Какого же черта вы прете на рожон? Мало ли что там может быть!

И, отстранив Гаврилова, она легкими прыжками, под стеночкой, начала перемещаться по коридору, двумя руками держа невесть откуда взявшийся пистолет.

У Гаврилова пересохло во рту.

Рядом тяжело дышала ее подружка – судя по всему, такая же перепуганная, как и он.

Дама тем временем заглянула на кухню, в спальню, безошибочно находя выключатели и всюду зажигая свет, и осторожно приблизилась к большой комнате, где разорялся Мейсон.

Вошла, включила свет – и сразу стало тихо. Мейсон, поджав хвост, вылетел вон, панически простучал когтями по коридору и прижался к ногам хозяина.

Тишина показалась оглушительной. Слышно было только, как дама ходит по комнате. Вот резко задернула шторы, вот остановилась…

Потом выглянула в коридор. Брови озабоченно сдвинуты, пистолет исчез.

– Ох, господи, – вздохнула она как бы в нерешительности. – У вас неприятности, сударь. Новые неприятности на старую тему.

– Что?.. – выдохнул Гаврилов, пытаясь сделать шаг, но не в силах совладать с ногами. – Что такое?

– Полицию надо вызвать, и поскорее, – сурово сказала дама. – Вот же черт, а? – Это адресовалось подружке, которая ощутимо тряслась рядом с Гавриловым. – Ты представляешь? Труп!

Гаврилова бросило к стене.

– Возьмите себя в руки, вы, мужчина, – досадливо сказала дама. – И ты, моя дорогая, не вздумай хлопнуться в обморок. Во всяком случае, пока не взглянешь на этого красавца и не скажешь, что о нем думаешь. Ну, давай побыстрее.

Она опять исчезла в комнате. Подружка откачнулась от стены, которую они делили с Гавриловым, и, чуть пошатываясь, двинулась по коридору. Гаврилов потащился следом, ничего не видя перед собой.

Поначалу слепо озирал комнату, пока в глазах не прояснилось и он не разглядел лежащего на полу мужчину с дыркой во лбу.

«Как же? Как же? – бестолково забилось в голове. – Стекло ведь было целое!»

И вдруг до Гаврилова дошло, что означало целое стекло и незапертая дверь. На сей раз убийца стрелял не через окно, а прямо в упор! Он был в квартире! Был и ушел! Оставив на полу этого совершенно незнакомого Гаврилову человека в черной кожаной куртке…

Норковая шапка свалилась с головы, открыв коротко стриженные, слипшиеся от крови волосы. Брови сошлись к переносице со страдальческим выражением. Красивые темные губы исказились болезненной гримасой.

«Черные чего-то не поделили? – подумал Гаврилов, вглядываясь в мертвого, в лице которого было что-то восточное. – Но при чем тут я? При чем тут моя квартира? Я его впервые в жизни вижу! Кто он?»

– Наиль, – севшим голосом вдруг произнесла подружка дамы, и Гаврилову стоило некоторого труда понять, что она не ему отвечает, а обращается к своей спутнице: – Господи, Валерия, да ведь это Наиль!..

* * *

…И как-то сразу все уткнулось в некую стену – уперлoсь, как, бывало, говорила на нижегородский манер тетя Галя, покойница. А сначала шло весьма даже лихо! Альбина, сказать по правде, и не представляла, что частный детектив может работать такими методами. Хоть Валерия и презирала полицию, однако не гнушалась пользоваться информацией органов. Альбина думала, что речь пойдет о каком-нибудь платном осведомителе, который за приличную сумму выдаст… ну, если не государственную тайну, то служебную – уж точно. Сумму, конечно, выложить пришлось, но не работнику органов. Оказалось, на тайном жалованье у Валерии и нескольких подобных «частников» состоял один из крутейших хакеров Москвы, для которого не составляло труда взломать любую программу. В числе его последних достижений было проникновение в картотеку МВД. К чести этого золотоволосого гения с внешностью Иванушки-дурачка (он второй год учился на втором курсе физтеха и имел все шансы быть отчисленным за академическую неуспеваемость) следовало сказать, что этими секретами он направо и налево не торговал. Валерия когда-то оказала его семье немалую услугу, избавив главу семьи, крупного строительного подрядчика, от непомерного рэкета, и мальчик считал себя ей обязанным. Однако и при этом, прежде чем выдать информацию, он подробнейшим образом выспросил, для какого дела это нужно, каков может быть результат.

– У тебя у самого код надо ломать, – пожаловалась Валерия, когда юный хакер, выслушав рассказ Альбины о ее злоключениях, начал задумчиво барабанить пальцами по краю грязноватого стола: встреча происходила на нейтральной территории – в блинной. – Ты пойми, этот Рогачев – единственная реальная фигура в деле, все остальные – безымянные призраки. Вольт и Наиль – почти наверняка клички, и зафиксированы они или нет – неведомо. Но ты проверь. Имя Наиль – тоже проверь, очень тебя прошу!

Хакер слегка кивнул:

– Ладно, тетя Лера. Только для вас. Что-нибудь еще?

– Да. Всю информацию по врачам, которые делают операции по изменению пола.

– Да вы лучше в Интернете погуляйте! – фыркнул хакер, однако тут же качнул золотоволосой головой: – Хотя да, вам небось и леваки нужны?

– В каком смысле? – не поняла Валерия.

– Как и во всяком бизнесе, – снисходительно пояснило юное дарование, – в этом деле существуют свои нелегалы. Ведь на пути человека, решившего изменить пол, стоит море препятствий. Сама по себе операция дорогущая, да еще, прежде чем ее делать, надо в полиции получить паспорт с указанием нового имени и пола. А как это сделать, если ты весь еще прежний? Делать же операцию без новых документов запрещено. Замкнутый круг, верно? И тут на помощь приходят вышеназванные леваки. Им лишь б платили, а уж как потом человек будет доказывать, что он был Федя, а стал Таня, – его личные трудности!

Валерия слегка пихнула Альбину локтем и сладким голосом спросила:

– Скажи, милок, откель тебе все это ведомо? Звучит в твоих словах глубокое, не побоюсь этого слова, знание темы! А ведь в вашей семье уже есть девочка… Тебе что, лавры сестрички покоя не дают?

Карие глаза гения высветлились презрением до янтарной желтизны. Однако мальчик оказался воспитанный: умел держать себя с пожилыми леди, даже если они чепуху порют!

– Интернет, – брякнул он коротко. – Школа жизни. Очень рекомендую. А теперь, извините, мне на зачет пора.

– Ах ты, бедолага, – покачала головой Валерия. – Ну да, у вас же сейчас сессия.

– Сессия месяц назад кончилась, и я ее завалил, – признался хакер, и первая нотка человечности прозвучала в его компьютерном голосе. – У всех нормальных людей каникулы, а я, как дурак, шестой раз пересдаю… это… забыл, как называется. Только вы, тетя Лера, отцу не говорите, ладно, а то мне только и останется, что пол менять. Зашибет!

Хихикнув на прощание, гений компьютерного воровства исчез, однако этим же вечером Валерия с Альбиной уже читали распечатку по убитому Рогачеву. К распечатке прилагались адреса хирургов в два столбца: в правом значились официальные, ну а в левом, само собой, «левые». Присутствовала и записочка от руки: «Вольт и Наиль – глухо. Зачет сдал!»

Валерия передернула плечами:

– Ну, глухо так глухо. Я чего-нибудь в этом роде и ожидала. Кличка у этого Вольта говорящая!

– И что она такое говорит?

– Вольт у циркачей – внезапный переворот, а у карточных шулеров такой приемчик есть: переворачивать вольт, то есть вернуть колоду в первоначальное положение незаметно для лоха, с которым играют.

– Думаешь, Вольт – шулер?

– По жизни – определенно! Однако карты тут, вполне может быть, и ни при чем. Скорее всего, ведет двойную жизнь, как очень многие из этой среды. Не исключено, по основным документам обычный, так сказать, налогоплательщик. А к нашей даме-трансу у него всего лишь марьяжный интерес.

– Он говорил что-то про перстень! – вспомнила Альбина.

– Ну, я уж не знаю, что это за перстень может быть, чтобы из-за него такие страсти устраивать, – покачала головой Валерия и уткнулась в бумаги по Рогачеву.

Альбина тоже начала было читать, но вдруг слова слились в одну неразличимую массу, в горле появился противный желчный привкус. Опрометью бросилась в туалет, но приступ тошноты прошел так же внезапно, как накатил. И все-таки Альбина сочла за благо не возвращаться в комнату, где Валерия шелестела тоненькими листочками с перфорацией, а села на кухне под окошко и уставилась на серое небо, из которого уже вторые сутки без передышки сыпался снег.

Настроение было самое отвратительное, и энтузиазм Валерии эту отвратительность еще более усугублял. Положа руку на сердце, Альбина совершенно не хотела знать, кто этот транс, каким образом был связан с Рогачевым, почему его с таким пылом искали Вольт и Наиль и какую роль во всем этом играет платиновый перстень, который тетя Галя, судя по всему, собиралась спиливать с пальца, в который он безнадежно врос. Больше всего на свете она хотела бы сейчас уехать из Москвы – и все забыть: лживый голос Наиля в полумраке подъезда, ключ, торчащий из рваного кармана тети-Галиного халата, ночь, бьющую ветром в лицо, промерзший автобус… вкрадчивый, страшный шепот: «Дашенька…»

Она умела забывать обиды, глушить в душе боль, заталкивать ее в самые дальние закоулки памяти. Если порыться, там много чего нашарить можно! Однако и для новых впечатлений вполне нашлось бы местечко. Но пока не удавалось прибегнуть к обычному средству спасения. Ее держала здесь чертова подписка о невыезде, а главное – холодное подозрение, светившееся в глубине глаз того опера, капитана, а может, лейтенанта. Если у него окажутся хоть мало-мальские связи Альбины с этими двумя… Да ну, ерунда, она их тем вечером видела впервые в жизни! Какая может быть связь? Хотя нет, это не факт… Вдруг тот человек в дубленке так старательно прикрывал лицо вовсе не потому, что боялся, как бы Альбина не опознала его при будущей встрече, а оттого, что опасался каких-то ее прошлых воспоминаний? Вдруг Альбина знает его, только сама не догадывается об этом?

Сколько ни напрягала она память, оставалось только головой качать: нет, не было у нее такого знакомого – среднего роста, вроде бы немолодого, в дубленке и тупорылых ботинках. Увы, этот дядька может чувствовать себя в полной безопасности: Альбина его не узнает, даже столкнувшись нос к носу. Наиля – да, конечно! Но как найти Наиля в Москве, если его нет даже в полицейском компьютере?

– Я спорола глупость, – сказала в эту минуту Валерия, входя на кухню и бухая чайник на газ. – Надо было запросить у нашего взломщика также информацию по всем живущим в Москве татарам. Подумаешь, проверили бы всех Наилей, подходящих по возрасту.

– А может, он такой же Наиль, как я – Галина Уланова? – мрачно спросила Альбина. – Что тогда? И ты представляешь, сколько тысяч их, «подходящих по возрасту»?

– Да уж. Такие вещи можно себе позволить, только имея под рукой солидный штат, готовый сутками ноги бить. Так что зря я себя браню. Частный детектив от обычного следователя отличается чем? Нестандартностью мышления и действий. Вот и попробуем мыслить нестандартно. Твои ночные гости говорили, что трансу в Москве совершенно некуда податься. Поверим на слово, тем более что иначе он не просил бы тетю Галю его приютить. Предположим также, что ему в эту ночь удалось удрать от Вольта с Наилем. А податься по-прежнему некуда… Вряд ли он пойдет искать спасения в первом попавшемся отделении полиции. Но все-таки есть такое место, где он может какое-то время перекантоваться!

– Это где же? У того врача, который делал ему операцию?

– Едва ли. Мог бы – небось сразу отправился бы туда, а не прятался в вашем доме. Я говорю о той квартире, на которой их вместе с Рогачевым подстрелили.

– Да что он, больной? – недоверчиво отмахнулась Альбина.

– В чем дело? Квартира сейчас пуста. Если там произошло убийство, опыт жизни подсказывает мне, что так уж скоро ее не сдадут. Кстати, проверим!

Они вернулись в комнату и, усевшись за компьютер, принялись перебирать частные объявления о сдаче жилья.

– О, вот, смотри, на ловца и зверь бежит. Так и есть, сдается по-прежнему. Сейчас глотнем кофейку и поедем, попросимся посмотреть. Позвоним откуда-нибудь поближе, чтобы не тянуть: мол, мы тут рядом, нам некогда…

– А что мы ему… в смысле, ей, скажем, если там столкнемся?

Валерия замерла с дымящейся чашкой в руке:

– Бог с тобой! Если она там отсиживается, то только глухими ночами: слишком велик риск столкнуться с хозяином. Берлога – последнее пристанище изгнанника. Если мы что-то и найдем, то самые косвенные следы ее пребывания.


Увы, следы оказались отнюдь не косвенными.


Альбина предоставила Валерии и хозяину квартиры объясняться с полицией, которая подъехала очень скоро, сама сидела на диване, незряче смотрела на простреленную голову Наиля и тупо удивлялась, насколько Валерия оказалась права. Надо же так угадать! Но, получается, не она одна умела мыслить нестандартно. Убийцы тети Гали – тоже. Причем они вычислили убежище беглянки еще раньше.

Ну и хорошо, что раньше! А то еще неизвестно, кто тут лежал бы с пулей во лбу: Наиль или кто-то из них с Валерией. Даром что тот мужик переделал себя в женщину – ухватки у него остались совершенно прежними, мужскими! И тут Альбина впервые задумалась над тем, почему он решился на рискованную и страшно дорогую операцию. В поисках новых сексуальных утех? Очень может быть. В конце концов, Рогачев и он были почти раздеты, когда их нашли. То есть новообразованная женщина, проще сказать, промышляла этим делом…

Стоп. А где ее нашел Рогачев? Валерия рассказывала, в той распечатке говорится о своеобразных наклонностях Рогачева. Так что не удивительно, что он привез к себе транссексуала, сняв его прямо на улице… но где именно? Вроде бы на Сухаревке они промышляют, эти секс-меньшинства, что-то такое слышала Альбина. Наверное, и еще есть места. Может, хотя бы на Сухаревку сходить, поспрашивать? Но о ком? В памяти Альбины сохранились только самые общие черты. Именно поэтому, предчувствовала она, напрасным окажется поход к хирургам, проводящим операции по перемене пола. Если бы тот, с перстнем, все делал легально, он не скрывался бы так отчаянно. А «левые» доктора просто вышвырнут их вон. Даже если у них существуют картотеки, их хранят небось за семью печатями. Конечно, можно «нестандартно» забраться в кабинет к какому-нибудь такому хирургу, взломать сейф, но где гарантия, что Альбина вообще узнает «фигуранта», даже если увидит его фото?

Бог ты мой, до чего же она невнимательная, беспамятная!

Как бы в ответ на ее тяжкий вздох тяжело скрипнул диван. Альбина испуганно встрепенулась, увидев крупного человека в сером костюме, который уселся рядом с ней и принялся так же задумчиво рассматривать убитого.

– И все-таки, барышни, – сказал он вдруг, остро глянув на Альбину, – за каким чертом вы сюда приперлись?

– Я же вам говорила! – бурно начала Валерия, но осеклась, остановленная властным взмахом руки.

– Слышал, спасибо. Теперь желательно подружку вашу послушать. Итак?

