Разбойничья Слуда
Книга 2. Озеро
Николай Омелин

© Николай Омелин, 2024

ISBN 978-5-4496-2557-1 (т. 2)

ISBN 978-5-4496-2361-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

В качестве иллюстраций в романе использованы фотографии и рисунки автора.

От автора: любое сходство с реальными людьми, названиями и событиями является случайным.

Пролог

1927 год

Митька Гавзов от злости чуть не заревел. Если бы не дружок Толька, он наверняка бы дал волю накопившейся за это лето обиде. Но в присутствии своего закадычного приятеля сделать это никак не мог. Толька Уткин был не из тех, кто мог хранить тайну, и обязательно рассказал бы деревенским мальчишкам. А Митьке этого уж никак не хотелось. Ребятня живо бы подняла его на смех за такую девичью слабость. Им только дай повод. Да что повод. Для них достаточно было лишь намека на него, чтобы кого-нибудь да подразнить.

Он только представил как тот же Сережка Егоркин, скривив рот, непрерывно повторяет: «Рева-корова, рева-корова…», и слезы, готовые уже выкатиться, так и остались где-то глубоко в глазах.

Митька потер заблестевшие от досады глаза. Сглотнув неприятный в горле комок, он в сердцах ударил удилищем по воде.

– Ну, черт…, – не глядя на приятеля, только и смог он сказать.

«Ну, что за напасть такая! Который раз как ужу, тут лесу рву! Будто кто-то специально сидит в реке и ждет, когда я тут удить буду, чтобы уду оторвать, – возмущался он про себя, глядя на обрывок лески без крючка». В прошлые разы он хотя бы самодельные крючки тут терял. Но в этот раз совсем другое дело. Два дня назад крючок ему с городу родственник привез. Красивый такой, гладкий. И острый, острый – такой самому ну никак не сделать.

Митька любил рыбачить в этих местах, а особенно в этом плесе. Чуть выше по реке грохотал Савеловский порог. Здесь же течение несколько ослабевало, и речные буруны растворялись в глубокой яме. Он был намного ниже своих сверстников. Его большая голова с черной кудрявой шевелюрой нарушала все пропорции худенького с узкими плечикам тела мальчишки. Но это никак не сказывалось на его рыбацких способностях. В ней он был не на одну, а даже на две головы выше своих приятелей. Да и не только их. Его уловам порой завидовали ребята, что были намного старше его. Не по годам умелого рыбака уважали и взрослые. В обычной же жизни он был совсем еще мальчишкой с присущим его возрасту детским максимализмом и верой в чудо.

– Дед, ну что такое, а? – жаловался Митька.

– Я там уж сколько крючков оборвал. Чего я теперь мамке скажу, если спросит? А она обязательно спросит! Жалко крючка. Заводской. В деревне только у Попиков такие видел. Я даже ребятам его не успел показать. Толька токо и видел. Хоть ему показал. ¹

– Так, то, наверное, черт золотой их у тебя отрыват, – улыбнулся старик, скрывая усмешку в окладистой бороде. – Нравятся ему такие крючки, вот и рвет нитку. Или таким вот способом предостерегает, чтобы тут не удили.

Митька не первый раз слышал от деда о каком-то «золотом черте». Но до сегодняшнего дня особого значения этому не придавал, каждый раз считая, что больше с ним такого не приключиться. А сегодня такая досада его взяла на того черта, что он всерьез задумался этого черта изловить и наказать, чтоб знал как крючки его красть. Но что за черт и откуда он взялся там, он не знал, а потому сделав серьезное лицо, подошел к голбцу, где лежал Тимофей Петрович, с намерениями узнать всё об этом воришке. ²

– Ты, чего? – подняв голову, спросил старик.

– Дед, расскажи мне о «золотом черте», – серьезно проговорил Митька.

– О черте? – дед оторвал голову от подушки. – А что, сильно он тебя одолел? Ты никак удумал чего?

– Дед, а дед, ну, расскажи. А я тебе… я тебе сено свежее в подушку набью! – произнес внук первое, что пришло в голову.

Утром, собираясь на рыбалку, слышал он, как старик ворчал на Митькину мать, снова ее ругал и что-то выговаривал. И в подоле-то она Митьку принесла. И хозяйство в доме совсем запустила. И что даже в подушке прошлогодняя солома набита, и сменить ее некому. Насчет «подола» Митька давно уже всё понял и через это к деду не подступиться. А вот солома помочь ему может. Не будет он мать с бабкой просить, а сам старику в подушке солому или сено поменяет. После этого старик ну никак не откажется, и расскажет ему о том черте всё, что знает.

