Марина Стекольникова
Найди свой бриллиант

© Стекольникова М. Б., текст, 2023

© Завалишин А. В., иллюстрации, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

____________

«Бриллианты блеснули в последний раз. Объявится ли ещё драгоценная брошь? Изменит ли чью судьбу?» Настя закрыла журнал «Мир приключений» за 1914 год. Библиотека, в которой работала Настя, владела богатым книжным и журнальным собранием, любовно хранимым и обновляемым сотрудницами-подвижницами – как ещё можно назвать людей, умудряющихся жить на пятнадцать тысяч в месяц? – во главе с директором Надеждой Андреевной Зайцевой. Особой гордостью последней был читальный зал, где размещались экземпляры практически любого массового печатного издания двадцатого века. Правда, посетителей в библиотеку приходило немного, в основном заглядывали пенсионеры за мемуарной литературой или книгами, будившими воспоминания о молодости, да ещё школьники – в поисках материалов для рефератов и сочинений. Иногда забредали студенты расположенного по соседству гуманитарного вуза – выписать что-то из уникальных газет и журналов, воспользоваться электронной базой, а то и взять какую-нибудь редкость для интеллектуального чтения. Вот в читальном зале в период затишья Настя, любившая, как она говорила, покопаться в литературе в поисках пищи для ума, и наткнулась на этот «Мир приключений». Журнал почему-то не стоял в общем ряду, а лежал поверх других, будто кто-то рывшийся на полке вынул его и забыл вернуть на место. Когда Настя взяла его, чтобы навести порядок, он вдруг выскользнул у неё из рук и раскрылся на странице с рассказом какого-то Тайновского о мистической броши. Настя начала читать и уже не могла остановиться, пока не дошла до последней фразы. И почему-то она приняла эту, на первый взгляд, банальную выдумку близко к сердцу.

Ну что такого выдающегося в очередной истории про «неразменный рубль», всегда возвращающийся к своему хозяину? Замени слово, и брошь – тот же рубль, только дороже, красивее и вреднее, что ли, по способности вносить коррективы в судьбы своих владельцев. Фабула не блистала новизной: в какие-то стародавние времена некий уральский мастер получил заказ на изготовление «дамского украшения по своему усмотрению» в подарок кому-то-там княжеского рода из самого Петербурга. Дама, по слухам, мучилась, как теперь сказали бы, депрессией, и поэтому создал он ювелирный шедевр в виде рубиновой броши с бриллиантами. Рубин должен был укрепить здоровье и женскую красоту названной дамы, а бриллианты – прибавить ей силы, ну и послужить символом её власти. Но дама подарок отвергла: цвет не её, форма кривая, размер велик, даритель не мил. Заказчик затребовал деньги назад да ещё и нос мастеру в сердцах разбил. Правда, брошь вернул. Удар был настолько силён, что, помимо крови из носа, у мастера ещё и слёзы из глаз брызнули, и попало всё это на его изделие: кровь – на рубин, а слёзы – на бриллианты. В этот момент что-то сверкнуло, может, на миг отразился в золоте солнечный свет, а может, искры из глаз умельца. Лицо его было залито кровью и слезами, и он не понял, что это было, только почувствовал, как на мгновение камни будто стали тяжелее и потеплели, но тут же всё прошло. Вскоре он всё-таки пристроил брошь кому-то-там из другого княжеского рода, и отправилась она в Петербург, где на время исчезла из вида. Дальнейшая история показала, что сверкание было неспроста, и нечто наделило украшение волшебными свойствами. Сначала у владельцев складывалась счастливая, безбедная жизнь, но вдруг всё менялось, очередная дама, пытаясь продать камни, попадала в неприятную историю, лишалась их насильственным путём, а спустя десятилетия или чуть меньше они возвращались уже следующему поколению семьи упомянутой дамы. Избавиться от проклятого наследства можно было, только подарив его кому-нибудь в знак благодарности или в уплату долга.

И вот какая ерунда пришла Насте в голову: она должна увидеть это украшение. С чего вдруг она решила, что драгоценность существует на самом деле и непременно в Петербурге, она объяснить не могла. Но было что-то раньше в жизни Насти, какое-то едва уловимое воспоминание то ли её, то ли чьё-то ещё. И убеждённость была настолько твёрдой, и так ясно представлялась ей брошь – красный овальный камень в оправе белого золота в виде веточки с листом, усыпанной посверкивающими маленькими гранёными камушками, – что Настя решила во что бы то ни стало найти её. Зачем – неясно, но обязательно.

И как, скажите на милость, можно обнаружить то, чего в природе никогда не бывало? В каких архивах искать плоды писательской фантазии? Настя себе эти вопросы задавать не стала. Всё – правда, всё было на самом деле и точка. Начать она решила с исторического архива, где, может быть, и найдутся хоть какие-то документы, связанные с уральскими мастерами и богатыми заказчиками. Не так уж и много было в своё время и тех и других, тем более что в рассказе упоминались достоверные, как думала девушка, имена и фамилии. Будь Настя немного постарше или найдись рядом с ней какой-нибудь советчик, может быть, она и усомнилась бы в своих намерениях. Но никого рядом не оказалось, ни с кем она своими мыслями не поделилась. Итак, поменявшись с коллегой сменами, она, ведомая безумным желанием, высвободила себе целый рабочий день и отправилась на поиски неизвестно чего.

* * *

Тёплой июньской ночью 1912 года Сашенька Карновский стоял, прижавшись к стене в полутёмной прихожей рядом с приоткрытой дверью гостиной, стараясь дышать тихо-тихо или совсем не дышать. Ему было и любопытно, и страшно, и стыдно от того, что он нарушил указание не выходить из своей комнаты и спать, да ещё подслушивает чужой разговор. Ну в самом деле, как можно спать, когда ночь такая светлая, а разговор, вернее рассказ кого-то из взрослых, такой притягательно-пугающий и одновременно дающий смутное чувство необъяснимой причастности к звучащей истории? Но как это может быть? Ведь ему всего семь лет (хотя он-то иногда думал, что не «всего», а «уже»), и с ним ничего стоящего ещё и произойти-то не могло. Разве что скоро пойдёт в гимназию. Или вот подложил кнопку на стул гувернантке, противной толстой тётке Анне Петровне. На самом деле тётка была не такой уж противной, а просто строгой и принципиальной, и Сашу любила. Но он по малости лет и отсутствию жизненного опыта принимал эти качества за злость и глупость, и кнопка казалась ему достойной местью за предъявляемые требования быть послушным, хорошо учиться и есть, что дают.

А ещё третьего дня случилось вот что. Во время прогулки Саша увидел одичавшую бездомную собаку, которая мчалась по бульвару с мёртвой вороной в зубах. А над собакой кружило, то взлетая, то нападая, ещё пять ворон, старавшихся то ли отобрать добычу, то ли отомстить за смерть подруги. Это было самое страшное воспоминание, и оно почему-то возникло в голове у Саши именно сегодня ночью, выгнав его из постели в поисках защиты. Саша хотел прибежать к маме, спрятаться в её добрых объятиях, а вместо этого оказался нечаянным свидетелем чтения жутковатого рассказа про какую-то княжну, про какую-то брошь из драгоценных камней. И вот он стоял теперь, дрожа от страха, но не мог ни уйти, ни проникнуть в гостиную, где была мама, и ему казалось, что эта брошь точно появится в его жизни и сыграет в ней свою, пока не очень ясную, роль.

В гостиной же в это время ничего мистического не происходило. Просто каждый четверг в пятикомнатной квартире большого дома у пяти углов на Загородном проспекте собиралась компания молодых амбициозных представителей творческой когорты петербургского общества. Хозяин квартиры, тридцатишестилетний успешный архитектор, Сашенькин отец Михаил Александрович Карновский, принимал у себя литераторов, художников, артистов и музыкантов, организуя тематические вечера, во время которых каждый мог явить миру свой талант. Кружок состоял в основном из одних и тех же людей, но иногда появлялись и случайные разовые посетители, которые либо становились частью компании, либо покидали её в поисках более приемлемых для самореализации мест или более отзывчивых слушателей. Одним из таких случайных гостей и был сегодня господин Тайновский, читавший сейчас свой рассказ глубоким обволакивающим голосом. Позднее никто не мог вспомнить, кто его привёл и куда он потом подевался, но сейчас все слушали его, будто в предчувствии скорых и неприятных перемен.

По мере приближения к концу повествования Сашенька всё больше прижимался к стене всем телом, теребя во влажных ладошках края пижамной курточки. Вдруг в конце коридора что-то негромко стукнуло, шевельнулась занавеска на не плотно прикрытом окне, и за ней промелькнула какая-то тень. Ладошки Сашеньки взмокли ещё больше, ядовито-ледяная стрела вонзилась в позвоночник, желудок подпрыгнул, и на последних словах господина Тайновского: «Бриллианты блеснули в последний раз. Объявится ли ещё драгоценная брошь? Изменит ли чью судьбу?» – испуганный ребёнок с криком «МАМА!» влетел в комнату. Все замерли, а он, не обращая внимания на удивлённых взрослых, заливаясь слезами и бормоча: «Мамочка, я буду слушаться, я буду учиться, я буду есть, только не отдавай меня воронам», бросился к матери на колени.

Мать Сашеньки, Екатерина Ильинична, была хотя и скупа на проявление чувств, но разумна и глубоко любила своего мальчика. Ошарашенная внезапным появлением испуганного сына, которому давно уже полагалось мирно спать, она тоже сначала испугалась, но мгновенно взяла себя в руки, стала гладить его коротко стриженную головку.

– Ну что ты, мой милый? Не нужно плакать. Пойдём, я уложу тебя, посижу рядом. А хочешь, расскажу тебе забавную историю? Сегодня на бульваре случилась такая забавная история. Представляешь, дворник Петрович… – приговаривала она, мягко направляя сына в его комнату.

Постепенно успокаиваясь, он пошёл с матерью, вскоре уснул в своей постели и проспал до утра без снов, обдуваемый лёгким ветерком из окна. Оставшиеся в гостиной члены творческого кружка, затихшие при появлении Сашеньки, как-то вдруг оживились, засобирались к выходу, и никто не заметил странного, задумчиво-заинтересованного взгляда глаз господина Тайновского, вдруг поменявших цвет с бледно-голубого на тёмно-стальной. Смотрел он так, словно знал, что так сильно напугало ребёнка, – слышал что-то или оказался случайным свидетелем. Тайновский покинул квартиру последним, забыв второпях в прихожей какие-то бумаги и большой чёрный зонт – предмет, остро необходимый в Петербурге даже летом.

