Анна Мурадова, составитель
Бретонские легенды

© Мурадова А. Р., переводы, комментарии, составление, 2016

© Издательство «Неолит», 2016

Предисловие ко второму изданию

Книга «Бретонские легенды», к радости составителя и переводчика, вызвала большой интерес у читателей. Филологи получили возможность ознакомиться с бретонскими текстами, до того не переводившимися на русский язык и поэтому недоступными тем, кто не владеет бретонским. Любители сказок смогли соприкоснуться с фольклорной традицией, пока что мало знакомой российским читателям. Поклонники мрачных новелл нашли в этой книге тексты, поражающие воображение и леденящие душу: то ли жуткие истории, достойные пера Говарда Лавкрафта, то ли завораживавшие нас в детстве «Вечера на хуторе близ Диканьки» (с неподражаемым бретонским колоритом, разумеется). Те же читатели, кто прежде всего интересуется литературой кельтских народов, смогли расширить свой кругозор: благодаря плодотворной работе моих старших коллег-кельтологов ирландские саги (или, если быть точнее, повести) стали известны широкому кругу читателей, но бретонская литература до последнего времени оставалась в тени.

Причин тому немало: во-первых, ни по количеству произведений, ни по древности бретонская литература не может сравниться с ирландской или валлийской. Во-вторых, как это ни парадоксально, даже в самой Бретани отношение к собственному литературному наследию и современному фольклору неоднозначное. Как это часто бывает с представителями малых народов, бретонцы порой обесценивают и свой родной язык, и свою культуру. Во время опроса в ходе моих исследований часто выяснялось, что подобное пренебрежение к собственной культуре происходит оттого, что устная народная литература ассоциируется с не самыми уважаемыми – хотим мы того или нет – в современном обществе крестьянами. Разумеется, на бретонском языке существует и вполне современная «город ская» литература, да вот беда: очень мало кто с ней знаком, кроме тех, кому довелось учить бретонский язык в школе и университете (а таких людей в Бретани, увы, не очень много). Один тамошний журналист печально пошутил, что количество бретонских читателей примерно равняется количеству бретонских писателей. Это некоторое преувеличение, но мы все знаем, что в каждой шутке есть доля не самой приятной правды.

К тому же сказки и легенды в нынешнем мире считаются «детским», «несерьезным» литературным жанром, интересующим в лучшем случае младших школьников. И чтобы признаться во всеуслышание в чтении на сон грядущий народных сказок или легенд, нужно обладать либо немалой смелостью, либо дипломом филолога.

И наконец, в-третьих, широкой читающей публике известны в основном те образцы бретонской народной литературы, которые были опубликованы на французском языке. Квалифицированных переводчиков с бретонского можно пересчитать по пальцам: как правило, это или выходцы из смешанных семей, где один из родителей владеет бретонским, а другой, к примеру, английским, или иностранцы, обучившиеся бретонском языку (как и ваша покорная слуга, переводчик и составитель этого сборника).

Удивительно, но многие из публикующихся в этом сборнике текстов, насколько известно, до сего времени не были переведены даже на французский язык, так что вполне возможно, что русские читатели первыми смогли познакомиться с такими необычными произведениями, как «Собака мертвой головы» или «Мальчик с кожаной плеткой». Впрочем, это не случайно. Интерес к кельтским народам в нашей стране уже вышел за рамки поверхностного увлечения и немало удивляет самих кельтов, которых волей случая заносит в Россию на парад в честь святого Патрика или на один из концертов кельтской музыки.

Неожиданно для переводчика один из самых ярких персонажей бретонского фольклора, Анку, шагнул со страниц этой книги на сцену: в апреле 2009 года в Санкт-Петербурге состоялась премьера музыкального спектакля по сказке «Женитьба Анку» в исполнении студии Persona viva. Молодые актеры мастерски оживили сказку Эрве ар Моаля, который вряд ли мог предположить, что его творчество вызовет такой отклик на берегах Невы.

Несмотря на то что книга нашла своих читателей и, хочется верить, полюбилась им или как минимум оказалась полезной и познавательной, издателем и переводчиком было решено внести существенные изменения при ее переиздании. Второе издание снабжено подробными комментариями, адресованными прежде всего филологам, но, возможно, полезными и для любителей. Приложение было существенно расширено: читатели имеют возможность составить представление об истории бретонской литературы и ее особенностях. К тому же сами тексты предваряет небольшой исторический и этнографический очерк, позволяющий составить представление о бретонцах как о народе.

Приятного чтения!

Анна Мурадова, кандидат филологических наук

Бретань, бретонцы и их язык

Бретань, в настоящее время являющаяся одним из регионов Франции, расположена на Армориканском полуострове, с трех сторон омываемом водами Атлантического океана. Восточная часть полуострова называется Верхней Бретанью, Западная – Нижней.

История Бретани и бретонского языка начинается с того времени, когда под давлением англов и саксов часть бриттов переселилась с острова на континент. Остров тогда назывался Британией, а полуостров – Арморикой. Название Арморике дали галлы, близкие родственники бриттов; его можно перевести как «Приморье». Прибывшие бритты, как это часто бывает у переселенцев, решили дать полуострову новое название в честь покинутой родины. С тех пор остров стали называть Большой Британией, а полуостров – Малой Британией.

Не следует думать, что переселение было однократным или равномерным: бритты пересекали Ла-Манш и прибывали на полуостров группами, одна за другой. Во главе каждой из групп, как правило, стоял военный предводитель и священник либо монах, становившийся духовным лидером, а позже – главой церковной организации переселенцев. Основные волны миграций пришлись на V–VII века. Плотнее всего они заселили Нижнюю Бретань, в Верхней же местное население, галло-римляне, было многочисленнее.

Первое время Бретань представляла собой несколько враждующих между собой королевств. Позже они объединились; расцвет бретонского государства пришелся на время правления Номиное (800–851) и его сына Эриспое (?–857). При них граница Бретани максимально переместилась к Востоку. Однако набеги викингов, опустошившие полуостров, особенно его прибрежную часть в IX–XI веках, ослабили Бретань, чем не преминули воспользоваться воинственные восточные соседи – франки. С этого времени начинается долгая история постепенного подчинения Бретани (ставшей уже не королевством, а герцогством) и присоединения ее к Франции.

Одним из важных моментов стал перенос столицы, а заодно и герцогского двора в город Нант, находящийся на самом востоке Бретани. Это означало попадание не только под политическое, но и под культурное влияние Франции. К тому же именно с этого времени бретонская знать постепенно оставляет бретонский язык и переходит на французский. Здесь следует пояснить, что бретонский язык был распространен в Нижней Бретани; в Верхней Бретани он не закрепился даже во времена расцвета бретонского государства, и тамошнее население продолжало пользоваться романскими говорами, из которых позже сформировался местный диалект французского языка, называемый «галло».

Большой урон Бретани нанесла Столетняя война. Кроме того что в силу географического положения Бретань оказалась между воюющими сторонами, Англией и Францией, как между молотом и наковальней, внутри самой Бретани образовались две политические коалиции – профрацузская и проанглийская, боровшиеся за право наследования герцогского престола. Разумеется, внутренние распри лишь расшатывали и без того не самое прочное положение герцогства.

Окончательное присоединение Бретани к Франции произошло в 1532 году; этому предшествовала изнурительная война и брак герцогини Анны Бретонской с королем Франции, остановивший эту войну и позволивший Бретани сохранить хотя бы часть свобод и относительную автономию. Став французской провинцией, Бретань потеряла не только политическую независимость, но и культурный престиж. Бретонский язык постепенно начал выходить из употребления среди представителей власти, чтобы спустя несколько столетий превратиться в язык повседневного общения в деревнях и небольших городках Нижней Бретани.

Особенно сложным стал для Бретани период Французской революции. Бретонцы, консервативные сторонники королевской власти и католической религии, оказали сопротивление новым идеям и новой власти, за что подверглись жестоким репрессиям. К тому же провозглашение революционным правительством идеи «Одна нация – один язык» подразумевало наряду с безусловно здравыми мерами, направленными на повышение грамотности говорящих по-французски, борьбу за искоренение региональных языков. Впрочем, технические средства того времени не позволяли, изгнав бретонский язык из школ, уничтожить его полностью. Тем не менее многим поколениям бретоноговорящих школа прививала нелюбовь к порицаемому языку.

К началу XX века Бретань стала не самым благополучным (или, как тогда было принято говорить, отсталым) регионом. Основным занятием жителей было сельское хозяйство и рыбная ловля, а также мелкое полукустарное производство. Многим приходилось уезжать в Париж и другие крупные города на заработки. Традиционный уклад сельской жизни постепенно вступал в противоречие со стремительно менявшимися отношениями в обществе, неоднократно подвергавшимися существенным изменениям после двух мировых войн, «молодежной революции» 1968 года и технических новшеств.

Народная культура стала, с одной стороны, восприниматься как забавный анахронизм, а с другой – как источник вдохновения для творческой интеллигенции, обращавшейся к этнической тематике. Движение за возрождение бретонского языка и культуры, зародившееся в начале XX века, достигло апогея в 1960–1970-е и по сей день является силой, препятствующей исчезновению бретонского языка.

И все же традиционной бретонской культуре было нелегко приспособиться к современному миру. Телевидение, распространившееся в Бретани к 1970-м годам и ставшее, как и во всем мире, главным, если не единственным развлечением в сельской местности, нанесло, пожалуй, основной удар по традиции устной передачи текстов. Телевещание до сих пор ведется преимущественно на французском языке: бретонскому отводится ограниченное время на одном из местных телеканалов (около получаса в день по будням, чуть больше – в выходные), причем это время постоянно меняется, увы, не всегда в сторону увеличения.

Лишь бережное отношение бретоноговорящей интеллигенции к языковому и культурному наследию позволяет сохранить интерес к народной литературе. В последнее время интерес к своему языку среди молодежи заметно возрос. Немалую роль в распространении бретонского языка играет Интернет: электронные периодические издания не требуют особенных денежных вложений и доступны прежде всего молодежной аудитории. К тому же возможность выкладывать новости или злободневные репортажи в виде видеороликов или аудиозаписей делает энтузиастов независимыми от региональных СМИ. Люди всех возрастов получили возможность общаться в чатах и на форумах на родном языке, не испытывая чувства неловкости, нередко сопровождающего несетевое общение (в особенности это касается представителей старшего поколения, обучавшихся в то время, когда за разговоры на бретонском языке в школе наказывали).

Точное количество говорящих по-бретонски на данный момент неизвестно, так как во Франции во время переписи населения не указывается пункт о владении региональными языками. Бретонский журналист и филолог Фанш Брудик провел исследование, согласно результатам которого в конце 1990-х 20 процентов опрошенных понимали бретонский язык, но говорили на нем только 15,5 процентов, или 240 000 человек. Большинство говорящих по-бретонски на момент опроса были старше 60 лет.

В настоящее время число тех, кто выучил бретонский в детстве от родителей снижается из-за естественной убыли населения, но растет число тех, кто выучивает бретонский в школах. В Бретани существуют как двуязычные школы, так и школы Diwan, где обучение ведется полностью на бретонском языке.

Сказочник Гонто

Предисловие

Раз сказочка, два сказочка,
Упала моя лошадочка.
Дергай за уши, дергай за хвост,
Встанет лошадочка в полный рост!

Может быть, вы тоже знали Гонто: это был высокий худой человек, седые волосы падали ему на лоб, он всегда носил широкополую шляпу, в руке держал дубовый посох, а во рту – трубку, да такую короткую, что она прокоптила ему нос, который стал похожим на каминную трубу.

У Пьера Гонто не было ни отца, ни матери, ни брата – никого. Ремесла у него тоже не было, но он никогда не голодал, и вот почему: Гонто был прекрасным рассказчиком. На плече у него вечно висела торба для хлеба, но кроме нее была у Гонто торба, полная сказок. Когда Гонто подавали кусок хлеба, он вытаскивал из второй торбы сказку и после этого никогда уже не убирал ее обратно: Гонто не любил дважды разогретую еду.

Если бы вы только видели его и слышали! Зимой, когда уже приближались сумерки, Гонто приходил к какому-нибудь хорошему дому, ведь нюх у него был отменный.

– А вот и Гонто пришел!

И вот уже все собаки лают, а дети кричат:

– Мам, сегодня я спать не пойду!

– Идите наверх, – говорят Гонто и усаживают его около самого очага, подают миску горячего супа и чашку сидра.

– Дяденька Гонто, – говорит какой-нибудь карапуз, – а расскажите нам сказку!

– Подожди, – одергивает его мать, – пусть он сначала съест свой ужин… И не забудь, Гонто, что ты сегодня ночуешь у нас.

– Хорошо, хорошо, – отвечает Гонто.

Тут приходит хозяин дома и его родня:

– А, ты пришел, Гонто? Прекрасно, прекрасно!

И вот ужин съеден, посуда помыта, подброшены поленья в очаг, мужчины закурили трубки, женщины взяли в руки веретена, дети собрались вокруг Гонто и вытаращили на него глаза.

– Да будет славен Господь и Богородица! – говорит Гон-то, а потом начинает сказку: – Сегодня, если Богу угодно, я вам расскажу…

Женщины поднимают головы, смачивают во рту пальцы, дети разевают рты, а мужчины придвигаются поближе к огню.

Собака мертвой головы

У одного старика было два сына. Старшего звали Эрри, а младшего – Шарлез. Когда-то старик был богат, но добра своего не берег и разорился. Немного денег, однако, у него осталось, а сверх того – собака и лошадь, вот и все. Собаку назвали Лихо, а коня – Горе, и когда вспоминали былое время, то старик говорил, что от хороших дней остались у него только Горе да Лихо.

Как-то заболел старик, и чувствуя, что приближается смерть, позвал своих сыновей и сказал им:

– Вот видите, теперь отец ваш навсегда расстанется с земными благами. Но кое-что я вам все-таки оставлю: Эрри получит дом и коня, Шарлезу остается собака и все деньги. Да хранит вас Бог!

Вздохнул старик и покинул наш мир. Оставил он своим сыновьям Горе да Лихо.

Похоронив отца, Эрри тут же продал дом, а потом сказал брату:

– Если хочешь, садись со мной на коня, он двоих выдержит. Поездим вместе по белу свету.

Шарлез согласился. Оседлали они оба Горе и – в путь, а Лихо сзади бежит. Но все дело в том, что Эрри был таким же братом, как злодей Каин. Как только отъехали они далеко от дома и устроили привал, он сказал Шарлезу:

– Хватит глупостей, давай сюда деньги и собаку, а иначе – смерть.

Хотел он все деньги себе забрать, чтобы хватило их на дорогую одежду, думалось ему выглядеть как богатый господин и, может быть, в люди выбиться.

Шарлез просто онемел, когда это услышал. Эрри схватил его за волосы, выхватил нож и перерезал ему горло. Тело он выбросил в канаву, а деньги забрал себе.

Снова вскочил он на коня и позвал собаку:

– Эй, Лихо, Лихо!

Но пес не отходил от тела младшего брата. Сначала он не понимал, что случилось с хозяином, но, когда увидел, как течет кровь из его горла, начал его тормошить, как будто хотел разбудить. А когда понял, что хозяин не проснется, то завыл так, что по всей округе было слышно.

Те, кто жил неподалеку, выбежали из домов на жуткий вой, но, когда увидели огромную собаку, не решились подходить к ней близко. Тогда пес сам пошел к ним и привел к канаве, где лежал мертвый Шарлез.

Никто не знал убитого. Но, несмотря на страх, добрые люди сплели носилки из веток и отнесли Шарлеза в церковь. Там и похоронили. Никто не шел за гробом, разве что одна или две старушки проводили Шарлеза в последний путь. Так и осталась его могила безымянной.

Восемь дней пес поминал хозяина, днем и ночью бродил по кладбищу, и никто не мог его оттуда выманить. Но прошло восемь дней, и пес сам ушел с кладбища, потом – из деревни, а куда – никто не знал. Когда он добрался до того места, где был убит Шарлез, глаза у него налились кровью, шерсть встала дыбом, и он принялся разыскивать след, бороздя носом дорогу. Тут же он нашел то, что искал, и помчался так, будто гнался за волком. Но догнать убийцу хозяина он уже не мог.