– Там в пятнадцатом году река русло новое промыла. Говорят, что много золота на берегу разбойниками было спрятано, да всё и смыло. Вот его черт с тех пор и охраняет. Крючки твои отрыват. Ты бы на Вандышевское озеро лучше сбегал, говорят, там такие окуня ловятся…. Таких в других местах нет нигде. Ухи тоненькой хотце. С харисов то уж как-то приелась, – ответил дед, протягивая подушку внуку. ³

– Окуней я и рядом с деревней наудить могу, чем три версты на Вандышевское топать. Такое же озеро. Тем более, что в нем и воды-то совсем мало, вся утекла! – возмутился Митька.

– Э, паря, – вздохнул Тимофей Петрович. – Канаву с озера уж давно прикопали. И никуда там вода не делась. Ты в деревне живешь или где? Не знаешь ничего. А у нас окуньки мелкие и черные, как головешки. А на Вандышевском крупные, с золотистым отливом. Приятно из такой рыбки и ухи похлебать.

– А ребята сказывали, что черт в Вандышевском живет, а не у Савеловского порога. Его там два года назад мужики даже ловили. Потому и канаву копали. Вот поймали или нет, не знаю. А ты не знаешь?

– А кто же знает? Может быть, и живет до сих пор. У нас они, видать, где только не поселились. Видать, есть что охранять и у Савеловского порога и в озере. Сюда, в наши края с давних пор бегут разбойники всякие с награбленным, словно им тут медом намазано. Через нас и до Пинеги рядом – легко спрятаться от погони. А черти они за разбойниками следом идут.

На мосту заскрипели половицы. И тут же следом раздался глухой хриплый кашель бабки Анны. ⁴

– Куды мотыгу задевали? Тут еще вечером стояла! – крикнула через дверь Анна Гавриловна. – Митька! Куды вилы дел? Говорила – не вороши, так всё назло только мне творишь! ⁵ ⁶

Как обычно все потери в доме относились на счет внука. Митька оживился, не обращая внимания на бабкины слова. Надеясь услышать продолжение истории, он шагнул к деду, но Тимофей Петрович потянулся, громко зевнул, повернулся к нему спиной и захрапел.

«Ну вот, как всегда. Только у него что-то сурьезное спросишь, как он сразу на бок, – подумал Митька, и пошел к бабке, чтобы сказать, что та утром на назём ходила и вилами в хлеву ворота подперла». ⁷

Часть первая

1915 год

Небольшой костерок, устроенный за выскорью, казалось, вот-вот потухнет. Густой сизый дым, идущий от него, то полностью накрывал еле тлеющие поленья, то отступал под порывом ветра. ⁸

– Вот, зараза, – стоя на коленях у костра и подкладывая бересты, ворчал здоровенный мужик в зимней, одетой не по сезону, шапке. – Задавливат, что хошь делай! ⁹

Не дождавшись, когда пламя пробьется и зацепится языками за поленья, он поднялся. Взяв широкую пластину бересты, здоровяк стал аккуратно размахивать им над тлеющим костром.

– Я гляжу, дядька Степан, нам кипяточку сёдни не пить. Или…, – не успел договорить второй, заметно моложе мужичок с огромной черной шевелюрой, как Степан его перебил.

– А ты, шельмец, чем язык чесать, да портки протирать, лучше лап еловых наломай. Неизвестно еще, сколько мы тут просидим, – перебил его Степан.

Выругавшись, он оглянулся на стоящую за спиной Серафиму и, заметив ее одобряющий взгляд, добавил:

– Да только топором не тюкай. Там мужики не промах, – он кивнул куда-то в сторону реки. – Враз поймут, что к чему, хоть и далеко. Вот тогда, Прохор, и ноги твои долгие не помогут, – разгоняя дым берестом, заключил Степан.

– Старшой их не спит. С берегу видно, что Семен бродит чего-то, не ложится. Но, дай Бог, может и угомониться, – тихо заметила Серафима. – А отдохнуть, да ноги выпрямить и впрямь сейчас нам не помешает.

Услышав Плетневу, Степан Рочев обернулся к ней. Затем выпрямился, вытер руки о штаны, и, глядя на Серафиму, проговорил:

– Что-то неладно у меня на душе сегодня. Вроде все как обычно кругом, – он встревожено осмотрелся вокруг. – А вот не спокойно оно как-то. Беда какая не случилась бы. Вон, огонь и тот никак не разгорится.