* * *

В исторический архив Настя шла без какого-нибудь определённого плана или конкретных «мыслей по поводу». Её вело одно желание, подогреваемое смутными ощущениями, что она каким-то образом причастна к «бриллиантовой истории». А как осуществить это желание, что конкретно искать, она понятия не имела. Прежде всего, ей и в голову не пришло, что попасть в подобное заведение можно, только предъявив отношение какой-либо организации и получив официальное разрешение, что дело нужно сначала заказать, а потом несколько дней ждать, пока его извлекут на белый свет… Да мало ли какие ещё препятствия могут возникнуть на тернистом пути исследователя.

И тут Насте повезло. Видимо, судьба благоволила её безумному порыву. Дежурным сотрудником в этот день была Ирина Сергеевна Птицына, по вдохновенному отношению к своему делу и даже немножко внешне похожая на Настину директрису, разве что постройнее и с другой причёской. «И фамилии у них из одной области, как и у меня, зоологические», – позднее с теплотой думала Настя, вспоминая, какую роль эти женщины сыграли в её жизни. У Ирины Сергеевны в этот день было безосновательно прекрасное настроение. Ей хотелось петь, любить весь мир и совершать героические поступки. Такое со всеми может случиться хотя бы раз в жизни. На волне своего приподнятого настроения она и согласилась выслушать странную девицу с горящими глазами.

Нужно сказать, что Настя не была ни красавицей, ни дурнушкой – обыкновенная девушка среднего роста с пропорциональной фигурой, милым курносым носиком на округлом лице, обрамлённом светлыми, средней длины волосами. Но была у неё своя, что называется, изюминка, способная превратить изрядную часть мужского населения в поле соляных столпов. Настины глаза, большие, ясные, с чёрными длинными густыми ресницами, в зависимости от её настроения или самочувствия меняли цвет от бледно-голубого или полупрозрачного водянисто-серого до кобальтового, а то и тёмного, асфальтово-чёрного, при этом то излучая внутренний тёплый свет, то поблёскивая озорными искрами. Наверное, эти глаза, буквально пылавшие сейчас молодым энтузиазмом, тоже повлияли на благосклонное решение сотрудницы архива поинтересоваться, что привело к ней Настю.

Толкнув старую, пятнистую от бесконечных перекрашиваний, деревянную дверь, Настя решительно вошла внутрь просторного помещения, заполненного множеством картотечных шкафов и шкафчиков. Справа от входа за высокой светло-коричневой стойкой сидела женщина лет пятидесяти с густыми тёмными волосами, остриженными по моде семидесятых годов прошлого века «под Мирей Матьё», и карими глазами, весело смотревшими из-за очков в изящной оправе. Это всё, что было видно Насте над стойкой.

– Здравствуйте, – произнесла она почему-то севшим голосом и вдруг отчётливо поняла, что она совершенно не представляет, что делать дальше, что говорить и, вообще, зачем она сюда явилась.

– Здравствуйте, – улыбнулась, поднимаясь со стула, «Мирей Матьё». – Ну что же вы застыли? Чем я могу вам помочь? – Настроение «à la северное сияние» и связанная с ним готовность творить добро заставили Ирину Сергеевну совершить поступок, выходящий за рамки её служебных обязанностей.

Растерянная странная девочка напомнила ей о давно ушедших двадцати годах со всеми радостями и горестями того в целом беззаботного периода её жизни.

– Как вас зовут? – спросила она ласково.

– Настя… Анастасия, – пролепетала девочка и, немного помолчав, выдавила: – Знаете… тут такая история… мне нужно… мне нужно очень узнать… одну вещь…

Видя смущение и категорическую неспособность посетительницы что-либо объяснить коротко и ясно, Ирина Сергеевна вышла из-за стойки и сразу стала ещё больше похожа на французскую певицу: небольшого роста, в элегантном синем костюме с поднятым воротником, лёгким шарфиком под ним и тёмных туфлях на тонких каблуках. Цвет Настя затруднилась определить. Она взяла Настю за руку, усадила за небольшой столик слева от двери, видимо, предназначенный для заполнения требований, сама села напротив и мягко произнесла:

– Давайте попробуем восстановить вашу историю вместе. Вы начнёте сначала, а я, если что-то не пойму, у вас уточню. Время у меня пока есть: как правило, до четырёх часов народу у нас мало. Готова вас выслушать, ну а дальше видно будет. Может быть, и помогу…

Настя вздохнула, собралась с духом и начала рассказ. Говорила она часа полтора. Хорошо, что за это время никто так и не появился, чтобы отвлечь архивариуса. А та слушала внимательно, не задавая вопросов, будто что-то решая про себя.

– А знаете что, Настя, – задумчиво сказала она наконец, – в архив я вас сейчас, конечно, не пущу. У вас ведь и отношения нет? Я правильно поняла? Но кое-что для вас сделать могу… Ничего не обещаю, но постараюсь. Пока ничего не скажу. А вы приходите через недельку – дней через десять…

– Ой, спасибо вам огромное! – Настя даже позволила себе дотронуться до руки этой замечательной тётки.

– Подожди благодарить. Да, вот ещё что. Дай-ка мне номер твоего телефона. Может быть, я и раньше справлюсь, – после нечаянного Настина жеста Ирина Сергеевна как-то вдруг перешла с ней на «ты». А не могло ли у неё быть такой же юной непосредственной дочки?

Приговаривая «спасибо, спасибо, спасибо», Настя написала на листочке номер.

– А можно я вам тоже позвоню? В крайнем случае? Ну, вдруг такой случай случится?.. Фу, что это я говорю! Знаете, как-то все слова растеряла…

– Да можно, можно, не теряй слова, на, держи, – Ирина Сергеевна протянула свою визитную карточку.

Обменявшись телефонами, они расстались, и Настя отправилась домой ещё слегка взбудораженная, но уже не столь безумно-порывистая. По дороге домой она грезила о том, как когда-нибудь или даже очень скоро найдёт волшебную драгоценность, чтобы… чтобы просто подержать её в руках. О большем она и не мечтала.

* * *

– Катенька, посмотри-ка, что я сегодня получил за работу! Представляешь, Зарубиной не хватило денег на все переустройства! Ну, посмотри, посмотри! – говорил Михаил Александрович, входя в гостиную и на ходу доставая из внутреннего кармана щегольского пиджака небольшую коробочку. Михаил Александрович, может быть, и не отдавая себе в том отчёта, был эстетом. Он не относил себя к декадентам, но читал Джона Китса и Перси Шелли, любил всё изящное и тщательно заботился о своём внешнем виде. Имея весьма привлекательную стройную фигуру, пышные волнистые волосы, выразительные тёмно-серые глаза, молодой архитектор одевался всегда по моде, носил пенсне и курил трубку. Собственно, тяга к прекрасному и послужила причиной того, что он согласился принять в счёт платы за работу (только отчасти, конечно) красивую дорогую вещицу – рубиновую брошь в оправе белого золота с бриллиантами.

Катенька, Екатерина Ильинична, открыла коробочку и ахнула. По части эстетических запросов ей было далеко до мужа, но она не менее его умела ценить красоту.

– Миша! Неужели Зарубиной так необходима эта дача, что она решила расстаться с таким чудом?!

– Вот, представь себе! Решила.

Карновский и сам не мог понять, что послужило истинной причиной такого подарка, так как брошь стоила много дороже, чем оставшаяся неоплаченной часть его работы. Было у него подозрение, что это изделие чем-то неприятно фрейлине Зарубиной, заказавшей ему проект нового дома на взморье, в местечке Терийоки. Дело в том, что Михаил Александрович хорошо умел чувствовать настроения и переживания других людей, вплоть до едва уловимых нюансов. По торопливому жесту, несколько более нервному, чем это требовалось при нарочито спокойных интонациях дамы, умевшей держать себя в руках при посторонних, он и сделал вывод, что заказчица скорее ищет повод избавиться от броши, нежели рассчитаться с ним. Но у него брошь никаких неприятных ощущений или мыслей не вызвала, и он согласился принять её в счёт долга.

Ни Михаил Александрович, ни Екатерина Ильинична, конечно, не вспомнили странного господина Тайновского с его странным рассказом. Мог бы вспомнить впечатлительный Сашенька, но разговор происходил поздно вечером, когда детям уже положено спать.

– Мишенька, вещь, несомненно, прекрасная, но чтобы её надеть, нужен поистине особенный случай. Знаешь… я, пожалуй, надену её на годовщину нашей свадьбы. Ты же помнишь… Да что я… Конечно, помнишь: десять лет, первого августа… Мишенька, а правда, чудесное лето было в девятьсот четвёртом году?! Июль был почти такой же жаркий, как сейчас. Послушай, давай пойдём в ресторан, позовём друзей, я надену твой подарок! Впрочем, до первого ещё две недели. Давай лучше отнесём пока его в банк. Завтра же. Уж больно вещица дорогая…

* * *

Фрейлина Анна Зарубина действительно хотела избавиться от броши. Она вполне осознавала её ценность, но нервы были ей дороже. Брошь бередила душу, заставляла вспоминать вещи, унижавшие её женское достоинство. Как она могла связать своё доброе имя с таким человеком!

Анна полюбила. Впервые в жизни полюбила страстно и безоглядно. Он был молод, романтически бледен и богат. Не то чтобы он годился Анне в сыновья, но был младше неё лет на восемь, а то и все десять. Познакомились они в 1910 году на Коломяжском ипподроме, но отнюдь не на скачках или рысистых бегах. Прогрессивно настроенная Зарубина любила всевозможные изобретения и новшества, с удовольствием посещала политехнические выставки, живо интересовалась автомобилями и умела их водить. Её взрослые пристрастия закономерно вытекали из детского увлечения механическими игрушками: заводными паровозиками, барабанящими зайцами и прочими им подобными. Она просто не могла пройти мимо авиационного представления, устроенного Императорским Всероссийским аэроклубом. В окружении друзей и поклонников она прохаживалась вдоль трибун. Её взгляд, как это бывает, когда находишься среди большого скопления народа, выхватывал то одно, то другое лицо и скользил дальше, ни на ком особо не задерживаясь. Вдруг откуда-то сбоку раздался хорошо поставленный голос:

– Великолепен шельмец!

Зарубина подумала: «Как можно самолёт назвать шельмецом?» – обернулась и увидела молодого человека совершенно байронической наружности. Он тоже смотрел на Анну невообразимо синими глазами, потом повернулся и скрылся в толпе. Анна поняла, что пропала. Она будет не она, если не найдёт этого незнакомца.