* * *

За восемь дней до этого Эрри скакал так долго, что чуть не загнал лошадь. А через неделю он был уже за пятьсот лье от той дороги. Куда он приехал, в какую страну – Эрри не знал. Люди здесь одевались по-другому, и обычаи у них были незнакомые. Язык их Эрри понимал с трудом, но денег у него было много, а язык золотых монет понимают в любой стране.

Солнце клонилось к закату, и его косые лучи освещали склон холма далеко впереди, и где-то совсем вдалеке, в лесу у подножия холма что-то светилось ровным светом, будто застывшее пламя.

– Ну что, Горе мое, – сказал Эрри коню, – поедем-ка до этого леса, а если не найдем там никакого жилья, то жалеть не будем! Заночуем прямо на земле, будет нам и мягкая трава, и деревья над головой.

У опушки леса Эрри увидел домик, а в дверях – женщину, которая возилась с ужином и что-то напевала. Эрри спешился и, держа коня под уздцы, подошел к женщине и попросил у нее чего-нибудь поесть. Когда он наконец с трудом смог объяснить ей, чего ему хотелось, женщина принесла ему в узелке хлеба и мяса. Оставаться в доме на ночь Эрри не стал: слишком тихо и спокойно было вокруг, слишком счастливой казалась женщина. Гораздо больше нравились ему крики диких зверей в глубине леса. Указав на странный огонь вдалеке, Эрри спросил у хозяйки, что бы это могло быть.

Женщина побледнела и стала объяснять чужестранцу – часть словами, а часть – жестами, – что к этому месту приближаться ни в коем случае нельзя и что тот свет, который виден издалека, – это свет башни ужасного замка, который называют Замком Зеркал. Замок этот, как говорят, весь сверху донизу из стали и стекла, и каждый вечер, на закате, на десять лье кругом видно, как среди леса пылает он кровавым пожаром. Кто там живет – никому не ведомо, а те, кто уходил к этому замку из любопытства, назад никогда не возвращались. Рассказывая все это, женщина дрожала. Эрри поблагодарил ее и направился к лесу, ведя лошадь на поводу.

По дороге он думал – дойти ли до замка этим вечером или подождать до следующего дня. Однако он устал, да к тому же замок был еще далеко. У дороги стоял большой дуплистый дуб, и Эрри решил, что лучшего места для ночлега не найти: в дупло кто-то уже натаскал сена, а рядом с пустым деревом бил родник, вокруг которого росла густая трава – отличное пастбище для коня.

Эрри привязал Горе к кустам, а сам забрался в дупло, пожевал хлеба и подумал о том, куда ему двигаться дальше. Запив хлеб водой из источника, он собрал хвороста и разжег огонь, чтобы согреться, а заодно отпугнуть диких зверей.

Спустилась ночь, темнота сгустилась в лесу, затянули свою песню волки: одни воют, другие отвечают. Лошадь навострила уши, да и Эрри стало не по себе: он один в огромном лесу, где бродит смерть и ищет его. Он вспомнил убитого брата, и тревога его усилилась. Чтобы стряхнуть ее с себя, Эрри забрался в дупло, устроился на сене и заснул. На всякий случай он вытащил меч и положил его возле себя, чтобы оружие было под рукой. Он ненадолго закрыл глаза, стараясь не замечать звериного воя, но заснуть как следует ему не удалось: он то и дело просыпался от страха, выглядывал из дупла и смотрел в темноту между деревьев. Огонь освещал небольшое пространство, но дальше ничего нельзя было разглядеть: кругом было темно, как в мешке. В голове усталого Эрри мелькали странные мысли: ему казалось, что он зря раздул огонь и решил бороться с темнотой, потому что темнота все равно затопчет его костер, а после – задавит и его самого. Он встал и подбросил веток в костер, потом вернулся в дупло и наконец-то заснул как следует.

Но спал он неспокойно: недобрые сны приходили к нему. Ему почудилось, что он видит брата, который держит в одной руке собственную голову, а другую руку протягивает ему навстречу. Холодный пот прошиб Эрри, волосы у него встали дыбом; и он проснулся от того, что сам завыл, как дикий зверь. Он открыл глаза и застыл на месте: и правда, какой-то человек с огромной собакой – или с волком? – стоял возле дупла, и на плечах у этого человека не было головы. Эрри потерял сознание.

Когда он пришел в себя, солнце было уже высоко. Эрри вложил меч в ножны и пошел к источнику смыть с себя остатки сна. Увидев свое отражение в воде, он заметил, что волосы его стали совсем седыми – а еще вечером они были черными! Возле его коня сидела собака, вытаращив на него красные глаза. Эрри узнал Лихо.

– Так что же, это правда, то, что я ночью видел? Ну и ладно, даже хорошо, что братец пришел меня проведать. В другой раз я не стану его бояться. Пока я буду жив, пока скачет подо мной Горе, мне наплевать на всякие там привидения. Вот только собаку надо бы отправить вслед за хозяином. А ну-ка, Лихо, иди ко мне!

Собака оскалила зубы, как будто поняла все, что он сказал. Эрри вскочил на коня и поскакал по узенькой тропинке, которая уводила в глубь леса. Лихо тут же поднялся с места и побежал вперед.

Прошло немного времени, и Эрри понял, что не знает дороги. Он спешился и залез на дерево, чтобы, может быть, увидеть замок, но, насколько хватало его взгляда, он видел лишь листья деревьев, шумящие на ветру как зеленые морские волны.

* * *

Замок – по крайней мере, так ему казалось – был к западу от дороги, и до сих пор Эрри ехал именно в ту сторону. Может быть, если и дальше ехать на закат, дорога приведет к замку.

Когда Эрри спустился с дерева, пес уже поджидал его, сидя в десяти шагах на дороге. Эрри взял коня за узду, и пес снова побежал вперед. Эрри поскакал по тропинке. Когда он останавливался, чтобы оглядеться, пес оборачивался и недовольно лаял. Может быть, подумал Эрри, Лихо чует что-то и лучше будет ехать за ним.

Через два или три часа пути пес остановился как вкопанный. Лес еще больше помрачнел, деревья здесь были еще выше и красивее, но не было слышно ни единого шороха: наверное, даже птицы сюда не залетали. Эрри привязал лошадь к какому-то пню, вытащил меч и стал озираться. Пес вывел его на широкую дорогу, скрытую за деревьями. В конце дороги стояли две скалы, между которыми вилась ниточкой маленькая тропинка.

Чтобы посмотреть, куда она вела, Эрри снова залез на дерево и увидел, к своему удивлению, замок из стали и стекла, Замок Зеркал, в половине лье от себя. Замок был такой большой и высокий, что, казалось, до него рукой подать.

Эрри спустился на землю и пошел к скалам, ведя коня за собой. Чем ближе он к ним подходил, тем страннее становилась дорога: по обеим ее сторонам земля была темно-красная, цвета запекшейся крови. На самой дороге было много мусора – словно какие-то белые палки повсюду разбросали. Пес начал завывать, и Эрри в ужасе понял, что дорога была полита кровью и усыпана костями. Но почему?

Он подобрал с дороги камень и кинул его в проем между двух скал. И тут же быстро, словно молния, скалы сомкнулись, так же как смыкаются зубы, и смяли камень так, что от него, будто от куска хлеба, остались одни крошки. И в тот же миг скалы встали на место. Пес выл все громче и громче, и Эрри стал испуганно озираться, боясь, как бы кто-нибудь не толкнул его между двух страшных скал. Думал он только об одном – как бы убежать отсюда.

Откуда-то из-под камней раздался голос:

– Тебе надо пройти здесь, ты слишком много видел, чтобы повернуться вспять, и есть только одна дорога, чтобы пройти туда, куда ты хочешь пройти. Через кровавые ворота должен пройти каждый, прежде чем попасть в Замок Зеркал.

Эрри даже и не пытался повернуть назад.

– Так что же, – спросил он, – это значит, надо умереть, прежде чем пройти в замок?

Голос ответил ему:

– Умереть – это слишком легко. Нужно пройти туда живым. Кровь на моих губах, кости, скрипящие на моих зубах, – это кровь и кости людей, которые пришли сюда и которых я убила. А тот, кто хочет пройти живым, должен отправить впереди себя другого, чтобы тот умер вместо него. Жизнь человека – вот плата за право пройти в Замок Зеркал, и нужно заплатить ее мне.

– О Господи! – воскликнул Эрри – Значит, мне придется умереть!

В слезах он пошел навстречу к скале-убийце. Он шел, и какая-то сила его подгоняла, так что он против воли ступал по узкой дороге, покрытой кровью и костями, и думал: «Вот и пришло мне время заплатить долг брату. Только вот мне придется быть размолотым скалой…»

Он плакал и от горя, и от злости.

Вот он уже подошел к самому концу дороги. Ему показалось, что он уже слышит, как с хрустом ломаются его кости между зубами скалы, что он одной ногой уже в могиле, что еще немного – и он будет размолот, как зерно между жерновами. Он закрыл глаза и подумал, что уже умер. Но нет! Он прошел между скалами целым и невредимым.

За ним пробежал Лихо, и конь тоже пробрался за ними. Эрри не знал, что и думать, когда снова услышал голос, который доносился из скалы:

– Иди же вперед: кровь твоего брата была платой за вход!

И Эрри медленно побрел по дороге в сторону замка, оглядываясь по сторонам. Лихо, как и раньше, бежал впереди. Эрри уже и не думал о том, что ему пришлось испытать и какую цену он заплатил, чтобы остаться в живых: ему не терпелось увидеть Замок Зеркал своими глазами.

За деревьями был виден яркий свет, свет замка из стали и стекла, который со всех сторон сиял, отражая солнечные лучи. Эрри подошел к воротам замка, и первое, что он увидел в великолепном дворе, были две огромные статуи: одна – стальная, а вторая – стеклянная. Завидев его, статуи принялись петь. Эрри остановился, восхищенный, и вслушался в песни.

Занятное дело – только губы статуй шевелились, когда они пели по очереди. И песня одной статуи была благозвучной, а голос был звонкий, как стекло. У другой статуи голос был такой, будто звенела бронзовая сковородка или стальной меч. Вот что пела первая статуя:

К нам, чужестранец, подходи,
И в зеркале себя найди,
В зеркале своей души
Все увидишь, поспеши!

И вторая пела на тот же мотив:

К нам, чужестранец, подойди,
Судью ты в зеркале найди,
В зеркале твоей души
Хуже смерти страх лежит

Такие песни не порадовали Эрри: он-то думал, что после того ужаса, который ему пришлось пережить у страшной скалы, ему остались только одни удовольствия. Но теперь он начал понимать, что, наверное, ошибся, и снова вспомнил о брате. Но долго раздумывать он не мог. Как только статуи перестали петь, ворота замка распахнулись. И хотя Эрри уже не так хотел проникнуть в замок, ему пришлось войти в эти ворота, которые тут же за ним захлопнусь. Эрри оказался наконец в самом замке посреди двора, который не был похож ни на один двор из тех, что ему когда-либо доводилось видеть.

Двор был гораздо больше в длину, чем в ширину, но при этом узким его назвать было нельзя.

Эрри стал было искать кого-нибудь, кто смог бы указать ему, куда идти дальше и куда отвести коня и собаку. Долго ждать ему не пришлось. Неожиданно к нему подошли три человека в синей одежде и красных шляпах. Один взял его лошадь, другой – собаку, а третий взял за руку самого Эрри. При этом ни один из них не проронил ни слова. Вслед за человеком в красной шляпе Эрри дошел до конца двора, где были еще одни ворота. Там слуга надел на него такую же красную шляпу, которая была у него в кармане, и молча втолкнул Эрри в ворота, выходившие на другой двор.

– Эй, друг, а как же моя шляпа? – закричал Эрри, но дверь оказалась заперта, а человек вместе со шляпой Эрри остался за ней.

Но и тут он не успел оглянуться, как какой-то человек снова взял его за руку. Этот был одет во все красное, а шляпа у него была синяя, но и он, казалось, ничего не слышал и ничего не мог сказать. Эрри пересек и этот двор. Когда он дошел до третьих ворот, человек в красном сорвал с него куртку и штаны.

– Эй, полегче! – возмутился Эрри.

Но человек бросил на него такой злобный взгляд, что Эрри тут же успокоился и стал послушным, как баран, которого стригут. Теперь он был одет во все красное. Ворота открылись, и удивленный Эрри оказался в другом дворе. И тут случилось то же самое, но на этот раз ему дали красные башмаки, красные перчатки, а на шею надели стеклянные бусы и стальную цепочку.

И вот Эрри, разодетый, как настоящий принц, прошел в последний двор, который вел прямо в замок. Чтобы войти внутрь, нужно было подняться по широкой лестнице, которая вела к трем дверям, две из которых – по бокам – были стальные, а третья – в середине – стеклянная.

Как только Эрри поднялся по лестнице, средняя дверь распахнулась, и, дрожа, путник вошел в замок. И справа от себя, и слева, он видел множество женщин и мужчин, но все они застыли в одной позе и молчали, словно все были немыми статуями. Перепуганный Эрри заметил, что все они скованы цепями. Казалось, что его уже ждали: какая-то прекрасная дама приняла его как дорогого гостя. Это хоть немного порадовало Эрри, особенно когда дама сказала ему:

– Идите сюда, друг мой. Вы ведь проделали долгий путь. Теперь вам надо бы поесть и отдохнуть как следует.

Откуда ни возьмись появилась целая стайка пажей и придворных барышень: смеясь и что-то напевая, они побежали вслед за дамой и ее гостем в большую залу, где был накрыт великолепный стол. Во главе стола было три почетных места.

Интересно, кто же третий? Дама осталась стоять, а Эрри тем временем думал: «Наверное, она ждет своего мужа».

И тут в залу вошло странное существо. Эрри вскрикнул, а дама засмеялась. У того, кто шел прямо к столу, не было головы на плечах. Незнакомец опустился на стул рядом с Эрри, дама тоже села к столу, и трапеза началась. Никто не обратил внимания на странный страх, который охватил Эрри настолько, что слышно было, как у него стучали зубы. «Это мой брат, мой брат, он опять ходит за мной по пятам и портит мне все удовольствие!»

Человек без головы, конечно же, не мог участвовать в трапезе. Да и Эрри тоже не мог ни есть, ни пить. Волосы у него на голове вставали дыбом всякий раз, когда брат передавал ему какое-нибудь кушанье. Бежать, однако, Эрри не решался, тем более что ни госпожа, ни ее пажи не видели ничего страшного в том, что происходило. Тогда Эрри сказал себе, чтобы успокоить страх: «Ну, значит, и я тоже привыкну к этому». Но все же он едва смог дождаться окончания ужина. Когда хозяйка замка встала с места, человек без головы, одетый во все красное, будто весь облитый кровью, тоже поднялся, подал ей руку, и дама с улыбкой взяла его ледяную руку в свою.

Эрри отвернулся и зажмурил глаза. Когда он смог их открыть, около него были только госпожа и ее пажи.

– Друг мой, – сказала хозяйка замка, – вы очень устали; вам, очевидно, следует отойти ко сну.

* * *

Слуга повел Эрри в комнату, где ему предстояло провести ночь, через длинный-длинный коридор со множеством дверей. Время от времени убийца оборачивался, опасаясь увидеть Человека без головы, но чем дальше уходил он от той залы, где прошел ужасный ужин, тем легче становилось у него на душе. Когда слуга довел его до двери, находившейся где-то в дальнем конце замка, Эрри спросил своего провожатого:

– А кто-нибудь еще будет ночевать в этой комнате?

Слуга отвечал ему:

– В этой части замка у нас поселяют только приезжих. Сейчас их только двое – вы да еще один. Что ж, спокойной вам ночи!

Говоря это, слуга ухмыльнулся и поспешно ушел.

Эрри снова растерялся:

– Кто, интересно, тот другой?

Ему захотелось позвать слугу, чтобы тот вернулся, но было уже поздно. Приходилось рассчитывать на себя одного… Дверь комнаты была перед ним, но открыть ее он не решался. Что там, за ней? А вдруг там снова его брат?