– Типун тебе на язык, – буркнул, вставая с валежины, Прохор. – Ты вон в том годе тоже накаркал.

Он ненадолго задумался и продолжил:

– Тоже все лето твердил про беду, вот и войну накликал.

Рочев, не обращая внимания на слова своего племянника, взял хворостину, уже в который раз разворошил тлеющий костер и заново сложил дымящиеся поленья. Не спеша зажег большой кусок бересты, и, подождав пока та по-хорошему разгорится, сунул ее снизу дров. Головешки словно в знак благодарности бодро затрещали, и ярко-красные языки пламени заплясали по поленьям.

– Ну, вот, топере не погаснет, – с удовлетворением отметил он. – Ты, Прохор, уж больше четверти века прожил, фамилию нашу носишь, а костра толком развести не можешь. Ольхи сухой кругом стоит – жги не хочу. Так нет, наложил чего попало, – Степан укоризненно посмотрел на Прохора. ¹⁰

Глядя, как тот выкручивает огромную еловую ветку, он сплюнул с досады и аккуратно повесил котелок с водой над костром. «Дал бог племяша, – уже в который раз за последние дни подумал он. – В городе-то кабыть проворнее, да посмекалистее, а вот в лесной жизни ничего не соображат».

Не желая более нагонять тоску размышлениями о Прохоре, Степан повернулся к Серафиме и произнес:

– Серафима, а, Сима? – Степан похлопал себя по плечам, прогоняя легкий, невесть откуда взявшийся озноб. – Мужички то, наверное, уже угомонились. Не слыхать шуму. Может сходить, посмотреть? Туда и обратно – две версты, быстро обернусь.

Плетнева будто и не слышала его слов. Она лишь потуже повязала платок, да подоткнула под себя полы пальто. Хоть и теплая да ранняя нынче весна, а ночью все одно еще прохладно. Да и с реки сыростью тянуло. «Бок что-то совсем разнылся – подумала она».

Она пододвинулась ближе к костру и проговорила:

– Лодка течет. Надо было еще вчера закропать, – Плетнева отмахнулась от прилетевшей искры. – Да, что уж теперь, – последние слова Серафима произнесла еле слышно, скорее, для себя, чем для своих помощников. ¹¹

– Дак, вытащили ее повыше, чтоб обсохла. Утром посмотрим, что к чему, – попытался оправдаться Степан, но поняв, что спорить с сестрой сейчас бессмысленно, замолчал.

Да и не умел и не любил он спорить с бабами, а тем более убеждать их в чем-то. Сама нынешняя ситуация, когда руководит всем не мужик, для него была непривычной. Но выбора не было, а потому взяв мешок, он стал выкладывать взятую с собой еду.

Спустя полчаса, слегка перекусив, они уже лежали на свежих еловых ветках рядом с затухающим костром. Лежанка не ахти какая, но когда другого ничего нет, то вполне способна заменить постель. По крайней мере защитить о холода и сырости, тянущей от земли, еловые лапы на какое-то время могут.

Мужчины устроились по одну сторону костра. Прохор, прикрывшись теми же ветками, прислонился к дядьке спиной, и едва положив голову на плоскую трухлявую чурку, тут же уснул. Степан же лежал на спине, положив руку под голову, и не отрываясь, смотрел на верхушки огромных деревьев, плавно сливавшиеся с едва потемневшим небом. «Рассвет скоро, – подумал он. – Ночи светлые нынче. Нам такие не в помощь. Чудно на свете как устроено – за Москвой говорят, таких светлых ночей уж нет».

Серафима лежала на такой же как и мужики еловой подстилке, повернувшись лицом к реке, и подставив спину к теплому догорающему костру. Некоторое время она ворочалась, пытаясь поправить под собой торчавшую ветку. До реки было метров сто, но сквозь редкие прибрежные кусты она хорошо была видна. Глядя на ее размеренное течение, Плетнева, наконец, успокоилась и закрыла глаза, надеясь немного поспать перед ответственным делом.

1881—1889 годы

В одна тысяча восемьсот восемьдесят первом году морозы на Рождество стояли лютые. Жизнь в Москве, казалось, остановилась. Только струящийся из всех возможных труб сизый дым давал повод усомниться, что это не большая вымершая деревня, а все же главный город России.