Незнакомец объявился сам в сопровождении дальнего родственника Зарубиной, большого любителя бегов и азартных игр, что должно было бы сразу насторожить фрейлину, но не насторожило. Их представили друг другу. Беглый взгляд, чуть приподнятая, не то восхищённо, не то вопросительно, бровь, стук сердца, всколыхнувший грудь, и… Никакого бурного романа не последовало. Довольно долгое время они виделись только в публичных местах, иногда случайно, иногда сговорившись заранее. Всё шло до отвращения благопристойно, как обед пожилых супругов, сидящих по разные стороны длинного стола, и набившие оскомину разговоры об урожае и запасах варенья в трижды перезаложенном имении на задворках империи. Однажды Он пригласил Анну в театр «Комедии и драмы», что располагался на Моховой улице, на гастрольный спектакль театра Ермоловой «Герой нашего времени». Зарубина, предпочитавшая музыку и автомобили (такое у неё было нетривиальное совмещение интересов), игру актёров должным образом не оценила, единственное, что привело её в восторг, – это появление на крохотной сцене княжны Мери верхом на живой лошади, а чуть позже – настоящего ослика. В свою очередь, по предложению Анны они побывали в Париже на премьере «Шехерезады» в постановке Михаила Фокина. Из всего спектакля наибольшее восхищение у обоих вызвало его оформление, созданное Львом Бакстом. Они ещё долго потом обсуждали детали этого путешествия. Но подобные выходы в свет были редкостью, в основном они встречались на разного рода литературных чтениях или музыкальных вечерах, за которыми следовали поездки в ресторан или на взморье, прогулки белыми ночами по берегу Финского залива.

Ох уж эти белые ночи! Если в хорошую погоду правильно выбрать место у залива, то можно наблюдать, как солнце, не успев ещё, кажется, скрыться за горизонтом, уже вновь окрашивает далёкую кромку воды в нежный розовато-жёлтый цвет. Затем медленно появляется светящийся диск, он растёт, поднимается, цвета становятся насыщенными, сочными, бледные голубовато-сероватые ночные сумерки сменяются золотистым утренним светом. И не успеешь моргнуть, как уже всё вокруг сияет и переливается перламутром: и вода, и небо, и нежная зелень прибрежных кустов, и сам воздух, наполненный свежестью и нежными цветочными запахами. Зарубина обожала это чудо природы, отчего и дачу построила в Терийоки, прямо на берегу.

Постепенно встречи стали происходить всё чаще, пока не перешли в ежедневное общение, включавшее даже совместные завтраки. Молодой состоятельный кавалер очаровал Анну настолько, что она подумывала дать положительный ответ, если он предложит ей руку и сердце. Даже самая умная и самостоятельная женщина рано или поздно начинает грезить о замужестве, когда рядом постоянно находится предмет воздыханий и ведёт себя более чем благосклонно. Однако время шло, а предложение всё не поступало. Ухажёр был красив и остроумен, сопровождал её на выставки, угощал обедами, дарил подарки, но ни разу не проронил ни полслова, которые позволили бы заподозрить его в желании связать себя узами брака. Анна терпела и ждала. А пока ждала, подогревала себя фантазиями, о чём впоследствии неоднократно сожалела, матримониального свойства.

Примерно месяцев через семь после первой встречи Он сделал Зарубиной особенно приятный и ценный подарок – рубиновую брошь в золоте и бриллиантах. После настойчивых расспросов и даже угроз не принять такую дорогую вещь Анна выяснила (а главное, поверила), что Он заказал украшение по собственному эскизу у Фаберже, специально чтобы порадовать её. Вернее, он дал подробное описание того, что хотел бы видеть, а мастера, пойдя навстречу пылкому клиенту, довели его идею до совершенства и получили столь изысканный результат. Анна была счастлива, как только может быть счастлива любящая женщина.

Ах, как Он мог быть обходителен и заботлив, как красиво Он мог ухаживать, а в итоге – «разбитое корыто», стыд и злость на саму себя. Ничто, как известно, не вечно, особенно счастье.

Спустя ещё полгода в один совсем не прекрасный день Он пришёл к ней напряжённый, говорил меньше обычного, периодически то впадал в задумчивость, то возбуждался, начинал быстро ходить по комнате, причём его глаза постоянно меняли цвет. Эту особенность Анна заметила уже во время знакомства на ипподроме и была ею очарована. От перепадов в Его поведении Зарубина начала испытывать дискомфорт и потребовала объяснений. Хоть и не сразу, но она их получила. Он признался, что проиграл много денег на бегах. Да что там, Он практически разорён, но не это самое страшное. Хуже было то, что, пытаясь отыграться, Он наделал долгов, по которым пришла пора рассчитываться. Кредиторы больше не верили Ему на слово, денег никто не давал. И так Он умудрился повести рассказ, так умело выстроил мизансцену, что влюблённая Анна, нисколько не сомневаясь и не задумываясь, сама предложила материальную помощь. Но на покрытие всех долгов её денег не хватало, и она начала вслух строить планы, что можно предпринять. Некоторое время Он внимательно слушал её рассуждения, а затем, сделав вид, будто его только что осенило, нежнейшим голосом, как бы нехотя, сомневаясь и стесняясь, произнёс:

– Анечка, у тебя ведь есть мой подарок… – последовала пауза. – Его можно было бы заложить… Это же выход!

Зарубина потрясённо молчала. Нет, она готова была сама предложить то же самое, даже больше – готова была продать брошь, лишь бы спасти своего ненаглядного. Но сама, сама! Она верила в его благородство, но в этой его просьбе, высказанной с такой, казалось бы, непосредственностью, ей вдруг почудилась неискренность, какой-то подвох. Просьба «попахивала», было в ней что-то нечистое. Анне показалось, что её используют, а это было гадко.

Пауза затягивалась, и Анна не выдержала:

– Да, да, конечно! Я сейчас принесу!

– Анечка! Спасительница моя! Счастье моё! Я обещаю, нет, я клянусь, что верну её сразу, как только найду деньги! Тотчас же! Я буду писать, я заработаю. В газетах нынче недурно платят. Анечка! – его эмоции выглядели вполне искренними. Анне очень не хотелось разочарований, и она постаралась стереть из памяти царапнувшие её догадки.

С этого момента их встречи стали происходить реже, в отношениях появилась едва уловимая натянутость. Слово своё Он сдержал, брошь принёс. Одно время казалось, что всё идёт как прежде: вечера, прогулки, Анна продолжала любить Его. Но вернуть прежнюю открытость не получалось, в душе у неё всё настойчивее звучали ноты страдания. Влюблённая страдающая женщина не способна была реально оценивать обстоятельства и принялась совершать ошибку за ошибкой. Она устраивала ему сцены ревности, требовала постоянного подтверждения любви и преданности, не могла побороть желания видеть его ежедневно и всячески искала встреч, не обращая внимания на косые взгляды знакомых. Мало-помалу он отдалился, перестал приглашать её куда бы то ни было. Она нервничала и злилась. В конце концов Он прямо заявил, что больше так продолжаться не может, что она извела его подозрениями и требованиями. Это было ужасно, невыносимо. Несчастная, не помня себя, хваталась за любую соломинку, лишь бы продлить иллюзию отношений, удержать, отсрочить неизбежное «прощай». Однажды он просто исчез, предоставив её самой себе. Спокойный поначалу, ненавязчивый роман закончился затяжным бурным расставанием, утомившим обоих. Но, как ни банально это звучит, время лечит, хотя и оставляет шрамы, периодически дающие о себе знать. Оправившись от наваждения, Зарубина иногда с долей сарказма думала, как хорошо, что хоть и зовут её Анной, но, к счастью, не Карениной, что страсть не разрушила её, не довела до бессонницы и морфина.

Два года Анна не решалась распроститься с брошью. Красота её завораживала, её хотелось держать в руках, рассматривать, примерять. Интересно, что носить это украшение фрейлине не хотелось вовсе. Было ощущение, которое она формулировала как «не по Сеньке шапка». Всё равно что нарядить в корону какую-нибудь неотёсанную кухарку. Зарубина, конечно, не сравнивала себя с кухаркой, но испытывала нечто подобное. Владение брошью иногда казалось ей неправомерным, хотя та была создана именно для неё.

И вот наконец под влиянием момента Анна сочла справедливым расплатиться за перестройку дома этой вещицей, заставлявшей её досадовать на себя, на доверчивость замутнённого любовью и желанием разума. В общем, корить себя за собственную глупость, заставившую её, вопреки очевидному, добиваться признаний, а после унижаться, умоляя не покидать её или, раз уж так суждено, продлить агонию. Ей было нестерпимо стыдно, она искала оправдания и успокоения. Она уже без колебаний отдала брошь Карновскому и постаралась даже память о ней изгнать из своего сознания.

* * *

В июне 1914 года в журнале «Мир приключений» был опубликован рассказ «Брошь» никому не известного г-на В. Г. Тайновского.

28 июля 1914 года началась Первая мировая война. В 1917 году произошло две революции. Всё это привело к полнейшей разрухе, всеобщему голоду, страданиям не только физическим, но ещё более страшным – нравственным, крушению многих надежд, да и судеб, полной переоценке ценностей. В образовавшемся хаосе никому не было дела до такой мелочи, как брошь, и она так и осталась лежать где-то в недрах «Дворянского земельного банка»…

* * *

В середине июля 2016 года Насте позвонила Ирина Сергеевна. Кто бы знал, с каким нетерпением Настя ждала этого звонка. Сама она так и не решилась набрать номер, напечатанный на визитке. Она по десять раз в день то брала этот кусочек картона в руки, то откладывала, уговаривая себя подождать «ну ещё капельку», ведь неудобно же беспокоить и без её дурацких проблем занятого человека. И вот звонок и предложение прийти в архив.

– Знаешь, девочка, тебе, наверное, очень везёт в жизни, – сказала Ирина Сергеевна, встретив Настю около своей стойки.

Настя о себе такого сказать не могла, но возражать не стала.

– Я всё думала, как тебе помочь. Не скрою, думала и о том, что я лезу в абсолютнейшую авантюру, что поддалась твоим эмоциям и вообще совсем с ума сошла. Но мне ещё всё время казалось, что где-то я видела упоминание о такой броши. И не в беллетристике какой-нибудь, а в самых настоящих документах…

Насте очень хотелось поторопить «Мирей Матьё» с рассказом, но она проявляла завидное терпение.