– Н-ну, – нерешительно промямлила Альбина, с усилием вспоминая лихорадочный инструктаж Валерии накануне приезда полиции, – недавно была убита моя тетя. В ту квартиру возвращаться мне страшно, там даже убрать еще не разрешают, а у подруги долго жить неудобно. Решила снять жилье, пока все немного утрясется. Пришли посмотреть, а тут…

– А тут – полный капут, – вздохнул следователь. – Да уж. Кстати, адресочек этот вы откуда взяли?

– Из Интернета.

– Ну-ну, я так и думал, – покивал большой белобрысой головой следователь. Ему было явно под пятьдесят, однако в этих льняных волосах не разглядишь никакой седины. – Наверное, там огромный выбор предложений? А какие-нибудь еще квартиры успели посмотреть?

– Вообще-то, нет, – пролепетала Альбина. – Мы только сегодня начали…

– Ну, барышни, вам везет, – усмехнулся следователь. – Выбрали навскидку квартиру, пришли – а там труп. Что характерно, труп знакомый…

Альбина вскинула на него самые большие глаза, какие только могла сделать, но тут же угрюмо повесила голову. Нечего из себя дурочку корчить, хозяин-то прекрасно слышал, как она верещала: «Наиль! Наиль!» Дернул же черт за язык!

– И мало что знакомый, – задумчиво продолжал следователь. – Оказывается, будучи живым, этот труп отличался большой агрессивностью и даже угрожал вашей жизни. И в убийстве вашей тетушки принимал активное участие… И даже существует мнение, будто вы с ним были знакомы куда короче, нежели хотели бы это показать!

Альбина опять вытаращилась на Валерию, но та метнула молниеносный взгляд на телефон.

А, понятно. Это вовсе не Валерия сообщила ему такую кучу ненужных подробностей: следователь просто снял трубку, позвонил в отделение, которое ведет дело об убийстве тети Гали, поговорил с тем противным опером, связал концы с концами…

– Между прочим, – сказала Валерия, – если вы забыли, то напомню: мы с хозяином пришли сюда вместе. И «знакомый труп», как вы изволили выразиться, уже лежал на полу. Мы пришли в семь, а, судя по состоянию крови и кожи, он был убит минимум три часа назад.

– Люблю профессионалов! – с восхищением уставился на нее следователь. – Ну нравятся мне они! Вы это что, на взгляд определили, сами?

– Тут ваш эксперт работал, – ласково пояснила Валерия. – Имеющий уши да слышит.

– Так, так, – покивал следователь. – Насчет времени убийства – это вы правильно сказали. Однако вам, к примеру, никто не мешал заглянуть сюда часика в три-четыре, застрелить бедолагу, а затем вернуться – уже с хозяином, изобразить изумление, испуг…

– А возвращаться-то зачем? – отнюдь не возмутилась, а просто удивилась Валерия. – Это в том смысле, что преступника непременно должно тянуть на место преступления? Ох, если бы… Тогда их искать вообще не надо было бы, расставляй сети – и все. Нет, ваше предположение психологически недостоверно.

Следователь поджал губы. Альбина взглянула на него с мстительным торжеством.

«Это не только недостоверно, но даже просто глупо. Идти в квартиру вот так, наобум Лазаря… А вдруг хозяин именно в это время появился бы? Нет, надо точно знать, что он сидит дома, например, ждет кого-то… Стоп! – что-то словно бы звякнуло в голове. – Вроде бы кто-то договаривался с ним на три часа. Какая-то женщина! «Голосочек звонкий, молоденький, как у синички» – так, кажется? Эта женщина вполне могла быть уверена, что хозяин в три будет дома, ждать ее будет, а значит, в этой квартире не появится. Можно сюда беспрепятственно проникнуть и все осмотреть. Но «беспрепятственно» не получилось…»

Она взглянула на Валерию и по азартному блеску ее глаз поняла, что подруга думает о том же.

Следователь заметил их молчаливую переглядку и заволновался:

– Нет, это нечестно! Вы о чем друг другу глазами семафорите, а, барышни? Ну-ка, выкладывайте!

– Ладно, – сказала с запинкой Валерия, – скажем, так и быть. Только с одним условием.

Даже диван, на котором сидела Альбина, чудилось, вздрогнул от такой наглости! Что же говорить о следователе!

– С ус-ло-ви-ем? – повторил он с издевательской растяжкой. – Это вы – мне? Я не ослышался?

– Вам, вам, – кивнула Валерия. – А что такого? Мне всего-то и нужно – узнать точные данные этого парня. – Носком сапожка она прочертила по полу стрелку по направлению к трупу. – Подумаешь, государственная тайна!

– Его данные? – с облегчением сказал следователь. – Ну, это чепуха. Это хоть сейчас. Мы у него документики возьмем и в них заглянем. Странно только, что вы до этого сами не додумались, пока нас тут еще не было…

Валерия смотрела на него молча, поджав уголок рта. Альбина же с трудом удержалась от совершенно неуместного в данной ситуации хихиканья.

Этот следователь простой, как три рубля! Предполагается, Валерия сейчас должна ляпнуть: «Конечно, до вашего приезда мы добросовестно обшарили его карманы, но ничегошеньки там не нашли, даже трамвайного билета, по которому можно установить маршрут поездок покойника!»

И в самом деле – карманы Наиля были пусты-пустехоньки. Валерия до появления полиции каждый шов прощупала. Но, похоже, этот каждый шов кто-то другой прощупал еще раньше!

Не дождавшись желаемой реплики, следователь вздохнул:

– Ну что я вам могу обещать, какую сделку? Если этот Наиль хоть каким-то боком в нашей базе данных обозначен – имя, пальцы, портрет, – я его найду. Если нет, дело затянется до заявления родственников о пропаже и опознания трупа. Это понятно?

Валерия слегка кивнула.

– Как видите, я был готов к сотрудничеству, однако обстоятельства сильнее меня.

– Как всегда, – пробурчала себя под нос Валерия.

Следователь сверкнул на нее глазами, но, видимо, счел, что ослышался, и продолжал:

– Вы свой секрет скажете или как?

– Подумаешь, большое дело! – Валерия тряхнула головой, и ее длинные серебряные серьги мелодично зазвенели, вторя перебору монист, которые, подобно кольчуге, покрывали грудь.

Следователь вздрогнул так, что невзначай толкнул Альбину локтем, но как бы и не заметил этого, не сводя глаз с Валерии.

– На три часа – заметьте себе! – у хозяина был назначен осмотр квартиры, но звонкоголосая дама, которую он терпеливо ожидал у себя дома, не пришла.

– А откуда вы знаете, что она звонкоголосая? – встрепенулся следователь.

– Вы лучше у хозяина об этом спросите, ладно? – Валерия зевнула. – А нас, может, теперь отпустите, а? Все наши данные есть, вызовите повесткой, если что, или позвоните, как водится…

Следователь набычился, но наконец с видимой неохотой кивнул.

Альбина, повинуясь властному знаку Валерии, вспорхнула с дивана, но в дверях оглянулась.

Следователь, откинувшись на спинку, смотрел им вслед, и на лице его выражалась такая неприкрытая печаль, что Альбину даже озноб пробрал.

«Жалеет, что нас отпустил! Сейчас передумает!» – испугалась она и заспешила так, что едва не наступила на хозяйского пса, наконец-то угомонившегося и спавшего под дверью на коврике.

У подъезда завивал вихри ветер, было сыро, снег бил в лицо. Валерия накинула капюшон, Альбина уткнула нос в шарф.

– Пошли скорее. А то он еще спохватится да снова нас задержит. Вообще подозрительно даже, что он нас так просто выпустил из своих лап!

– Ничего подозрительного. – Валерия побила по карманам в поисках сигарет. – А, черт, кончились же. Разве что вернуться, попросить прикурить у Всеволода Васильевича?

– Я тебя умоляю! – вцепилась в нее не на шутку перепуганная Альбина. – И откуда ты вообще знаешь, что он Всеволод Васильевич? Он что, удостоверение показывал?

– Ты его не узнала? – Валерия, смеясь, выглянула из капюшона. – Хотя да, сколько лет прошло! Помнишь мужика, к которому я в больницу по стенке лазила? Ну, ты меня тогда через черный ход спасала – помнишь?

Альбина мгновение смотрела на нее непонимающе, потом всплеснула руками:

– Да брось ты! Тот язвенник?! Да нет, не может быть! Он же был какой-то бизнесмен, я помню…

– Господи, ну какой из Севочки бизнесмен? – нежно, снисходительно усмехнулась Валерия. – Он мент, мент до кончика… ну, скажем так: до кончиков ногтей. Причем правильный мент! И никакой язвы у него тогда не было. Просто охотился на него один сукин сын, ну, Севку на время задержания и спрятали в больницу, ловушку устроили. Не сомневались, что преступник клюнет, а он взял да и попал в аварию. Совершенно нечаянно, судьба, что называется, рассудила. Так Севка и продолжает трудиться на ниве правопорядка. Жаль только, что наша с ним бурная любовь постепенно сошла на нет. В основном из-за профессионального недосуга. А ведь это было лучшее время моей жизни! – Валерия печально вздохнула, но тотчас вновь сверкнула глазами: – И все-таки что-то мне подсказывает, что Всеволод Васильевич отдаст нам Наиля. Он меня в свое время просто засыпал подарками! Так что по старой памяти… Вот увидишь!


Однако прошел день и другой, а видеть Альбине ничего такого не приходилось: вестей от бывшего язвенника не поступало. Не то чтобы Валерия и Альбина сидели все это время под окошком, выжидательно вглядываясь в даль. Альбина пыталась выхлопотать распоряжение о тети-Галиных похоронах, но ей опять отказали: следствие не закончено, могут всплыть непредвиденные обстоятельства.

«Господи, ну какие еще обстоятельства? – подумала она, покорно кивая. – Ударился человек головой, мгновенное кровоизлияние в мозг… Что тут расследовать?!»

Нет, следователь был непреклонен: как минимум еще две недели предстояло тете Гале мерзнуть в морге. И на столько же Альбине была продлена подписка о невыезде.

Она попыталась возмутиться (как учила Валерия):

– Но ведь подписка о невыезде – это мера пресечения. Разве я в числе подозреваемых?

Опер даже не ухмыльнулся, хотя и мог. Просто глаза у него стали совсем уж скучные-скучные – рыбьи.

– Идите, – только и сказал. – Понадобитесь – вызовем.

Она и ушла.

Единственное толковое, что сделала в эти дни Альбина, – это убралась наконец-то в квартире. Немножко легче стало на душе, когда все вывернутое из шкафов и ящиков комода затолкала обратно и вымыла пол. Когда запихивала образовавшуюся гору мусора в пластиковый пакет, раздался телефонный звонок. Альбина взяла трубку с опаской – и не зря: звонила маменька. И началось: как Аля может позволить, что бедная Галочка до сих пор… где ты вообще шляешься днями и ночами, я звоню, звоню… имей в виду, что частично эта квартира принадлежит и мне тоже, я имею все юридические права на половину ее стоимости, так что смотри!..

– Ма, что-то я тебя совсем не слышу, – с тоской сказала Альбина. – Может, позднее перезвонишь?

И ничего не добилась: трубка начала орать во всю мочь, отчеканивая каждое слово, – чтобы лучше было слышно.

Альбина вздыхала, вздыхала – да и нажала на рычаг. Это произошло настолько неожиданно, что она даже испугалась собственной смелости. И потом с трудом удерживала себя, чтобы не отвечать на другие попытки дозвониться. Телефон поразорялся разиков пять, потом выдохся и смолк. Наверное, матушка решила, что она ушла.

Однако Альбина не ушла. Сидела с ногами на продавленном диване, где спала все эти московские годы, бестолково включала и выключала бра, слушала тихо-тихонечко Вертинского по старенькому, обмотанному изолентой магнитофону – и, глядя в примороженное окно, тихо удивлялась, почему мама ее не любит. Подобные размышления не были для Альбины новостью – им она посвятила, можно сказать, всю свою жизнь, и со временем они несколько утратили болезненную остроту, но сейчас вдруг как-то снова подкатило… Почему, собственно, матушка не сделала в свое время аборт и не избавилась от неизвестно от кого прижитого ребенка? Версий о своем отце – погибшем на задании летчике, подводнике, геологе, секретном разведчике и т.д. и т. п – Альбина наслушалась в свое время великое множество. Алина Яковлевна отличалась буйной фантазией, но короткой памятью, и постепенно многочисленные варианты отцовской биографии начали наезжать друг на дружку и вступать между собой в явное противоречие. А со временем придуряться матушке и вовсе надоело. И Альбина поняла, что была результатом случайной интрижки – и проблемой всей материнской жизни. Нет, конечно, она не голодала, не ходила оборванкой, а скорее наоборот, бита-шлепана бывала не чаще своих подружек… а любовь – что такое материнская любовь, как не каждодневная забота? Если так – значит, ее любили.

Да ладно, глупости все это. Со временем все плохое должно забываться, а она, Альбина, а впрямь какая-то моральная уродка: вспоминает плохое все чаще и чаще. Например, как мать приходила в школу и жаловалась на нее учительницам. Или кричала исступленно: «У тебя все из рук валится! Никому нужна не будешь!»

«Ага, ты еще поплачь!» – зло сказала себе Альбина и съехала с диванчика.

Огляделась. Может быть, что-нибудь забрать с собой к Валерии? Безделушку, цветок с окна, хоть открытку какую-то?

Нет. Все чужое. Даже то, что она сама купила себе! И если когда-нибудь эта квартира и впрямь достанется Альбине, надо ее продать, не задумываясь!

Вышла в коридор, мельком глянула на себя в зеркало: наконец-то вылезла из надоевших джинсов и свитерка! – и взялась за шубу. Рядом с сапогами лежал обрывок бумаги, и Альбина покачала головой: хорошо же она одевалась!

Она бы выбросила бумажку, да невзначай зацепилась взглядом за цифру 16. Это был номер тети-Галиной квартиры. Машинально развернув обрывок, Альбина обнаружила на нем и весь адрес: улицу, номер дома, квартиры, этаж.

Адрес был знакомый, а почерк – нет. И обрывок сам по себе довольно странный: плотная бумага, по которой тянется ряд голубых квадратиков, перетекающих один в другой, от еле различимого до очень яркого. А сверху шариковой ручкой довольно коряво нацарапан адрес.

Конечно, вполне могло быть, что это записала одна из приятельниц тети Гали, чтобы не перепутать. Только вот в чем штука: насколько знала Альбина, ни одна из теткиных знакомых не работала ни в типографии, ни в книжном издательстве. Зато в типографии недолго работала Алина Яковлевна – давно, Альбина тогда еще в школе училась. И она прекрасно знала, что держит в руках краешек пробы цветоделения. Прежде чем напечатать цветную иллюстрацию или обложку, цвет разделяют на несколько составляющих: голубой, пурпурный, желтый, черный. Все остальные оттенки получаются от смешения этих цветов в разном процентном соотношении. Вот на таком обрывке чистой голубой пробы и был записан адрес, по которому еще недавно жили тетя Галя и Альбина.

Совершенно чужая в этом доме бумага. Незнакомый почерк… «Шведская спичка!» – мысленно хихикнула Альбина – и бросила бумажку в пакет с мусором.

Уже стемнело, когда она вышла на улицу. Синий спаситель-трейлер стоял на своем обычном месте, перегораживая подъезд. Неожиданно для себя самой Альбина поклонилась ему в пояс – и побежала к остановке.