И тут Эрри разозлился сам не зная на что и закричал что было сил:

– Ну и пусть он там! Я убью его второй раз!

С этими словами Эрри распахнул дверь и одним прыжком оказался в комнате. Он сжал кулаки и сам весь сжался в комок от страха и злости.

Свет сразу же погас, и комната растворилась в темноте. Эрри наткнулся на что-то, а на что – понять не смог, вцепился в это «что-то» и начал раскачивать. Какой-то тяжелый предмет рухнул на пол с ужасным грохотом, и вконец обессиленный Эрри тоже опустился на пол ни жив ни мертв. «Надо бы зажечь огонь», – думал он. После долгих поисков впотьмах он нашарил спичку, потом – свечу, наконец, зажег свет. На дощатом полу комнаты лежал платяной шкаф – с ним-то Эрри и сражался.

Несмотря на смертельную усталость, Эрри не хотелось ложиться. Он подошел к двери, думая о том, как бы найти коня и ускакать из проклятого замка, но дверь оказалась заперта снаружи. А была она стальной, как и все двери в этом замке. Трясти ее и пытаться выломать было напрасно. Никаких окон в комнате тоже не было: лунный свет падал сверху – крыша в замке была стеклянная.

Ему оставалось только смириться, остаться в комнате и лечь в кровать[1]. Эрри подошел со свечой в руке к темной широкой кровати: ни шороха, ни вздоха. Он разделся, немного успокаиваясь. Как только он собрался лечь, свет погас сам собой. И тут Эрри почувствовал, как его тело касается чего-то холодного, будто в постели рядом с ним положили труп. Эрри вскрикнул и выпрыгнул из постели, но холодные и твердые как сталь руки схватили его шею, обвили тело. Голова Эрри оказалась прижата к чьей-то груди. Эрри поднял руки, чтобы вцепиться противнику в горло, но не нашел ни шеи, ни головы. Его сердце похолодело, и он застыл, словно связанный руками Человека без головы.

Солнце давно уже освещало комнату Эрри, когда сознание вернулось к нему. Свет падал через стеклянную крышу и освещал каждый уголок. Птицы с задорным криком проносились над головой. Когда Эрри вспомнил все, что с ним случилось предыдущим днем и что произошло ночью, ему показалось, что все это – только страшный сон.

Он быстро оделся и подошел к двери. На сей раз дверь была не заперта. В коридоре уже стоял слуга, который вежливо поздоровался с постояльцем.

– Приведи мне коня и собаку, – сказал ему Эрри. – Я попрощаюсь с хозяйкой замка, мне пора уезжать.

– Вы останетесь здесь самое меньшее на три дня.

– Да я и трех часов у вас не останусь! Слуга снова ухмыльнулся:

– Слово нашей хозяйки здесь – закон.

– Ну хорошо, отведи меня к хозяйке, я с ней поговорю.

– Она уже ждет вас…

Эрри прошел вслед за слугой в залу, где вчера ужинал. Хозяйка замка была уже там; вокруг толпились ее пажи и молоденькие барышни, а на стуле рядом с ней сидел Человек без головы. Госпожа спросила Эрри, подавая руку для поцелуя, как ему спалось этой ночью. Человек без головы сидел не шевелясь и не подавая признаков жизни.

– Госпожа, – Эрри краешком глаза посмотрел на привидение. – Если уж говорить начистоту, я не смог уснуть в той комнате.

– Вот как?

– Я не знаю… Мне всю ночь снились кошмары, – пробормотал Эрри.

– Хорошо, – ответила госпожа, – следующую ночь вы будете спать в другой комнате.

– Как я вас благодарю! – воскликнул Эрри, не решаясь заикнуться о том, что ему хотелось как можно скорее ускакать из замка.

И снова началась трапеза. Но Эрри опять кусок в горло не шел, как ни упрашивала его госпожа отведать изысканных блюд.

После обеда хозяйка предложила прогуляться по саду. Сад в замке был великолепный, тут росли и ароматные цветы, и высокие деревья, но… Эрри шел под руку с госпожой, а с другой стороны ее вел под руку его брат – Человек без головы.

Когда они втроем проходили мимо каких-то фруктовых деревьев, дама стала срывать плоды и предлагать Эрри на стальном подносе груши, яблоки и другие лакомства, такие сочные и спелые, что Эрри не смог удержаться и съел несколько яблок и груш.

Прогулка окончилась ближе к ужину, и Эрри снова почувствовал себя не в своей тарелке: яблоки и груши, которые он съел с таким удовольствием, оставили у него на губах такой горький вкус и такую боль, что, казалось, еще немного – и он расстанется с жизнью. Госпожа, видя, что гостю стало не по себе, принесла ему какой-то желтоватой воды. Эрри выпил эту странную жидкость и ничего больше не чувствовал.

Но если б он знал, что его ждет дальше, то, наверное, предпочел бы умереть от ядовитых яблок и груш.

* * *

После ужина госпожа позвала слугу и что-то ему шепнула. Потом она попрощалась с Эрри и пожелала ему провести ночь лучше, чем накануне.

– Куда ты меня сегодня отведешь? – спросил Эрри у слуги.

– Туда, где вам уж точно будет хорошо, – отвечал тот, – в Комнату Зеркал.

– Каких еще зеркал? – испуганно спросил Эрри, перебирая в уме, что еще за шутку с ним могут сыграть.

– Сейчас, еще немножечко, и мы придем, – проворчал слуга, – и вы до самого утра сможете на себя в зеркало любоваться…

Они подошли к стальной двери на одной из лестничных площадок.

– Вот здесь, – сказал слуга, – ваша спальня.

Он слегка дотронулся рукой до двери, и она открылась.

– До свидания! – с этими словами слуга втолкнул Эрри в комнату, как вталкивают осужденного в тюремную камеру.

Эрри услышал, как у него за спиной в замке поворачивается ключ. Сперва Эрри как следует огляделся по сторонам – нет ли и здесь его брата. Но то, что он увидел, тоже его не обрадовало. Вся комната сверху донизу была увешана зеркалами; потолок был весь зеркальный, пол – тоже. Эрри так и застыл со свечой в руке: куда бы он ни посмотрел, везде видел свое отражение. На свет свечи зеркала отвечали десятками бликов.

– Это что-то новенькое, – подумал Эрри вслух. – Осталось только разобраться, а где же у них тут кровать?

Но кровати в этой комнате не было. Эрри удивился еще больше.

– Наверное, этот слуга просто ошибся комнатой и привел меня не туда, ведь здесь негде ночевать. Надо будет сказать об этом госпоже.

Мало того что в комнате не было никакой мебели, ни шкафа, ни кровати, там и камина не было. С четырех сторон – ничего, кроме зеркал, которые светились вверху, внизу, слева, справа… Эрри не знал, куда смотреть. «Надо выбраться отсюда», – подумал он.

Дверь была крепко заперта, с внутренней стороны на ней не было ни замочной скважины, ни ручки, за которую можно было бы ухватиться. Эрри обошел всю комнату со свечой в руке, но не нашел ничего – ни дверцы, ни отверстия. Зеркала были во всю стену – даже щели найти было нельзя. Пришлось Эрри сесть прямо на пол и поставить свечу рядом с собой. Он не стал терять голову, а попытался позвать кого-нибудь, кто бы мог хотя бы постелить ему здесь постель.

Десять раз ему ответило эхо, как будто бы он разговаривал с собственными отражениями. Звук его голоса утих, и снова все стало по-прежнему: как ни кричал Эрри, никого он не дозвался.

– Ну ладно, – сказал он себе. – Они, видно, опять из меня дурака делают. Ну и пусть! А я все-таки выберусь отсюда, в дырочку пролезу, даже если эту дырочку мне самому придется расковыривать!

Подсвечник, как и все в этом замке, был стальной. Эрри снял с него свечу и со всей силы ударил им по зеркалу. Подсвечник отскочил, а зеркало не только не разбилось, но даже и не треснуло. Эрри рассвирепел и начал колотить по полу, по стенам, налево, направо, но все напрасно. Эрри бил по стеклу, как кузнец бьет по наковальне, да так, что подсвечник в конце концов сломался, а зеркала даже не поцарапались. Со слезами на глазах Эрри сел на пол. Свеча догорела, а значит, ему предстояло провести ночь на полу, да еще и в темноте.

Но как только огонь погас, комната осветилась другим светом, который, как казалось, исходил из зеркал, и насмерть перепуганный Эри услышал голоса, которые что-то напевали. Пели одновременно два голоса: один – звонкий и приятный, а другой – звучный и громкий, но пели они одно и то же:

Странник, взор свой подними,
В зеркало мое взгляни!
В зеркале твоей души
Хуже смерти страх лежит.

Эрри вскочил на ноги и вспомнил о двух статуях – стеклянной и стальной, которые встретили его у входа в замок. Статуи оказались возле него, не переставая петь. Каким образом они очутились в комнате и из чего на самом деле были сделаны, ведь выглядели эти статуи как живые? Стальная статуя подняла руку и положила ладонь на сердце Эрри. Стеклянная прочертила неведомый знак перед его глазами, и Эрри почувствовал новые силы, ему больше не хотелось спать, но какая-то смутная тревога охватила все его тело: он чувствовал, что снова придется мучиться.

А свет все разгорался и отражался в зеркалах. И вдруг Эрри увидел в одном из зеркал дорогу, а на дороге – собаку и коня с двумя седоками. Седоки спешились у опушки какого-то леса, как будто решили отдохнуть, и вдруг один из них выхватил нож и перерезал горло второму. Собака жутко завыла. Кровь, хлынувшая из горла убитого, залила сначала всю дорогу, потом Эрри увидел, что кровавая река растет, выходит из берегов, и отрезанная голова брата плывет по ней, уставившись прямо на него. Эрри похолодел, увидев, что кровь будто бы выливается прямо в комнату, грозит потопить его, заливает со всех сторон – сверху, справа, слева, а когда мертвая голова снова глянула ему в глаза, Эрри попытался отвернуться и отвести взгляд. Но рука стеклянной статуи помешала ему; закрыть глаза Эрри не смог и смотрел не отрываясь на поток крови и на плывущую в нем голову. Эрри хотелось умереть на месте или хотя бы потерять сознание, чтобы хоть немного забыться. Но на его сердце лежала рука стальной статуи, и сердце все так же мерно билось в его груди, несмотря на страх и волнение. Такой пытки Эрри до сих пор не испытывал – ему казалось, что он живьем попал в Ад. Но и это еще было не все.

Стальная статуя протянула руку и положила ее на плечо Эрри. Ему пришлось встать. Сначала он услышал топот копыт, будто лошадь несется галопом, но ничего не смог увидеть. Внезапно конь появился из темноты и оказался прямо перед Эрри. Видны были очертания двух седоков, но на двоих у них была только одна голова, и Эрри узнал в этом видении себя и тело своего брата. Его собственная тень на спине лошади пыталась освободиться от объятий мертвеца, но это никак ей не удавалось. Лошадь скакала бешеным галопом, но мертвец даже не покачивался в седле.

Эрри понял: это – картина его будущего, а только что перед тем он видел свое прошлое. Такая жизнь будет не лучше адских мук, и так продлится до самой смерти – такое наказание выпало ему в этой жизни за содеянное.

Трудно описать, что творилось в душе Эрри в ту ночь. Когда настало утро, статуи исчезли, и все вокруг стихло. Зеркала отражали только дневной свет, но Эрри никак не мог прийти в себя. Когда он увидел в зеркальной стене свое осунувшееся зеленоватое лицо с ввалившимися глазами, то испугался своего отражения не меньше, чем если бы перед ним снова начали проплывать страшные картины ночи. Он принялся бродить взад и вперед по комнате, как зверь в клетке, ожидая, когда ему откроют дверь. Наконец явился слуга.

– Ну как, – спросил он, – почивать изволили?

Эрри ответил ему взглядом, способным убить кого угодно, но слуга и бровью не повел:

– Так как же вам, господин, ночью спалось?

Эрри закричал не своим голосом и вместо ответа вцепился слуге в горло. Тот не успел и слова сказать, как расстался с жизнью.

* * *

Только после этого Эрри наконец-то пришел в себя. Он некоторое время стоял над телом слуги и думал: «Может статься, он и не виноват, что со мной здесь такие шутки шутят… Но клянусь чем угодно, что до завтрашнего дня все, кто надо мной издевался, заплатят мне по заслугам!» С такими мыслями он перетащил тело слуги в Комнату Зеркал, а сам пошел в сад. Ему хотелось как следует осмотреть замок, отыскать какую-нибудь лазейку, чтобы убежать, а заодно отомстить за все то зло, которое ему причинили.

– Для начала, – сказал он сам себе, – надо бы узнать, где держат моего коня.

Он пошел через сад, надеясь найти где-нибудь конюшню, и по дороге наткнулся на старушку, которая, стоя на коленях, пропалывала грядки, выбирая сорную траву. «Наверное, – рассудил Эрри, – она знает, где конюшня?»

– Эй, бабуля, – крикнул он, – руки не замерзли?

Старушка подняла голову. Если бы Эрри смыслил в колдовстве, он бы понял, что под сморщенной кожей и под бедной одеждой скрывается молодая хозяйка Замка Зеркал.

– Что тебе, сынок? – спросила она.

– Да вот, бабуля, я слышал, что здесь кони красивые, хотелось бы на них посмотреть.

– Ах вот оно что! Твоя собака и твоя лошадь вон в той конюшне. Но тебе незачем туда идти, ничего из этой затеи не выйдет, только хуже будет.

– Да ну? – Эрри так и подскочил на месте.

– Ведь всем в замке уже известно, что это ты убил слугу.

– Господи!

– Но если хочешь, я расскажу тебе, как отсюда убежать. Для этого нужно поджечь замок.

– Поджечь стальной замок? Этот как же?

– А я тебе расскажу как. Возьми кровь того человека, которого ты убил, окрась ею окно или дверь и подожги. Но сначала скинь с себя всю одежду, ведь все, что принадлежит замку, должно сгореть.

Рассказывая об этом, старушка посмеивалась. Во рту у нее был только один зуб, который шатался при каждом движении. Эрри испуганно смотрел на старуху и не смог проронить ни слова, прежде чем она скрылась из виду. Пока же Эрри приходил в себя, старуха пошла к конюшне, отвязала Горе и Лихо и пинками прогнала их прочь. Потом она схватила палку, стоявшую за дверью, и побрела к лесу.

Эрри тем временем вернулся в замок, сжимая в руке нож. Он был готов перерезать глотку любому, кто попадется ему на пути. Навстречу ему выбежал маленький паж, но, едва увидав разъяренного постояльца, с визгом понесся в замок. Эрри пустился вслед за ним. «Наверное, – думал он, – тело слуги уже унесли из Комнаты Зеркал».

Вслед за пажом Эрри вбежал в комнату, где три плотника строгали доски и сколачивали гроб для погибшего слуги. Сам мертвый слуга лежал в соседней комнате неподалеку от них. Эрри оставил в покое маленького пажа и тихонько прокрался в комнату мертвеца. Никто не услышал, как он вошел, да и сами плотники так стучали молотками, что ни на что не обращали внимания. Но и тут Эрри ужасно не повезло: он взял мертвеца за руку и ударил по ней ножом, но кровь долго не вытекала. Наконец, Эрри смог вымазать обе руки в крови и перепачкать ей стены комнаты, потом схватил факел и поднес его к окровавленной стене. Стальная стена затрещала, задымилась и загорелась. Эрри понес факел дальше, по пути обмазывая стену кровью и поджигая ее. Сталь и стекло трещали, как поленья, горели, плавились, закипали. Эрри сорвал с себя одежду и понесся по замку полураздетым.