– И знаешь, – архивариус, кажется, решила перейти к сути дела, – помогла чистая случайность. Одна из моих коллег пишет диссертацию. Толком не знаю, как она там называется, но как-то связана с историей банковского дела в России. В общем, она попросила меня посмотреть для неё некоторые документы… Самой, видишь ли, некогда было в тот момент…

Тут Ирина Сергеевна вдруг задумалась. Настя могла только стоять и сверкать своими необыкновенными глазищами, думая, что сейчас её благодетельница больше похожа на сову из «Винни Пуха», чем на француженку.

– Да, так вот… Прости, что-то я сегодня немного не в себе, – просто улыбнулась «сова», поправив у переносицы очки. – Открыла я папку с документами по национализации банков, а там… прямо сверху… готова поклясться, что раньше его там не было… перечень национализированного имущества, это я тебе так попроще говорю, находившегося в «Дворянском земельном банке»… как будто специально кто-то подложил… А в перечне – твоя драгоценность с описанием, как выглядела, кому принадлежала. По-хорошему, не должны были ничего такого изымать, в декрете об этом не сказано, но изъятие проводила некая большевичка Булкина Т. И. – перестаралась. А вернее, думаю, Булкина эту брошь прикарманила, потому что факт изъятия подтверждён, а вот передача в госбанк – нет. И дальше, уже после декрета Совнаркома двадцатого года о сдаче ценностей учреждениями и должностными лицами в Гохран (а такая брошь не могла этого миновать) – ни-че-го! Так что, Настенька, решай сама, та брошь или нет. Но описание очень похоже на твоё: красный камень, веточка, белые камешки…

– А кто был владельцем? Вы сказали, там указано!

Настя ощутила такой всплеск радости, что ей захотелось запрыгать и захлопать в ладоши. Но неимоверным усилием воли она сдержалась.

– А, да. Владельцем был архитектор, известный архитектор Михаил Александрович Карновский, – ответила Ирина Сергеевна.

– Ирина Сергеевна! Вы не представляете себе, как я вам благодарна! Это же значит, что история оказалась правдой!

– Ну, правдой или нет, но факт есть факт – брошь была. Про всякие мистические свойства рассуждать не будем – писательские выдумки, но архитектор был, брошью владел, как уж она к нему попала, мне неведомо, брошь пропала. Если верить твоим сказкам, она должна была вернуться к архитектору или его потомкам. В архиве ты таких сведений не найдёшь. Увы.

– Что же мне делать? Я просто спать уже не могу, эту брошь несчастную вижу… А как вы думаете, потомки эти живы ещё или уже нет никого?

– Думаю, внуки-правнуки какие-нибудь есть. Только кто же их знает, где они живут. Может быть, по заграницам разъехались. Хотя семья Карновских была довольно известной и в советское время. Михаил Карновский после революции жил в Петрограде, работал на Советы: проектировал общественные здания, пансионаты, пионерские лагеря, кажется, всё больше на Финском заливе. Это я из истории архитектуры знаю. Училась я на искусствоведа, это потом пришла в архив работать, ну и поменяла профессию. Его сын Александр Карновский стал известным инженером, учёным в области высокочастотной техники, даже одно время с профессором Вологдиным работал. Впрочем, вряд ли ты знаешь, кто такой Валентин Петрович Вологдин… Ну, неважно. Сын – это я уже в интернет заглянула – войну пережил. А вот дальше – не знаю.

– Ой, а вдруг они, ну, потомки, живут всё там же, где и предки! Как бы узнать… Только где…

– Подожди, не торопись. Дай подумать. Может, в Союз архитекторов обратиться или в Политех? В архив разные люди приходят. Попробую порасспрашивать…

* * *

В декабре 1917 года бывшая работница Тюлевой фабрики, что на Петроградской набережной, а ныне активный деятель партии большевиков сорокалетняя Татьяна Ивановна Булкина принимала участие в передаче национализированной банковской собственности в госбанк. И всё было бы прекрасно, не наткнись она в «Дворянском земельном банке» на ценности семьи Карновских. Собственно ценностей было немного: некоторое количество золотых монет и «барская цацка», как мысленно обозвала Булкина ювелирный шедевр неизвестного мастера. Сначала она аккуратно всё переписала, вложила опись в соответствующую коробку и уже готовилась наложить сургучную печать, но вместо этого снова её открыла. На дне большой коробки лежал небольшой футлярчик, к этому футлярчику и потянулись, как бы сами собой, руки Татьяны Ивановны. Манила её «цацка», хоть убей. Первый раз в жизни честность и принципиальность Булкиной потерпели фиаско. Она быстро схватила брошь, сунула её за пазуху, бросила футляр в коробку и захлопнула крышку. «Нет. Нельзя», – мелькнула мысль. Татьяна Ивановна опять подняла крышку, достала коробочку, положила в неё брошь… Однако тут же сжала в кулаке футлярчик с драгоценностью, подумала: «Пропаду» – и спрятала его в надёжном месте – на груди. Сдав дела куда следует, она – время было уже позднее, тёмное – отправилась домой, придерживая рукой свой трофей и не зная, что не суждено ей будет донести до дома вожделенный предмет.

Случилось это на Зверинской улице, недалеко от входа в Зоологический сад. Татьяне Ивановне даже показалось вначале, что именно оттуда и выскочили огромные жуткие фигуры в саванах. Всё произошло очень быстро. Фигуры налетели, схватили за грудки, кто-то рванул пальто, что-то треснуло, женщина почувствовала, что падает, и увидела, только как страхолюдины, высоко подпрыгивая, почти мгновенно скрылись за ближайшим углом. Какое-то время она лежала на пустынной улице, боясь пошевелиться, потом с трудом поднялась. Голова кружилась, болели правый бок и плечо. Пальто было разорвано, но осталось на ней, исчезла только чужая брошь.

«Так мне и надо, – с тоской подумала несчастная. – Клин клином вышибается, вор вором губится, – вспомнилась ей старая поговорка. – Но какая ж цацка была, ах, какая… „Попрыгунчики" проклятые, а поди ж, от греха уберегли. Вот оно как…»

Потом, много позднее после происшествия Булкина вспомнила, что не заменила в коробке опись. Но то ли ей повезло, то ли брошь и правда была заговорённая, никто пропажи не хватился, а сама Булкина осталась жить, мучимая совестью до конца своих дней, поскольку в основе всё-таки была порядочным человеком, просто измученным бедностью и личной неустроенностью. Единственный раз пожалела она, вопреки укорам совести, что драгоценность у неё украли – блокадной зимой сорок первого, когда на такую вещь можно было выменять хоть немного еды. Голодный разум рисовал перед ней картину, как она вдруг просто на улице, или нет, на развалинах разбомблённого дома, находит «цацку». Не крадёт, потому что нет у «цацки» никакого хозяина, а просто подбирает её с земли и продаёт тут же кому-нибудь, неважно кому, кто купит, а полученные деньги тратит на хлеб, настоящий, белый, и картошку, и… Но это была лишь минутная слабость страдающей женщины. Блокаду она пережила и скончалась в возрасте шестидесяти восьми лет восьмого мая сорок пятого года.

* * *

Пока товарищ Булкина приходила в себя на Зверинской улице, напавший на неё «попрыгунчик», она же Сонька Горелая, избавившись от камуфляжа, в укромном месте разглядывала добычу.

«Не, сейчас её не продам, – думала она, – руки греет, подозрительная штука… – „Подозрительная штука“, действительно, странно поблёскивала, манила, притягивала взгляд. – Спрячу пока… и от своих тоже. Хватит им монет да тряпок…»

Сонька Горелая, то есть Софья Степановна Горелая (это была её настоящая фамилия, только мало кто об этом знал), девятнадцати лет от роду, вышедшая из городских низов, дурой никогда не была. Необразованной – да, но не дурой, и разбоем она занялась не от большой нужды, а по идейным соображениям. Умных слов вроде «экспроприации» она не знала, но была твёрдо убеждена, что у буржуев надо всё отнять. А буржуи – они и после революции буржуи. И работать ей совсем не хотелось, а хотелось красивой жизни. Так легко отнятая у какой-то бабы брошь (по виду бабы никто бы и не подумал, что ей могла принадлежать такая вещь) стала для Соньки своего рода символом вольного, безбедного существования. Спрятав сокровище так, «чтоб и мать родная не догадалась», она полюбила тайно помечтать о счастливом будущем, когда она будет ходить по улицам «вся такая нарядная, с блестящими камушками на платье» и все парни будут смотреть ей вслед, а девицы «просто поумирают от зависти». Она совершенно не собиралась всю жизнь принадлежать банде, вот только у буржуев отнимет по возможности больше добра – и всё, и можно… Дальше этого «и можно» додумать ей ни разу не удалось.

Однако мечтам Соньки не судьба была сбыться. Брошь не только счастья не принесла, но и удачу у разбойницы отобрала. Спустя неделю попалась Горелая милицейскому патрулю. Спасибо, что не пристрелили на месте, а честь по чести, отдали под суд. Кровавых дел за Сонькой не числилось, наворованное она сдала (почти всё – про брошь и словом не обмолвилась), получила небольшой срок и встала на путь исправления. По выходе на свободу она нанялась кондуктором в трамвайный парк. К тому времени жизнь в стране наладилась. Были позади и военный коммунизм, и НЭП, а новоявленная кондукторша всё никак не могла расстаться с брошью, но уже не из жадности, а из непонятного чувства, что для чего-то она ещё пригодится. А брошь лежала в тайнике в ожидании своего часа.

* * *

На сей раз Настя не стала дожидаться звонка, а решила сама предпринять какие-нибудь более-менее разумные шаги в поисках наследников «архитектурного деда», как она окрестила про себя старшего Карновского. Хотя по возрасту он мог бы приходиться ей прапрадедом. Она немного поразмышляла и в ближайший свободный от библиотечных трудов день отправилась в Союз архитекторов, чтобы начать расспросы о жизни и творчестве знаменитого соотечественника, прикинувшись студенткой-дипломницей истфака, собирающей материалы по архитектуре и, соответственно, архитекторам периода модерна и конструктивизма, творившим в Ленинградской области. Так вели её «разумные шаги». Посещавшая в детстве театральную студию Настя вполне могла изобразить свою ровесницу-студентку. Она даже собиралась после школы поступать в театральную академию, да жизнь нарушила её планы. Но она лелеяла мечту о высшем образовании.