Валерия открыла ей дверь, запахивая халат, надетый на голое тело:

– Хорошо, что пришла. Я тут просто умираю, в ванну хочу залезть, а когда колонка шумит, звонка не слышно. Иди ешь, там сосиски еще горячие.

Ничего не спросила: наверное, по Альбининому лицу и так все ясно. А она не удержалась – бросила-таки на подругу вопросительный взгляд. Валерия наморщила свой несколько веснушчатый, несколько длинноватый и, прямо скажем, хищный нос:

– Дохляк. Со мной даже не стали разговаривать. И мои барашки в бумажке – такая жалкая мелочь по сравнению с их гонорарами, что им нет ну никакого резона нарушать врачебную тайну.

– А ты им сказала, что этот транс, возможно, человека убил? – вспыхнула Альбина, сразу поняв, о чем речь. О визитах Валерии к специалистам по изменению пола! Итак, она не выяснила, кто та женщина-мужчина (нужное подчеркнуть). Да и со скудным набором примет, который имелся у Валерии, выяснить это было просто невозможно.

– Честно говоря, это не лучший ход, – сказала Валерия, подбирая распадающиеся кудри. – В конце концов, его могли прооперировать и в Питере, и в Киеве, и в Париже – с тем же самым успехом.

– Или в Нью-Йорке, – уныло согласилась Альбина.

– Точно! Или в Лондоне.

– Или в Мадриде, Монреале, Пекине…

– Или в Урюпинске…

– А вот это вряд ли! – Альбина наконец-то рассмеялась.

Глаза Валерии довольно блеснули, и, помахав на прощание, она унесла шелест своих шелков и запах духов в ванную. И промельк хорошего настроения – тоже.

Альбина уныло дожевывала вторую сосиску, когда зазвонил телефон. Перегнувшись через стол, она сняла трубку.

– Привет, это я, – промурлыкал мягкий мужской голос.

– Привет, – робко отозвалась Альбина. – Вам, наверное, Валерию?

– А что, это не она?

– Не-а…

– Она дома?

– Вообще-то да. В ванне. Но я могу отнести ей телефон. Хотите?

– Какой смысл? – удивился звонивший. – Я же далеко, не увижу. Лучше прими для нее телефонограмму. Бери ручку, записывай.

Альбина схватила фломастер и под диктовку незнакомца покорно нацарапала на пластиковой доске, пришпиленной к стенке над телефоном:

«Акулов Денис Данилович. Год рождения 1967. Домашний адрес: улица Маршала Бирюзова, 43, квартира 119. Квартиру снимал. Одинок, родственники живут в Казани. Последнее место работы – издательство «Аякс». Уволился оттуда в октябре прошлого года, теперешнее место работы не установлено. Об исчезновении заявила соседка, которой Акулов задолжал кругленькую сумму: показалось, что он ударился в бега. Она же опознала труп. Связь Акулова с криминальными структурами не установлена. Друзья, знакомые, служебные связи выясняются. Чао».

«Чао» она тоже приписала. Потом, когда мужчина положил трубку, стерла: наверное, это все-таки предназначалось ей.

– Кто-то звонил, что ли? – крикнула Валерия.

– Звонил какой-то.

– А чего меня не позвала?

– Хотела, а он отказался. Я, говорит, далеко, все равно ее не увижу.

– Да ведь это Севка звонил! – завопила Валерия. – Всеволод Васильевич! Что-нибудь путевое сообщил? Неси сюда.

Альбина понесла доску в ванную, дивясь собственной недогадливости. Ну как можно было не узнать тот мурлыкающий, уютный голос, совсем непохожий на тон сурового следователя?

Валерия нетерпеливо потянулась к доске мокрой рукой, но тотчас отдернула ее:

– Ради бога, перепиши все это на бумагу, чтобы ничего не стерлось!

Она снова сунула руки в воду, чтобы уберечься от искушения, а Альбина, путаясь в тапочках, побежала искать бумагу и ручку.

Ох, какая же она дура, дурища! Что, сама не могла догадаться? Правда, что криворукая, ни к чему не пригодная – как и говорила мама. И, судя по всему, она окажется права и в главном: «Никому нужна не будешь!»

Альбина прижалась лбом к косяку, и ее вдруг затрясло в рыданиях. Голос Всеволода Васильевича воскресил в памяти одну из прекраснейших картин, какую ей только доводилось видеть в жизни: картину любви и взаимного желания. Альбине же, видно, остаются только руки насильников, для которых она – всего лишь плоть, безликое женское тело. Те в машине… Наиль…

И внезапно до нее дошло, чьи данные она только что записывала под диктовку Всеволода Васильевича!

Схватив со стола какой-то блокнот и ручку, отшвырнув непослушные тапки, снова ворвалась в ванную:

– Валерия! Ты понимаешь! Акулов – это Наиль! То есть никакой он не Наиль, а Денис Данилович!

– Что и требовалось доказать, – удовлетворенно кивнула та. – Родом из Казани! Видимо, в память об этом и называл себя татарским именем. Хотя по ФИО о его происхождении и не скажешь. Ишь ты – Акулов! Судя по повадкам, акула натуральная.

– Кстати, акула, в смысле рыба, тут совершенно ни при чем, – пробормотала Альбина, устраиваясь на табуреточке и коряво переписывая с доски в блокнот. – Акула – это искаженное «аквила», по-латыни «орел». То есть женщину по имени Акулина зовут, строго говоря, Орлица, ну а Акулов – это Орлов.

– Ни фига себе Орлов! – взвизгнула Валерия. – Скорее уж Стервятников. А откуда такая эрудиция?

Альбина чуть надулась. «По-вашему, я вообще ничего не должна знать?!»

– Кстати, от Катюшки. Пока мы с ней в витрине сидели, я уйму всякой всячины под ее диктовку печатала. Помнится, кто-то ей дал «Словарь фамилий» на один день почитать, так она оттуда делала выборки про всех своих знакомых. Там объясняются десять тысяч фамилий, ты представляешь? Ну и в том числе моя. Оказывается, Богуславская – церковная фамилия. В смысле, кто-то из предков был священником или хотя бы учился в духовной семинарии. Так появились, например, Знаменский, Троицкий, Рождественский, Вознесенский…

– Надеюсь, Евтушенко – не из священников? – с брезгливой гримасой уточнила Валерия – и вдруг замерла, уставившись на Альбину, причем ее огромные глаза стали еще больше.

– Делала выборки для знакомых, говоришь? Не просто так, а для знакомых? Получается, этот Акулов – знакомый Катюшки?

– Получается, – медленно кивнула Альбина.

– Вот так номер!

Валерия вскочила в ванне, направила на свое худощавое веснушчатое тело струю душа, а потом сразу завернулась в халат, забыв о полотенце.

– А Катюшка-то, оказывается, не просто случайная пособница, но в деле по самые уши! Акулов… Ах, чтоб тебя!

И она полетела в комнату.

– Погоди, – пыталась урезонить ее Альбина, плетясь следом. – Это, может, еще ничего и не значит. Совпадение, к примеру. Мало ли у нее знакомых.

– С такой фамилией? – уничтожающе глянула Валерия. – У тебя есть хоть один знакомый Акулов? У меня лично нет!

– А у меня есть, – упрямо мотнула головой Альбина.

– Этот самый Наиль, да? – хохотнула Валерия, с неимоверной быстротой заплетая в косу свои буйные кудри и аж приплясывая от возбуждения.

– Нет. Девушка знакомая есть, ну, была. Мы с ней вместе учились на филфаке. Тамара Акулова ее зовут. Теперь живет в Мурма́нске, замуж за подводника вышла.

– В Му́рмaнске – надо говорить. Не в Мyрма́нске, а в Му́рмaнске!

Валерия просвистела по комнате и рванула дверцы гардероба:

– Давай одевайся скорее.

– Ты куда это собралась? – озадачилась Альбина. Она и так находилась сегодня до одури. Совершенно не улыбалось опять одеваться, тащиться невесть куда по ноголомной скользоте, воцарившейся на улицах.

– Не переживай, не в Мурмaнск, – блеснула Валерия через плечо огненным взглядом. – Поближе. На Кутузовский поедем! Сейчас сколько? Седьмой час? Ну и отлично. Твоя Катюшка наверняка в витрине торчит и еще час будет торчать. Возьмем ее тепленькой!

Альбина хлопнула глазами. Интересно, когда Валерия успела одеться и даже обуться, в то время как она стоит в чем была?

Пока она удивлялась, Валерия успела вскочить в дубленку и теперь открывала уже запертую на ночь дверь, бормоча:

– Кажется, кому-то понравилось бегать по снегу в одних носках? Конечно, дело вкуса, но, по-моему, – мазохизм!

– Ты… ты электровеник! – обреченно вздохнула Альбина и начала надевать сапоги.


Ей удалось не очень разозлить Валерию своими темпами, а вернее, отсутствием таковых, и в Кутузовском универмаге они оказались с помощью удачно подвернувшегося такси не более чем через час. Однако взять Катюшку тепленькой все-таки не удалось: в витрине ее просто не было. Еще издали Альбина разглядела дородную фигуру Бузмакина, который демонстрировал немногочисленным зевакам очередной итальянский шик-модерн от-кутюр и одновременно выключал компьютеры и прочую офисно-бытовую технику, рассованную по витрине тут и там.

– Ч-черт! Опоздали! – выдохнула Валерия, бросая такой взгляд на ноги Альбины, что той захотелось немедленно остаться босиком – даже без носков и колготок, только бы Валерия не прожгла ей лютым взором единственные сапоги.

– Подожди переживать, – пробормотала Альбина робко. – Может, она еще не ушла?

Наперегонки, огибая угол приземистого здания, побежали к служебному входу – как раз вовремя, чтобы нос к носу столкнуться с Бузмакиным, который неторопливо покидал здание, шушукаясь о чем-то с субтильным блондинчиком, интимно висевшим у него на руке.

Голубки испуганно отпрянули – слишком уж напористо налетели на них существа ужасного, чуждого, безусловно лишнего на этой планете пола.

– Госпожа Богуславская? – недоверчиво воскликнул Бузмакин. – Это вы?

Альбина до того удивилась, что ее узнали, что даже забыла кивнуть.

– По-моему, я не раз предупреждал, – высоким голосом провозгласил Бузмакин, – что даже единственный прогул означает автоматическое увольнение без всякого расчета. И как только у вас хватило наглости…

– Заткнись, задница! – послышался рядом ленивый зевок, и Валерия шагнула вперед, заслоняя собой Альбину. – Чего разбухтелся? Лучше бы спросил, в чем дело. У нее бандиты тетку убили, сама еле живая осталась!

– Н-да? – пролепетал Бузмакин. – Но это хоть причина уважительная. Екатерина Калинина тоже который день не удосуживается явиться, и хоть бы позвонила!

И вдруг его брезгливо отвисшая нижняя губа мелко задрожала. Да и через все толстощекое бузмаковское лицо прошла судорога: до него наконец-то дошло, как назвала его Валерия!

Кровь резко бросилась ему в лицо, а в тусклом свете лампочки над подъездом он вообще казался багрово-фиолетовым, будто гангренозная опухоль.

– Что вы?.. Что вы себе?!

– Не пыхти, а то поперхнешься, – заботливо сказала Валерия. – Но неужели я ошиблась? Неужели из вас двоих задница – это не ты, а он? Тогда совсем другое дело получается!

Тоненький юноша возмущенно выдернул руку из-под бузмакинского локтя и зарысил через двор прочь.

– Костик, подожди! – фальцетом пропел Бузмакин, делая попытку ринуться за ним.

Альбина предупредительно шарахнулась в сторону, однако Валерия проворно заступила Бузмакину путь.

– Вы что… вы… – опять залепетал менеджер отдела офисной техники – и осекся, когда Валерия резким движением головы стряхнула капюшон и свет лампы заиграл в темно-рыжих пружинках, выбившихся из косы.

– Чудило, – сказала она с ласковым укором, неотрывно глядя Бузмакину в глаза. – Ты хоть знаешь, от чего вообще отказываешься?

Альбина с открытым ртом следила за узкой ладонью, которая легла Бузмакину на грудь, под борт расстегнутой куртки.

Менеджер качнулся, но Валерия сильно обхватила его другой рукой за талию и привлекла к себе.

– Не на… – пискнул он. – Я буду кри…

В горле у него что-то забулькало. И было отчего! Альбина не поверила глазам, уловив сверканье перстней Валерии уже пониже бузмаковского живота!

– Кричать будешь? – жарко выдохнула Валерия. – Кричи, мой сладкий! И мне покричать охота… давай вместе, а?

Бузмакин попятился в притворенную дверь. Валерия, при каждом шаге норовисто просовывая у него между ног коленки, передвигала его остолбенелое тело, как партнер передвигает в танго неловкую партнершу.

– Подожди меня в метро, на лавочке. Полчаса, не больше! – донеслось до Альбины, и дверь захлопнулась.

Какое-то время Альбина постояла, собираясь с мыслями и чувствами, затем повернулась и послушно побрела к метро. Она была так потрясена, что даже забыла испугаться, когда какая-то фигура ринулась к ней из подворотни, – только слабо взмахнула обеими руками.

– А где Аркадий? Куда вы его дели?!

Альбина обошла взволнованного юнца:

– Подождите, он скоро выйдет. Через полчасика.

– Когда?! – капризно выкрикнул блондинчик. – Мы на прием опаздываем! Мы уже опоздали! Какие могут быть полчасика, я вообще не понимаю? Что ей нужно от Аркадия, этой кобле?

Альбина сморщилась было, но тут же ей стало смешно:

– Слушай, чего пристал? Никуда твой любовничек не денется. Скажет, чего от него хотят услышать, – и выйдет.

– Да она же его трахаться потащила, я что, не видел? – взвизгнул несчастный. – Трахаться с женщиной! Это… это…

– А по-моему, не так уж это и ужасно, – неуверенно сказала Альбина, которой почему-то жалко стало отставного красавчика. – Некоторые из ваших вообще пол меняют. Значит, женщина – это не так уж плохо!

– Глупости! – авторитетно заявил блондин, осторожненько, кончиком кружевного платочка, вытирая нарядные, будто у девушки, ресницы, увлаженные слезинкой. – От себя не убежишь! Мужская сущность свое берет. Видел я одного такого придурка на Сухаревке. О чем только люди думают?! Ну, была бы хоть внешность подходящая, – он игриво стрельнул глазками, – а то весь прямо-таки топором вырубленный! Одет кое-как, все ему узко, колготки драные, волосы дыбом. Хоть бы парик надел! Естес-сно, от него все порядочные люди шарахаются. А он стоит, бормочет: «Дашенька! Дашенька!..» Это он якобы Дашенька, этот крокодил, вы себе представляете?.. О господи, да вы что? – заверещал он, отшатываясь от Альбины, которая вдруг коршуном налетела на него и вцепилась в руку. – Отстаньте, отстаньте! – затрясся брезгливо. – Это Аркадий у нас в прошлом бисексуал, а у меня убеждения твердые, я окраску не меняю!

– Простите! – Альбина отпрянула и даже руки на всякий случай сунула в карманы. – Извините! Но этого… Дашеньку… вы когда видели?