В замке поднялся шум, крики: «Пожар! Горим!» А Эрри все бежал и бежал. Он уже был далеко от замка, когда обернулся и увидел ужасное зрелище: пламя вдруг стало огромным, а замок сгорал как спичка. Со всех сторон слышался треск: лопалось стекло и сталь. Языки пламени поднимались до самого неба, и люди даже в отдаленных селениях были перепуганы в то утро: огонь был кроваво-красным, а расплавленные сталь и стекло текли, как поток крови из раненого сердца. Из пламени поднимались крики, от которых даже дикие звери приходили в ужас. Но Эрри не стал долго смотреть на свою работу, его самого трясло от страха. Он выкинул красный нож, который до сих пор зачем-то сжимал в руке. А когда он ушел так далеко, что больше не видел и не слышал ничего, в его жестоком сердце снова зародилась радость: «А ведь и мой брат, – подумал он, – остался там!»

Эрри недобро рассмеялся. Однако скоро ему пришлось задуматься, как же продолжать путь босому, полураздетому, без лошади. Но скоро он увидел на дороге и лошадь, и собаку – они будто нарочно его поджидали. Вот тогда Эрри уже действительно обрадовался. Мало того, и его одежда, и меч, и башмаки, и даже деньги – все это оказалось приторочено к седлу коня. «Да, бабуля, помогла ты мне, – подумал он, – да хранит тебя за это Бог… или дьявол!» Одевшись, Эрри вскочил на коня. Пес снова затрусил впереди, принюхиваясь к невидимому следу, а конь ступал прямо за ним, никуда не сворачивая.

Эрри был настолько рад, что уехал из проклятого леса, что скакал, не задумываясь, туда, куда вели его Горе да Лихо. Конь шел за псом, как будто бы они оба сговорились отвести куда-то своего хозяина.

Проезжая по заветным лесным дорожкам и тропинкам, Эрри мечтал о том, что он сделает, как только выберется из леса:

– Ну все, теперь ничто меня не связывает, могу идти себе, куда хочу. Брат мой остался в замке и больше не будет ходить за мной по пятам. Еще неделю назад он мне всю жизнь отравлял воспоминаниями, а теперь – где эти воспоминания? Нет их, умерли вместе с ним!. Эй, Горе, шагай, дружок, шагай! Скорее, а то мне не терпится выбраться из этого проклятущего леса и побыть среди людей в свое удовольствие.

Но коня и не нужно было подгонять, он молнией несся между кустов и деревьев вслед за собакой. Эрри не обращал на них внимания, все мечтая о том, как бы получше потратить деньги и получить при этом побольше наслаждения.

* * *

Так ехал Эрри пять дней. За это время он успел проехать много городов и замков, и все время его лошадь неслась галопом, так хотелось Эрри встряхнуться после того, как несколько дней он был почти что погребен заживо. Ехал он без особой цели, поэтому и направлялся туда, куда уводили его конь и пес, не оглядываясь на дорогу. Ведь с его-то деньгами он был уверен, что всегда приедет туда, куда нужно.

И вот к концу седьмого дня Эрри приехал в какой-то маленький городок. Ему показалось, что он уже здесь когда-то побывал. Эрри остановился на самом лучшем постоялом дворе и, когда его лошадь отвели в конюшню, весело заказал ужин и кровать. А пока ужин готовили, Эрри уселся на кухне, принялся болтать с хозяином и расспрашивать его о городке.

– Эх, господин хороший,– закряхтел хозяин, – у нас ничего интересного не найдешь, никаких удовольствий не получишь!

– Это почему же? – удивился Эрри. – По-моему, чудесный уголок, красиво тут…

– Красиво-то красиво, – вздохнул хозяин. – Да только четыре месяца назад тут случилось такое, что все до сих пор в себя не придут от страха и от горя. Тут нашли мертвого человека – совсем молодого, – ему горло перерезали. А рядом с ним сидела огромная собака и выла. Похоронили человека, и вот теперь каждую ночь, вот в это самое время, его голова сама катится от кладбища до того самого места, где она была от тела отрезана…

Тут хозяин постоялого двора перекрестился и прослезился от страха.

– Есть люди, которые сами это видели и находили эту голову. И вот теперь никто по той дороге ходить не хочет. Все у нас перепуганы, кое-кто вообще из города уехал, кому по этой дороге ходить было надо. Но страшнее всего то, что… – хозяин даже позеленел от страха, – что когда эту голову увидели, через три дня после убийства, то наш священник решил ее похоронить, отрыл могилу, открыл гроб… А в гробу-то ничего не было! Покойник, стало быть, сбежал… без головы…

Дальше рассказывать хозяин не мог. Да и Эрри после всего, что услышал, готов был рухнуть на пол. «Так вот почему, – думал он, – мне дали уйти из замка, вот почему мой конь так сюда спешил! Ну ничего, если даже мне нужно будет в третий раз его убить, убью его, и пусть он меня оставит в покое».

Эрри выскочил на улицу, так что хозяин подумал, что у постояльца не все в порядке с головой. А Эрри тем временем вскочил на коня и со злости всадил ему шпоры в бока, разодрав кожу до крови. Конь перемахнул через стену, окружавшую двор, как обычно, вслед за собакой, так что хозяин только и смог увидеть, как они молнией умчались со двора. Одна из служанок узнала собаку и закричала на весь постоялый двор:

– Да это же собака мертвой головы! Собака мертвой головы!

Все, кто был во дворе, вбежали в дом, ожидая чего-то небывалого.

Эрри с горящими глазами во весь опор мчался по дороге, а собака и конь делали все так, как приказала им хозяйка Замка Зеркал, и примчали Эрри прямо к мертвой голове. Пес остановился как вкопанный и начал жалобно завывать. Конь тоже застыл на месте, ноги у него задрожали: по дороге перед ним катилась мертвая голова, перепачканная грязью и пылью.

Эрри разъярился, будто в него вселился бес, спрыгнул с коня, подобрал с придорожной насыпи камень, который едва могли поднять двое здоровых мужчин.

– Ну что, мертвая голова? Теперь, в третий раз, я тебя прикончу!

Он подошел к голове, поднял камень на вытянутых руках, а мертвая голова по-прежнему все катилась по дороге. Эрри подошел к ней ближе, и вдруг пес залаял и, широко раскрыв пасть, бросился на хозяина и вцепился ему в горло. Эрри выпустил из рук камень, который сломал собаке хребет, но и сам не смог устоять на ногах и упал замертво: пес успел сомкнуть челюсти. Кровь Эрри ручьем потекла на дорогу, и мертвая голова поплыла по этому ручью, но больше она уже не двигалась и не каталась по земле: она была действительно мертвой и унесла с собой в иной мир своего убийцу и верного пса. А конь ускакал прочь, как безумный, с растрепанной гривой, с уздечкой, закинутой на голову.

Долго еще рассказывали в том городе о собаке мертвой головы. Я сам слышал эту историю и теперь вам ее пересказываю.

И если хотите получить хороший урок, то подумайте, что преступник никогда не сможет быть счастливым, ведь мысль о преступлении всегда преследует его. А его сердце становится зеркалом, в котором и днем и ночью будет отражаться содеянное – такое преступнику наказание.

Кабачок с хорошим сидром

Давным-давно на морском побережье в Трегъерской области жил одинокий человек, который держал кабак. Помогала ему старая служанка, которая осталась с ним после смерти его родителей.

Кабачок был небольшой – дом, крытый соломой, с выцветшими стенами, стоял на перекрестке. Но, как хорошо он ни был расположен, хозяину много прибыли не приносил: еды там подавали мало, а из питья был только сидр, молоко и вода, а других напитков тогда еще не знали. Так что люди проходили мимо перед самой дверью Арнуса – так звали хозяина этого заведения, – не обращая внимания ни на него, ни на его старую служанку.

Если уж говорить начистоту, домик у Арнуса был неказистый, сам хозяин – неприветливый. Никто никогда не слышал от него слова правды или более-менее вежливых речей. Старая служанка, Кривая Йонан – так ее прозвали потому, что у нее был только один глаз и четыре зуба, – была грязнулей, каких мало. Поэтому неудивительно, что люди проходили мимо кабака Арнуса, как ни хорошо он был расположен.

Арнус ругался, старой служанке тоже доставалось, она-де виновата в том, что люди не заходят в кабак, и, мол, скоро придется бедному Арнусу просить подаяние.

– Но в тот день, – говорил он, – когда я пойду по миру, я сверну тебе шею, чертова старуха!

И так повторялось каждую неделю, в базарный день. В этот день со всех четырех дорог шли люди, и Арнус из себя выходил, когда видел, как они проходят мимо его двери, будто насмехаются над ним.

И вот один раз в среду вечером – как раз в базарный день – Арнус снова стал допекать бедную Йонан и уже собирался было чем-то ее огреть, когда услышал, как кто-то скачет к перекрестку по одной из четырех дорог.

Арнус подошел к окну и увидел красивого коня и всадника, остановившегося на дворе прямо перед домом. Уже смеркалось, но путешественник смог разглядеть вывеску над дверью. Он спешился, громко позвал хозяина. Арнус тут же выбежал на порог.

– Это твой кабак? – спросил путешественник.

– Да, господин, – ответил Арнус.

– Тогда возьми мою лошадь, поставь ее в конюшню, покорми, да только как следует. Она устала, да и я тоже. Приготовь мне ужин и кровать. Я здесь ночевать буду.

Арнус отвел лошадь в конюшню.

– А что, – спросил приезжий, – у тебя разве нет слуги?

– Нет, к сожалению, – отвечал Арнус, – проходите в дом, пожалуйста.

Приглашая господина зайти в дом, Арнус забеспокоился: в доме было грязно, повсюду валялись всякие вещи, а Йонан сидела и всхлипывала у очага. Но, оказывается, Йонан тоже успела посмотреть в окно и, как только увидела, что приезжий собирается войти в дом, схватила метлу, что, надо заметить, с ней приключалось очень редко, и кое-как навела порядок в доме. Однако зажечь свет она позабыла, и путешественник споткнулся о порог, когда входил в дом, грязно выругался и – удивительное дело! – его нога задымилась, как дымится в воде раскаленное железо.

Йонан была привычна к любым ругательствам, поэтому не обратила на это внимания, только подумала, что сейчас ей как следует влетит от Арнуса, и поэтому стала спешно нашаривать спичку. Но вслед за дымом от ноги приезжего пошел ужасный запах, от которого у Йонан захватило дух.

– Господи! Ну и запашок! – сказала она.

– Если уж от кого и пахнет, так это от тебя, старуха, – ответил постоялец. – Чего ты там ищешь?

– Боже, господин, а вы уже здесь? Я-то думала, это Арнус…

– Подожди-ка, я зажгу твой светильник…

Приезжий господин подошел к очагу, прикоснулся пальцем к фитилю, и светильник тут же зажегся. Йонан показалось, что странный господин зажег светильник спичкой.

В это время в дом вошел Арнус.

– Садитесь, пожалуйста, господин, – сказал он, – и не обращайте внимания на весь этот беспорядок: служанка у меня старая… Чего изволите заказать на ужин?

– Принеси-ка мне, – ответил приезжий, – чашку сидра, самого лучшего, да зажарь полфунта мяса, которое у тебя вон там на стене подвешено.

Йонан разожгла огонь, порезала мясо, а Арнус пошел за сидром. Когда все было готово, путешественник сел за стол и принялся за еду.

– И мясо хорошее, и хлеб, – заметил он, – а вот сидр никуда не годится.

И выпил одним глотком полчашки.

– Из чего ты делаешь сидр? – спросил он после этого.

– Из отборных яблок, – отвечал Арнус. –У меня там под прессом новая порция[2].

– Совсем безвкусный сидр! – снова произнес постоялец, еще одним глотком осушив чашку. После этого он сказал Арнусу: «Я научу тебя делать хороший сидр. Принеси-ка мне еще две чашки».

Арнус принес еще сидра. Но и этих двух чашек ненадолго хватило. Арнус принес еще две. Приезжий господин давно уже доел мясо, но пить не прекращал. К полуночи, когда Арнус совсем выбился из сил – столько раз ему пришлось бегать в погреб и обратно, господин приказал ему:

– Покажи мне, где я буду спать.

Он встал из-за стола и пошел, даже не пошатываясь, а ведь он только что выпил двадцать семь чашек сидра! Арнус просто оторопел.

Когда заезжий господин отправился спать, Арнус вернулся в дом и все протирал глаза, чтобы проверить, не приснилось ли ему все. Йонан похрапывала у очага, под самым светильником. Арнус отослал ее спать, а сам сел на ее место и тут же погрузился в сон. Вдруг дверь отворилась, и в дом вошел приезжий.

Огонь в очаге потух, а светильник все еще горел.

Арнусу что-то снилось, и он бормотал:

– И это называется плохой сидр? Кто сказал, что у меня плохой сидр?… Выпил, понимаете ли, двадцать семь чашек!… Двадцать семь чашек, чашек, чашек!

А Дьявол – вы уж, наверное, давно его узнали – захохотал так, что дом затрещал.

Арнус так и подскочил на месте, однако не проснулся, а продолжал цедить сквозь зубы:

– Хороший сидр! Двадцать семь чашек, чашек, чашек!

Дьявол был не один: вслед за ним шагал на ремне черный козел. Лукавый подошел к Арнусу и простер руку над его головой, потом подошел к кровати, где спала Йонан, и сделал то же самое. Арнус тотчас же встал, а Йонан оделась, и вот они двое, не просыпаясь, вышли из дома вслед за Дьяволом.

* * *

Дьявол отвел хозяина и служанку в подвал, где находился пресс, из-под которого капля по капле вытекал яблочный сок. Рядом стояла ручная мельница для шинковки яблок, а рядом – горой сваленные яблоки. Огня в сарае не было, но его освещал красноватый свет – будто кто раскалил железо: это горели глаза Дьявола.

– Ну, что, давай, Арнус, – крикнул Дьявол, – Я научу тебя делать хороший сидр! Кидай яблоки в мельницу… Хорошо!.. А теперь крути колесо!

Арнус и Йонан, продолжая спать, схватили ручки, которыми раскручивалось колесо мельницы, и со всей силы принялись его крутить. Дьявол вскочил на воронку и стал забрасывать в мельницу яблоки и покрикивать. Йонан скоро устала, и нечистый начал понукать ее ударами палки.

– Гоп, Йонан! Гоп, Арнус! – погонял он их, словно лошадей. Потом Дьявол схватил за задние ноги козла и кинул его в железную воронку. Раздался истошный вой и страшный хруст.

– Гоп, Йонан! Гоп, Арнус! Ну-ка, давай, поднажми!

Но Йонан не выдержала и свалилась на пол. Тогда Лукавый сам схватился за ручку колеса, и кости козла захрустели под железными зубьями.

Йонан кое-как поднялась на ноги, и мельница снова стала перемалывать яблоки. Иногда, правда, из нее раздавался странный звук, совсем не похожий на кряхтение перемалываемых яблок. Тогда Арнус и Йонан вздыхали: Дьявол забрасывал в воронку к яблокам свои снадобья.

Но наконец-то запасы Дьявола иссякли; кончились и яблоки. Пришла пора выжимать сок из яблок. Арнус и Йонан снова принялись за дело, так и не проснувшись. Впрочем, работали они не хуже, а даже лучше, чем днем. Старую яблочную кашицу вынули из-под пресса, а на ее место заложили новую. Теперь нужно было как следует опустить пресс и выжать сок из яблок, черного козла и всего прочего, что накидал Дьявол.

Тут Лукавый помог Арнусу и Йонан. И минуты не прошло, как весь сок оказался внизу, а выжимки стали сухими, как пакля. Сидр густой струей стекал по желобку, черный, как ежевичное вино. Дьявол макнул палец в сидр и облизнул его, будто на пальце был мед.

– А теперь, – приказал он Арнусу, – давай тащи сюда бочку и слей в нее весь напиток до последней капли. До чего ж хорошо получилось! Я туда положил самое лучшее, что у меня есть: цвет и силу адского огня и привкус семи смертных грехов. Это будет волшебный напиток, лекарство ото всех болезней: тот, кто будет частенько его попивать, станет похож на меня самого. С того самого времени, когда Ева попробовала яблоко в Райском саду, я ничего лучше не смог придумать для блага людского… А тебя, Арнус, этот напиток сделает богатым, если ты захочешь. Для этого тебе придется каждый день опорожнять бочку. Если каждый вечер бочка будет пустой, то на следующее утро она каждый раз снова окажется полной.