Войдя в секретариат Союза, Настя вспомнила слова Ирины Сергеевны о том, что в жизни ей везёт. За ближайшим к двери столом сидела её бывшая одноклассница и подруга, девушка с несовременным именем Верочка Попова. В школе её звали именно Верочкой. Тогда она была такой доброй, немного наивной и непосредственной в выражении эмоций, что даже самые гнусные пакостники, которые есть в каждом классе, не могли делать ей гадости. То ли из жалости, то ли из-за бессмысленности действий, не получающих должной реакции. В общем, обидеть эту девочку было невозможно. После окончания школы пути подружек разошлись. И вот надо же, судьба свела их именно тогда, когда Насте была так необходима родственная душа, способная понять её «заскоки». Чудеса случаются на свете, и гораздо чаще, чем нам кажется.

Сейчас в комнате находилась немного изменившаяся, уже не настолько наивная, но всё такая же добрая Верочка, которая тоже когда-то не поступила в институт, устроилась секретарствовать, как она выразилась, перекладывать бумажки, да и задержалась на неопределённое время на этом месте. Кроме неё, в помещении никого не было.

Легенду о дипломе Настя тут же отодвинула в сторону, однако и о броши рассказывать ей не хотелось. Глупая история. Быстренько прокрутив в голове все за и против, она пришла к выводу, что правда, даже самая несуразная, всё же лучше. Ложь рано или поздно обязательно вскроется, и будет ужасно стыдно, что обманула такое милое существо, как бывшая одноклассница. Но подкорректировать историю, несомненно, стоило. После приветственных восклицаний она выдала следующее:

– Нет, это просто здорово, что я тебя здесь встретила! Представляешь, шла наобум, вдруг кто-то поможет. Но сейчас только поняла: ну кто в нормальном состоянии поверит в то, что я тебе поведаю? Ой, Верочка-а… – тут Настя наконец уселась напротив подруги. – Я, конечно, умом понимаю, что это всё мои романтические наклонности… Короче, прочитала я недавно одну повесть, полумистическую… Ты только не думай, я не спятила… Кое-что в самом деле подтвердилось… Ну… уверена я, что всё это было в реальности и что продолжается в наше время!

Сознавая, что уже начала путаться, Настя замолчала, соображая, как бы привести мысли в порядок и выстроить фразы хоть немного логичнее и стройнее.

– Слушай, – пришла ей на помощь мудрая Верочка, – у меня обед через полчаса, давай-ка пойдём в спокойное место, и ты нормально всё расскажешь. А то знаю я твои способности к запутыванию и себя, и других, – она произнесла это так легко и уверенно, что Настя тут же согласилась. Да и совесть подсказывала ей, что нельзя быть такой эгоисткой, а надо и жизнью подруги поинтересоваться. А это гораздо удобнее сделать за чашкой кофе в уютном месте, чем в казённом доме.

Сговорившись встретиться с Верой в находившейся по соседству «Сладкоежке», Настя вышла на улицу. Полуденное июльское солнце нещадно жарило, будто спешило выполнить нормативы по отдаче тепла населению или расплачивалось за месяцы дождей и хмари. Оно плавило асфальт, заставляло сворачиваться и жухнуть листву, которую вечный петербургский ветер вместе с пылью гонял по дворам из угла в угол. Искательница «невесть чего» постояла немного, соображая, как ей провести полчаса. Разгуливать по раскалённым улицам не хотелось, и она свернула в какую-то подворотню, за которой в отдалении наблюдался безлюдный тенистый «оазис» с парой скамеек. Настя опасливо поозиралась – не появится ли кто-то, чтобы прогнать её. Территория чужая, явно ухоженная, неизвестно, какие тут установлены порядки. Никто не появился, и Настя спокойно прошествовала в глубину двора. Усевшись поудобнее на скамейке, похожей на диван (кое-где такие стояли ещё с советских времён), она достала книжку. Настя уже несколько недель таскала её в сумке, но из-за неспособности думать о чём-либо, кроме поиска сокровищ, так ни разу и не открыла. Но, видимо, заглянуть в книгу ей было не суждено.

Только Настя прикоснулась к обложке, как неожиданно увидела что-то чёрное, мохнатое, несущееся через двор. За бесформенным комком по воздуху мчалось что-то тоже чёрное, хлопая крыльями, хрипло то ли каркая, то ли гавкая, собираясь в целое, потом распадаясь на части, потом снова сливаясь в пугающее тёмное пятно. Всё это промелькнуло настолько быстро, что Настя сначала даже не поняла, что это было и было ли вообще, но вдруг определённо ощутила дежавю, испортившее до того благостное настроение. Будто сквозь пелену она рассмотрела мальчика, большими испуганными глазами провожающего нечто. Что именно, Настя различить не смогла. И было чувство, что не собой она была в этот момент, а кем-то другим, наблюдавшим за мальчиком сверху вниз.

– Фу, как неприятно. Надо взять себя в руки, а то ещё и Верку напугаю. – «Взять себя в руки» оказалось нелегко, где-то под желудком засел нехороший холодок. – Перегрелась, наверное. Я – это не я, а кто-то другой. Чушь какая… А вдруг не чушь?.. Бывают же всякие другие измерения… Или провалы… В прошлое, например… А ещё, как это… реинкарнации. По телевизору было. В другой жизни, может, я была большая и вообще мужчина… Поэтому и чудится, что это уже было. Со мной или не со мной… Всё, хватит… Всё! Не думать!

Настя так и просидела все полчаса на скамейке, пытаясь справиться с охватившим её чувством непонятной тревоги, и на встречу с Верочкой пришла побледневшая и притихшая. Правда, увидев ясное доброе лицо подруги, она немного расслабилась и поняла, что в состоянии рассказать той свою историю по меньшей мере внятно.

Обеденного часа как раз и хватило на изложение укороченной, по сравнению с рассказом Ирине Сергеевне, версии задуманного приключения.

– Знаешь что, подруга, бред всё это, конечно, но почему-то я тебе верю, – определила Вера своё отношение к услышанному. – Есть в твоей истории, хм, «тайная правда», что ли. Но ты уверена, что это именно Карновский был тем архитектором?

– В этом-то я уверена. Да и Ирина Сергеевна тоже. Вот не зря я всё затеяла – уже два человека мне поверили! Ну, что скажешь? Можно у вас там что-нибудь найти? Адрес, я имею в виду, потомков?

– А фиг знает! – легкомысленно воскликнула товарка. – Но надеюсь. И ты надейся! Слушай, у меня уже обед закончился, бежать надо, а поговорить ещё охота. Давай встретимся вечером, после работы, а? Ты вечером как, свободна?

– Давай, конечно! Я сегодня свободна. Хочешь, поедем ко мне, посидим. Можешь даже переночевать – я одна живу. У работы тебя встречу, и поедем.

– Дава-ай… А почему ты одна живёшь? Квартиру снимаешь? От родителей ушла?

– Нет, квартира та же… – На лицо Насти будто чёрная вуаль опустилась. – Потом… потом я тебе всё расскажу… Ну, договорились! – поставила она точку. – Давай мне номер твоего мобильного, вдруг разминёмся.

На этом девушки расстались у дверей кафе и разошлись в разные стороны: одна – на службу, другая – по магазинам, чтобы приготовить достойное встречи угощение.

* * *

Совершенно не думая о том, что завтра нужно быть на работе, Настя решила устроить маленький пир с вином и яствами. Почему бы и нет? Она была искренно рада встретить старую знакомую и столь же искренно хотела узнать, как и чем та живёт. А спиртное с хорошей закуской, как известно, очень способствует ведению откровенных разговоров. Испуг от непонятной сцены во дворике прошёл, оставив только где-то на грани сознания слабое скребущее чувство дискомфорта, но и оно улетучилось, как только Настя вошла в магазин. Всё вытеснил один большой вопрос: какое вино пить, и какими яствами закусывать? В Настином доме уже очень давно не бывало гостей, себе она не покупала ничего лишнего, кроме обожаемого шоколада, и теперь не знала, что предпочесть. В представшем перед ней алкогольно-продуктовом изобилии бедное создание ощутило себя буридановым ослом. «Осёл» повертел головой в поисках какого-нибудь консультанта, но не увидел никого, кроме молодого симпатичного покупателя, который тоже не очень уверенно топтался у полки со спиртными напитками.

«Вот лицо, вызывающее доверие», – подумала Настя и направилась в его сторону в надежде на помощь. К сожалению, тот оказался «просто типом каким-то», несмотря на приятную внешность. В ответ на невинную фразу: «Простите, какое вино вы посоветовали бы купить двум девушкам?» – он сначала молча уставился куда-то в область Настиных ключиц, потом нервно вздрогнул, буркнул: «Берите что хотите», развернулся и быстрым шагом покинул магазин, так ничего алкогольного и не купив. Пожав плечами, Настя выбрала бутылку на свой страх и риск, присовокупила к ней сыр, яблоки, маленький тортик – а вдруг растолстеет, добавила большую шоколадку – и вовсе не растолстеет, расплатилась и отправилась домой ждать звонка от Верочки, чтобы выяснить, встречать её после работы или та сама приедет, поскольку адрес и так знает.

От дома до Союза архитекторов Настя дошла пешком: от переулка имени казахского акына, где она жила и который её прабабушка когда-то упорно именовала Лештуковым, до цели было не более получаса пути. Прогулка налегке не была в тягость, да и выбирала Настя теневые стороны. А вот после посещения магазина её потянуло в троллейбус. Не столько тяжёлыми были покупки, сколько угнетала усилившаяся жара, и ей хотелось поскорее оказаться в прохладной квартире. Выйдя из троллейбуса на Загородном проспекте, она мельком взглянула на другую сторону. Народу в этот момент на улице было немного, и она увидела молодого человека, быстро удалявшегося в противоположном направлении. В его фигуре, посадке головы ей почудилось что-то знакомое. Настя тряхнула волосами, прогоняя наваждение, и пошла к своему подъезду.

На лестнице, по сравнению с раскалённой улицей, было почти холодно. В новой обстановке Настин мозг заработал интенсивнее, и она вспомнила:

«Да это же тот тип из магазина! Живёт он тут рядом, что ли?.. А он ничего, если бы не вёл себя так странно. Очень даже симпатичный», – с этими мыслями она вошла в свою квартиру.

* * *

Июльское утро не располагало к умственной деятельности. Плюс двадцать четыре для петербургского, пусть и летнего, утра – такой же нонсенс, как пурга на Кипре. Александр сидел в кухне в одних трусах над чашкой чёрного кофе и страдал. Дилемма была проста: выпить содержимое чашки или вылить. Если выпить, то головная боль в такую погоду ему обеспечена. Если вылить приготовленный по инерции напиток, будет клонить в сон уже к середине дня. Оба варианта были одинаково неприемлемы с учётом его трудовой специфики. Александр занимался разработкой компьютерных игр.