– Ну, час назад, может быть, минут сорок, – передернул своими прочно окрашенными плечами юнец. – Я как раз там проходил по пути к Аркадию. Да нет, вы ничего не подумайте, я ему верен, у нас вообще любовь! – вдруг залепетал он испуганно. – Я просто мимо шел… ну, надо же знать конъюнктуру, цены, руку на пульсе держать надо…

– …О-о-о! – гулко прокатилось в подворотне эхо, и Альбине показалось, будто вслед за ней несется железный ржавый обруч. Она даже оглянулась. Да ну, глупости, ничего не катится, конечно. И юнец не бежит следом – так и стоит, пригвожденный изумлением после внезапного бегства слушательницы.

Альбина выскочила из подворотни весьма удачно: автомобиль, который как раз проезжал мимо, все-таки успел затормозить, а не сбить ее с ног.

Она рванула дверцу, начисто забыв обо всех страхах по отношению к автомобилям:

– Вы меня не подвезете? Очень срочно! Пожалуйста!

Не дожидаясь ответа, плюхнулась на сиденье.

– На тот свет прикажете? – неприязненно поинтересовался сухощавый, интеллигентного вида водитель. – Рай, ад, чистилище? Куда срочно-то?

Батюшки, какой остроумный! Да и ради бога, пусть остроумничает. Главное, не взрыкнул, чтобы шла вон, и выбрасывать Альбину из машины вроде не собирается…

– На Сухаревку!


Альбина напряженно смотрела в стекло. Скорее, да скорее же! Вроде бы час пик уже закончился, но как много машин на улицах! Все шоссе впереди шевелится, как живое, фосфоресцирующее существо. Конечно, надо отдать должное водителю: он не тащится в хвосте – ловко вписывается в мало-мальски свободное местечко, лавирует, будто каскадер в американском кино про какую-нибудь погоню. То ли сам спешит, то ли отчаянный призыв Альбины так подействовал… А к чему призыв-то?

Первый угар сошел – теперь Альбина могла не только похвалить себя за проворство мышления и действий («И мы не лыком шиты!»), но и задуматься, к чему это проворство приведет. Ехать еще минут сорок, самое малое, так что есть время решить, что делать дальше.

Ну вот, выскочит она на Сухаревке. И, предположим, отыщет нужную фигуру: странную, нелепую, в дурацкой одежде и дырявых колготках. И, опять-таки предположим, узнает то самое существо, которое стало причиной рухнувших на нее бедствий.

А потом? Чего она, собственно, хочет?

На миг все смешалось, замельтешило в голове, мысли как бы ринулись испуганно кто куда, однако эти дни общения с Валерией все-таки не прошли даром: кое-какие обрывочки удалось поймать за хвост, будто чертенят, разбегавшихся от Балды, и даже пригрозить им кнутом логики.

Ей нужно, чтобы этот человек подтвердил: да, тетя Галя прятала его, потому что он ужасно боялся Наиля, в смысле Дениса Акулова, и неведомого Вольта, а также неведомого доктора, который, наверное, и впрямь не доктор. И, быть может, Валерия права: доктор и Вольт – одно и то же лицо. Тогда, в больнице, Альбина могла ошибиться насчет роста (у страха глаза велики), а голос вообще можно как угодно изменить. Ну, это не суть важно. Главное – убедить полицию: эти люди существуют сами по себе, это часть жизни злополучного транссексуала, но никак не Альбины. Она никого не нанимала для теткиного убийства. Она ни в чем не виновата. С нее можно наконец снять проклятущую подписку о невыезде, дать разрешение похоронить тетю Галю и убраться из Москвы восвояси! Вот чего она хочет. Оказаться отсюда подальше! Где угодно, хоть в дремучих (пока еще местами) заволжских лесах.

«Может, вообще лучше отказаться от этого наследства? – подумала вдруг она с проблеском радости. – Тогда они поймут, что у меня не было никаких побудительных причин, и отвяжутся».

Светлый призрак свободы замахал, радостно заплясал впереди, но тут же выяснилось, что это был снежный вихрь, сорвавшийся с обочины и перебегавший дорогу в неположенном месте.

«Ага, вернуться в Нижний и опять жить с мамой, на восемнадцати метрах. А тут какие-никакие деньги светят… и даже очень «какие»! Купить отдельную квартиру (однокомнатную, конечно, чтобы осталось еще съездить в Италию – в Венецию и Рим обязательно, а остальное – как получится) и спокойно подыскать хорошую работу. Можно даже устроиться в больницу, медсестрой, – слабо улыбнулась Альбина. – С моим-то опытом! И вообще, пожить хоть чуть-чуть, не думая каждый день о деньгах!»

О деньгах?..

Ее вдруг будто ошпарило. Боже ты мой… да ведь у нее с собой ни рубля!

Сунула руку в карман, побренчала испуганно. Так и есть, какие-то мелкие железяки. На метро хватит, но заплатить этому молчаливому «чайнику», который с такой готовностью плюнул на все свои дела и повез ее к черту на куличики… Нет, правильно говорить – на кулижки; а куличики, пасхальные ли, песочные ли, тут вовсе ни при чем.

Сунулась в другой карман – но там наткнулась только на прореху в подкладке.

Может, что-то завалилось вниз? И если сейчас ощупать всю шубку по подолу, что-нибудь там да зашелестит спасительно? Хотя бы сотня… Нет, сотни мало. Нужно как минимум триста.

Все мысли о свободе, наследстве, преследовании и транссексуалах вылетели из Альбининой головы. Она смотрела вперед, на сверкающее шоссе, но ничего перед собой не видела: все зрительные рефлексы, чудилось, переселились в кончики пальцев, которыми она лихорадочно прощупывала подкладку.

Увы. Пальцы не видели решительно ничего… в основном потому, что за подкладкой ничего не было.

– Что-то потеряли? – осведомился водитель.

Альбина испуганно повернулась – и наткнулась на его насмешливый взгляд. Пожалуй, он уже давненько вот так, исподтишка, на нее поглядывает. И все, конечно, понял… Однако бросил, сам того не ведая, Альбине спасительный круг, и она им воспользуется.

– Да, – отозвалась с максимальным накалом ужаса в голосе (ей-богу, не стоило большого труда испытать этот ужас!). – Кажется, я потеряла кошелек.

Вот он, способ достойно выйти из положения! Конечно, ни о какой гонке на Сухаревку теперь не может быть и речи, придется выйти здесь – и дальше добираться на метро. Вряд ли то существо будет ждать ее… Но теперь останется только положиться на судьбу.

– Кошеле-ок, – протянул водитель, – это плохо. И много там было денег?

– Ну… рублей пятьсот, наверное, – неловко пожала плечами Альбина, но тут же решила не скупиться: – В смысле, пятьсот одной бумажкой, и еще тысяча разными другими.

– Нормально, – одобрил водитель. – Хватило бы покататься!

– Да, но теперь… – Альбина беспомощно уставилась на него. – Мне очень жаль, пожалуйста, извините, что я вас заставила столько проехать зря, но мне придется сойти.

– Вы же вроде на Сухаревку рванулись, – удивился он. – Раздумали?

Смеется, что ли? Или правда не понял?

– У меня же денег нет вам заплатить.

– Это плохо… – опять протянул он. – А я-то надеялся малость поправить финансовое положение за ваш счет. Ну, нет так нет. Банк лопнул, пассажирка потеряла кошелек… Куды бедному крестьянину податься?

Молотя языком, он, однако, и не думал подруливать к обочине, а, наоборот, вышел во второй, более свободный ряд, и автомобиль ринулся еще быстрее.

– Ладно, сидите, – сказал, заметив, что Альбина нервно ерзает. – На самом деле вы меня ничего делать не заставили. Мне и самому на Сухаревку надо, так что какая разница, одному ехать или с вами? В смысле, я хотел сказать, общество хорошенькой девушки само по себе дорогого стоит!

Альбина недоверчиво уставилась на него. Как он ухитрился разглядеть ее под этой дурацкой шубой? Она, подобно Скарлетт О’Хара, была убеждена, что в бедности невозможно оставаться «настоящей леди», а потому каждый день, снимая итальянские костюмы, в которых работала в витрине, «снимала» и улыбчивое личико, загадочный взгляд, томное подрагивание ресниц… Да, эта милая маска так и пылится где-то там, в стенном шкафу подсобки универмага, рядом с серым клетчатым костюмом, в котором Альбина работала последний раз.

Но все равно – это приятный комплимент, пусть даже сделан из вежливости. Дело не в шубке: здесь слишком темно, чтобы водитель мог ее толком рассмотреть. Вот она, к примеру, видит только рукав дорогой замшевой куртки оливкового цвета, да твердый подбородок, да иногда – промельк светлых глаз. Высокий лоб, крупный нос с аристократической горбинкой… Симпатичный! Главным образом, конечно, потому, что решил подвезти бесплатно.

Такое ощущение, будто она его уже где-то видела. А вот было бы здорово, если бы он сейчас промолвил искательно: «У меня такое чувство, будто я вас уже где-то видел…»

Альбина на всякий случай выпрямилась, чтобы при этих словах глянуть на него свысока, неприступно… а потом, может быть, слегка смягчиться… однако ей не удалось сделать ни того, ни другого: водитель вдруг так крутанул руль, что Альбину прижало к дверце.

Охнув, она выпрямилась и увидела, что автомобиль свернул с шоссе в какой-то неосвещенный проулок и резко сбавил скорость, пробираясь по увалистой дороге.

– Вы что? Вы куда? – вскричала Альбина суматошно, но, подпрыгнув на выбоине, чуть не прикусила язык: проселки, всюду проселки, даже в самой Москве! – Почему вы повернули?

– Да не верещите так, бога ради! – с неудовольствием буркнул водитель. – Через пять минут опять на шоссе выедем.

– А зачем повернули?!

– Там, впереди, пост, – пояснил он, опять поворачивая, на сей раз аккуратнее. – ГИБ… и т.д., понимаете? А это машина не моя – сестры. В моем внедорожнике через десять метров, как выехал из гаража, спустилось колесо, ну а запаска… оно как раз и было запаской. До сервиса от нас довольно далеко, а я спешил. Взял вот, что плохо лежало. – Он ухмыльнулся. – Не хотелось бы влипнуть, потому что документов нет.

– Вон что. – Альбина несколько успокоилась. А кто, интересно знать, на ее месте не перепугался бы? Все-таки у нее со случайными машинами не самые приятные воспоминания связаны. Нормальный человек на ее месте эти самые машины вообще за версту бы обходил… Так ведь то – нормальный!

Водитель не обманул: довольно скоро автомобиль вновь выбрался на шоссе и влился в мелькающий огнями поток.

Альбина откинулась на спинку сиденья и незаметно огляделась, только сейчас осознав, что «машина сестры» – весьма презентабельное транспортное средство. Она, конечно, не разобрала, какую марку взяла на абордаж, однако поймала что-то очень-очень-очень! Прогонистая такая тачка, просторная. Всякие хорошенькие штучки на приборной доске. Рядом с водителем, возле ручного тормоза, лежит дорогой смартфон. Ого! Ну, ясно, почему он так снисходительно отказался от денег. Человек не бедный. Бедные на таких машинах не ездят. Главное, здесь совершенно не пахнет бензином, не чувствуется той специфической автомобильной духоты, от которой Альбину мгновенно начинает мутить. Она так устала, пока ехала на такси с Валерией! «Волга» – это вообще гибель для человека, у которого не в порядке вестибулярный аппарат. Хуже могут быть только «Жигули». «НиваШевроле» Валерии получше, но она сегодня стала на прикол: бензонасос потек.

Так, они едут уже больше получаса. Кажется, скоро финиш. Самое время вернуться к размышлениям: что делать с добычей, если она все-таки еще ждет охотника.

Альбину вдруг взяла тоска: ну что она сможет сделать, в самом-то деле! «И не надо ничего делать! – вспыхнула догадка. – Увижу его – сразу позвоню в полицию, в наше отделение. Хотя… номер-то в мобильнике, а он в сумке, а сумку я не взяла. Ну, просто наберу ноль два. Скажу, что этот транс – ценный свидетель по делу о двух убийствах. А может быть, и вообще преступник. Они должны, должны будут приехать и забрать его!»

Не хотелось даже думать, что будет, если в полиции сочтут, что ничего ей не должны.

Автомобиль мягко подрулил к тротуару. Водитель выключил зажигание, сунул ключ в карман.

– Приехали. Вам ведь сюда надо было?

– Если это Сухаревка, то да, – неуверенно озираясь, пробормотала Альбина: на Сухаревке она была раз или два, и то сто лет назад.

– Сухаревка, не сомневайтесь, – кивнул водитель. – Так что счастливо!

Альбина спохватилась: чего ж это она все сидит да сидит? Неуклюже зашарила по дверце, чувствуя его насмешливый взгляд, неуклюже выползла на обочину, слишком сильно (от робости, так сказать, запинаясь) стукнув дверцей, – и ринулась поскорее прочь, пока он не рявкнул вслед чего-нибудь вроде: «У себя дома в уборной так дверью шарахай!» – и не разрушил иллюзий Альбины, что вот же, бывают все-таки на свете мужчины, которых можно не бояться, а даже наоборот…

Когда она поняла, что иллюзии останутся целы, то немного приободрилась и, спрятавшись за газетный киоск и кусая снег из горсти (ужасно хотелось пить!), начала примеряться к местности.

Местность на первый взгляд выглядела не больно-то оживленно. Конечно, светились витрины, и, совсем как где-нибудь в Париже (Альбина видела фото в альбоме у Валерии), возле цветочной лавочки пестрело в белых пластмассовых вазах великое множество букетов, выставленных прямо на тротуар, под белый, мелкий, люрексово поблескивающий снежок. Несколько насупленных качков сновали туда-сюда с озабоченным видом. Но это совершенно обычная картина жизни. А где же эти, как бы половчее выразиться, жрицы любви? Альбина думала, что окажется среди множества песцовых шуб, лениво фланирующих туда-сюда… подходит девица к приглянувшемуся мужчине, распахивает песец – а под ним сплошной… ничего, словом.

Женщин – или особ женского пола – вообще не видно, кроме самой Альбины. Вдоль тротуара вытянулась вереница роскошных авто. Около каждого переминается великолепно прикинутый молодой человек и так и стрижет глазом проходящих! Иногда делает шаг навстречу, что-то шепчет. Если прохожий идет своей дорогой, с достоинством отступает. Если тот замедляет шаги – разговор продолжается, а потом прохожего препровождают к одной из машин. Распахивается дверца, прохожий вглядывается – и, как правило, усаживается на заднее сиденье, после чего машина уезжает. Впрочем, чаще бывало по-другому: из предложенного авто выбирается девушка и уходит вместе с прохожим либо садится в его машину.

Альбина задумчиво оглядела молодых людей – и чуть ли не всплеснула руками. Это сутенеры! Так вот они какие!

Кстати, ей только на первый взгляд показалось, что на Сухаревке так уж пусто. В очередь, конечно, желающие оттянуться не выстраивались, однако жизнь била немаленьким ключом! Иногда вспыхивали даже конфликты. К примеру, мужчина в длинном темном пальто и огромной, похожей на сугроб, белой шапке выжидательно приостановился – и тотчас к нему со всех сторон понабежали предупредительные мальчики. Последовал проход по машинам, потом переговоры, принимавшие все более оживленный характер. А кончилось все просто неприлично: сутенеры разочарованно разошлись, причем один довольно громко крикнул несостоявшемуся клиенту:

– Тебе, мужик, к эскортницам надо! А еще лучше – иди вон за ларьками бомжих снимай, с твоим-то бюджетом!

Человек в белой шапке, пригибаясь от стыда, торопливо ушел.