Дарья Апраксина, дородная девка лет тридцати от роду, три года назад по наказу матери приехала навестить тяжелобольную тетку, да так и осталась в Москве. Через несколько дней после приезда к ним зашел их земляк и сообщил, что мать ее скоропостижно скончалась. А еще через день не стало и тетки. В родной Вологде никого у нее не осталось, а потому забрав с дому нехитрые пожитки, она переехала в Москву. Большой двухэтажный дом на улице Моховой, в котором жила ее тетка, принадлежал хозяину прядильной фабрики. В нем проживали несколько семей работников этой фабрики, где вскоре и стала работать Дарья. Там же жила и Зинаида Зотова вместе с пьяницей мужем и дочкой Фимой.

Стоя на табуретке, Апраксина ногтем скоблила образовавшуюся на оконном стекле снежную шубу. Сутками топящаяся печка не успевала прогревать общую кухню, и чтобы хоть как-то умерить идущий от окна ледяной холод, она вчера завесила окно старым суконным одеялом. А сегодня с ужасом увидела, как все окно покрылось толстым снежным наростом. Даже когда на улице совсем рассвело, в кухне из-за этого снежного занавеса светлее не стало.

Она принялась тщательно соскребать всю эту рождественскую «благодать» огромным кухонным ножом, собирая падающую снежную крошку в стоящее тут же помойное ведро. Наконец, основная часть рамы была очищена, и Дарья сквозь промерзшее стекло увидела, как двое здоровенных мужиков тащат по двору ее соседа.

– Зинка, это не твоего ли благоверного под руки ведут! – прокричала она на всю квартиру, слезая со скрипучего обшарпанного табурета. – Опять, твой паразит, набрался. Наверное, при станционной пивной два дня пропадал с дружками своими. А ты всё переживаешь за него, – уже подойдя к двери в комнату Зотовых, проговорила Апраксина.

Спустя пару минут в дверь квартиры постучали. Предчувствие чего-то нехорошего не отпускало Зинаиду уже который день.

– Дарья, сходи, открой, – тихо проговорила она, выглядывая из своей комнаты.

Но этого не потребовалось. Дверь в квартиру оказалась не заперта, а потому после очередного удара кулаком, она распахнулась настежь.

– Эй, хозяева, – раздался с прихожей осипший мужской голос. – Принимайте жмурика.

Слова были произнесены как-то буднично и безучастно, будто растаскивать по домам покойников было для него делом обычным.

– Зинка, ну, ты… ты чего стоишь-то, – Дарья слегка дотронулась до соседки.

Она сразу поняла, что случилось, и уже была готова начать причитать.

– Кузьмича-то куда положить? – обратившись к Апраксиной, спросил тот же голос.

– Тут его пока на сундук привалите, – проговорила Дарья.

Мужики как-то неловко перевалили закоченевшее тело на стоявший в углу коридора сундук, и попятились к двери.

– Где… он был? – обращаясь к собиравшимся было уходить мужикам, тихо спросила Зинаида.

Ей показалось, что ее не услышали, и она срываясь на крик снова спросила:

– Нашли-то его где?

Второй, что был помоложе и покрепче, нахлобучивая на голову собачью шапку, спокойно, даже с некоторым безразличием к происходящему, проговорил:

– Да, где как не в сугробе. Рядом тут, у водокачки. Я-то знаю Петруху, вернее, знал Петра Кузьмича, – поправился он. – Частенько он в пивную к нам захаживал.

И стянув только что одетую шапку, немного помолчав, добавил:

– Мороз. Жмет нынче, не дай Бог! Видать домой пьяный шел, да и не дошел… А мы с Михеем пошли седни сена коням подать, а он как будто только и присел в сугробчик. Ну, тот, что Проня у парадного нарыл.

Сказав, он снова замолчал. Потом словно спохватившись, добавил:

– Вот такие дела нынче. Уж скоко народу сейгот померзло. Дедко сказывал, что не бывало такого морозу еще у нас. Видать крепко Бога прогневали, раз такое испытание нам послал.

Он повернулся, слегка подталкивая к выходу напарника.

– Пойдем мы что ли, – словно оправдываясь, проговорил уже Михеич и распахнул дверь.