Промаявшись минут двадцать, он наконец принял решение выпить половину, рискуя получить и головную боль, и сонливость. Были бы дома родители – ситуация могла либо вовсе не возникнуть – мама варит овсянку и наливает всем чай, либо пойти по другому сценарию. Папа сказал бы «пей», а мама – «выливай» в сопровождении такой стопроцентной аргументации, что несчастный кофе сам ринулся бы в раковину. Но родители в данный момент наслаждались природой и погодой на даче за сто километров от города. Находись рядом с ним жена Милка, к счастью, уже бывшая, она просто покрутила бы пальцем у виска и сунула ему в руки стакан с апельсиновым соком.

– В лучших домах Филадельфии (плохо образованная дура Милка сказала бы «Лондона и Парижа») по утрам пьют исключительно апельсиновый со-ок, – и ещё это «со-ок» протянула бы этак манерно, и мизинчик бы оттопырила. Сашу передёрнуло от воспоминания – прямо Эллочка-людоедка.

Милочка вполне оправдывала своё ласковое имя в период ухаживания и ранней стадии брака, но, пообвыкшись в новом статусе, очень быстро превратилась в примитивную, алчную Людмилу. Союз двух сердец не вынес разницы в воспитании и семейных традициях и распался, как надеялся теперь бывший муж, навсегда, спустя один год восемь месяцев и два дня после бракосочетания. На смену краткому (Александру нужно было работать) «медовому отпуску» почти сразу пришли скандалы и разного рода выяснения отношений, то с тихими, но продолжительными слезами, то с громкими взаимными обвинениями. Наконец оба не выдержали и как-то одновременно приняли решение оформить развод. Делить им, к счастью, было ещё нечего, и Людмила съехала к своим родителям, забрав только свадебные подарки. Что там стало с «ошибкой молодости», Александра не интересовало. Кажется, она теперь мучила кого-то другого, более состоятельного, а у него развилось стойкое отвращение к семейной жизни и женскому полу, «способному только потреблять, давая взамен лишь ничтожно малые крохи внимания». Нет, в его жизни женщины появлялись, но любить их не получалось. Связи распадались, а любовницы исчезали. Только две из них умудрились, обзаведясь семьями, стать его подругами, втянув в круг общения и своих супругов.

Ещё Александру было стыдно перед родителями, предупреждавшими, что ни к чему хорошему этот брак не приведёт, стойко перенёсшими его любовные послебрачные эскапады и в результате самоустранившимися. Отношения постепенно наладились, но осадок остался. А ведь, пожалуй, родителей он любил как никого другого.

Александр выкинул из головы неприятные воспоминания, его ждали «танчики» и «самолётики» – надо было работать. Напоследок ещё подумалось, что Милка никогда не понимала ни его увлечений, ни его работы, но хорошо понимала, как пользоваться плодами и того и другого.

«К чёрту Милку! И что вдруг вспомнилась?! Уже года три как не вспоминал», – с досадой подумал он. В последнее время с ним постоянно происходили мелкие досадные недоразумения, ввергавшие его в крупные переживания.

Разделавшись с дилеммой, властелин «танчиков» и «самолётиков» потопал по длинному коридору большой четырёхкомнатной квартиры в свою комнату одеться, вернее натянуть старые джинсы, и взять ноутбук, чтобы затем переместиться в самое прохладное место – в гостиную. Проделав все необходимые телодвижения, с ноутбуком под мышкой он снова оказался в коридоре и, когда подходил к нужной двери, вдруг почувствовал нечто странное. Обстановка была прежней: стены, пол, окно с лёгкой занавеской ещё прапрабабушкиных времён – отчего и мама, и отец так любили эту тряпку, Александр не понимал, – а вот он сам словно стал кем-то другим, маленьким, испуганным, с колотящимся сердцем. Длилось это долю секунды. Занавеска колыхнулась, мелькнула за окном чья-то тень – «Птица, наверное», – решил Александр, и всё встало на свои места.

– Не надо было пить этот кофе… Вот и глюки, здрас-сте… И сердцебиение, ещё, чего доброго, и давление подскочит, – грустно сказал не мальчик, но поживший муж. – Впрочем, всё тлен и суета. «А сам рабо-отать, рабо-отать и рабо-отать!» – пропел он фразу из старого анекдота, подходя к маленькому столику у окна.

Когда-то это был дамский столик для рукоделия – одна из немногих семейных реликвий, как и прапрабабкины занавески. А теперь он прекрасно служил подставкой для ноутбука, и младший из хозяев очень любил творить за ним свои немыслимые виртуальные миры.

Александру Андреевичу Карновскому в этом году исполнилось тридцать четыре года. И мало, и много, с какой стороны посмотреть. К этой дате он подошёл уверенными шагами признанного, уважаемого, серьёзного специалиста в совсем несерьёзной для непосвящённых области виртуальных развлечений. С лёгкостью отучившись на модном в своё время факультете компьютерного дизайна Политехнического университета, что не удивительно для продолжателя архитектурно-инженерного рода, он очень быстро нашёл свою профессиональную нишу, которая приносила ему приличный доход. Ему повезло совместить детские увлечения с интересами некоей серьёзной фирмы с аббревиатурой вместо названия, побочной деятельностью которой было создание сначала видео, а затем и компьютерных игр. Свободный график и возможность работать в домашних условиях были «бонусами» разработчика, приносившего фирме весьма существенные деньги.

В настоящее время перед ним стояла задача отправить очередного героя в параллельный мир с миссией спасения этого мира от захвативших его вирусов с помощью всевозможной авто-мото-авиатехники и парочки кибердрузей. С удовольствием сотворив несколько ловушек для героя, на что ушло не менее четырёх часов, Саша решил, что на сегодня хватит, а то от жары и умственного напряжения ему снова что-нибудь привидится. Дело в том, что в последние несколько дней с ним периодически случались какие-то кратковременные провалы, будто в другое измерение, а может быть, в прошлое, а может быть, ещё непонятно куда. А ещё иногда в разных местах ему мерещилось что-то похожее на дамское украшение. Иногда это «что-то» сопровождало лёгкое свечение. Но всё было так неопределённо, что угадать предмет и его назначение он не мог. Как закоренелый материалист, труженик киберпространства списывал это на усталость и зной.

Он подумал о том, что после плодотворного труда имеет полное право на маленькие радости жизни в виде сытного обеда, да и желудок подсказывал путь к холодильнику. Увы. Холодильник, сиявший первозданной чистотой, поскольку мама, как всегда перед отъездом, всё привела в порядок, на зов молодого организма отозвался эхом пустоты.

– Вот дубина-то стоеросовая! Ведь хотел с утра в магазин сходить! А всё этот кофе… И надо было вчера слопать остатки, нет чтоб на сегодня оставить хоть кусок колбасы… – ругая себя за безалаберность, Александр потащился за продуктами.

По дороге в магазин он придал мечтам о сытном обеде более чёткие очертания. Перед его мысленным взором, а воображения ему было не занимать, замаячил сочный эскалопчик с молодой картошечкой, щедро посыпанной свеженьким укропчиком и сдобренной малосольным огурчиком. Довершала видение бутылка красного вина как награда за достижения в деле спасения параллельных миров. Конечно, к вожделенному продуктовому набору больше подошла бы прозрачная холодная сорокоградусная, но не в такую ведь жару. Чтобы желаемое стало действительным, Александр изменил первоначальную траекторию движения и вместо ближайшей мелкой лавки отправился троллейбусом в престижный гастроном – ну и подумаешь, что дорогой.

Выбрав все необходимые съестные ингредиенты, он в задумчивости остановился перед полками с вином. И тут с ним снова произошло нечто странное и на сей раз настолько пугающе реалистичное, что свалить всё на погоду и кофе было уже невозможно. В почти безлюдном магазине поначалу ничто не мешало потенциальному покупателю размышлять о вкусовых предпочтениях, чем он и занимался, отрешившись от окружения. Но окружение в лице какой-то девицы со странными глазами неожиданно вторглось в его пространство с речами, которые Александр даже не воспринял, так как, обернувшись на звук женского голоса, вдруг с поразительной отчётливостью увидел предмет, не дававший ему покоя в последнее время. К платью девицы где-то около шеи была приколота необыкновенной красоты брошь, излучавшая гипнотизирующее искристое свечение. Александр был настолько потрясён этой материализацией, что, невежливо буркнув первое, что пришло в голову, в ответ на слова незнакомки, забыв про вино, ринулся вон из магазина. Правда, несмотря на потрясение, у кассы он всё же затормозил и расплатился за покупки. Как он добрался до дома, Александр не помнил. Его вело одно желание – поскорее оказаться в спокойном, укромном, желательно прохладном месте и хорошенько осмыслить происходящее.

Дома, немного придя в себя, он решил, что думать ему будет сподручнее в компании напитка, градусами превышающего кефир. Душа жаждала расслабления, но в гастроном возвращаться совершенно не хотелось, и он выбрал компромиссное решение купить хоть что-нибудь, естественно, приличное, и лучше водку (плевать на жару) в «мини-маркете» в соседнем доме. В магазин Александр быстро шёл, погружённый в свои мысли, поэтому не заметил на противоположной стороне улицы ту самую девицу с неординарными глазами.

* * *

Настя тем временем ждала дома подружку. Верочка позвонила и сказала, что встречать её не надо, она сама доберётся. Накрыв на стол, Настя устроилась у окна в бабушкином кресле, самом уютном и любимом. Её обступили грустные воспоминания, катализатором для которых послужили Верочкины вопросы.

В небольшой, хотя и с высокими потолками, двухкомнатной квартире когда-то они жили впятером: бабушка с дедушкой – папины родители (мамины погибли в автокатастрофе за десять лет до появления внучки) и Настя с мамой и папой. У Антонины Владимировны и Филиппа Ивановича Соколовых Настя была, как тогда говорили, поздним ребёнком, долгожданным, всеми обожаемым и балуемым. Она появилась на свет уже после того, как её родители перешагнули порог зрелости. Насте было три года, когда не стало дедушки. Бабушка пережила его всего на четыре месяца. Насте никто не сказал, не объяснил, что люди умирают, и она первое время всё спрашивала, куда они уехали, когда же они вернутся. Через некоторое время как-то всё забылось, а потом она и сама поняла, почему и куда они исчезли. Много лет семья Соколовых жила спокойно и счастливо, несмотря на катаклизмы в стране. Никто не потерял работу, денег вполне хватало не только на еду, но и на ежегодные поездки в отпуск, обязательно к морю. Настюша – только так называли её дома – отлично училась, увлекалась театром и собиралась стать актрисой.