Сказав это, Дьявол рассмеялся и убежал. Арнус и Йонан вернулись в дом и, смертельно уставшие, рухнули у очага.

На следующий день никто не слышал ни малейшего шума и не видел никого в кабаке Арнуса. Прохожие удивлялись:

– Как вы думаете, Арнус сбежал из дому?

Но и Арнус и Йонан были дома и крепко спали.

Они проспали еще целый день и целую ночь, так они ус тали. Первым проснулся Арнус и еле-еле встал – так у него ломило все тело.

– Как же это я ухитрился заснуть прямо около очага? – проворчал он.

Тут он увидел Йонан:

– Да со мной и старая неряха! Наверное, я хлебнул лишнего вчера вечером, а она со злости меня отлупила, вот у меня все тело и болит. Ну погоди, я тебя сейчас так разбужу!

Тут он схватил палку. Первого удара Йонан даже и не заметила, от второго застонала, после третьего подняла голову, после четвертого вскочила и поспешила унести ноги, не дождавшись пятого. Арнус вышел во двор вслед за ней, со двора пошел на площадку перед домом, а оттуда – в сарай, где делался сидр. Там уже стояла в задумчивости Йонан перед бочкой, от которой исходил какой-то странный запах.

Наверное, этот запах напомнил Арнусу все, что с ним случилось накануне. Так это было или нет, но Арнус оставил в покое служанку и со всех ног бросился в комнату постояльца. В комнате не было никого. Кровать даже не была помята. В конюшне тоже не было ни коня, ни его хозяина. Но не это пугало Арнуса, а то, что он потихоньку стал припоминать все, что будто бы приснилось ему ночью.

– Йонан, – крикнул он, – поди-ка сюда!. Мне вот приснилось, будто я всю ночь делал сидр вместе с Дьяволом, а ты мне помогала.

– И мне, – испуганно пробормотала Йонан, – то же самое приснилось…

– Так, значит, это мы залили сидра вон в ту бочку?

Йонан прослезилась от страха, но ничего не ответила.

– А Дьявол, стало быть, – рассуждал Арнус, – оставил нам сидр и сам таков? Только вот остается припомнить, – он постучал себе по голове, – что же он нам сказал делать с этим сидром.

Но прошло немного времени, и Арнус вспомнил все, что сказал ему странный гость. Глаза Арнуса заблестели, и он сказал Йонан:

– Пойдем, спрячем как следует эту бочку, как золото прячут!

* * *

С великим трудом они оттащили бочку в подвал. Арнус, хоть и тяжело ему было тащить бочку вдвоем с Йонан, не хотел, чтобы кто-нибудь посторонний пришел им помогать.

– Никто, – говорил он, – никогда не захочет пробовать мой сидр, если узнает, что у него такой ужасный запах.

Арнус перенес в подвал свою кровать и засыпал каждую ночь под ворчание бродящего сидра. По мере того как сидр настаивался, у него менялся и цвет, и запах. Все было точно так, как говорил Дьявол: цвет сидра приближался к огненному, а запах, хоть и оставался сильным, уже нельзя было назвать неприятным.

Однажды ночью Арнус решил попробовать новый напиток. Йонан спустилась вместе с ним в подвал со свечой и стаканом. Нацедили полстакана.

Йонан понюхала новый напиток, и ее так и передернуло. Арнус посмеялся над ней и сказал, что запах очень даже хороший.

– Поднеси свечу, – приказал он, – я посмотрю, какого цвета наш напиток!

Но как только Йонан поднесла свечу к стакану, напиток загорелся, и синеватое пламя осветило подвал. Йонан перепугалась, уронила свечу и побежала прочь. Арнус попытался загасить огонь, но вдруг замер. Посреди синего пламени показалась голова человека, того самого постояльца: у него были те же красные глаза, черная борода, тот же злобный смех в уголках губ.

– Ха-ха, Арнус, – произнес он, – Дьявол сидит в твоей бочке. Еще немного, и ты бы меня проглотил! Ха-ха-ха! Я пришел благословить свой новый напиток: он будет зваться огненной водой, то есть напитком смелости, водой жизни. И я проклинаю всех, кто назовет его по-другому или станет добавлять в него воду!. Ха-ха-ха! Вот что теперь тебе надо сделать: в первое же воскресенье объяви, что открываешь новую площадь перед домом, и пригласи к себе побольше народу. Бочка твоя никогда не опустеет, если каждый день ты будешь продавать все ее содержимое. Это будет нетрудно, ведь другие трактирщики станут просить у тебя продать им этот напиток. И через год, не будь я Люцифер, твою бочку можно будет наполнить золотом.

С этими словами голова Дьявола испустила страшный крик и пропала. Огонь погас, а Арнус, которого прошиб холодный пот, вздохнул, как будто очнулся ото сна. Он оставил стакан в подвале и отправился спать в дом.

Во сне он увидел целое море огненной воды. Он захотел отпить глоток, но свалился туда с головой. А Дьявол со смехом кинул в середину моря зажженную спичку. Тут же вокруг бедного Арнуса заполыхало пламя. Арнус чувствовал страшную боль, но не сгорал, и видел над своей головой черные буквы:

«Ад. Для пьяниц».

На этом месте он проснулся, скрежеща зубами. В его душу закрался страх, но перед тем как отправиться в плавание по огненному морю на том свете, на этом свете он ожидал увидеть море золота, и его блеск прогнал страх и заставил подумать об удовольствии.

На следующий день с раннего утра Арнус пошел хлопотать, чтобы обустроить новую площадь перед домом. Он послал Йонан за лошадью и телегой, чтобы привезти камней и глины. Потом пошел в ближайший городок и попросил пономаря объявить про новую площадь, где каждый получит подарок: девушки – ленты, мужчины – табак, и каждый сможет отведать хорошего сидра… Люди смеялись, слушая об этом, ведь говорить о хорошем сидре в доме Арнуса было так же нелепо, как искать святую воду в геенне огненной.

Но что с того! Всем хотелось посмотреть, что же состряпают Арнус и Йонан, и в воскресенье на новую площадь явилось столько же народа, сколько собиралось обычно к обедне.

И вот что произошло: те, кто первыми попробовали сидра, вернулись домой пьяными еще до полудня. Но таких пьяных никто еще прежде не видел. В тот день женщины не отваживались бродить по дорогам, а те, кто заглянули на новую площадь, торопились домой. А мужчины, наоборот, толпой валили в кабачок Арнуса. Арнус поставил столы на площади, в сарае, где стоял пресс, в самом доме, и все равно большинство посетителей пили стоя, пока, разумеется, могли держаться на ногах. Кривая Йонан совсем света белого невзвидела: так ей в тот день пришлось поработать. Ей помогали пятеро молодцев, которые приносили и приносили огненной воды. Никогда еще не бывало такой попойки.

Случилось то, что не могло не случиться: к вечеру все кружки были перебиты, а те, кто только еще приходил попробовать, пили из горшков, пока не плюхались па пол. Крики, вопли, несусветный ор раздавались на три лье вокруг, а после такого концерта началась драка. Йонан спряталась на чердаке, зарывшись в сено. Пятеро или шестеро посетителей схватили вилы и пошли извлекать ее на свет божий, клянясь, что она их отравила. Арнус вскарабкался на липу, что росла позади его дома. Там его оставили в покое, потому что никто уже был не в состоянии лазать по деревьям.

Оттуда он глядел, как буяны крушат столы, вдребезги разбивают горшки, слушал, как выбивают днища бочек в подвале… Потом между погромщиками вспыхнула ссора, и хотя они уже едва держались на ногах, кто-то из них охромел, кто-то окосел, а сколько пинков и тумаков они друг другу раздавали – не сосчитать. Те, кого лупили палкой, падали на землю и не могли встать, да так и храпели на мокрой утрамбованной земле. Ближе к ночи пришли женщины за своими мужьями и братьями. Но почти никто из мужчин не мог передвигать ноги. Тогда пришлось пригнать телеги и на глазах у Арнуса грузить пьяных на возы целыми кучами, словно мертвецов. Женщины плакали, проклинали Арнуса на чем свет стоит, а одна, обнаружив своего муженька валяющимся в коровнике, в самой грязи, пригрозила сжечь Арнуса заживо в его же собственном доме.

Не надо и говорить, в каком расположении духа находился кабатчик после их ухода.

И только когда не осталось никого ни в доме, ни в хлеву, ни во дворе, Арнус осмелел и спустился с дерева. На площади перед домом уже почти не осталось глины: всю ее унесли на своей одежде любители огненной воды. Арнус побежал в подвал, беспокоясь о судьбе чудесной бочки. Бочка стояла на месте и была снова полна до краев.

Успокоившись, Арнус пошел в дом. Йонан, только что спустившаяся с чердака, держала в руках сумку с деньгами.

– Ну и денек! – причитала она.

– Давай-ка посчитаем! – сказал ей Арнус. Он закрыл дверь, взял свечу, высыпал деньги на стол и ахнул. Двести экю! Арнус не сразу пришел в себя от такой удачи.

* * *

Весть о новой площади Арнуса быстро разнеслась в округе. Везде – и в полях, и в окрестных деревеньках – только и разговору было, что о его сидре. К Арнусу стали приходить другие кабатчики, спрашивали, как он смог его приготовить, и просили попробовать. Все они возвращались от Арнуса пьяными. Он продавал им бутылки своего сидра, чтобы о нем узнали люди из дальних поселков.

Со всех сторон к нему сходились любители выпить, и в воскресные дни, и в будни. Арнусу пришлось нанять еще двух молоденьких служанок да кухарку, чтобы они помогали Йонан. Весь день им только и приходилось таскать из погреба и разливать по кружкам огненную воду. Возле дверей выстраивалась целая вереница телег. Арнус расширил свой двор, чтобы посетители могли играть там в шары и кегли; пришлось выстроить большую конюшню да позаботиться о том, чтобы разместить всех путешественников, которые съезжались к нему бог весть откуда, будто на запах.

Некоторые из них старались разгадать секрет Арнуса и приходили ему помочь: каждый день находилось порядочно любителей задаром покрутить ручку у яблочной мельницы, подавить яблоки, помыть бочки, принести воды… А один раз какой-то богатый господин предложил Арнусу целый миллион только за то, чтобы тот открыл ему секрет своего сидра.

Арнус оставил этого господина у себя в доме на неделю и требовал с него по двадцать реалов[3] в день за право крутить ручку мельницы. Когда заезжий господин вернулся к себе, он заставил своего работника перемолоть шесть или семь тысяч яблок да еще заплатил ему сорок франков за работу. Он и вправду верил, что разгадал секрет Арнуса, потому что Арнус как-то насыпал в первую порцию яблок фунт соли и полфунта перца.

Никто, кроме Арнуса и Йонан, не знал, как появился новый сидр, и никто не мог догадаться, как это кабачок Арнуса смог превратиться в настоящий вертеп, где сам Дьявол был за хозяина. И очень скоро все, кто дорожил своим добрым именем, стали, как и прежде, обходить это питейное заведение за версту.

Ведь весть о безобразиях, которые там творились, бежала по пятам за славой нового сидра. Мудрые люди говорили, что этот напиток – корень всех бед для людей и для всей страны. Но кое-кто уже к этому напитку пристрастился. И когда мэр или священник начинали поносить новый сидр, Арнус и в ус не дул: он не сомневался в том, что каждый день будет продавать целую бочку своего напитка, если не больше.

А из вредности, чтобы досадить борцам за трезвость, Арнус начал потихоньку продавать свой напиток бочками другим трактирщикам. Люди удивлялись – откуда у него столько огненной воды: еще немного, и он бы прослыл колдуном.

Да что там! Однажды Арнусу взбрело в голову сделаться мэром своего прихода: ведь он сделался богачом и все его уважали. И снова он устроил попойку – всем бесплатно наливал своего напитка! За неделю весь приход побывал у Арнуса, и вскоре Арнус сделался мэром.

Что еще вам о нем рассказать? Для Арнуса никакая почесть не была слишком почетной и никакая должность не казалась слишком высокой. Президент Республики, или, может, тогда еще король – когда все это случилось, история умалчивает, – наградил его каким-то почетным крестом, чтобы отблагодарить за присланный в подарок бочонок напитка пятилетней выдержки.

Короче говоря, через десять лет после того, как началась наша история, Арнус продавал свой напиток по всему миру, и всем огненная вода быстро вскружила голову. Он стал богачом: на месте своего кабачка построил дворец получше королевского, вокруг него разбил сад на полприхода.

Перед входом Арнус приказал соорудить фонтан: семь безобразных зверей изрыгали из своих пастей огненную воду, и всякий прохожий мог пить вволю, не платя за это ни гроша. Фонтан питала стоящая в подвале в полулье оттуда неиссякаемая бочка Дьявола, а сама бочка, как мы знаем, питалась из источников Ада.

* * *

Но Арнус достаточно вкусил за это время удовольствий и богатства. Видя все безобразия, которые по его милости творились теперь во всей стране, Дьявол хохотал, а Господь Бог серчал. И вот пришел день расплаты.

К тому времени Арнус был женат на богатой женщине, у него родились дети – три сына и три дочери. И вдруг они все один за другим умерли. Остался Арнус один: жена ушла в могилу вслед за детьми. Только Йонан была с ним рядом: она управляла целым штатом слуг и служанок. А сам Арнус только и успевал заниматься своим горячительным напитком: продавал, считал бочки и помечал их номерами. Каждый день к нему приходили торговцы и трактирщики, у которых кончился напиток. Арнус торговал, получая несметные количества денег, и скоро просто перестал обращать на них внимание. С тех пор как умерли его жена и дети, ничто в этом мире не могло его порадовать. Деньги его больше не веселили, а вот от беспорядков и ото всего того зла, которым он засорил мир, сердце Арнуса так и сжималось. Его огненная вода была хуже меча, хуже чумы, хуже войны. Эти беды хотя бы убивают человека целиком – и тело, и душу, и ум. А после огненной воды, как после пожара, не остается ничего, кроме пепла. Целые дома рушатся и сгорают, от них остается одно воспоминание… И когда Арнус видел человека, плетущегося по дороге на подгибающихся ногах, с горящими глазами, в которых не светится ни капли разума, с опухшим и посиневшим лицом, он с радостью думал:

– Вот осталась от человека одна тень! Вот она, моя работа!

Но одно при этом тревожило Арнуса. «Рано или поздно, – думал он, – надо будет передать мое искусство кому-нибудь, а иначе секрет огненной воды потеряется».

Что делать, он не знал, но однажды ночью во сне он услышал голос своего дружка – Дьявола, который говорил ему:

– Я хочу, чтобы все люди вслед за тобой смогли стать счастливыми и нажить богатство, которое приносит мой напиток. Возьми по зернышку от каждого растения из тех, которые все хорошо знают и которые легко можно раздобыть. Пусть они год замачиваются в моем напитке, а на следующий год ты посеешь их на полях. И из всего того, что из этих зерен вырастет, можно будет делать огненную воду, и всякий сможет, как и ты, нажить богатство и получить удовольствие, которые я принес на землю.

Арнус поспешил последовать совету хозяина. Вместо того чтобы торговать огненной водой, он стал продавать семена и рассказывать покупателям, как готовить из них крепкий напиток. Очень скоро, к его удовольствию, огненная вода прославилась всюду и везде, и все пьяницы по всему миру славили и почитали его имя от восхода солнца до самого заката.

На этом его работа и закончилась. Больше Арнус не был нужен Дьяволу, и тот решил отозвать его в мир иной.

Однажды Арнус приболел и слег в постель среди бела дня. Йонан принесла ему лекарство, которое помогало заснуть – ведь болезнь Арнуса называлась бессонницей: восемь дней он не мог сомкнуть глаз.

Вдруг к Йонан подошел слуга и сказал, что пришел какой-то человек и желает видеть господина Арнуса.

– Поди скажи ему, что господин Арнус болен, – ответила Йонан.

– Не пойду ни за что, – отрезал слуга, – я его боюсь.

– Боишься? – удивилась Йонан, пожала плечами и спустилась вниз к приезжему. Когда она увидела, кто пришел к Арнусу, ей стало дурно и она вытаращила глаза. Это был все тот же незнакомец, который двадцать лет назад остановился на одну ночь у Арнуса.