Серафима плохо помнила, как хоронили отца. От тех событий в ее памяти лишь отчетливо остались причитания матери, да бородатое лицо какого-то мужика на кладбище, то и дело повторявшего: «Не дай Бог в такой мороз помереть – могилу не выкопать…». Мужчина стоял один у соседней могилы, склонив голову и время от времени смахивал замерзающие на ресницах слезы. Мороз в тот день, хотя немного и отступил, но всё одно было холодно. А потому в день похорон на кладбище, кроме их с матерью да соседки Дарьи из близких никого больше не было. Да и Фиму Зинаида поначалу брать не хотела. Но оставлять ее одну дома не решилась. Со смертью мужа появилось какое-то внутреннее беспокойство и боязнь за дочь. Она даже ночью несколько раз просыпалась и проверяла, спит ли рядом Серафима – её Фима, как она ее называла.

А уже на следующий день с самого утра мать отвела ее в соседний дом, где проживала ее давняя знакомая. Вчера, когда разошлись соседи с поминок, Раиса, как звали знакомую, предложила Зинаиде в качестве помощи приглядеть за Серафимой.

– У меня, ты знаешь, у самой дочка растет, – проговорила Раиса, обращаясь к Зотовой. – Вот вдвоем и будут мне помогать. Моя хоть и постарше будет, но ничего. Лизке, как и твоей сейчас, тоже восемь было, когда я ей первый раз в руки веретено дала. Петра твоего уж нет. Кто за Фимой твоей приглядит… А пригляд нужен. Одной не дело ей оставаться. Мала еще. Не хватало, чтоб и с ней чего случилось пока ты на фабрике.

Раиса сложила вымытую посуду в шкаф. Вытерла руки о подол фартука и подошла к сидевшей с отрешенным видом Зинаиде.

– Ну, ты чего, Зин? Мужика не вернуть, чего уж теперь? – она положила ей руку на плечо. – Ну, всё, всё. Помянули, посуду вымыли, и давай дальше жить будем.

– Да, да, – еле слышно проговорила Зотова. – Спасибо тебе, Рая. Спасибо, – добавила она чуть громче.

Раиса Николаевна Гольдштейн до недавнего времени работала вместе с Зинаидой на прядильной фабрике. Два года назад там случилась авария, в результате которой пострадало несколько работников. Но больше всех досталось Раисе – упавшей металлической балкой ей сломало обе ноги.

Хозяин фабрики Петр Петрович Никифоров проявил большое участие в дальнейшей судьбе Раисы. Когда после нескольких месяцев лечения выяснилось, что работать на фабрике из-за полученных увечий Раиса не сможет, он предложил ей трудиться дома. Никифоров взял на себя обязанности по обеспечению Гольдштейн заказами и сырьем, а она к своему удивлению довольно быстро освоила ручное вязание. И не только научилась вязать различные шерстяные вещи, но делала это настолько качественно, что вскоре от желающих их купить не было отбоя. И к Раисе Николаевне потянулись с заказами со всей округи.

К Лизе Гольдштейн Серафима привязалась с первых дней их знакомства. Дочка Раисы была старше ее на два года, однако на отношениях между девочками это почти никак не отражалось. Лиза была девочкой общительной и любознательной. И, когда появилась маленькая с черными кудрявыми волосами Фима, она словно старшая сестра окружила ее заботой и вниманием.

Ей нравилось учить ее нехитрому на первый взгляд прядильному мастерству. Серафима оказалась девочкой смышленой и легко обучаемой. И вскоре с должным усердием проворно справлялась со многими поручаемыми ей операциями. Она уже довольно ловко расчесывала слежавшейся комки шерсти небольшими, словно специально изготовленными для детских ручек, цапками. Легко справлялась с веретеном, аккуратно вытягивая из пряжи нить. Вскоре ученица догнала свою учительницу, а Раиса Николаевна с нескрываемым удивлением наблюдала и радовалась, как щупленькая кареглазая девчушка управляется с шерстью. Нить получалась у нее даже получше, чем у Лизы – без обрывов и одинаковой по толщине. ¹²

Когда мать позволяла, Лиза уводила Серафиму в другую комнату, где они играли. Но больше всего ей нравилось рассказывать ей сказки. Казалось бы, ничего удивительного в этом не было – кто из детей их не любит? Если бы не то обстоятельство, что все сказки у нее были собственного сочинения. Как и когда рождались они в ее голове она и сама толком объяснить не могла. Лиза никогда не повторялась в сюжетах, и к тому же рассказывала их с выражением, сопровождая соответствующей действию мимикой и жестами. Раиса Николаевна давно стала замечать за дочкой способности к сочинительству, но иначе как «выдумщицей» ее не называла. «Пройдет с возрастом, – думала она о занятиях дочки. – Повзрослеет, не до сказок будет».