Но в 2010 году всё рухнуло. Позади были ЕГЭ, Настя успешно прошла собеседование в академии театрального искусства и готовилась к творческим экзаменам. Она поступила бы, почти наверняка, но 19 июня неожиданно умер Настин папа. Врачи сказали: оторвался тромб. Шок от случившегося; похоронные хлопоты – мама первое время совсем ничего не могла ни решать, ни делать; отчаяние и жалость к маме, к себе начисто выбили Настю из колеи. У неё никак не получалось сосредоточиться на своих делах, не получалось готовиться к турам как следует. В результате время был упущено. Мама настояла, чтобы дочка обязательно поступила, хотя бы в техникум. Получение профессии ещё никому не вредило. Послушавшись маму, Настя подала документы в библиотечный техникум, поскольку была больше склонна к гуманитарным наукам, нежели к техническим. Кроме того, это было одно из немногих учебных заведений, куда абитуриентов принимали до конца августа. Благополучно отучившись два года, она устроилась в районную библиотеку. Об институте она старалась пока не думать. И тут пришла новая беда. Заболела, а вскоре и совсем слегла мама, так и не оправившись после смерти мужа. Настя разрывалась между домом, работой, магазинами и больницами, пока не поняла, что силы на исходе и необходимо нанимать сиделку. Но сиделке нужно платить, а её зарплаты едва хватало на самое необходимое.

Мама всё видела, всё осознавала и тихо, про себя страдала, не в силах найти хоть какой-то выход. Ни себе, ни дочери она помочь ничем не могла. Иногда по вечерам она просила Настю посидеть рядом, просто подержать её за руку. Не для себя, а чтобы таким образом дать дочери минуту отдыха. И они сидели, когда молча, когда тихонько разговаривая обо всём на свете. В один из таких вечеров мама неожиданно с болью в голосе произнесла:

– Господи, были бы живы родители, расспросила бы их получше! А ещё лучше бабушку! Может быть, она и нашлась бы. Она сейчас, наверное, стоила бы много денег… Как всё несправедливо! И ты бы не мучилась, девочка моя!

– Мамочка, ты о чём? – не поняла Настя.

– Ох, Настюша! Мы никогда тебе не рассказывали. Может, всё это и яйца выеденного не стоит. Я своими глазами не видела, только по рассказам знаю, что… о-ох… Настюша, вызови, пожалуйста, доктора… Очень больно… Постой… В альбоме есть… – но что есть в альбоме, Настя уже не услышала, она бросилась звонить в скорую.

Приехавший на скорой доктор сделал укол, и Настина мама вскоре уснула. А потом разговоров на эту тему больше так и не случилось.

Настя крутилась как могла, но в библиотеке заработать на сиделку было нереально. Помощь пришла, что называется, откуда не ждали. Однажды на работе, в особо напряжённый день Настя не выдержала. К вечеру усталость, душевная боль, ощущение «полной безнадёги» навалились на неё так, что она забилась в самый дальний угол читального зала и разрыдалась. Она не могла идти домой, она не могла даже подняться со стула, на который буквально упала, когда её накрыла волна отчаяния. В таком состоянии её и нашла заведующая библиотекой. Умная тактичная женщина не стала ничего говорить, а просто взяла Настю под локоть, подняла и отвела к себе в кабинет, где быстро приготовила крепкий сладкий чай. Молча поставив чашку перед несчастной девушкой, она села за свой стол и стала ждать, пока та, отпивая по глотку горячий напиток, придёт в себя. Вскоре Настя перестала всхлипывать и смогла рассказать Надежде Андреевне о ситуации в своей семье.

– Настенька, ты хорошая девочка, замечательный работник. Я с удовольствием повысила бы тебе зарплату, но мы бюджетная организация, и я не могу сейчас этого сделать. У тебя и так уже «потолок» по образованию и стажу. Но ты молодая и сильная, думаю, ты справишься с тем, что я хочу тебе предложить. – Настя посмотрела на неё с таким отчаянием и надеждой, что заведующая отбросила все сомнения. – У меня дома только что делала ремонт одна очень хорошая женщина. Она профессиональный маляр-штукатур старой закалки. Она говорила, что ищет помощницу и готова взять кого-нибудь в обучение. Давай-ка я порекомендую ей тебя, если она ещё никого не нашла. Выучишься, будешь подрабатывать. Я поставлю тебя в первую смену, по вечерам и выходным учись, работай. Согласна?

– Конечно, согласна, – ответила Настя. – Выхода у меня всё равно нет.

Знакомство состоялось на следующий день. Лидия Олеговна, так звали маляршу, оказалась симпатичной женщиной средних лет, очень похожей на героиню Люсьены Овчинниковой из старого советского фильма «Мама вышла замуж». Они с Настей быстро нашли общий язык. Девушка буквально на лету схватывала премудрости нелёгкого, как оказалось, труда и вскоре смогла приступить к самостоятельной работе. Так она получила ещё одну профессию, которая ей очень пригодилась в дальнейшем.

Настина мама умерла через полгода после памятного разговора. Похоронив её рядом с папой, Настя осталась один на один со своей судьбой.

«Родные мои, любимые, как же мне без вас тяжело, – бормотала Настя, вытирая невольные слёзы. – Всё. Надо взять себя в руки, а то совсем раскисну».

Она нехотя выбралась из кресла и пошла в ванную смывать с лица непрошеную печаль. В ванной, глянув в зеркало, она вспомнила «типа из магазина». На что он так уставился? Может быть, с её гардеробом было что-то неладно? Она внимательно оглядела видимую в зеркале часть одежды.

«Да нет, всё у меня было в порядке… – убеждала себя Настя. – Но что-то он определённо видел. Интересно было бы узнать… А может, познакомиться с ним как-нибудь, – мелькнула шальная мысль, – только как?.. По теории вероятности встреча нам грозит лет через сто, не меньше», – это была уже грустная мысль, а подобные мысли следовало гнать от себя куда подальше.

Её размышления прервал телефонный звонок:

– Настенька, я кое-что для тебя разузнала. Совершенно случайно. Приходи ко мне, расскажу.

– Ирина Сергеевна, я так рада вас слышать. Спасибо вам. Ирина Сергеевна, а можно я приглашу вас к себе в гости?! – воскликнула Настя, поддавшись внезапному порыву. – Прямо сейчас. Пожалуйста, приходите! Ко мне ещё школьная подруга придёт. Вы обе мне поверили и помогаете, я хочу вас познакомить. А вдруг мы втроём откроем тайну! Приходите!

– Ну, Анастасия, ты меня огорошила. Дай подумать. А знаешь… ты меня заинтриговала своей историей. Мне уже тоже интересно, чем дело закончится. Говори адрес, приду. – Настя почувствовала, что архивариус улыбается.

Так у неё составилась компания на вечер, и молодой незнакомец на время отошёл на второй план.

* * *

Ирина Сергеевна и Верочка пришли с разницей в пять минут и были тут же представлены друг другу, как выяснилось, к взаимному удовольствию. Обе пришли не с пустыми руками. Первая вытащила из полиэтиленового пакета коробку с пирожными, вторая – бутылку вина. И у каждой была припасена для хозяйки информация, которой они хотели поскорее поделиться, но коллективный разум решил, что после рабочего дня «голод не тётка» и надо сначала хотя бы чаю выпить. Помимо купленного Настей в магазине и принесённого гостьями, в доме нашлись ещё колбаса, масло и хлеб, из которых тут же соорудили горячие бутерброды. Всё вместе уже было похоже на хотя и скромный, а всё-таки ужин с уклоном в стадию десерта.

Слегка насытившись, взволнованные дамы – еда и вино несколько подстегнули и без того приподнятое настроение – заговорили одновременно, но после первого аккорда «атаквотслушай» смутились и обе замолчали, уступая очередь новой знакомой. Насте пришлось взять на себя регулирование процесса:

– Ирина Сергеевна, начинайте вы.

Она подумала, что будет правильно дать гостьям слово по старшинству.

– Хорошо, – согласилась Ирина Сергеевна. – Сначала повторюсь: тебе, Анастасия, точно везёт. Не знаю, во всём ли, а уж в этом деле определённо…

– Ой, как я согласна! – воскликнула подвыпившая Верочка и хотела что-то добавить, но, взглянув в осуждающие глаза подруги, быстренько умолкла.

– В общем, сегодня я побывала… прямо день встреч какой-то, – продолжила Ирина Сергеевна, – у одного своего очень пожилого знакомого, историка. Он когда-то приятельствовал с моим дядей. Кажется, они одновременно учились в институте. Ну да это неважно. У нас сохранились хорошие, хотя и не очень близкие отношения… И как-то так получилось, что разговор зашёл об архитектуре. Тут я и вспомнила о тебе. Стала его расспрашивать, слышал ли он о Карновском. – Обе слушательницы боялись пошевелиться, чтобы не пропустить что-нибудь важное. – И можете себе представить! Оказалось, что он был знаком с Александром Карновским, сыном того самого архитектора!

– Вот это да!

Девицы не могли больше сдерживать переполнявшие их чувства: вино, выпитое на почти голодные желудки, делало своё дело. Следующее восклицание тоже было издано с несколько повышенной эмоциональностью.

– И он знает адрес?!

– Не торопитесь, девушки, не всё сразу, – остудила их пыл Ирина Сергеевна, сохранявшая более трезвый взгляд на вещи. – Адрес он когда-то знал. Писал статьи по истории науки и техники, его познакомили с Александром Михайловичем. Тот предпочитал беседовать у себя дома. За беседами они даже подружились, несмотря на разницу в возрасте лет в тридцать, а то и больше… Он ровесник внука Карновского, Ивана… Но с внуком он почти и не знаком, у того была своя компания в молодости, его и дома-то практически было не застать… А общались они, насколько мой знакомый помнит, году в шестидесятом… тысяча девятьсот, естественно… И встречались они… – Настя с Верой чуть не задохнулись, – в каком-то доме, – подруги синхронно подумали, что сейчас придушат рассказчицу, – на Загородном проспекте, – завершила рассказ едва не придушенная «Мирей Матьё», она же «Сова».

– В каком доме?! – воскликнула Настя.

– А вот номер дома он не помнит. Карновский умер в шестьдесят четвёртом, и связи оборвались. И сразу скажу: про внука и всех «тэ пэ» он ничего не знает. Но мне почему-то кажется, что никуда они не переезжали.