– О Боже! – вскрикнула Йонан, – Дьявол!

Дьявол вскрикнул, как от боли.

– Гром и молния! – воскликнул он, – не надо произносить это Имя вместе с моим, это меня просто обжигает. И вообще, не произноси этого Имени, пока я в доме! Где Арнус?

– В постели, господин, он ведь болеет.

– Ну ничего, я его вылечу, да и ты тоже. Скажи ему, пусть спускается в подвал.

Йонан пошла за Арнусом, дрожа и оглядываясь назад.

А Дьявол, оставшись один, вытащил нож и отрезал кусочек от своего хвоста, который он прятал под штанами от посторонних глаз. Потом потер этот кусочек пальцем, и шерсть запылала. С этим факелом Дьявол спустился в подвал, где его уже ждал Арнус.

– Добрый день, старина, – усмехнулся Дьявол, – а ведь день-то этот для тебя последний.

Арнус потерял дар речи и рухнул на колени. А Дьявол захохотал и поднес свой хвост к бочке. Бочка затрещала, и пламя залило подвал. Все бочки занялись и заполыхали. Вскоре пламя охватило Арнуса, залилось ему в рот. Одежда Арнуса вспыхнула на нем, но снаружи его тело не загоралось: оно тлело изнутри, и огонь пробивался наружу, прожигая Арнуса насквозь со всех сторон, будто мученика в Аду. Дьявол взял его за руку и пустился с ним в пляс. Пламя взметнулось вверх и охватило весь замок. Те, кто смог спастись, говорили, что слышали, как из подвала доносились жуткие крики, и думали, что Арнус – ведь он же был болен – случайно поджег замок и сам сгорел заживо. Кое-кто винил в случившемся того господина, который пришел к Арнусу, но полиция не нашла никаких следов. Никто не смог отыскать Йонан, и некому было рассказать, что же случилось на самом деле.

От замка осталась только кучка пепла, а от того места, где был подвал, – одна глубокая черная дыра. И никто никогда не мог засыпать ту дыру или закрыть ее чем-нибудь. Некоторые поговаривали, что через эту дыру Арнус вместе с Дьяволом провалился в Ад.

Вот и вся история того, как появились крепкие напитки. А судьба Арнуса похожа на судьбу любого пьяницы. Арнус сгорел заживо – вот пример любому пьянчуге, который при жизни прожигает себя спиртным и осужден вечно гореть на том свете.

Женитьба Анку

Жил на свете молодой человек, звали его Пьер, и была у него сестра.

Родители их умерли, и девушка вышла замуж. О ее свадьбе много говорили в округе, потому что муж ее жил не как все люди, был нелюдимый и ни с кем не знался.

Пьер остался жить с сестрой и зятем, помогал им в работе. Жили они неплохо, хоть и был Пьер парень без царя в голове, чихал и на Бога, и на Дьявола. Бедняков он не жаловал, а если и помогал им чем-нибудь, то просовывал подаяние под дверь, да и подаяние его было скупое – только заплесневелый хлеб.

Сестра была набожнее брата и с ужасом думала о том, какую неправедную жизнь он ведет.

– Господи Иисусе! – говорила она. – Никак не могу понять тебя… Смотри, как бы не случилось с тобой чего плохого!

Однажды Пьер не выдержал:

– Надоела ты мне, только и делаешь, что пилишь меня без конца! Отцепись от меня, не дразни гусей! Ты бы лучше к своему мужику приставала, а меня в покое оставила. Он, между прочим, неизвестно где целый день болтается.

– А это, – рассердилась сестра, – не твое дело!

– Да ну? Еще какое мое! Это значит, он будет где-то шляться, а я за него работать? Скажите пожалуйста! Я тебе не слуга, а твой благоверный мне не хозяин, и если уж на то пошло, пусть только попробует еще раз куда-нибудь умотать – я за ним пойду. Ведь говорят же: куда хозяин – туда и слуга, что, неправда?

– Ну уж это твое дело, только смотри, как бы не случилось с тобой чего!

– Вот еще! Стану я бояться твоего оболтуса!

* * *

На следующий день рано утром Пьер уже был на ногах – он твердо решил пойти вслед за зятем, куда бы тот ни направился.

Сестра, как и накануне, посоветовала поберечься. Но Пьер рассердился и прикрикнул:

– Конечно, если я дома буду пахать как лошадь ломовая, нашему барину приятнее будет прогуливаться. Дудки! Он пойдет гулять, и я пойду.

И Пьер, увидев, как его зять берет в дорогу посох и хлеб, завязанный в платочек, тоже отправился вслед за ним с топором в руке, как будто шел работать.

Чем дальше он шел, тем больше ему хотелось увидеть, куда же каждый день уходит его зять и как там проводит время. Ведь он никогда не рассказывал об этом, а Пьер его немножечко побаивался, что бы он ни говорил сестре, и расспрашивать не решался. В то утро, как и всегда, странный человек не обратил внимания ни на Пьера, ни на собственную жену, ни слова им не сказал. А Пьер шагал все дальше и дальше, и, когда ему пришли на ум слова сестры «как бы не случилось с тобой чего», ему стало не так уж и хорошо.

А погода была славная, прохладная, солнце только-только поднималось. Чтобы развеять страх, Пьер глазел по сторонам и думал о том, что ему еще надо было покидать навоз, накосить травы, натаскать воды на луг…

А впереди него медленно шагал зять, с посохом и хлебом в руках, повесив голову. Пьер сказал про себя, глядя на него:

– И о чем это он все время думает? Уж конечно не о навозе и не о скотине. И где только моя сестрица откопала себе этого буку? Э, да не все ли равно! Сегодня я все о нем узнаю, или я ничего не стою!

А время шло. Пьер уже порядком напрыгался через заборы, придорожные насыпи, ему уже надоели нехоженые тропинки, а странный человек все шел и шел вперед. Пьер заскучал. «И куда это он хочет меня привести?» – подумал он. Но приходилось идти дальше, даже передохнуть было некогда.

Скоро они вышли на плохую дорогу. Пьер побоялся идти лесом, где он мог зашуметь и выдать себя, и пошел по дороге дальше, а зять зашагал прямо через поле. Вскоре они столкнулись нос к носу на той стороне поля.

Пьер похолодел от страха, как мертвец.

– Зачем ты пошел за мной? – спросил его зять.

Это был первый раз, когда он заговорил с Пьером. Глаза странного человека были полумертвые, лицо – бесцветное, и Пьеру показалось, что его зять – точь-в-точь сам Анку, о котором он часто слышал в детстве. Сперва он подумал убежать, но зять замахнулся на него своим посохом:

– Отвечай! – произнес он голосом мертвеца.

– Да, черт возьми, я шел за тобой, чтобы помочь тебе в твоей работе.

– Ты врешь!.. Да и потом, моя работа тебе не по силам.

– Почему? – спросил Пьер. – Я ж тебе в любой работе помогу: дрова рубить, вязанки вязать или картошку копать…

– Иди домой, земляной червяк, или берегись!

Тут Пьер еще больше перепугался. Никогда еще ему не приходилось видеть таких людей. Не говоря ни слова, он помчался домой, шлепая по лужам так, что брызги взлетали выше его головы.

И только добравшись до дома, снова почувствовал, что силы вернулись к нему, и пошел в поле работать, будто с утра там был.

– Хорош гусь этот мой зять! – говорил он сам себе. – И как это только у него вышло сестру мою приворожить, чтобы она такого бирюка полюбить смогла? Ну и ладно! Сегодня мне ничего разузнать не удалось, а завтра мы еще посмотрим!

Вечером Пьер и его зять вернулись домой почти в одно и то же время. Пьер косо посмотрел на зятя, но тот и бровью не повел. Свой посох он оставил внизу, устроился у огня, положив голову на руки, и, ни слова не говоря, стал дожидаться, пока жена подаст ему ужин.

– Ладно, ладно, молчун, я тебя заставлю поговорить, – проворчал Пьер.

* * *

На следующее утро еще до восхода Пьер вскочил с постели, взял большой ломоть хлеба, дубовый посох, твердый как камень, и пошел на дорогу поджидать зятя. А сестре сказал еще с вечера, что рано утром на работу пойдет.

Ждать ему пришлось недолго: вскоре послышался шум шагов на тропинке, и Пьер увидел, как мимо насыпи, где он прятался, прошел его зять – на вид то ли полусонный, то ли полумертвый, так что Пьер, хоть и был у него в руках посох, невольно струхнул. Но все-таки решил пойти за зятем.

Пьер узнавал дорогу, по которой шел вчера, и клялся, что уж сегодня-то его не удастся объегорить. И все-таки с ним случился промах: когда он перемахивал через придорожную насыпь, посох запутался между ног, и Пьер со всего размаху рухнул в канаву, полную воды. Попался! Зять услышал шум и оглянулся, но даже и бровью не повел, а Пьер, выбравшись из канавы, как ни в чем ни бывало снова пошел следом за ним.

Вскоре они добрались до какой-то равнины, посредине которой стоял маленький домик, крытый соломой. Зять Пьера зашел туда. Пьер не решился входить вслед за ним и оглядывался по сторонам, пока зять не вышел из домика и не сказал:

– Посмотри, что там, на той стороне равнины!

Пьер посмотрел туда, но ничего не увидел. Он стал вглядываться пристальнее и уже хотел было заговорить с зятем, когда заметил, что того уже и след простыл.

Пьер удивился так, что выронил из рук свой посох.

– Может, он снова зашел в дом?

Но в домике никого не было.

Ну что тут еще скажешь? Пьер вернулся домой, и о чем только он не успел по дороге передумать! Как и в прошлый раз, он пошел в поле работать и до самого вечера повторял себе:

– Ничего! Все равно мне надо разузнать, кто он такой!

На следующее утро Пьер снова схватил посох и пошел ждать зятя на тропинке. На этот раз он решил во что бы то ни стало выведать все о своем зяте, так он был озадачен тем, что успел увидеть и услышать.

И вот, с посохом в руках, Пьер прошел весь путь вслед за зятем, до самого того домика с соломенной крышей. Тут зять снова захотел одурачить Пьера, но на этот раз провести его не удалось. Тогда зять пожал плечами.

– Если ты хочешь пойти со мной, – сказал он, – иди. Только сначала прочитай «Отче наш» и помолись об отпущении грехов, если хочешь, чтобы они тебе простились.

Пьер не испугался таких слов и подумал: «Наверное, он меня побаивается», а вслух сказал:

– За кого ты меня принимаешь, скажи на милость? Я не маленький, меня волками и домовыми не напугаешь. С моей дубинкой я могу за тобой идти куда захочу.

– Что ж, тогда читай «Отче наш».

– Пойдем, пойдем. И что это тебе в голову взбрело? Я уже читал «Отче наш» сегодня утром. Пойдем, тебе говорят, а то я первым в дом войду.

Так уж загордился Пьер, когда видел, что зять его боится!

А зять сказал ему:

– Тогда оставь башмаки в этой хижине, нам придется дальше идти босиком.

Оба сбросили башмаки и вошли в дом. У Пьера волосы встали дыбом. Теперь он увидел зятя в его настоящем обличье – так глаза и выпучил: перед ним стоял… кто бы вы думали? Анку, собственной персоной, с косой в руке, со скрежещущими зубами и пустыми глазницами.

– Иди! – сказал Анку, усмехнувшись, – иди, помоги мне, у меня сегодня нелегкий денек будет!

* * *

Пьер, босой, уже собрался было бежать, но ноги его словно прилипли к земле, и когда он вышел из домика, то ничего не видел вокруг, кроме кромешной темноты. Пришлось ему идти следом за Анку. А тот уже пошел вперед. Его кости так и хрустели в суставах при каждом шаге. А у Пьера от страха зубы выбивали дробь. Он ни слова не мог вымолвить, и порой ему казалось, что все это ему только снится. Если бы!

Солнце тем временем поднималось все выше, день разгорался: пришлось Пьеру поневоле признать, что он не спит в своей постели.

Вскоре они пришли на длинный и широкий луг, где паслось стадо коров. Трава на лугу была зеленая и такая высокая, что доставала коровам до самого брюха. Но коровы – странное дело! – были такие худые, что Пьер так и застыл на месте, глядя на них, хотя ему и самому было о чем тревожиться.

– Это, – сказал Анку, – случается со многими людьми, которым Бог дал много талантов – они свои таланты в землю зарывают.

Пошли они дальше, и по пути Анку перерезал горло каждому животному, которое попадалось ему на дороге. Пьер брел за ним, не говоря ни слова.

За его спиной земля, казалось, исчезала: он не видел ничего из того, что только что миновал, и с грустью раздумывал: «Интересно, суждено мне сегодня домой вернуться?»

Кровь застывала у него в жилах, ведь его внутренний голос говорил:

– Анку не отпускает ни одного из тех, кто ему попадается, и точно так же, как исчезает за каждым твоим шагом земля, исчезает и прошлое…

Но другая мысль утешила его:

– Но ведь он-то каждый вечер домой возвращается, так, может, и я вместе с ним вернусь.

От этой мысли Пьер настолько обрадовался, что чуть было не запрыгал за спиной Анку.

Тем временем они подошли к огромному лугу, где тоже паслось большое стадо коров. Но глядя на них, Пьер снова удивился: трава на лугу была жиденькая, а коровы толстые, так что шкуры у них лоснились.

– Ну и страна – сплошное удивление! – воскликнул Пьер. – На хороших лугах худые коровы, а на плохих – жирные. – И спросил у Анку, что бы это все значило.

– Эти коровы, – отвечал Анку, – похожи на людей, которых на земле немного, – на тех, кто живет в бедности, но многими делами заслужил милость Господа, и оттого будут они богаты на небесах.

И снова начал перерезать горла коровам, которые попадались ему на пути.

– Брр! – поежился Пьер. – Что-то ты не на шутку разошелся, братец!

– Погоди немного, – ответил Анку, – ты сейчас у людей еще и не такое увидишь!

– Да! – пробормотал Пьер, – там мы просто так не проскочим!

Вскоре они подошли к большой реке, а за рекой пылало целое море огней. Куда ни глянь – Пьер везде видел только пламя, которое горело ровно: было полное безветрие. Ему захотелось подойти поближе и посмотреть, что это такое. Анку нашел мост через реку, но такой узенький, что Пьер его поначалу даже и не заметил.

– Иди! – сказал Анку.

– А если я упаду?

– Не упадешь. Уцепись как следует за полу моего кафтана.

* * *

– …А если я упаду!

Пьер закрыл глаза, так страшно было смотреть на темную глубокую реку, которая была под ним, и перешел на другую сторону.

Там он осмотрелся, с трудом переводя дыхание.

– Вот уж натерпелся! А что это такое вокруг?

Анку улыбнулся и взял его за локоть своей ледяной рукой:

– Свечи, которые горят вокруг нас, насколько хватает глаз, – это жизни всех людей, которые живут на земле. Некоторые из них – длинные, а некоторые – короткие. А когда я их стану задувать, люди на земле станут умирать.

Пьер в тревоге раздумывал: «… Пока не задует мою свечу».

Анку принялся ходить по морю огней.

– Фу! И одна из свечей погасла.

– Ну все, не быть мне живу! – сказал себе Пьер, поеживаясь от страха. – Вот ведь и вправду можно сказать – угас человек!

А Анку все дул и дул на свечи, и свечи без единого звука гасли, словно звезды на утреннем небе.

Иногда Анку дул на одну свечу, а гасли еще одна или две по соседству. И Пьер, хоть он и был до смерти перепуган, решился спросить, что это все означало.

– Подожди немножко! – ответил Анку и задул одну яркую и красивую свечу, у которой высоко поднимался веселый язычок пламени. Угасая, пламя жалобно всхлипнуло. Над свечой взвился дымок, и она растаяла – только кучка золы упала на землю.

– Это была счастливая девушка, – разъяснил Анку,– жила она себе на свете, а теперь умерла. А вон туда посмотри: ее отец, мать и брат один за другим умирают. А почему? Да потому, что пламя жизни каждого из них было связано ниточками любви с ее пламенем.