Серафима была примерным зрителем всего, что видела и слышала в исполнении Лизы. Обладая цепкой памятью, она помнила буквально все рассказанные подружкой сказки. Дома, когда мать возвращалась с работы, девочка, пересказывала ей все услышанное от Лизы. А Зинаида Ивановна, слушая ее, на мгновение забывала об усталости, радуясь успехам и способностям дочки.

Так прошел год. А осенью следующего по настоянию и при непосредственном участии всё того же Никифорова девочки пошли учиться во вновь открывшуюся при фабрике частную школу. В отличие от Лизы Серафима прядильное дело не забросила. Наоборот, научилась у соседки Дарьи вязанию, и все свободной время проводила за этим занятием.

Несмотря на разницу в возрасте подруг определили в один класс, в котором они и проучились последующие шесть лет. Лиза, приветливая и активная во всем, за что бы ни взялась, сразу стала любимицей школы. Ее творческие способности были быстро оценены одноклассниками, и уже через месяц за ней закрепилось прозвище «Актриса». Лиза с большой точностью копировала поведение не только подружек, но и учителей. Она легко могла разыграть сценку с недомоганием и отпроситься у учителя домой. Особенно удачно у нее получалось придумывать истории, в которых она якобы участвовала, и с невероятной достоверностью их рассказывать. После одной из них мало кто в школе сомневался, что сам царь пригласил Лизу на бал.

Серафима в отличие от старшей подруги, была более сдержана и рассудительна в поведении. Новыми подружками обзаводиться не спешила, и в лидеры выбиваться не хотела. Ей вполне хватало общения с теми, с кем водила дружбу подруга. Тем более у Лизы их было предостаточно и всех возрастов.

К моменту окончания школы Серафиме исполнилось пятнадцать лет, и Зинаида Ивановна договорилась с руководством прядильной фабрики, чтобы дочку взяли ученицей в вязальный цех. А вот Лиза ни за что на фабрику работать идти не хотела. Даже однажды поведала своей подруге, что убежит из дому, если мать её на фабрику заставит идти. «Эх, Фима! Я в театр хочу. Вот там жизнь! Хочу красиво одеваться, да на балах блистать, – поделилась она своими мыслями с подругой в один из последних школьных дней».

Серафима вспомнила о словах своей подруги, когда в январе одна тысяча восемьсот восемьдесят девятого года Лиза пропала. Накануне было воскресенье, день выдался солнечный и подруги вместе гуляли вдоль реки, благо морозы в этом году будто стороной обходили Москву. Стоя на Крымском мосту, Лиза вдруг обняла Фиму, и заплакала, еле слышно шепча и прося у кого-то прощения.

«Ну, вот, опять по какому-то принцу сохнет, – подумала тогда Серафима». А на что еще думать, если за последние полгода их у Елизаветы было, что пальцев на руках. У нее была странная привычка извиняться перед подругой за свои увлечения мальчишками. Природная красота семнадцатилетней девчушки не оставляла равнодушным никого из ребят в округе. Лиза после окончания школы снова стала помогать матери и днями просиживала за прялкой, а во дворе в это время почти всегда собирались мальчишки, приходившие сюда только из-за нее.

Поздно вечером следующего дня к ним пришла мать Лизы. От нее Серафима и узнала, что дочки нет уже второй день. Она не ночевала дома вчера, и сегодня ее тоже весь день не было. Женщины говорили немного, высказывая предположения о причине Лизкиного исчезновения.

После ухода Гольдштейн-старшей Серафима прильнула к матери, крепко обнимая ее от нахлынувших чувств.

– Мама, вот Лизка пропала. И я одна. Ты у меня только осталась. Один ты у меня родной человек, – причитала Сима.

Зинаида Ивановна пыталась успокоить дочку, но видя, что обычные слова до нее не доходят, неожиданно проговорила:

– Не одна ты Сима. Брат с сестрой у тебя есть, Степка и Машенька. Близняшки они. Детки мои первые.

Прошлое всегда тяготило Зотову. Она очень страдала от поступка, совершенного в те непростые для нее дни. Дни, когда нужно было сделать нелегкий выбор, она вспоминала часто. Как ни странно это выглядело, но родители отца ее двойняшек, оправдывали поступок Зинаиды. А родня нового мужа недолюбливала и осуждала ее. Когда Серафима стала подрастать, Зинаиду всё чаще стала посещать мысль о том, чтобы рассказать дочери о своем прошлом. Но ей всё казалось, что та слишком мала еще, и время не пришло. И вот сейчас, произнеся то, о чем давно думала, она растерялась. Как отнесется дочка к сказанному? Не изменится ли ее отношение к ней после услышанного? Вопросы один за другим возникали в голове Зотовой.