«Видимо, тут дорого, – поняла Альбина. – Не для всех!»

Она всмотрелась в темноту, нервно кусая комок свежего снега. А если «Дашенька» где-то за ларьками стоит?

Она свернула за угол какого-то магазинчика, и тут же за углом мелькнула чья-то фигура.

Альбина приостановилась. В этот миг фигура прошла перед скупо освещенным окном. Мелькнул бок оливково-зеленой куртки, показавшейся чем-то знакомой.

Стоп, да ведь это ее великодушный водитель! Идет к задней двери магазинчика. Понятно, какой-нибудь инкассатор – приехал за выручкой, наверное.

Однако парень в куртке не поднялся на крыльцо, а, наоборот, наклонился, пошарил под ним – и с усилием распрямился, пытаясь поднять что-то тяжелое… человека, который сидел на стылой земле, привалившись к стенке.

Альбина умиленно покачала головой. Чтобы господин, разъезжающий на такой-то машине, этак прикинутый, позаботился поднять замерзающего бомжа?! Точнее, бомжиху.

В морозном тусклом полусвете мелькнула крепкая фигура, в которой женского было только обтягивающая юбчонка гораздо выше колен да коротенькая субтильная курточка. Крупная, коротко остриженная голова, грубые черты, неуклюжие ноги…

Альбина ахнула. Это оно, то существо, которое она ищет! И, не дав себе труда подумать, выкрикнула во весь голос:

– Дашенька!


Крик сорвался с губ морозным облачком и был унесен ветром, однако, похоже, его успели услышать и нелепо наряженное существо, и знакомый водитель. Во всяком случае, оба они вздрогнули, замерли и завертели головами, как бы пытаясь понять, откуда донесся крик. Водитель даже сделал шаг в сторону Альбины, как вдруг…

Человек в юбке длинно, мучительно застонал, хватаясь за грудь, словно названное Альбиной имя ударило его в самое сердце. Но этот приступ слабости длился недолго. Уже через миг незнакомец распрямился – и ринулся к водителю с хриплым криком:

– Вот ты где! Теперь не уйдешь!

Тот сделал попытку увернуться, однако поскользнулся и грохнулся во весь рост навзничь.

Удар, видимо, был очень силен: несколько мгновений водитель шевельнуться не мог, и человек в женской одежде навалился на него сверху, схватил за волосы и начал бить головой об лед, приговаривая:

– Молчи! Молчи, сволочь! Молчи!

Да, похоже, ему и впрямь было важно, чтобы противник не мог издать ни звука, потому что одной рукой он зажимал ему рот, а другой пытался ударить посильнее. В результате он мешал сам себе, так что избиваемому удавалось немного ослаблять удары. Водитель даже пытался как-то отбиваться, однако сладить с навалившимся на него более тяжелым и вдобавок взбешенным человеком было невозможно.

«Господи, убьет же! Убьет до смерти!» – мелькнуло в голове Альбины.

Все это время она стояла, прижав руки ко рту, и с ужасом наблюдала картину избиения. Самым страшным, конечно, было то, что эта слепая, неконтролируемая ярость вырвалась наружу от одного ее слова – невинного слова, ласкового имени!

Странно? Да что ж тут странного! Нечто подобное она уже наблюдала – в больнице. Но в тот раз раненая женщина была придавлена болью, слабостью и страхом, а теперь это прошло. Теперь ее обуревают совсем другие чувства. Она уже не боится этого имени, не боится человека, который снова пришел за нею!

Снова… Вот именно! Снова!

Так это получается – что? Водитель, парень в оливковой куртке, – тот самый «доктор»? И Альбина не узнала его?!

В это время упавшему человеку невероятным усилием удалось вывернуться и оторвать от лица вцепившуюся в него короткопалую руку.

– Спать, Хинган! – с трудом выхрипел он. – Спать!

Стриженая голова зависла в яростном протестующем движении, а потом медленно, как бы с неохотой, опустилась на примороженный тротуар. Послышался глубокий вздох… Неуклюжее тело повозилось, сворачиваясь клубком, подтягивая к подбородку колени, на одном из которых – Альбина это отчетливо видела – зияло большое белое пятно: дырка на колготках… Послышался заливистый храп.

Тигр отступил в клетку. Бешеный пес уполз в конуру. Слепая ярость уснула.


Человек в куртке снова бессильно простерся на льду. Грудь его ходила ходуном. Да, победа в этом поединке дорого далась!

Наконец он собрался с силами и начал подниматься. Сперва на четвереньки, потом кое-как разогнулся и, постояв немного на коленях, со страдальческим стоном утвердился на ногах, придерживая поясницу.

Но тут его повело в сторону, и лицо опять оказалось освещено.

Альбина еще крепче зажала рот, глуша крик. Сейчас казалось невероятным, что она могла не узнать его сразу!

«Доктор» медленно повернул голову. Похоже, с губ Альбины все-таки сорвалось слабое восклицание, и он это услышал. А может быть, неким немыслимым чутьем уловил рядом присутствие еще одного врага – того самого, который и выпустил на него неконтролируемую ненависть Хингана?

Альбина не стала ждать, пока его прищуренные, режущие, как лезвия, глаза нашарят ее в темноте. С криком отпрянула и, круто развернувшись, понеслась куда-то, не разбирая дороги, оскальзываясь на каждом шагу и лишь чудом не падая. Страх лишил ее рассудка!

Пробежала мимо освещенных витрин, что-то задев, что-то уронив. Господи, цветы! Примороженные гвоздики жалко захрустели под ногами.

Альбина прорвалась между двумя близко стоящими автомобилями, вылетела на шоссе, бестолково замотала руками, увидев летящие на нее фары… которые со свистом замерли в каком-то полуметре от нее.

Хлопнула дверца. Кто-то подскочил к Альбине, сильно встряхнул, потащил. Ничего не видя, всем перепуганным существом своим почувствовала: не он, и сразу обессилела.

Покорно пошла; покорно упала на сиденье автомобиля. С наслаждением вдохнула стойкий прокуренно-бензиновый аромат.

– Подвинься! – Кто-то бесцеремонно толкнул ее в бок. – А ты чего стал? Поехали, поехали, ну!

Альбину качнуло. Машина тронулась с места.

Человек, сидевший рядом с Альбиной, уставился на нее и раздраженно проворчал:

– Ты что делаешь, скажи на милость? Я тебе где сказала ждать? В метро, в метро, а ты… Если б не Костик этот голубой…

В голосе было что-то знакомое. Альбина постаралась отмахнуться от пляшущих в глазах разноцветных кругов. И все-таки потребовалось на меньше минуты, прежде чем осознала, что рядом с ней сидит Валерия.

* * *

Кавалеров шел к станции через лес. Он так часто проходил этой дорогой, что почти не обращал на нее внимания. Однако сегодня идти по наскольженной тропинке было особенно тяжело. Он то и дело оступался и съезжал в сугробы. Валенки, конечно, высокие, снега не начерпаешь, но до чего же ненавидел он валенки, как они осточертели! А гаденышу и в голову не пришло, что ему может понадобиться другая обувка. По Сеньке и шапка… в смысле, валенки.

«Да ладно, – примирительно кивнул сам себе Кавалеров, – уже вот-вот станция, потерплю как-нибудь до Москвы».

Потерплю как-нибудь, вот именно!.. Его нестерпимо раздражала эта затянувшаяся волынка. Главная глупость – сам во всем виноват.

Кавалеров засмеялся – и оглянулся с тревогой: показалось, это не он хохочет, а кто-то за левым плечом…

Да кому тут быть в эту пору? Гаденыш смылся в Москву, путь свободен в прямом и переносном смысле: на тропе никого. А чему это он смеялся? Надо же, теперь и не вспомнить… Нет, вот, всплыло: что сам во всем виноват. А как же! Виноват – и в причине, и в ее последствиях. Затянул, затянул непомерно свою игру… но это было таким наслаждением! Все, чего он не успел испытать, узнав от Хингана о слишком быстро сделанном деле, он испытывал в течение года, каждый день видя перед собой исхудавшее, постаревшее лицо гаденыша, слыша от него скупые, но полные непомерной боли «сводки» о том, что происходит с его сестрой, матерью, отцом… Вся семья стала мишенью для той пули, которую отлил и выпустил Кавалеров, и он с наслаждением наблюдал, как эта разрывная пуля носится туда-сюда по телу семьи, продолжая растравлять смертельную рану. Император Калигула сказал когда-то своему наемнику-палачу: «Бей так, чтобы жертва чувствовала, что умирает!» Гениально. В этом смысл всякого убийства, всякой пытки. Отечественная история может привести немало примеров на эту тему. Помнится, Кавалеров слышал об одном начальнике лагеря, который обожал встать еще до побудки и, прихватив дубинку, пристроиться у дверей какого-нибудь барака. Причем он был подобен тому снаряду, который несколько раз падает в одну и ту же воронку, поэтому вычислить его утренние маршруты не могли ни с помощью математической логики, ни закономерностей биологии, ни философских измышлений. А в том лагере как раз содержалось немало специалистов во всех этих науках, его даже называли неофициально «могила прослойки». Ведь, по выражению одного из пролетарских вождей, существует только два класса: рабочие и крестьяне, а между ними прослойка: гнилая интеллигенция. Кстати, тот лагерь называли еще и «гнилой могилой». И вот его начальничек, ключик-чайничек…

Кавалеров услышал гудок приближающейся электрички – и зарысил со всех ног. Осталось всего ничего, нельзя, нельзя опоздать! Сам виноват – не хрен было вчера глушить тоску-печаль этой поганью – чимером. Из чего его только гонят? Не иначе, из коровьих лепешек!

Хватая воздух раскрытым ртом, скользя, Кавалеров миновал статую того самого вождя, с которого бури демократических преобразований смыли традиционную серебрянку, и он теперь зиял жутко-серой гипсовой лысиной, по-прежнему сжимая кепчонку в руке.

Кавалеров мимолетно усмехнулся. Уж походил, уж побродил он по просторам необъятной нашей родины, однако, чудится, не бывал на станциях, где не мылся бы под дождями точь-в-точь такой же вождь. Во понаставили, а? Какой-нибудь Хор в Хабаровском крае, Бурея в Амурской области, Салино, Кивак в Сибири, нижегородская Линда, подмосковное Внуково… Это сейчас Кавалеров на поезд спешит, а будь у него свободное время, еще час мог бы станции перечислять. Но, главное, нигде эти памятники не убрали, везде стоит несгибаемый наш, будто ждет реванша.

Ну что же, дело хорошее. Глядишь, и дождется!

Только Кавалерову на это наплевать. На-пле-вать! Сейчас ему нужно как можно скорее в Москву.

Он успел-таки на электричку: заскочил в последний вагон. И даже местечко в уголке нашлось. Повезло – сидел рядом с такими же, каким выглядел сам, мужиками, кое-как одетыми, жестоко страдавшими со вчерашнего похмелья, которое за целый день не нашлось чем поправить. Это было особенно на руку Кавалерову. Никто не обращал внимания на несоответствие затрапезной курточки, валенок и замасленной шапчонки чисто выбритому лицу, цепкому, напряженному взгляду.

Да ну! Кто, что и когда замечал в нем особенного? Обычная одежка – не то бомж, не то бичара. Вот с гаденышем они год живут под одной крышей, уж, казалось бы, можно было глаза разуть, так нет: гоняется за призраками, а около себя ни черта не видит!

Впрочем, Кавалерову это только на руку – погоня гаденыша за призраками. Ведь именно так он нашел Хингана! Обскакал старого пса, ничего не скажешь. Хотя чужими руками жар загребать – тоже хорошее дело. Если у гаденыша все пройдет как надо, Кавалеров уже к ночи получит Хингана в свое полное распоряжение. Однако такой глупости, как в прошлый раз, не спорет! Скорее всего, нынче же ночью Хинган ощутит такое отвращение к жизни, что задавится на собственных колготках… удобнейшая вещь! Надо думать, тогда гаденыш успокоится. И вот тут-то и придет час Кавалерова нанести еще один удар…

Да, кстати, об ударах. И заодно о том начальнике лагеря. Прячась накануне побудки за дверью барака с дубинкой в руках, он, конечно, выцеливал ею макушку зэка – однако отнюдь не того, кто выскочит первым. Под удар попадал последний, самый нерасторопный.

Дубинка падала на череп. Череп лопался, как яйцо. Зэк падал, обливаясь кровью. Труп уносили. Прочие зэки замывали крылечко – и могли спокойно дышать свежим лагерным воздухом до следующего утра.

Для мертвого все кончалось. А живые… живые, наверное, в глубине души завидовали ему. Ведь можно представить, что творилось в бараках по утрам! Как перли они в двери, вылупив глаза, полуодетые, забыв обо всем, кроме единственного желания – жить, вот сейчас, эту минуту – еще жить…

Отрезвление, усталость приходили потом, но побудка… Тут даже Калигула обзавидовался бы. Уж они-то все, зэки, живые и мертвые, каждое светлое утречко чувствовали, что умирают. Да, умел человек развлекаться! Умора, сущая умора!

Кавалеров отвернулся от окна, с трудом расцепил сведенные судорогой челюсти.

В том самом лагере и погиб отец… Когда видел его в Долине смерти, вроде бы не было на голове Кавалерова-старшего кровавой раны. Возможно, умер иначе: нарвался на пулю пьяного охранника, или загнулся с голодухи, или заживо сгнил от цинги. Однако и он каждое утро чувствовал, что умирает…

Теперь то же самое чувствует и гаденыш, и вся его семейка.

Беда только в том, что уж больно швыдкий этот ублюдок. Бегает быстро! Каждый раз успевает проскочить мимо занесенной дубинки, и она падает на чью-то другую голову.

Вот и нынче упадет…

Поезд стал – Москва. Кавалеров зашаркал к выходу, теснясь и толкаясь вместе с остальными пассажирами. С наслаждением глотнул особенно свежего после вагонной духоты морозного воздуха, но недолго длилось блаженство: два каких-то недоростка рядом торопливо затянулись дрянными сигаретами. Пацанов бранили, отмахиваясь от дыма и кашляя. Но тем хоть бы хны: один безостановочно, как заведенный, ругался матом, другой затянул блатную песню.

Кавалеров прислушался и ухмыльнулся презрительно. Новодел! Вот же тема, любимая народом, а? Но что удивительного? В стране, считай, нет семьи, в которой бы кто-то не сидел – долго ли, коротко, – поэтому неосознанное сочувствие к приметам блатного мира в русской крови. От сумы да от тюрьмы… Кто баланды не едал, тот жизни не видал… Хотя, с другой стороны, нет, считай, и семьи, которую не проредила бы война. Однако про войну они не поют, эти отморозки, а вот про Мурку дорогую…

Кавалеров спустился в подвал Киевского вокзала, прошел к автоматическим камерам, нашел нужный номер, набрал код. С наслаждением вдохнул запах хорошей туалетной воды, долетевший из кабинки. Туалетной, мать твою так, воды! Раньше было простое хорошее слово – одеколон. «Тройной», к примеру, или «Шипр», или там «Красная Москва». А теперь – туалетная вода! Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Туалеты ею моют, сортиры, что ли?

Кавалеров неторопливо переоделся: рубашка, брюки, свитер. Дубленочка… Ботинки надевал с особым наслаждением. А куда спешить? На него никто не обращал внимания. Никто! Никому вообще не было до него дела!

Вот так-то. Держаться в гуще народа – и никакая собака не встанет на твой след, потому что след этот будет надежно затоптан тысячью ног.