– А вот теперь я буду вас удивлять, – просияла Верочка, дождавшись, как ей казалось, своей очереди.

Однако Настя снова не дала ей договорить:

– Постойте-ка… Это что же получается… Я живу совсем рядом… дом не знаю, но на Загородном же… с со-кро-ви-ищем… – особенно выразительно в её исполнении прозвучало последнее «и-ищем». – За это же надо выпить!

– Надо, – согласным дуэтом отозвались гостьи.

Поставив опустошённый бокал на стол, хозяйка дома милостиво разрешила:

– Уф. Теперь давай, Веруня, поведай нам, чем ТЫ нас будешь удивлять.

– Я нашла у нас автобиографию Михаила Карновского! Но не это главное! – затараторила Верочка, опасаясь, как бы её снова не остановили. – Я точно знаю, что у его внука был сын, а у сына – тоже сын. Внук не так давно умер, а сын внука и его сын живы! Вот! – торжественно закончила она.

– Во, прекрасно! Тоже мне удивила! Совсем запутала! Сын внука, внук сына! Кто есть ху? Кто умер, кто жив? Где они все сейчас обитают, в конце концов!

– Ну я же говорю! Умер внук, а его сын и сын сына живы! Чего непонятного!

– Стоп! – Ирина Сергеевна поняла, что пора вмешаться и унять сумятицу в головах, к слову, и в своей, хотя и самой трезвой, тоже. – Давайте по порядку! С именами. А то и правда в сыновьях и внуках не разберёмся. Кстати, откуда ты про них узнала?

– По порядку так по порядку, – Верочка была готова выкладывать добытые сведения в любой последовательности, лишь бы её не перебивали. – Значит, первый архитектор… Насть, ты, может, запишешь? Чтобы не забыть и для наглядности…

Настя согласно кивнула и достала из письменного стола блокнот и ручку, которую тут же выронила. Она хихикнула и на коленях попыталась залезть под бабушкино кресло, куда закатилась несчастная ручка. Верочка ринулась ей помогать, в результате чего они, столкнувшись друг с другом и с креслом, обе распластались, заходясь от смеха, у ног Ирины Сергеевны. Той пришлось снова воскликнуть «Стоп!» (другие слова как-то не приходили ей в голову), чтобы восстановить порядок. Ещё немного повозившись, девицы наконец уселись за стол.

– Итак, первый – Михаил Александрович Карновский, – продолжила Вера с того места, где её прервали экзерсисы подруги. – Он умер зимой сорок первого. Это и так известно, даже в интернете есть. Второй – его сын, Александр Михайлович. Инженер, что-то там с высокочастотной или радиотехникой, или это одно и то же, короче, я не разбираюсь. Третий – его сын, кажется, писатель… – она тряхнула головой, – как же его…

– Иван, соответственно, Александрович. – По лицу Ирины Сергеевны было видно, что она еле сдерживает смех. – Настя, записываешь?

– Записываю, а как же. Теперь понятнее. Хлестаков, – ответила Анастасия с нарочито серьёзным видом.

– Конечно, понятнее! До сих пор непонятно, что ли, было?! – фыркнула Верочка, но продолжила: – У Ивана родился сын, которого назвали Андрей и который тоже стал архитектором… А при чём тут Хлестаков-то?

– Ты в школе хорошо училась? – не удержалась Настя, а Ирина Сергеевна, стараясь не расхохотаться, начала как-то похрюкивать.

– Ага. Понятно. Ха-ха… Наконец, у Андрея родился тоже сын… Не поверите – Александр. Уже третий на одну семью.

– Ясно. Чацкий.

– Авраам родил Исаака, Исаак родил Иоанна, Иоанн родил Иуду и братьев его… – сквозь похрюкивание пробормотала Ирина Сергеевна.

– Что-что? – спросила Настя, чувствуя, что разговор начинает напоминать безумное чаепитие с Мартовским зайцем и Шляпником.

– Ничего-ничего. «Корона Российской империи», – совсем уже непонятно выдохнула Ирина Сергеевна. Заинтригованная Настя, понятия не имевшая о «Неуловимых мстителях», решила сейчас не зацикливаться на чужих ассоциациях, а получить ответы на свои вопросы потом. Если вспомнит.

– Ну и как ты всё это узнала-то?! Не томи! – повернулась она к Верочке.

– И правда, Верочка? – поддержала её архивариус и во внезапном озарении спросила: – А как, кстати, твоё отчество?

– Павловна она, а как же ещё? Только не Розальская, а Попова, – ответила за Верочку Настя, которая и в школе была отличницей, и в библиотеке не зря время проводила. – Ая Филипповна, но, к счастью, не Барашкова, а Соколова. Просто «кружок русской литературы» какой-то.

Тут уже все трое расхохотались.

– А вы знаете, что Андреем Ивановичем, – сквозь смех с трудом произнесла Ирина Сергеевна, – звали Штакеншнейдера? Может, его, не архитектора, то есть тоже архитектора, но другого… ой, не могу… то есть Карновского-архитектора, но не того первого, а предпоследнего… ой, хо-хо-хах… специально так назвали? В память о предке-архитекторе? Что-то в этом есть… ха-хи-хи-хо… в архитекторах… х-х… За это тоже надо выпить! – наконец твёрдо произнесла она.

«Оригинальное» предложение было живо поддержано подругами, которые до этого честно, но тщетно пытались уловить суть услышанного. По мере продвижения к концу бутылки градус хорошего настроения постепенно достиг апогея.

Вволю навеселившись, Вера наконец смогла ответить на волновавший всех вопрос:

– Оказывается, я давно общаюсь с другом этого «Чацкого». Мы познакомились, когда я в Политех пыталась поступать и провалилась. В списках себя не нашла, расстроилась ужасно, стою такая грустная, а он выходит из аудитории… Во-от… – тут Верочкино лицо будто светом озарилось. – Прошёл сначала мимо меня, потом обернулся и подмигнул, я и улыбнулась на это подмигивание. Но это мы ещё не познакомились. Во-от… – несмотря на возбуждённое состояние Верочки, а может быть, именно из-за него, её мысль начала несколько пробуксовывать. – Через несколько дней я в Павловск поехала отвлечься. Я очень люблю там гулять. Ну, да ты, Настя, помнишь, наверное. В общем, сижу в электричке, ещё на вокзале, вдруг входит он… Во-от… Ну, короче, он меня узнал и сел рядом. Ну, познакомились. Он на дачу ехал куда-то дальше, а вышел вместе со мной, гулял со мной в парке, домой проводил… До дачи так и не добрался. Во-от… Но никакой у нас не роман. Дружба – и всё. Да и не надо мне его. Он же старше на десять лет как минимум! Я ещё абитуриенткой была, а он уже преподавал там на дизайнерском факультете. – Верочка замолчала и задумалась.

– Ты что, в кому впала? Или решаешь проблемы возрастных соответствий? Какое отношение это всё имеет к нашим Карновским? – вернула её к действительности Настя.

– Ой, простите. А отношение такое, что он оказался сокурсником Александра третьего, «Чацкого»! Настасья Филипповна, это всё твоё счастье. Он мне сегодня позвонил, после того как мы с тобой расстались. Я взяла и спросила наудачу, не знает ли он архитектора Карновского, старого, прошлого века, а лучше – его потомков. «Наудачу» и сработало. Правда, они давно не виделись. Друзьями они, конечно, были, но после института почти не встречались и дома друг у друга не бывали. Во-от… Адреса он тоже не знает, как и ваш знакомый, Ирина Сергеевна. Но обещал узнать через общих приятелей, «раз уж мне так нужно». Я ему не сказала, зачем мне это, но, Насть, думаю, надо ему будет всё рассказать. А то нечестно как-то получается…

– Да расскажем, конечно. Только потом, когда я брошь найду. А я её обязательно найду! Вы же меня поддержите?! Да?!

– Уже поддерживаем. Прямо авантюристки-заговорщицы, – снова рассмеялась Ирина Сергеевна. – А не пора ли на боковую? Завтра всем нам на работу, а времени уже… ого… половина одиннадцатого. И в голове шумит. Пора бежать. Девочки, спокойной ночи. Держите меня в курсе, – с этими словами она решительным шагом покинула гостеприимный дом.

Подруги проболтали ещё часа три. Настя категорически отказывалась идти спать, пока Верочка не расскажет ей про всё-всё, что с ней происходило с момента их последней встречи. А Верочка рассказывала и втайне радовалась, что её маленькая жизнь может быть кому-то настолько интересна. До истории Настиной жизни и совместных воспоминаний дело так и не дошло: их сморил сон. Последней почти трезвой мыслью Анастасии было решение «теперь уже обязательно возобновить старые отношения с подругой и регулярно с ней встречаться».

* * *

А в квартале от места встречи «авантюристок-заговорщиц», в пустой квартире на Загородном проспекте планомерно напивался предмет их изысканий, потомок и наследник династии Карновских, Александр Андреевич Карновский, он же «Чацкий», он же «Александр третий», даже не догадываясь о том, что его судьба собирается совершить крутой поворот.

* * *

Солнечным осенним днём 1928 года новоявленный студент факультета радиотехники Ленинградского электротехнического института Александр Михайлович Карновский ехал в трамвае и радовался достижениям отечественной промышленности.

– Что там какие-то английские «Бреши»! – с молодым энтузиазмом вещал он своей подруге и потенциальной жене Маше. – Вот он, первый городской транспорт, произведённый не где-нибудь, а у нас, на Путиловском заводе! Мурочка, ты только представь себе, стрелки теперь стали делать ав-то-ма-тические!

Маша, конечно, из любви к Саше разделяла его восторг в целом, по большому счёту, но конкретно в данный момент ей гораздо больше хотелось слушать дифирамбы в свой, а не трамвайный адрес. Поэтому она больше смотрела по сторонам, чем на любимого. Путь был долгий – ехали они гулять в Стрельну, и она успела хорошо рассмотреть и всех пассажиров, и особенно кондукторшу, являвшуюся своеобразной константой в постоянно меняющемся людском потоке. Кондукторша была явно чем-то расстроена.

«Мне-то какое дело до чужих проблем? – думала Маша, пребывавшая в прекрасном настроении. – А с другой стороны, вдруг у человека горе… Помочь как-нибудь… Наверное, у неё в семье что-то случилось… Может, у неё дети болеют, а она должна работать, а они одни дома…» – принялась она фантазировать под хвалебные возгласы «дорогого Шурочки», упоённого гордостью за трудовые достижения советского народа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.