Когда до Серафимы стали доходить сказанные матерью слова, она прекратила рыдать и с удивлением взглянула на нее.

– Да, Сима, да. Маленьких совсем пришлось оставить. В Архангельске я тогда жила пока с отцом твоим не встретилась… Долго рассказывать и тяжело вспоминать. Давай позже тебе расскажу. А ты знай, что если что-то со мной, то у тебя брат с сестрой есть, Рочевы им фамилия. По крайней мере, в метрике так была записана, – сказала Зинаида Ивановна и горько заплакала.

Сил на то, чтобы сегодня рассказать дочери что-то еще, у нее уже не было.

1915 год

Степан не заметил, как задремал. Проснулся, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Он, не шевелясь, аккуратно открыл глаза. Рядом стояла Серафима. «Не спала она что ли? – только и подумал он». Потерев рукой глаза, Рочев присел.

– Ты чего, Серафима? – спросил он.

– Прошку буди, пора, – не глядя на Степана, проговорила она и отошла.

Минут через пятнадцать, видя, что те пришли в себя, Плетнева подошла к ним.

– Так, мужики, – еле слышно проговорила Серафима. – Вроде спят. Пора. И чтобы тихо у меня и без крови. Лодку с золотом сюда гоните, пока их старшой по берегу бродит… Как приплывете, их лодку переверните и пусть ее несет. А мешки в нашу переложите. По течению вниз быстро сплавимся…

– А ты как знашь, что спят-то? – подал голос Прохор, разминая затекшие ото сна ноги.

– Ходила я туда. Семен не спит только. Да видно и не приляжет сегодня. Всё что-то ходит в задумчивости. Ждать, когда тоже угомониться, не будем. Лодка немного в стороне от них, поэтому сможете ее тихонько отвязать и вниз, сюда, ко мне сплавиться. Там сразу поворот, так что Семен вас не должен заметить, – она взяла хворостину и стала что-то рисовать на песке у выскори.

Через минуту бросила взгляд на всё еще сидевших мужиков.

– Сюда смотрите, – показала она на рисунок.

Степан быстро поднялся и подошел. Почесал широкой ладонью загривок и уставился на Серафиму.

– Ты не на меня пялься, а на картинку, что я нарисовала, – Серафима посмотрела в сторону Прохора и добавила:

– Тебе особое приглашение нужно?

– Да, иду я! – нехотя произнес Прохор и поспешил к Серафиме. – Ну, чего тут? – спросил он, подойдя к выскори.

– Вот река, а вот лодка. Семен здесь был, в самом мысу. Люди его здесь спят, – пояснила Серафима, одновременно показывая хворостиной на рисунок. – Тропа вот тут к реке выходит, аккурат рядом с лодкой, – и ткнула палкой в начерченную схему.

– Понятно, – вздыхая, проговорил Степан. – Всё сделаем как надо, не переживай. Жди нас здесь.

Когда мужики скрылись из виду, Серафима снова подумала: «Плохо, что лодка течет, но теперь уж что с того. Дай Бог обойдется».

До места они добрались быстро. Лодка с мешками и другим грузом была привязана к прибрежному кусту. Степан, оставив Прохора у лодки, сам не спеша обследовал речной мыс. У еле тлеющего костра спали трое мужчин. Четвертого рядом не было. «Старшой всё еще бродит в мысу, – вспомнил он рассказ Серафимы и тут увидел метрах в пятидесяти стоящего к нему спиной Семена».

От Савеловского порога было столько шума, что Рочев, не боясь быть услышанным, спешно вернулся к Прохору.

– Крепко привязали, сволочи, – ворчал, развязывая узел веревки Прохор.

– Да, тише ты. Хоть порог громко шумит, но всякое бывает. Не хватало еще, чтобы мужички проснулись, да нас тут повязали, – зло огрызнулся Степан. – Там такие лбы спят, что если что, мало нам не покажется. Ты отвязывай, давай скорее, чтобы…

Из-за раздавшегося грохота Прохор не услышал последних слов дядьки. Он не успел сообразить, что происходит, как земля вырвалась из под ног. Последнее, что Прохор увидел, это как огромная волна накрыла дядьку. А через мгновение он уже и сам был смыт ею в реку.