Прошел к стоянке такси. Сел в машину, назвал адрес. С удовольствием закурил.

Водитель неприязненно зыркнул в зеркальце. А, понятно. Не курит, страдалец. Ну что ж, терпи, служба у тебя такая.

Кавалеров чуть приспустил окошечко. При взгляде на летевший навстречу Новый Арбат невесть почему пришла в голову еще одна байка про Калигулу, не далее как вчера вычитанная, – на даче у гаденыша, между прочим! – в книжке «Жизнь двенадцати цезарей».

Какой-то его сенатор уехал в свое поместье для поправления здоровья, но долго не возвращался. Калигула послал к нему наемного убийцу, заявив, что если не помогает чемерица, то необходимо кровопускание.

Кавалеров дернул в усмешке краешек губ. Необходимо кровопускание… Похоже, что так!

* * *

Германа никто не встретил. Собственно, и не должны были: он не сообщал о своем прибытии. И не только потому, что сам не знал, когда прилетит и прилетит ли вообще. Просто мама в последнем разговоре, когда Герман заикнулся о возвращении, держалась до того странно, что он едва не обиделся. Отделывалась сдержанными репликами: все у всех в порядке, у отца некоторые проблемы на работе из-за финансирования, поэтому его сейчас нет дома, Лада в Москве, уж не знаю, почему ты до нее не можешь дозвониться…

– Кто умер-то? – спросил Герман.

– Что?.. – после паузы слабо выдохнула мать.

– Ну, в Дрюково. Соседка говорила, вы на похороны чьи-то ездили?

– Ни в какое Дрюково мы не ездили, – отрезала мама и, торопливо простившись, положила трубку.

Потом он узнал, что это были ее единственные правдивые слова…

Тогда Герман хмуро смотрел на трубку, потом заставил себя философски пожать плечами. Похоже, мама просто боится его возвращения. Боится возобновления всех тех разговоров, и ссор, и выяснений отношений Германа с отцом, сестрой и зятем, которыми была омрачена вся прошлая жизнь.

Смешно! Это сто лет назад было, с тех пор он стал другим человеком и научился вот так понимающе пожимать плечами. У каждого своя жизнь, и никто не имеет права заступать чужой путь. Эту истину он прочно усвоил, прежде чем решил воротиться. Взрыв странствий кончился! Его жизнь связана с Россией, он хочет видеть рядом с собой родных людей – и ради этого многим готов поступиться, многое в себе переломить.

Однако основным чувством, которое осело в душе после разговора с матерью, был страх. Сначала смутный, почти неосознанный, страх становился все сильнее.

Герман привык усмирять нежелательные эмоции, разлагая их на составные и с каждой справляясь по отдельности. Этот концентрированный страх состоял из трех разных: боязни возобновления старых обид при встрече с родными; боязни дороги – лететь предстояло долго, с несколькими посадками и пересадками, а Герман с детства ненавидел самолеты; боязни женских козней. Намерение покинуть племя Герман держал в тайне от всех, кроме Алесана, и не мог понять, каким образом об этом стало известно каждому. Алесан клялся всеми своими богами и даже крестился православной щепотью, что никому и словом не обмолвился. Однако хижина Германа теперь была с утра и до вечера набита женщинами, которые то уговаривали его не уезжать, цветисто, как это умеют только женщины цветных туарегов, повествуя о своих чувствах; то молча плакали; то приводили детей, прямо или косвенно стараясь обратить внимание на фамильное сходство, которого Герман, как ни тщился, не мог обнаружить. Самые умные желали ему доброго пути, счастья на родине – и в знак искренности пожеланий приносили подарки. Вот этих-то подарков Герман и боялся больше всего! Потому что все они были наговоренные и могли преградить ему путь домой похлеще непроезжих дорог или посольских вывертов с паспортами. Никто из тех женщин никогда не летал самолетом, поэтому заговор на яму в дороге мог иметь самые неожиданные последствия, сработай он на высоте пятидесяти тысяч метров. Так что днем Герман принимал визитерш, а ночами снимал порчу с подарков. Как правило, это удавалось, но иногда их приходилось уносить в лес и прятать в замаскированной ловчей яме. Особенно жаль было слоновьей кожи, выделанной с поразительным тщанием. Это что-то вроде надувной игрушки – если объясняться привычными категориями. Наполненный воздухом слон становился огромным и почти живым: мотал хоботом, хлопал ушами, кивал. Он, наверное, смог бы даже летать, если надувать его теплым воздухом или сжиженным гелием. Можно было представить, в какой восторг пришла бы от такого подарка Дашенька! Увы… это оставалось только представлять, потому что со слоном пришлось расстаться. Герман при поддержке Алесана бился над шкурой две ночи, но там была такая черная энергетика… Совершенно бессмысленно убеждать обиженную женщину, что далеко не все на свете управляется магией, а сердце мужчины – вообще в последнюю очередь. Герман даже пытаться не стал и теперь избегал встреч с Суринаной, как только мог.

Наконец прощальные ритуалы закончились. Алесан проводил друга аж до Каира – у него были дела в русском посольстве, которому теперь, с отъездом Германа, надо было искать нового представителя у лесных туарегов, – и даже поучаствовал в продаже изумрудов. Конечно, у Германа на каждый камень был соответствующий сертификат, подтверждающий право собственности, так что никаких неприятных вопросов у ювелиров возникнуть не могло, однако присутствие величавого Абергама Сулайи ХV, появившегося в Каире пусть и не в боевой раскраске, но при знаках королевского отличия, действовало на менял магически. Так что Герман выручил за свои камни по меньшей мере втрое больше, чем намеревался. Теперь он был отвратительно богат и едва успел до отправления самолета оттащить сумки с деньгами в банк, не то, разумеется, возникли бы проблемы с ввозом такой баснословной валютной суммы в Россию. Себе он оставил только четыре изумруда: самых крупных, самых роскошных, не менее чем в три-четыре карата каждый, чистейшей, ровной окраски. Один предназначался маме, другой – Ладе, третий – Дашеньке ко дню совершеннолетия, однако предъявить подарок Герман намеревался тотчас по прибытии. Четвертый… четвертый не предназначался никому конкретно, однако Герман мог бы с собой не лукавить. Он хотел подарить камень женщине – той, которую встретит в России. С глазами светлыми, будто речная вода… Пора и жениться, в конце концов!

И вот позади тягостное прощание с Алесаном, мучительный перелет на чартерном самолете. Он в России! Однако расслабиться, вдохнув дым отечества, Герману пока не удалось. Выгрузка багажа, таможня, транспортировка…

Герман прилетел в одиннадцать утра, однако с таможенными делами покончил только в четыре. Совершенно одуревший, вышел на площадь перед внуковским аэропортом – и понял, что органически не способен больше думать о багаже. Ничего с ним не сделается, полежит в камере хранения или на каком-нибудь складе. Два чемодана и сумка с первоочередными подарками сестре и племяннице – вот все, что ему сейчас нужно. Приняв это решение, Герман почувствовал себя значительно лучше – и пошел покупать машину.

Он уже давно приметил яркий щит «Автомобили – сразу!» на площади. А на огромном телеэкране, где сменяли друг дружку рекламные ролики, до одури нагляделся на чашечку кофе, около которой лежала дымящаяся сигарета, а рядом был небрежно брошен ключ зажигания. То есть не успеете вы допить свой кофе и выкурить сигарету, как получите ключи от новой машины! Строго говоря, Герман успел выпить две изрядные кружки растворимого «Нескафе Голд», но все равно скорость совершения сделки его удивила. Ровно через сорок минут от аэропорта отъехал новехонький белый внедорожник – собственность Германа Налетова.

Страсть к белым внедорожникам и белым слонам он перенял от его королевского величества, своего дружка, однако асфальтированное покрытие показалось неудобным и слишком твердым по сравнению со всегда мягкими «проселками» джунглей. Или шины были чересчур накачаны? Словом, Герман чувствовал себя за рулем не очень уверенно. К счастью, путь предстоял уже недолгий. Какие-то четверть часа – и слева мелькнул храм Божий (Герман, помнивший его чуть ли не развалиной, ахнул при виде великолепной реставрации), потом с обеих сторон шоссе потянулись домики и домищи Внукова; он свернул вправо, мимо замерзшего озера, – и еще через две-три минуты впереди блеснула оцинкованная железом крыша двухэтажного терема, который в семье Налетовых назывался просто – «дедова дача».

Дедушке Налетову во времена оны подарил эту дачу какой-то большой энкавэдэшный начальник: за то, что молодой доктор разгадал тайну смерти начальниковой жены. Случилось это в Горьком, однако когда начальника перевели в Москву, он потянул за собою полюбившегося врача – и здесь одарил его по-царски: родовым имением. Почему-то ни дед, ни бабушка ту дачу не любили, хотя место было красивейшее, а вокруг дома стоял великолепный сад. При первой возможности старики вернулись в Горький. После их смерти дача отошла внукам, Герману и Ладе, потому что отец не хотел иметь ничего, что удерживало бы его в Москве: он на дух не выносил столицу. Близнецы время от времени навещали свою замечательную собственность, однако, когда Лада вышла замуж, дача опять оказалась востребована: у Кирилла в Москве не было квартиры, а жить с матерью он не хотел. Но и после ее похорон Смольниковы предпочитали поместье во Внукове двухкомнатной панельной хрущобе. Для присмотра за домом и садом всегда можно было кого-то нанять. Сожительница теперешнего сторожа готовила и убирала. То есть Герману не грозило отпирать пустой нетопленый дом и давиться на ужин холодными консервами.

Да это его не особо и волновало. Куда больше он побаивался встречи с сестрой и зятем… только предвкушение Дашенькиной радости при виде удивительных подарков успокаивало и тешило душу.

Однако волноваться или радоваться оказалось не с чего: на даче его встретил только сторож.

Он узнал приезжего сразу, хотя они никогда не виделись. Но все-таки Герман с Ладой были близнецы, да и на даче, конечно, имелось множество его фотографий. Сам же Герман знал сторожа только по телефонным переговорам и теперь с любопытством разглядывал невысокого седоватого мужика с хитроватой физиономией.

– Герман Петрович! – бормотал сторож Никита Семенович, кругами ходя вокруг гостя и с женской суетливостью всплескивая руками. – Герман Петрович! Как снег на голову… Покушать? Баньку? Хотя чего же я спрашиваю, голова два уха? Сей же минут готово будет!

– А где все? – нетерпеливо спросил Герман. – В Москве, что ли?

– Кирилл – да, в Москве, – кивнул Никита. – А Лада – с родителями, в Нижнем.

Помнится, еще тогда Герману показались странными эти слова – «Лада с родителями». Сторож почему-то не упомянул про Дашеньку. Но мысль мелькнула – и погасла, придавленная внезапно навалившейся усталостью. Вот же невезуха! Но сам виноват. Зачем свалился без предупреждения? Не дозвонился – так хоть телеграмму отбил бы о возвращении блудного брата. Теперь вот езжай к Кириллу или прямиком в Нижний, а ведь так хотелось поесть и отдохнуть!

И тут Герман понял, что сам усложняет себе жизнь. С каких щей он должен мчаться с визитом к Кириллу в Москву? И где, на каких скрижалях обозначено, что в Нижний надо отбыть именно сегодня, а не завтра? Один день роли не играет, тем более если впереди маячит призрак баньки, а также бутылочки джина под жареную картошку и копченый окорок антилопы мболоку, мясо которой вкуснее всех на свете свинин и баранин.

– Готовь ужин, топи баньку, Семеныч! – хлопнул в ладоши. – Выпьем со свиданьицем!

Тот слабо улыбнулся – и торопливо ушел.

«Черт, какой-то он странный, – подумал Герман. – Заболел, что ли?»

Это его не столько огорчило, сколько раздосадовало. Не в том он был настроении, чтобы выслушивать чьи-то жалобы на жизнь, подробные описания хворей. Это же просто клиника какая-то: стоит в компании оказаться врачу, как непременно кто-нибудь станет просить медицинского совета. Причем подробнейшим образом живописуя все симптомы своей болезни!

Однако обошлось. Никита Семенович молчком истопил баньку, но сам туда не пошел. Зато когда Герман выполз на свет божий, на столе уже пыхтела огромная сковорода с жарехой, причем джин с копченым мясом потерялись среди множества настоек и домашних солений. Из вежливости Никита Семенович поначалу взялся за джин, ну а Герман вплотную занялся кедровочкой.

Налито было по нормальному русскому граненому стопарю, пить – за себя, любимого, за свое долгожданное возвращение! – пришлось до дна. Да, это вам не интеллигентный «Бифитер»! Аппетит вспыхнул, как сверхновая, и Герман накинулся на еду, ну а Никита Семенович знай следил, чтобы его рюмка не пустовала – но и не стояла наполненной слишком долго.

Умяв нечеловеческое количество одуренно вкусной еды, Герман вдруг сообразил, что работает челюстями практически в полной тишине и покое. Оно конечно, когда я ем, я глух и нем, но не до такой же степени! Никита Семенович не только не жаловался на хвори, но вообще помалкивал, только провозглашал сакраментальное «Н-ну!», прежде чем сдвинуть рюмки. Тамадой вынужденно был Герман, провозглашавший тосты за мать, отца, Ладу, самого Никиту Семеновича… Да что же это со сторожем?

И вдруг Герман понял, что именно. На хозяйстве сторож в одиночестве! А где же его подруга жизни? Неужели прошла любовь? На мужике просто лица нет, и пирушка ему скорее не в радость, а в тягость. Да не померла ли эта самая Тамара Константиновна (вроде бы именно так ее звали)? Похоже, гнетет сторожа сильная боль, но как бы это дело похитрее выяснить?

Почему похитрее? Надо прямо спросить, вот и все.

Он спросил – и был поражен ответом. Никиту Семеновича так и перекосило отвращением.

– Шалава! – буркнул он, утирая рот рукой.

Герману бросилась в глаза татуировка: восьмиугольный черный перстень в белым ободком. «Сидел, что ли? Или просто шалости молодости?»

– Про таких говорят: до старости память девичья. Уснула с одним, проснулась с другим, а как зовут, ни того, ни другого, не помнит.

Горечь своих слов Никита Семенович заел изрядным ломтем нежной, сладковатой мболоку. А у Германа отлегло от сердца. Он с улыбкой поднял рюмку, дождался, пока Никита Семенович сделал то же, – и провозгласил:

– А теперь – за Дашеньку! За мою единственную и ненаглядную, хоть ни разу еще не виденную племяшку, которую я люблю всем сердцем!

Это уже выпитое язык развязало, потому и получилось столь витиевато. А что, разве не правда? Как-то впервые Герман понял: если бы хоть одна из тех чернокожих красавиц привела к нему не гипотетического сына, а дочечку… может, он так и не уехал бы из Африки! Смутясь, потянулся к сторожу – чокнуться за Дашеньку, да позвончей! – но тот медленно отвел свою руку и глаза отвел, а потом вылил водку в рот, и Герман услышал перестук его зубов по краю стопки.

Ну, не хочет чокаться – и не надо. Герман ахнул стопарь залпом, да крепчайшая настойка, зараза, пошла не в то горло. Умелым сокращением мышц Герман вернул ее на место – только покашлял немножко. В задумчивости повертел вилкой над грибами и капустой, выбирая, куда ткнуть, – и вдруг его лица точно бы порыв студеного ветра коснулся.