– О Господи! – воскликнул Пьер. – Какой же ты жестокий!

Анку обернулся.

– Смерть, – сказал он, – не может быть ни доброй, ни жестокой. Смерть – это только орудие в руках Бога.

Как хотелось Пьеру убраться восвояси, но что он мог сделать? Надо было идти вслед за зятем, ступая по золе от свечей, которые гасли сотнями, бесшумно, без малейшего вздоха. Пьер думал о том, как плачут, как причитают на земле каждый раз, когда Анку задувает пламя свечи: иногда даже ему до ужаса хотелось наброситься на зятя с кулаками.

Сколько времени они блуждали среди свечей? Пьер не знал, который был час, не чувствовал времени. Ничего вокруг него не двигалось, ничего не изменялось; нигде, кроме свечей, не было жизни; не было ни неба, ни звезд, и не день был, и не ночь; не дул ветер, было не холодно, не жарко, не прохладно. Везде стояла странная тишина, которую нарушала только смерть, задувающая свечи.

– Пойдем, – сказал, наконец, Анку, – на сегодня моя работа окончена!

Они уже вышли к другому берегу моря огней.

* * *

Проходя мимо маленькой, коротенькой свечки, Пьер вдруг почувствовал такой страх, что его руки и ноги задрожали.

Анку обернулся:

– Это, – сказал он, – твоя жизнь! Меньше чем через час ты умрешь. Идем! Мне нужно отчитаться за этот день, а тебе – за твою жизнь.

Пьер чуть было не потерял сознание. Идти он уже не мог. Тогда Анку подхватил его, словно неживого, и поспешил к какому-то дому, покрашенному в черный цвет, окна которого ясно светились в темноте.

Когда подошли к дому, ангел с огненным крестом над головой и с пером в руке открыл окошечко в двери.

– Я отправил на суд Божий пятнадцать тысяч шестьдесят душ, – сказал Анку.

– Хорошо, – ответил ему ангел, – вот плата за твою работу, – и протянул фляжку с водой.

Анку выпил воду, и всю его усталость как рукой сняло, к нему пришла новая сила.

– А это кто такой? – спросил ангел, заметив Пьера, который все еще не пришел в себя и готов уже был лечь в могилу.

– Этот должен умереть сегодня, он пришел испросить прощения за свои грехи и получить свою долю счастья.

– Он сделал слишком много плохого! – ответил ангел.

Анку брызнул капельку воды в рот Пьеру, и тот поднял голову и открыл глаза, но силы все равно покидали его.

Однако просить прощения он и не подумал, хотя и был потрясен и напуган.

– Он слишком много зла причинил бедным и слишком часто смеялся над законами Бога. Анку, бери его жизнь.

И тогда смерть дунула ему в глаза, и они навсегда погасли. Дверь закрылась, ангел ушел прочь, Анку же, как молния, унесся с телом покойного.

А на следующее утро Пьера нашли мертвым в собственной постели.

Его сестра и зять пошли его хоронить, и оба горько плакали.

Слышал я, как люди говорили, что Анку был первым сыном Адама и Евы. Бог его повелел ему в наказание за грех отца убивать до самого конца света всех людей, своих братьев, которые родятся на этой земле. А перед тем как нанести удар, он дает людям добрые советы, ведь ему очень хочется, чтобы все мы попали в Рай.

Не будем же такими, как Пьер. Нам нужно как следует слушать советы нашего брата, Смерти.

Да будет так!

Парень-Дьявол

Однажды вечером, зимой, – это я вам про старые времена рассказываю – в одном доме, в деревне, недалеко от моря, собралось вокруг очага несколько человек. И вот один из них, чтобы скоротать время, начал рассказывать сказку.

В этой сказке речь шла об одном человеке, который продался Дьяволу, чтобы в течение своей жизни иметь сколько угодно денег и удовольствия. Долго он жил счастливо, а потом умер, как все люди: никто так и не узнал, забрал его с собой Дьявол или нет.

Так кончилась эта история.

А среди прочих, тех, кто сгрудился вокруг огня, был один юноша лет восемнадцати или девятнадцати, который слушал очень внимательно. Его острый глаз не покидал рассказчика все время, пока тот говорил, а когда сказка закончилась, парень склонил голову и крепко задумался. Друзья подумали, что он заснул, и, когда настала пора расходиться по домам, один из них крикнул:

– Рене Раденнек! Давай-ка, приятель, просыпайся! Иди спать в свою кровать!

Рене поднял голову и пошел вслед за своими друзьями.

Ночь выдалась холодная: подмораживало, луна светила, как солнце днем, а звезды блестели и дрожали посреди ясного неба.

Парни, а было их пять или шесть человек, шли домой, держась за руки, и пели песни. Только Рене за всю дорогу не проронил ни слова.

Подойдя к развилке, один из парней сказал, посмеиваясь:

– Наш Раденнек этой ночью скорее всего заплутает. Он так и не проснулся как следует!

– А ведь и правда, – ответил Рене, – мне же теперь вот по этой дороге идти. До завтра, ребята!

– Только берегись беса из Дисплег!

Дисплег – так называлось Богом забытое местечко около деревеньки Кервезен. Известно оно было тем, что там рос дуб, а рядом стоял старый крест, весь поросший мхом.

Рене был не из робкого десятка, но все-таки ему стало не по себе, когда он услышал эти слова. Наверное, потому, что ему в голову стали снова лезть всякие мысли, очень тяжкие: ведь когда все пели, ему не то что петь – и насвистывать было неохота.

Когда Рене подошел к местечку Дисплег, он увидел, что впереди него кто-то шагает по дороге. Рене тут же подумал о бесе, и кровь в его жилах застыла, так что он ни шагу вперед сделать не осмеливался. В свете луны бес казался огромным-преогромным, он шел не спеша и нес в руках свой собственный хвост.

– О Господи!..

И Рене, побелевший как полотно, схватился за молодую дубовую поросль, чтобы перемахнуть через насыпь и убежать через поля.

Бес услышал шум, остановился и оглянулся.

– Что такое? – спросил он.

Рене, который был уже на насыпи, оглянулся.

– Фанш Торшенн! – воскликнул он. – Ну ты меня и напугал!

Фанш Торшенн, портной из Кервезен, расхохотался так, что все вокруг задрожало.

Рене слез с насыпи. Ему было немного стыдно.

– Надо же, – сказал он, – я принял твою дубинку, которую ты нес в руках, за хвост, а твою длиннющую тень – за тебя самого!

А портной все заливался. Вдоволь насмеявшись, он произнес:

– Да уж, дорогой мой, так-то ты слушаешь мои уроки! Приходи ко мне в воскресенье вечером, я тебя научу быть посмелее.

Но Рене уже успел снова погрузиться в свои мысли. Только взглянув на него, портной понял, что парень что-то хочет ему сказать, но не решается.

– Ну-ка, ну-ка, что же с тобой сегодня стряслось? – спросил он.

– Я только что просил Дьявола помочь мне, и поэтому когда увидел тебя, то испугался.

Рене говорил медленно и озирался, глаза его все еще смотрели испуганно.

– Ты звал Лукавого себе на помощь, – удивился портной, – с чего бы это?

– Ты знаешь, что мне нравится дочь Симона, а без денег мне ее не видать. Денег у меня нет, и никто мне их дать не может, сколько бы я ни старался, ни работал… а мне хочется, как и другим, жить в свое удовольствие. Я слышал, у Дьявола много денег, так, может быть, он мне даст немножко?

– Да, были люди, которым он помогал.

– Мне хотелось бы попробовать… А все-таки говорят, что деньги Дьявола дорого обходятся.

– Не так уж дорого. За них платят собственной шкурой… После смерти.

– Платить своей душой?

– Душой? В такие вещи можно верить, только когда еще учишь Закон Божий!

Рене взглянул на приятеля. Послушаешь его – и можно подумать, будто это сам бес из Дисплег принял образ портного, чтобы искусить Рене. Рене дрожал, но не от холода: на лбу у него выступил пот.

– А почему, – спросил он, – ты вот бедный, а не делаешь… того, на что меня толкаешь?

– Я уже старый. Это хорошо для таких, как ты, для молодых, которым хочется пожить без забот.

– Нет, это все-таки страшное дело.

– Ну делай как знаешь. Только смотри, как бы дочь Симона не ушла вместе со всеми ее деньгами к другому, пока ты думать будешь.

Они уже подходили к дому, когда портной стал прощаться:

– До воскресенья!

Дома Рене лег спать, не поужинав. Всю ночь ему снились страшные сны. А утром, когда он встал, чтобы идти работать в поле, мать спросила, не заболел ли он часом.

– Нет, нет, – ответил Рене.

– А я, – засмеялась его сестра, – вчера, когда доила коров, слышала какой-то шум около Дисплег. Может, ты там беса повстречал?

– Беса! – Рене тоже засмеялся. – Было слишком холодно, чтобы он вылез из своего логова.

Если бы так! Именно с бесом из Дисплег он и разговаривал накануне, ведь портной Фанш Торшенн и был тот самый бес.

* * *

В следующее воскресенье был крестный ход около маленькой часовни на берегу моря. Часовня называлась Плувор и стояла около аббатства, которое называлось точно так же и находилось в четырех или пяти лье от Кервезена.

Со всех сторон туда стекалась молодежь, прежде всего для того, чтобы поклониться Святой Деве в ее часовне, ведь тамошняя Богородица прославилась тем, что спасла много кораблей и жизней моряков, которые рисковали навсегда остаться в море. Да кроме того, и сам крестный ход был очень красив: туда верхом приезжали господа, разодетые, как сейчас уже не одеваются. Монахи и открывали большие ворота аббатства, и ставили столы во дворе, под сенью дубов, и всякий мог после церковной службы и поесть и попить даром. Неудивительно, что на крестный ход собиралось много народу, а особенно молодежи.

Фанш Торшенн и Рене тоже пришли туда. Портной чуть ли не силком затащил Рене на праздник, когда с утра зашел за ним домой. Рене упирался, но у портного уже было кое-что на уме.

Да и мать Рене, видя, что сын ходит грустный уже несколько дней, стала выпроваживать его на крестный ход, чтобы он там хоть немного развеялся.

– Вот это, – сказала она, чтобы разом решить дело, – дар для Девы Марии. Давай одевайся быстренько, Фанш уже устал тебя ждать.

Так силком вытащили Рене на крестный ход. Однако портной, которому так не терпелось выйти из дома, в дорогу вовсе не торопился. Он еле плелся, замедлял шаг, так что к часовне они пришли, когда служба уже подходила к концу.

Оба они быстро смешались с толпой и пошли есть и развлекаться.

Какой-то монах разливал богомольцам суп, раздавал хлеб, мясо и наливал сидр.

– Кушайте, дети мои, скоро на вечерней службе мы с вами еще попоем!

– Да, да, отец мой, – сказал портной, – нас не надо уговаривать ни поесть, ни попеть.

Отойдя поодаль, портной шепнул Рене:

– Половник-то у него длинный, а ум короткий!

– Смотри, дочь Симона там…

Рене больше и слова проронить не мог. Портной усмехнулся.

– Пойдем, – позвал его Рене, – мне нужно поглядеть на нее.

Он резко поднялся из-за стола. Портной прихватил свой кафтан и пошел вслед за Рене в толпу, чтобы удержать его, если тот захочет слишком быстро решить дело.

Вокруг аббатства толпилось множество людей, одни из него выходили, а другие только еще шли туда, чтобы набить животы.

Возле часовни, до самого моря тоже была толпа. Богатые ставили красивые палатки. Там блистало золото и серебро конских сбруй и людских украшений.

Конюхи и слуги сновали туда-сюда, кто крутился возле лошадей, кто – вокруг господ. Смех доносился из палаток.

Народ снова начал собираться толпой. В этой толпе Рене увидел тех, кого искал: девушку и ее воздыхателя. Весь надутый от гордости, молодой человек угощал ее у какой-то лавки.

Рене вспомнил, что у него в кармане лежат три гроша, которые он собирался потратить на празднике. Но далеко ли уйдешь с тремя грошами? Да и то, когда он посмотрел внимательно, оказалось, что в кармане у него всего один грош, ведь по дороге он выпил кружку сидра и угостил портного. «Может, у портного и найдутся деньги? – подумал он. – Десяти–двенадцати грошей до конца дня вполне хватит».

– Фанш, – прошептал он на ухо приятелю, – у тебя не найдется денег дать мне взаймы?

– Найдется, а как же! Если хочешь, могу дать тебе шесть грошей.

– Только шесть! Ну ладно, давай сколько есть.

– А кстати, тебе же сегодня утром дала денег мать.

– Да, для пожертвования.

– Сказал тоже! Деньги для монахов! Что будут делать монахи с твоими четырьмя реалами? А тебе, представляешь, сколько удовольствия эти денежки доставят!

Говоря это, портной посмеивался, а Рене не знал, что и ответить.

– Мне нужно как-нибудь так устроить, чтобы поговорить с ней.

Он старался попасться на глаза девушке, а сам думал: «Тот-то небось уже все из своего кошелька выгреб. Если выложу перед ней эти четыре реала – он еще не решался говорить про себя "мои четыре реала", – она точно пойдет со мной».

Как он думал, так и случилось. Увидев серебряную монету, девушка распрощалась со своим поклонником, и весь остаток дня Рене, румяный от удовольствия, приосанившийся, водил ее от одной лавки к другой.

Стоит ли говорить, что скоро-скоро ничего не осталось ни от денег портного, ни от денег Девы Марии. Вечером Рене проводил девушку до дому. Там его приняли хорошо, ведь родители узнали от дочери, как она провела день. И все-таки, когда наступила ночь и Рене пошел обратно в Кервезен, ему было невесело.

– Хорошо ты денек провел, – сказал ему портной.

– Хорошо, по-твоему?

– А чем плохо? Лучше и не бывает. Если и дальше так продолжать будешь, то скоро в Кервезене свадьбу сыграют.

– Тебе-то хорошо говорить «если и дальше так продолжать». Ты всегда мне деньги давать будешь?

– Ты сам знаешь, у кого самый большой кошелек. Ты что, не помнишь, что я тебе говорил недавно вечером? Смотри, куда ты сам себя завел. Вспять не повернешь, над тобой все смеяться будут. Ты с ней сегодня слишком далеко зашел. Чтобы дальше идти, тебе нужны только деньги. И они у тебя будут, стоит только захотеть, для этого не надо будет ни воровать, ни убивать, ни работать. Я тебе так скажу: уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Долго говорили они, пока шли от Дисплег до Кервезена. Открывая калитку, Рене сказал приятелю перед тем, как попрощаться:

– Ну ладно, сделаем мы это в воскресенье ночью…

* * *

В то воскресенье Рене поднялся рано утром. Не лежалось ему, не спалось. Он дал корма лошадям, а потом только и делал, что ходил туда-сюда: то в дом, то из дома, – и все ждал вечерней службы.

Когда пробило девять, он оделся и пошел к ближайшему городку. Навстречу ему попались несколько приятелей, которые завели его в кабак. Там он немного повеселел, и, когда он вошел в церковь под зазывный звон, глаза у него блестели, а лицо покраснело.

Господин священник в тот день читал проповедь по Евангелию. А в Евангелии шла речь об искушении Господа в пустыне.

– Смотрите, – говорил священник, – какова цена души человека! Она стоит больше, чем все блага на земле, больше, чем жизнь тела. Лучше жить в бедности, лучше тысячу раз умереть от голода, чем жить в богатстве, но с потерянной душой. Все, что сотворено, должно умереть, рассыпаться золой. Только душа никогда не умрет.

И много еще других красивых вещей говорил священник о том, как велика и как ценна душа.

Все внимательно слушали наставления, данные самим Богом, и только двое посмеивались в кулак: портной и Рене. Они сидели рядышком и всю проповедь и всю службу только и делали, что улыбались и перешептывались.

И все-таки Рене был неплохим парнем. Только похож он был на теленка, который идет за каждым, кто его за веревочку потянет. Вот портной и ухватился за эту веревочку и не отпускал ее. После мессы Фанш отвел Рене в кабачок, а оттуда взялся проводить домой, когда настал вечер.

Портной жил один в своем доме, крытом соломой, который он построил неподалеку от Кервезена. Там они с Рене очутились в одиннадцать вечера. В очаге горел слабый огонек, дымил светильник, укрепленный на деревяшке у камина.

Рене сидел, не смея поднять головы… Фанш Торшенн, не спуская горящих глаз с приятеля, говорил тихо, хотя, кроме них двоих, в хижине никого не было.

– Тебе ничего не нужно делать, только напиши на клочке бумаги имя, которым тебя окрестили, и в полночь принеси его к подножию креста. А на следующий день, тоже в полночь, придешь и увидишь там вместо своей бумажки кошелек с золотом. И с этим кошельком тут же станешь богачом.

Рене поднял глаза и посмотрел в лицо портному, разом протрезвев. Бедного парня так и трясло от страха, но в то же время он чувствовал, как в нем просыпается странное желание попробовать сделать это, хоть и не очень верил он словам портного.

– Ну будь ты мужчиной хоть раз в жизни! – убеждал портной, – да я говорю тебе, надо только руку протянуть – и ты схватишь счастье и богатство. И это будет действительно жизнь, а не какое-то там прозябание – всю жизнь то у одного в поле горбатиться, то у другого. Будь мужчиной, я тебе говорю, переплюнь всех, и будет у тебя награда!

Но Рене-то знал, о какой награде шла речь.

– Ладно, – сказал он, – дай мне подумать до завтра.

– Да послушай ты меня! – горячился портной (а уже пробило одиннадцать). – Напиши свое имя вот на этой бумажке, и в полночь мы будем уже в Дисплег.

И так стал убеждать Рене, друзья мои, что тот согласился и написал имя, которым его крестили, и пошли они вдвоем к кресту, который стоял в Дисплег.

Было темно, на луну то и дело набегали черные облака.

– Поторапливайся, – повторял портной, – по-моему, время уже подходит.

Они молча шагали рядом, иногда Рене оглядывался по сторонам: то куст пошевелится от ветра, то собственная тень побежит по придорожной насыпи, когда проглянет луна, и каждый раз вздрагивал от страха. Бедный парень весь взмок, хоть и дрожал от холода, будто его лихорадило.

Дорога была разбитая, то и дело попадались лунки с грязью, рытвины, через которые надо было перебираться. Много времени пришлось потерять, и, как ни торопился портной, в дороге их застигли вспышка молнии и раскаты грома.

– Ну вот, попали, – проворчал портной, грязно выругавшись, – ну ничего, все равно надо идти.

Рене не смел отказаться. Он побледнел – то ли от страха, то ли так показалось в свете молнии.

Вслед за громом настал черед дождя и ветра: дорога в один миг раскисла. Когда вспыхивала молния, было видно, как гнется лес под ветром, как течет вода по дороге, превратившейся в грязный ручей.

Фанш Торшенн все шел вперед и ругался на чем свет стоит.

– Ах ты, Господи, черт возьми! – бормотал он каждый раз, когда попадал ногой в яму. – Можно подумать, что сам Дьявол тут гуляет!

– Давай домой вернемся, – предложил Рене, который еле мог говорить сдавленным голосом.

– О чем это ты говоришь? Вернуться? Я тебе говорю, сейчас на улице только Дьявол гуляет и ни одного человека на дорогах нет. Мы лучше времени никогда не найдем. Никто о нас ничего не узнает и не расскажет. Давай, вперед! Мы уже пришли… Вон, смотри, там дуб и крест! Возьми бумагу и положи туда, где она не промокнет.

Дуб трещал, листья летали в воздухе и опускались на землю вокруг креста. Молния осветила дорогу. Рене, сам не зная что делает, затолкал бумагу между двух камней в подножии креста. И тут, будто кто-то специально ждал этого момента, жуткий раскат грома грянул над его головой. И крест, и дуб осветились синим светом, и оба – Фанш и Рене повалились на землю, прямо в грязь, как подкошенные.

Их привел в себя ливень.

– Ты где? – прокричал Фанш Торшенн.

В ответ раздался жуткий, пронзительный смех, перекрывший удар грома и шум ветра, от которого волосы встали дыбом.

– Рене! Рене! – закричал портной что было сил. Но услышал только, как кто-то бежит прочь по мокрой дороге, поднимая брызги, и бросился вслед за убегающим.

– Рене! Рене! – Портной нагнал приятеля, но ни тот, ни другой и слова не могли сказать. На подходе к Кервезену Рене обернулся, бледный, с ног до головы забрызганный грязью, с безумными глазами. Портной не узнал его голоса, когда тот спросил:

– Кто же там смеялся?

Фанш Торшенн пожал плечами и отправился домой спать.

* * *

На следующий день два поденщика из Кервезена застыли от удивления перед крестом в Дисплег. От дерева отломилась огромная ветка и, падая на крест, отбила правую руку Христа. Люди вокруг заговорили, что это Дьявол сражался с крестом в Дисплег и что вскоре начнут случаться удивительные вещи.

* * *

На следующий день, когда сестра пришла будить Рене на работу, она немало удивилась, увидев, что его праздничная одежда была разбросана вокруг кровати и заляпана грязью.

– Мама, а где это братец был вчера вечером?

Мать тоже пришла посмотреть.

– О Господи! – воскликнула она. – Наверняка подрался или упал где… Эй, Рене!

Рене не двигался. Мать, встревоженная, забралась на скамеечку около кровати и взяла сына за руку.

– Рене! Рене!– позвала она.

Тогда он вскочил как ужаленный и закричал не своим голосом:

– Дьявол! Остановите!

Мать удивилась и растерянно посмотрела на свою дочь:

– И что это с ним стряслось?

Рене тем временем снова повалился в кровать.

Теперь он смеялся и говорил:

– Проклятые деньги! Проклятые красные деньги!

– Ты видишь, он еще не все сны досмотрел. Пусть спит, – сказала мать.

Но ближе к полудню Рене проснулся и начал стонать. Тогда мать встревожилась и снова взяла его за руку.

– Где у тебя болит, сыночек?

– Отойди! Это проклятые деньги! Проклятые красные деньги! Они жгут мне сердце!

Мать решила, что он заболел: и его рука, и лицо были горячие.

– Сходи скорее, – сказала она дочери, – к старой Фантиг!

Старая Фантиг была бедной женщиной, но умела лечить разные болезни и раны полевыми и лесными травами. Она была не из тех колдунов-шарлатанов, которые только тумана напускают, а людям облегчения не приносят, а порой и вредят. Эта старушка верила только в Бога.

Когда старая Фантиг пришла, она посмотрела на Рене.

– У него жар, и сильный, – сказала она. – С ним что-то случилось, отчего у него тяжело теперь на душе. К тому же он промок как следует. Но я думаю, что он выздоровеет, если поможет ему Святая Дева из Плувор.

Старушка оставила лекарство в скляночке и велела матери Рене надеть на сына образок с ликом Девы Марии. Но случилось странное: больной сорвал образок со своей груди и снова заговорил:

– Проклятые красные деньги! Проклятые деньги! Они мне сердце жгут!

Это случилось, наверное, потому, что он украл деньги у Девы Марии.

Так продолжалось две недели, а потом Рене почувствовал себя лучше, а когда совсем пришел в себя, позвал портного.

От разговора с портным молодому человеку стало еще лучше, он повеселел и снова стал самим собой: портной принес ему лучшее лекарство – кошелек червонного золота, которое Рене прижал к сердцу. С тех пор люди начали поговаривать: Рене Раденнек, мол, дрался с Дьяволом в Дисплег в то воскресенье, ночью, когда в дуб ударила молния. И кумушки, стоя на пороге, судачили:

– И вот поэтому наверняка он, бедненький, только и делал, когда болел, что на Дьявола кричал. Неудивительно! Дьявол небось все деньги у него и отобрал! Да, дорогая моя, такого еще не бывало!

Но когда Рене Раденнек оправился от болезни, он стал не похож на самого себя. Его сердце стало ледяным: он уже ничего и никого не любил, кроме денег и славы, а на все остальное ему было просто наплевать. А люди из-за странной истории, которая передавалась из уст в уста, прозвали его «Парень-Дьявол».

А Парню-Дьяволу ничего не надо было, кроме дочери Симона. Он думал так: «У меня достаточно денег, чтобы ее купить».

Но если бы старый Симон узнал, откуда у Рене взялись деньги, скорее всего, поберег бы свою дочь. И тогда по совету портного Рене закопал кошелек в землю, и однажды, во время пахоты, его плуг наткнулся на «клад»: тысяча золотых экю в кожаном кошельке. Так Рене стал богатым, и слух об этом разнесся по всей округе. А в тот вечер, когда он отправился просить руки дочери Симона, родители девушки напекли ему блинов и посадили Рене у огня на самое почетное место.

В скором времени сыграли свадьбу. Портной был свидетелем. Но и Дьявол, хоть его и не приглашали, тоже явился на эту свадьбу.

Около двух часов ночи, когда все уже расходились по домам или укладывались спать, раздался жуткий вой. Молодую жену нашли лежащей без памяти возле кровати. Она так никому и не сказала, что же ей привиделось в тот час. Но с той ночи она, всегда такая веселая, стала унылой, как сама смерть.

Но со стороны казалось, что дела у молодых идут очень хорошо. Денег на полке в шкафу день ото дня становилось все больше и больше. Через год после свадьбы у Рене родилась дочь, которая, казалось, могла стать счастливой, ведь ни в чем у нее недостатка не было.

Но случилось горе: вскоре молодая мать умерла. Для Рене это был страшный удар: жену свою он все-таки любил. Перед тем как умереть, бедняжка вспомнила о том, как они поженились, и рассказала ему, что же она видела в ночь после свадьбы.

И тогда Рене стал таким же, какой раньше была его жена. Он не плакал, но и смеяться не мог. Казалось, его все время гнетут какие-то тяжелые раздумья. А дочь подрастала и становилась все больше похожей на мать и все меньше на остальных детей: все время ходила невеселая.

Когда ей исполнилось восемнадцать, она сказала отцу:

– Батюшка, я хочу уйти в монастырь.

– Это еще зачем?

– Чтобы молиться за вас Богу! – ответила она.

Рене очень удивился. Он ведь никогда не говорил дочери, что за думы его одолевают. Но и удерживать ее он не смел, ведь ему верилось, что над ним распростерлась длань Божья.

Так Парень-Дьявол остался один на один со своим богатством. Он начал избегать встреч с портным. Иногда к нему в дом заходил священник, приносил ему вести от дочери. Фанш Торшенн знал об этом и был очень недоволен, поэтому он решил уговорить Парня-Дьявола жениться второй раз и сделать его еще большим грешником.

* * *

Однажды в воскресенье, после полудня, Фанш Торшенн отправился в ближайший городок, надеясь найти Рене в каком-нибудь кабачке и поговорить с ним, а заодно и пропустить стаканчик. Но портной нашел его не в городке, а на дороге. Рене возвращался домой один, печальный как никогда раньше. Портной предпочел бы поговорить с другом за выпивкой, но – делать нечего – пошел навстречу Рене с развеселым видом.

– День добрый! – сказал портной. – Как жизнь?

– И ты здесь, Фанш Торшенн!

– А я как раз шел к тебе, узнать, что у тебя новенького: все говорят, что ты приболел. И что ты ходишь такой печальный, как Иисус Христос?

– Твои слова, Фанш Торшенн, тебя до добра не доведут!

– Вполне может быть. Но мне все равно надо с тобой поговорить.

Они уже подходили к Кервезену. Портной зашел в дом. Служанка принесла на стол мяса, хлеба и сидра, но ни гость, ни хозяин ни к еде, ни к питью не притронулись.

– Послушай меня, дружище, – начал Фанш, – твоя болезнь от тебя же самого и идет. А от этой болезни я знаю лекарство. Почему ты не женишься во второй раз?

Парень-Дьявол встал, взгляд его сделался пристальным.

– Ты хочешь, – сказал он, – чтобы я свел в могилу еще одну?

– Ба! Что за глупости ты выдумал! Выкинь это из головы!

Рене все еще стоял в полный рост.

– Нет! – сказал он. – Нет, Фанш Торшенн. Слишком много воды утекло с той ночи в Дисплег. Мы уже не сможем договориться. Иди к себе домой, а в этот дом больше не возвращайся!

Кровь ударила в голову портного:

– Домой, значит, пойти? Я здесь дома, так же как и ты. Этот дом под властью нашего общего хозяина, Дьявола!

И тут же на пороге дома показалась собака. Парень-Дьявол быстро взглянул на нее и узнал – это был пес священника.

– Фанш Торшенн, я еще раз тебе повторяю: иди прочь отсюда!

Портной пошел к двери, но перед тем, как выйти за порог, рассерженно бросил:

– Ну смотри, скоро ты обо мне еще услышишь!

На пороге он натолкнулся на священника и выругался ему в лицо.

– Посмотрим, – добавил портной, – кто из нас верх возьмет!

* * *

Не стоит и рассказывать, друзья мои, о чем говорили Рене со священником. Парень-Дьявол устал от угрызений совести и признался постороннему – в первый раз – в том, сколь грешна была его жизнь и сколь тяжкими муками ему пришлось за это расплачиваться. Я расскажу вам, как тяжело было вырывать его душу и тело из когтей Дьявола.

Священник сказал:

– Нам нужно вдвоем дойти босиком до часовни Девы Марии из Плувор. Там я помолюсь за тебя, а ты отречешься от Дьявола, твоего хозяина. Ты положишь тысячу золотых экю на алтарь. Часть своих денег ты отдашь на то, чтобы поставить в Дисплег новый крест, а остальное раздашь бедным.

Парень-Дьявол встревоженно спросил:

– А на что же я буду жить?

На что священник ответил:

– На милостыню, на хлеб, который тебе будут подавать, если ты хочешь поспасть в Рай.

И вот одним утром, было это в пост, когда на земле лежали снег да иней, священник и Рене отправились в дорогу.

Шли они босиком, а Рене нес в руке тысячу золотых экю, которые получил, продав коров, лошадей и свой дом, – плату за свою душу. Он был похож на Исаака, который когда-то шел за своим отцом на вершину горы, неся на плече дерево, на котором должен был быть принесен в жертву.

И точно так же, как случилось с Исааком, за Парня-Дьявола должен был заплатить другой.

Когда Рене положил деньги на алтарь после возношения Даров, где-то далеко-далеко послышался шум – будто из глубины земли. Шум нарастал под полом часовни, и перепуганный Рене подбежал к священнику, который повернулся к алтарю спиной.

– Не бойся, сын мой, – успокоил его священник, – Господь всегда побеждает Дьявола.

И вдруг язык пламени поднялся посреди часовни, земля с пронзительным криком разверзлась, и сам Дьявол показался перед глазами двух повергнутых в трепет людей. А вокруг него, в огне, толпились черти с рогами, хвостами, бородами. Скрежет их зубов сливался в единый рев.

Первым заговорил Люцифер. Голос его был похож на лай больной собаки.

– Ты кто такой, – зарычал он, – чтобы отнимать у меня этого человека?

– Я священник, священник с головы до пят.

– А знаешь ли ты, что я его хозяин?

– Знаю, но он вернул тебе плату за его душу, вот она.

Дьявол взвыл от гнева. Все черти прыгнули к алтарю, а за ними поползло синее пламя. Рене Раденнек бездыханный упал на землю. Священник протянул руку, взял кошелек с золотом и кинул в чертей. Посреди синего огня взвилось яркое пламя, среди сонмища нечистых поднялся крик, как будто это золото жгло их шкуры. Вскоре земля сомкнулась, черти исчезли, и часовня снова стала такой, какой и была, – темной и тихой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В старые времена в Бретани на постоялых дворах и на фермах в одной кровати ночевало несколько человек.

Вернуться

2

Чтобы приготовить сидр, яблоки сначала измельчают, а потом выжимают сок с помощью специального пресса.

Вернуться

3

В Бретани еще в начале XX века реалом называли монету достоинством двадцать пять сантимов. Двадцать реалов – это пять франков, довольно значительная сумма для крестьянина того времени.

Вернуться