Страшно стало чего-то, да так, что рука затряслась, упала на стол, будто чужая. Посмотрел в глаза Никите Семеновичу – но не увидел их, расплывшихся слезами.

Тот плакал не так, как плачут мужчины, – медленно, тяжело, скупо. Слезы обильно лились по морщинистым щекам, словно прорвались наконец на волю. Наверное, сторож их и впрямь долго сдерживал, копил – да вот и кончились силы!

Герман сидел, как дурак, глядя на Семеновича чуть ли не с разинутым ртом, не то чтобы ничего еще не понимая, а просто не желая понять. Что-то протестующе бурлило в душе: эти слезы, эта боль, стиснувшая сердце, это молчание, повисшее в кухне и таившее в себе какие-то страшные открытия, – все это никак не вязалось с тем настроением радостного, полудетского предвкушения счастья, в котором он пребывал уже несколько месяцев с тех пор, как решил вернуться домой – и смог наконец осуществить свое решение.

«Не надо, не хочу ничего знать, это несправедливо!» – чуть не вскричал он тонким голоском обиженного мальчика, но вместо этого выдохнул, сам себя не слыша:

– Что с Дашенькой?

Никита Семенович перекрестился; давясь слезами, неловко прикрыл рукой свое искаженное мукой лицо.

Герман зажмурился, чувствуя, как холод, оледенивший лицо, завладевает всем телом. Кровь стучала в висках, и за этим стуком неясно различались какие-то чужие голоса, перебивавшие друг друга:

– Вечный покой!

– Царство небесное!

– Вечная память!

– Земля пухом!..

Герман зажал уши руками, вскочил, глядя по сторонам, но ничего не видя: все вокруг застилала кровавая мгла.

Не горе ощущал он в эту первую минуту, не печаль, выбивающую слезы, – лютую ярость.

Врачи!..

Врачи, мать вашу! Целое семейство врачей, да не простых – потомственных! Сейчас Герман как-то забыл, что врачами в семье были, собственно, только отец да он, у матери и сестры – другие профессии. С детства он привык ощущать себя частью некой могучей исцеляющей силы – и внезапно, словно впервые, столкнулся лицом к лицу с ее полнейшим бессилием. Разумеется, сталкивался и раньше, однако это никогда не было так… навылет!

Это все потому, что Лада с дочерью жили в Москве, в ненавистной Москве, где никому ни до кого нет дела! Если бы Дашенька заболела в Нижнем, ее дед смешал бы небо с землею, но вытащил бы внучку! А здесь Лада, эта высокомерная, самоуверенная дура, конечно, таила болезнь дочери до последнего, пока не стало поздно, – только бы не огорчить родителей. Вот и… страшно даже подумать, что с ними происходит теперь!

И все они, сговорившись, таили происшедшее от него. До Германа вдруг, с внезапностью удара, дошло, что те «похороны или поминки в Дрюково», о которых говорила по телефону соседка, на самом деле были похоронами Дашеньки… которые скрыли от него, как скрыли и ее болезнь.

Почему, ну почему, о господи?! Ведь он не раз писал отцу о том, сколько узнал в Африке, чему научился! Или старший Налетов оказался просто не способен поверить в знания сына, в его новые, ни на что привычное не похожие умения? И позволил девчонке умереть, а ведь Герман наверное, сумел бы…

Их всех могло оправдать только одно: Дашенька умерла внезапно, никто ничего не успел бы предпринять для ее спасения, разве что Господь Бог, да ведь у Него столько забот! Разве уследишь за каждой умирающей девчоночкой… но вся штука в том, что Дашенька была не каждой, она была единственной радостью на свете. Ради нее Герман даже смог забыть ядовитую ненависть к Кириллу, который…

В него словно выстрелило догадкой. Кирилл! В нем, как всегда, корень всех бед. Кирилл… это он, конечно, гнул свой московский форс, не позволяя Ладе обратиться за помощью к семье. Это все из-за него…

– Кирилл! – крикнул, изо всех сил ударяя кулаком в стену. Разноцветные искры боли вспыхнули перед глазами, но разве это боль? По сравнению с тем, что раздирает сердце…

– Кирилл! Тварь подзаборная! Ох, гадина! То-то сидишь в Москве, отсиживаешься, не поехал в Нижний! Боишься, боишься?.. Будь ты проклят, будь ты… Это ты, это все из-за тебя!

Он и сам не знал, что выкрикивал в пароксизме горя. Алкоголь так обострил переживания, что еще диво, как это Герман не забился в истерическом припадке. Не видел ничего, не слышал, и много, должно быть, прошло времени, прежде чем из красной пелены выплыло чье-то лицо, искаженное гримасой отчаяния.

Герман замахнулся было – заехать лицу в ухо, – но что-то знакомое проглянуло в пляшущих чертах, услышалось в хриплом голосе, который назойливо жужжал:

– При чем тут Кирилл? Да он сам едва не умер с горя… Никого нельзя винить, кроме тех гадов гадских… Каждый из нас свою кровь по капле отдал бы, чтобы ее оживить, но поздно, поздно было! Когда ее нашли, она уже мертвенькая была… давно уже…

Герман оперся на стол, невероятным усилием собирая перед глазами расползшееся пространство.

– Нашли? – прохрипел. – Как это?

Никита Семенович беззвучно пошевелил губами, в отчаянии глядя на Германа.

– Как это – нашли? – повторил тот. – Как она умерла?

Подавился последним словом. Думал, это самое страшное, что довелось произнести в жизни!

Ничуть не бывало. Самым страшным оказалось то, что довелосьуслышать в ответ:

– Убили девоньку. Изна… изнасильничали и убили.

* * *

Да, это был еще тот вечерок…

Альбина никак не могла очухаться – до такой степениникак, что уже и водитель начал дергаться, с ненавистью оглядываясь на заднее сиденье, где она причитала и всхлипывала, и кончилось все это тем, что такси только чудом не поцеловалось со встречным «Мицубиси». От страха водитель вспотел так, что в кабине стало вовсе нечем дышать. И, видимо, идея расстаться возникла разом и у таксиста, и у Валерии, потому что, когда автомобиль резко приткнулся к тротуару, она уже невозмутимо протягивала шоферу деньги.

По счастью, рядом оказалось совсем пустое маленькое кафе, и молодые женщины еще долго сидели там, бесконечно попивая чай с лимоном и поедая горячие бутерброды с сыром и луком в таком количестве, которое их и пугало, и смешило. Но не зря кто-то умный сказал, будто углеводы – лучшее успокоительное, а их было принято более чем достаточно. Наконец даже Альбина успокоилась настолько, что смогла описать события этого вечера вполне связно.

– Да уж, – сочувственно кивнула Валерия, – неудивительно, что ты лишилась рассудка. Хотела бы я знать, кто его не лишился бы! Однако увы, эта линия нашего расследования снова зашла в тупик. Всего-то и радости, что узнали: этого бабского мужика зовут Хинган… Ну что ж, новая работенка для Севочки, а если он не согласится, то золотоволосый хакер, уверена, не прочь будет заработать прибавку к стипендии. Кстати, ты, случайно, не запомнила номер или марку машины того доктора? – с надеждой глянула она на Альбину, однако та уныло покачала головой:

– Я в них ничего не понимаю. И он же говорил, это машина сестры, а не его…

– Ну, бог с ними со всеми! – великодушно махнула рукой Валерия. – Теперь слушай, что скажу. Аркадий-то, этот ваш Бузмакин, оказался мальчик что надо: милый, покладистый… хе-хе!.. и словоохотливый. Адресочек Катюшкин запросто вынул из штанов вместе со своим…

Она осеклась, заметив выражение Альбининого лица. Откинулась на спинку, закурила, усмехнулась:

– Сама не пойму, почему мне доставляет такое удовольствие тебя эпатировать. Это просто садизм какой-то.

– Эпа… что? – неуверенно переспросила Альбина.

– Ты где училась, барышня? – осведомилась Валерия. – Или на филфаке таких словов не проходят? Эпатировать, если совсем просто, – в краску вгонять.

– А что, вогнала? – Альбина прижала стылые пальцы к горячей щеке.

– Ого! – покивала Валерия. – Ты, что ли, и впрямь решила, будто мне с этим гомиком потрахаться невтерпеж сделалось? Брр! – Она так передернулась, что чашка заплясала на блюдце. – Но помнишь, что я говорила о нетрадиционных методах расследования? Вот и пример. Аркаша так жаждал от меня отделаться, что слова сыпались из него, как горох из дырявого пакета!

– Я и не предполагала, что он такой ерундой отягощает свою память, – удивилась Альбина. – Это же надо – помнить адреса манекенов!

– Не отягощал и не помнил. Все было записано в блокноте. На случай, если девицы вдруг слиняют, прихватив что-нибудь из витринного имущества.

– Ф-фу! – с выражением сказала Альбина.

– Фу, фу, – охотно согласилась Валерия. – Однако нужное «фу» и полезное. Благодаря этому «фу» мы теперь можем отправляться в Измайлово, искать там переулок Капитанский, дом четыре А, квартиру шесть – и глаза в глаза спросить твою подружку, зачем она тебя подставила. И главное, кому!

– Ага, так она тебе и скажет, – буркнула Альбина, вновь впадая в уныние и размышляя об очередной порции углеводов. – Если уж в полиции не сказала…

– А мне скажет, – непреклонно кивнула Валерия.

– Что, ты ее тоже за всякие места хватать будешь? – не удержалась Альбина от попытки поехидничать, и ответом ей было возмущенное фырканье:

– Разве ты еще не заметила, что у меня совершенно нормальная ориентация? Я даже розового ничего не ношу – чтоб не думалось. И не переживай: для Катюшки у меня другие приемчики припасены, да столько, что со счета собьешься!

– С удовольствием погляжу.

– Поглядишь, не переживай, поглядишь!


Увы, не удалось.

Начать с того, что среди бесчисленных и практически одинаковых «сталинок» Измайлова этот Капитанский переулок они искали невообразимо долго. Одно за другим гасли окна. Все-таки шел уже одиннадцатый час, люди ложились спать. Фонари, как водится, почти не горели, и Валерия с Альбиной ноги сбили, мотаясь от дома к дому и всматриваясь в неразличимые таблички. И вдруг будто в другой город прорвались. Среди многоэтажек протянулась короткая изломанная линия деревянных двухэтажных бараков с палисадниками, заваленными снегом, в которых сухо шелестели под ветром плети прошлогоднего хмеля. Что другой город! Мир другой, время иное!..

Здесь не светило вообще ни одного фонаря, и пусто было, как на кладбище.

– Эй, не скажете, где дом четыре А? – крикнула Валерия какой-то смутно различимой фигуре, которая моталась по тротуару, метя сугробы полами. Не ответив, фигура ввинтилась в подворотню и исчезла.

– О, дьявол, пьян, как фортепьян! – ругнулась Валерия. – Да здесь только по пьянке и можно разобраться!

Примерно через четверть часа они нашли-таки дом четыре, однако четыре «а» почему-то оказался не только на противоположной стороне, но и на другом конце проулка.

– Там уже спят, наверное, – прошептала Альбина, глядя на слабое голубоватое свечение между шторками второго этажа.

– Ничего не спят, а очень даже телевизор смотрят, – подбодрила Валерия. – Не дрейфь, прорвемся!


– Кто там? – спросил певучий женский голос из-за двери с огромной цифрой «шесть», намалеванной на ободранной клеенке.

– Нам бы Катерину, – с чарующими нотками отозвалась Валерия. – Скажите, нас Бузмакин послал.

– Нет, не скажу, – вздохнула женщина за дверью.

– Почему?! – озадачилась Валерия.

– Нету Катерины. Ушла где-то минут двадцать назад, но обещала скоренько вернуться. Так что можете ее подождать.

– Что, прямо здесь? – с ужасом воскликнула Валерия, озирая тесную площадку, уставленную сундуками, ящиками и воняющую кошками и гнилым луком.

За дверью громко вздохнули, потом защелкали замки.

– Заходите уж, – недовольно сказала маленькая полная женщина в нелепом тренировочном костюме, валенках и толстой мохнатой шали. – Не раздевайтесь – у нас студено. Трубу прорвало, топят еле-еле. Конечно, ежели мороз, обязательно должно чего-нибудь прорвать…

– А вы Марина Алексеевна? – с улыбкой перебила Валерия, боком протискиваясь в загроможденную шкафами прихожую. – У вас Катя комнату снимает, да?

– Да, проходите вон туда, – улыбнулась и Марина Алексеевна. – Раз вы из магазина, Катя, наверное, не будет сердиться, что я вас пригласила. А то неделю или дней десять назад к ней из полиции приходили, так она ужасно ругалась, что я их на порог пустила, даже съехать собралась.

Полиция? Альбина нетерпеливо вздохнула. Это интересно!

– Но, вижу, съезжать она все-таки раздумала, – кивнула Валерия, одобрительно оглядывая чистую и довольно уютную комнатку. – Ох, какая прелесть!

Да, для тех, кто ценит советское ретро начала пятидесятых, это была не комната, а райский уголок: плюшевые шторы, вязанная крючком скатерть на круглом столе, массивный гардероб с цветными стеклами, гобелен с быстроногими оленями над железной кроватью с шишечками… Модница Катюшка совершенно не вписывалась в этот замшелый интерьер.

– Да, из такой симпатичной комнатки и впрямь неохота уходить! – Лживо улыбаясь, Валерия осторожно уселась на венский стул и выпрямилась, стараясь лишний раз не качнуться.

Альбина последовала ее примеру, но тотчас поняла, что отдохнуть вряд ли удастся: сидеть приходилось в основном на собственных ногах.

– Да и дешево я беру, просто даром! – подхватила Марина Алексеевна. – По Катюшкиным, деньгам самый раз.

– Ну, вроде бы у нас в универмаге очень неплохо платят, – весьма натурально обиделась Валерия.

– Неплохо, неплохо, – закивала хозяйка. – Однако это для серьезного человека, а для такой свиристелицы, как наша Катюшка, все будет мало.

– Ну, молодая, легкомысленная, понять можно, – снисходительно улыбнулась Валерия.

– Можно?! – возмущенно всплеснула руками хозяйка. – Да, к примеру, тратила бы она все на тряпки свои – это да, это понятно. Но когда девчонка мантулит день-деньской, а вечерами колготки зашивает, чтобы новые не покупать, чтобы побольше деньжат отдать этому своему проклятущему Дениске, – это как, тоже нормально?

«Бог ты мой! Катюшка носит штопаные колготки!»

Это потрясающее открытие на какое-то время вышибло из головы Альбины все прочие мысли, особенно когда вспомнился каракулевый свингер. Она бросила изумленный взгляд на Валерию, и вдруг до нее дошло, отчего та мгновенно притихла, словно затаилась, отчего заблестели ее глаза и напряглись губы.

«Отдавать все деньги своему проклятущему Дениске!» – так сказала квартирная хозяйка. А в этой истории один только Дениска – Денис Данилович Акулов, родом из Казани, называвший себя Наилем. И сказать «своему Дениске» – все равно что сказать «своему Наилю»… Так, значит, Валерия права и Катюшка должна знать о событиях того страшного вечера куда больше, чем казалось Альбине!

– Денис – симпатичный парень, – с дразнящей улыбкой молвила Валерия, обводя округлым движением стены, сплошь увешанные фотографиями вышеназванного Дениса.

– Сим-па-тич-ный! – с сердцем передразнила Марина Алексеевна. – Все, что в нем симпатичного, – это глаза. И сам он кобель, каких мало. Дура Катюшка все надеялась, что он женится на ней, а я ей что говорила: таким жены нужны, только чтобы передачи носить.

– Куда? – наивно хлопнула ресницами Валерия. – В больницу, что ли? Не знаю, он как-то не произвел на меня впечатления больного…

– В больницу! – уничтожающе блеснув глазами, перебила Марина Алексеевна. – В какую, к свиньям, больницу?! В тюрьму передачи, в этот… ШИЗО или СИЗО, уж и не знаю, как оно зовется!

Альбина, забывшись, откинулась на спинку, и стул угрожающе заскрипел. Она торопливо выпрямилась; расстегнула крючки шубки: что-то жарковато вдруг стало! Прямо даже странно: эта тетка тут словно бы сидела в засаде, готовая выпалить в них мощным залпом информации. Странно, что полиции не удалось выбить из нее никаких сведений. Ведь в таком случае все давным-давно встало бы на свои места: и насчет отношений Катюшки с Наилем, и насчет «кровавых замыслов» Альбины. А может быть, хозяйку спросить просто не удосужились? Или она была не в настроении откровенничать? Буркнула, к примеру: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю!» – и закрыла рот на замок. А сейчас, значит, оказалась в настроении? Почему, интересно знать?

Альбина внимательнее пригляделась к хозяйке. Она чем-то возбуждена. Что-то ее вывело из себя… и дело не в лисьих хитростях Валерии: неожиданные гостьи появились как раз вовремя, чтобы выслушать то, что и так распирает Марину Алексеевну, так и рвется с языка!

Валерия, похоже, устала балансировать на шатком стуле: поднялась и отправилась вдоль стен, разглядывая фотографии.

– С ума сойти! Всюду наш герой! Альбина, ты глянь. Марина Алексеевна совершенно права: Катюшка от него совершенно голову потеряла!

Да уж… На каждом снимке мелькала эта парочка: Катюшка и Наиль, в смысле Денис. Они стояли рядом или сидели, они обнимались или целовались, они мчались на мотоцикле, валялись на пляже, выпивали в компании… Альбина только головой покачала: интересно, куда смотрел тот опер, когда навещал Катюшку? Неужели он не обратил внимания на эти фотки, с каждой из которых скалит зубы Наиль, столь подробно описанный Альбиной? Хотя, строго говоря… Этот парень с фотографий напоминает убийцу весьма отдаленно. Оказывается, без типичной шапки и типичной куртки он выглядит как вполне нормальный, симпатичный человек, и даже восточные черты его лица почти не обращают на себя внимания. Вполне русский парень, светловолосый такой. Правда, глаза темные, ну и что? У самой Катюшки тоже темные глаза, так это ведь не значит, что ее звать какой-нибудь Наилёй!

– О, вот этого дядьку я знаю, – оживилась Валерия, бесцеремонно откалывая со стены фото, на котором Денис, сидящий за рулем приснопамятного «Форда», был запечатлен в компании Катюшки в большой белой шапке и мужчины лет тридцати пяти в длинном черном пальто. – Это… тьфу ты, забыла! У него еще такое прозвище смешное: то ли Переворот, то ли Кувырок… ну, какое-то такое иностранное словечко.

Если Валерия и Альбина ожидали, что хозяйка поймается на удочку и ляпнет «Вольт!», они ошиблись.

– Никакой он не Кувырок! – обиделась Марина Алексеевна. – Это очень приличный человек, Кирилл Игоревич Смольников, Денис у него в прошлом году шофером работал. У него как раз тогда дочечка умерла… Дениска хоронить помогал, все, помню, возил его на кладбище. После этого случая Кирилл Игоревич сам не свой стал, все дела забросил. Фирма его, можно сказать, развалилась, Дениска тоже ушел. Но ему как-то не удавалось ни на одну работу толком устроиться, жил, считай, за Катюшкин счет, тунеядец поганый.

– А по-моему, зря вы так, – зевнула Валерия, прикрывшись снимком, а потом рука ее совершенно естественно скользнула в карман… и вынырнула оттуда уже пустая. – В конце концов, он у нее первый или последний, что ли? Таких Денисок еще будет-перебудет! Мужчины для женщины – только вехи на дороге жизненного опыта, этапы, так сказать, большого пути!

– Ну, может, вы и правы, – неохотно согласилась Марина Алексеевна. – Может, и она так же думать станет. Особенно теперь…

Лицо ее омрачилось, и в этот миг совершенно так же омрачилось лицо Валерии, как если бы оно было не чем иным, как зеркалом, которое трепетно воспроизводило все нюансы отображаемого.

– Да уж, особенно теперь, – вздохнула Валерия. – Катюшки уже третий день нет на работе. Переживает, конечно…

– Переживает, дура! Нет, это какой же дурой надо быть, чтобы о таком барахле переживать! – всплеснула руками Марина Алексеевна. – Я ей сто раз говорила: «Ну куда, куда эта собачья радость денется? Небось напился в дрезину, лежит где-нибудь, головушка с похмелья растрескивается…»

Она собрала лицо в складки, очень живописно изображая, как мается с похмелья Денис, и пропустила молниеносный обмен недоумевающими взглядами между Валерией и Альбиной.

Интересно получается! То есть всезнающая Марина Алексеевна не имеет представления о том, что случилось с Денисом Акуловым? И, судя по всему, об этом не подозревает и сама Катюшка. Он просто пропал куда-то… пропал! В один прекрасный день ушел – и не вернулся…

Катюшка беспокоится. А не потому ли она так беспокоится, что сердце беду чует? Или совершенно определенно знает, что Денису предстояло опасное предприятие? Секундочку… у Альбины даже дыхание перехватило от внезапной догадки. Секундочку! Денис был убит на квартире, которую сдавал Гаврилов. Он, как и Валерия с Альбиной, решил проверить, не может ли там прятаться загадочный Хинган, – и, очевидно, наткнулся и на него, и на пулю. В это время Гаврилов терпеливо сидел у себя дома и ждал какую-то звонкоголосую дамочку, назначившую ему встречу. А не сама ли Катюшка по указке Дениса звонила, чтобы задержать простодушного Гаврилова дома – и обеспечить своему опасному любовнику свободу действий? Но она до сих пор не знает, чем все это закончилось, и недоумевает по поводу исчезновения Дениса, и переживает…

По азартному блеску глаз Валерии Альбина поняла, что подруга думает о том же. Да, похоже, дело обстоит именно так. Бедная Катюшка, какое же горе ее ждет! Альбина жалостливо свела брови, но тут же вспомнила: Катюшка-то ее не пожалела! И даже если бы Наиль прикончил ее тем вечером, не больно-то сокрушалась бы. Вот и бывшую подружку жалеть нечего. Птице такого полета, как Денис, непременно быть подбитой: не раньше, так позже. И Катюшка должна была предполагать, что ее ждет, когда связалась с таким подонком.

– Мы вам, наверное, жутко надоели, – отвлек ее от размышлений голос Валерии. – Что же это Катюшка не идет да не идет! Может быть, она к этому своему Денису поехала, как вы думаете?

– К Денису? – усмехнулась квартирная хозяйка. – Да знай она его адрес, уже двадцать раз туда съездила бы. Вот сегодня день у телефона просидела, ожидая, что он позвонит, у меня все нервы вымотались, на нее глядя… Не беспокойтесь: вот-вот вернется. В конце концов, выскочила она в чем была, ноги без чулок в сапоги сунула да на халат шубейку набросила.

– Куда выскочила-то? – вскинула брови Валерия.

– Да к этому дядьке. Небось решила, он ей что-то про Дениску скажет, то-то разлетелась! Он минут за пятнадцать-двадцать до вашего прихода заявился, пошептался о чем-то с Катюшкой (она ему и открывала, я его даже не видела), она и говорит: «Я сейчас на два слова выйду!»

– Ну, за это время можно было не два слова, а несколько речей произнести, – рассеянно проговорила Валерия, в последний раз обегая комнату взглядом, и вдруг нахмурилась: – Погодите-ка. Если она выскочила «на два слова», мы на нее должны были в подъезде наткнуться, верно, Альбина? Однако никого не заметили. И машины около дома не видно было. Куда же Катюшка отправилась в такую стужу, на ночь глядя, без чулок и в халате?

– И правда, – озадачилась Марина Алексеевна. – С тех пор чуть ли не час прошел. Разве что они в другой подъезд пошли поговорить, хотя зачем бы?

– Может быть, – кивнула Валерия, устремляясь к выходу. – Конечно, конечно, там мы ее и найдем. Пошли, Альбина. До свиданья, Марина Алексеевна, спасибо за приют.

– Я Катюшке скажу, что вы приходили! – донеслось до девушек, и наверху захлопнулась дверь.

Валерия быстро застегивала дубленку. Она не спешила выйти из подъезда, а внимательно всматривалась в темные углы за ящиками и под лестницей.

– Ты чего ищешь? – нетерпеливо спросила Альбина, которую просто-таки выворачивало от спертого многолетнего духа этого неприглядного человеческого жилья. – Думаешь, Катюшка сидит где-нибудь, от нас прячется?

– Или лежит, – буркнула Валерия, с силой ударяя в дверь подъезда и едва не падая с обледенелого крыльца. Ловко удержавшись на ногах, она побежала по дорожке к другому подъезду, а Альбина, то и дело оскальзываясь, – за ней.

«Или лежит… Или лежит…» Эти небрежные слова Валерии толклись в голове, словно пылинки в солнечном луче. Только эта пляска наводила ужас.

Вбежали в подъезд. Там, почудилось, было еще темнее, чем в первом, и запах стоял еще тошнотворнее: где-то жарили лук на растительном жире.

– Придержи дверь, – велела Валерия, прикрывая нос шарфом (и ее достало!). – А я посмотрю тут.

Альбина с силой оттянула дверь на крыльцо. Лунные, снежные блики слабо рассеивали дурно пахнущую темноту, поигрывая на грязном полу, посверкивая на поверхности какой-то темной лужицы. Валерия тоже обратила на нее внимание. Постояла, пригнувшись; потом шагнула в сторону и тихо выдохнула:

– О боже мой! – вглядываясь под лестницу.

В ту же минуту оказалась рядом с Альбиной и чуть не сшибла ее с крыльца:

– Пошли. Быстро! Да не стой ты столбом!

Она побежала к выходу из палисадника.

– Что там? Куда ты? – бестолково выкрикивала Альбина, едва поспевая следом.

Валерия остановилась, сжала руками голову:

– Да. Да, куда я? Надо позвонить, я где-то тут видела телефон… Нет, лучше подняться к Марине Алексеевне.

– Да что там такое? – выкрикнула Альбина, отшатываясь в сугроб, чтобы не столкнуться с мечущейся Валерией.

Та полуобернулась на бегу:

– Там… она.

– Катюшка? – прошелестела Альбина. – Живая?

– Ну что ты чушь несешь? Как она может быть жива, когда ей горло перерезали? – высоким, полным слез голосом выкрикнула Валерия – и исчезла в подъезде.

Альбина замерла. Ноги, чудилось, пристыли к дорожке. Ночь наползала отовсюду: скалилась ухмылкой водителя-доктора, хрипела, как Хинган, хлюпала кровью из перерезанного Катюшкиного горла. Все качалось, заваливалось вокруг, будто Альбина в одну минуту сделалась пьяна, пьянее даже того мужика, который на их с Валерией глазах чуть не зарылся в сугроб, а потом исчез в подворотне…

И в этот момент с холодной, просто-таки патологический ясностью Альбина поняла: тот человек, перерезав Катюшке горло, потом прошел от них в двух шагах… им встретился убийца.

* * *

Этого не могло случиться!

Страшные слова, произнесенные Никитой Семеновичем, не увязывались в сознании Германа с именем Дашеньки, с ее семью годами от роду, с этими светленькими кудряшками, которые он знал по фотографиям. Он гнал машину в Москву, а сам то и дело пытался что-то стереть с ветрового стекла. И «дворники» ходили туда-сюда, и ни дождя, ни снега на улице, а все-таки плыли, плыли по стеклу эти слова, от которых судороги сжимали сердце; плыли и расплывались в слезах.

Он все еще не верил, и чем больше отдалялся от Внукова, тем менее реальным казалось признание сторожа. Откуда ему знать правду, этому постороннему, чужому человеку? Этого просто не могло быть! О таких вещах иногда читаешь в газетах, и волосы на голове становятся дыбом, но невозможно представить, чтобы такое случилось в твоей семье, с твоей племянницей… да она ведь еще ребенок, у кого поднялась рука?!

…Он лишь смутно помнил, как вырвался из-за стола, бросился вон из дома, вскочил во внедорожник и погнал его в Москву. На обочине сознания маячило воспоминание о воротах, которые он чудом не проломил, о Никите Семеновиче, порскнувшем чуть ли не из-под колес… но все сейчас было неважно, кроме этой полузабытой дороги в Москву.

Он мчался к Кириллу. Уж если кто и знает правду, то один Кирилл. Он не станет врать, он скажет все как есть.

Герман забыл, что всегда ненавидел зятя, и, случись беда с ним самим, у зятя он у последнего просил бы помощи и сочувствия. Сейчас только Кирилл мог исцелить страшную рану – или уж добить вовсе, чтоб не мучился.

Хмель отпустил Германа, и он постепенно начал вспоминать дорогу на Сухаревку, где была квартира Кирилла. В отчаяние приводило количество автомобилей, заполонивших московские улицы, а все эти авто были нахраписты, бесцеремонны, все лезли поперек пути, словно нарочно нарывались на аварию. Герман с наслаждением ударил бы хоть в один сверкающий наглый бок, но сдерживался из последних сил, потому что знал: дай себе волю – и неизвестно, когда доберется до Кирилла, может быть, не доберется вообще, и тогда вечно будет ворочаться в сердце этот мучительно острый нож.

Шли минуты, и он почти убедил себя, что Кирилл одним своим словом способен не только исцелить эту несусветную боль, но и вообще каким-то чудом сделать так, чтобы все события сегодняшнего вечера оказались сном. Не было приезда на внуковскую дачу, не было застолья с Никитой Семеновичем, не было вести о Дашенькиной смерти. А главное – о причине этой смерти!

Господи… воткнув палец в кнопку звонка на двери Кирилла, он почти всерьез ждал услышать перестук легких ножек и тоненький девчачий голосок:

– Кто та-ам?..


Никто ни о чем не спросил. Просто защелкал замок, звякнула цепочка – и дверь открылась. На пороге стоял Кирилл, и при одном взгляде на его осунувшееся, постаревшее, заросшее щетиной лицо Герман понял: все, что он услышал на даче, – правда. Он уткнулся в эту правду всем лицом, всем телом – и лишился сил.

– Кто это? – странно щурясь в полутьму лестничной площадки, пробормотал наконец Кирилл. Похлопал себя по карманам, потом, спохватившись, нашарил очки на лбу и надел их. И все-таки, очевидно, не узнавал Германа.

– Вы кто? С иллюстрациями? Лучше бы вам сначала в издательство… А впрочем, проходите, посмотрим.

Горбясь, он зашаркал в глубину квартиры. Герман, придерживая рукой сердце, шагнул следом.

Его сразу поразил запущенный, затхлый запах этого плохо освещенного жилья. Так пахнет в квартирах, где долго лежит тяжело больной человек. Но мать Кирилла давно умерла, жена, по словам Никиты Семеновича, была в Нижнем. Значит, он жил один, это был его запах.