Серафиму сильный грохот застал за наведением порядка в месте ночлега. Теперь даже при желании нельзя было заметить, что здесь кто-то был. Услышав непонятный шум, Серафима выбежала к реке. Слышала ли она чей-то крик, или ей только показалось, она не поняла. Не понимая, что происходит, Серафима вглядывалась в утреннюю речную даль. Какой-то жуткий гром доносился из-за излучины реки. Шум быстро усиливался, и вот, из-за поворота вывалилась огромная водная лавина. Жуткое зрелище представляли собой и огромные деревья, вырванные вместе с корнями, перемешанные между собой речной стихией и несущиеся с огромной скоростью вниз по течению.

– Что это?! – не удержавшись, вслух проговорила она. – О, Боже. О, Боже! – шептала Серафима, понимая, что случилось что-то ужасное.

И тут она увидела лодку. Ее несло сильным течением впереди этой огромной массы воды рядом с берегом, где стояла Серафима. Она не успела ни испугаться, ни подумать о безрассудности своего поступка, когда ухватила проплывающую мимо нее осиновку за обрывок веревки. Еще мгновение и она накинула конец веревки за рядом растущую елку. Отпрянув назад, она отчетливо почувствовала, как смерть пронеслась мимо нее. Пролетела вместе с вспученной Тойгой.

– Золото, – минуту спустя спохватилась Серафима и, бросив взгляд на реку, выглянула из-за дерева.

Лодка послушно стояла на мели рядом с берегом. Левый борт ее был пробит, и сквозь образовавшуюся дыру сочилась вода. Столкнув в реку свою лодку, Плетнева быстро переложила в неё мешки с залитой водой лодки. Развязав один из них и заглянув внутрь, она удовлетворенно качнула головой. Чувство тревоги до той минуты, явно проступающее на её лице, сменилось удовлетворением.

Ей стоило больших усилий, но она всё-таки оттолкнула чужую лодку от берега. Осиновку, хоть та и была полная воды, подхватило течением и понесло вниз по реке. Серафима смотрела на нее, пока та не скрылась за поворотом. Первой мыслью было желание прыгнуть в свою лодку и поскорее убраться от этого места. Но она пересилила себя и быстрым шагом направилась вдоль берега к месту стоянки Семена.

Не доходя каких-то полсотни метров до места, где еще недавно была привязана лодка Семена, она поднялась на угор. От увиденного у нее перехватило дух. Ее била сильная дрожь. От потрясения она чуть было не потеряла сознание, но справилась, хотя ноги все равно перестали слушаться, и Серафима опустилась на землю.

Огромная пожня в мысу Нижней Тойги была буквально разрезана рекой, а новое русло находилось как раз в том месте, где этой ночью спали люди Семена.

– Боже ты мой! Да разве такое возможно! – потрясенная зрелищем она не слышала, что говорит. – Вот оно как, река новое русло промыла. А люди? – еле шевеля губами, проговорила Плетнева.

С минуту она как завороженная смотрела на реку, пока не увидела на том берегу неподвижно стоящего мужчину. «Семен? Да, точно, он, – подумала Серафима, пытаясь понять, что ей делать дальше. – Судя по всему, мужики мои погибли. Нигде дорогой их не увидела. И следов нет никаких. Да и тем, что с Семеном, тоже не повезло и скорее всего, погибли. Всех разом стихия накрыла, когда Степан с Прохором к ним подошли. Не раньше и не позже. Да, уж. Такую смерть принять… А Семен живой, словно чувствовал, в самый мыс ушел. Хорошо, что лодку не перевернуло. Загружена мешками была, вот и устояла на воде, – взяв себя в руки, размышляла она».

Серафима еще немного постояла, глядя на постепенно обсыхающее старое русло реки, затем осторожно, но быстро ступая, зашагала обратно. Спустя полчаса она уже плыла в лодке вниз по течению. В какой-то миг ей показалось, что с берега кто-то на нее смотрит. Остановив лодку, Плетнева осмотрела противоположный берег. «Показалось что ли, – успокоила она себя и оттолкнулась шестом от каменистого дна.

После небольшого плеса за речным поворотом, после которого лодка Семена скрылась из виду, справа у берега она увидела затопленную лодку. «Ну, и к лучшему. Если Семен ее найдет, то решит, что золото волной смыло. Захочет искать, пусть ищет. Река промолчит, не скажет. А те, кто мог сказать, уже никогда не скажут. Утонули все, – поразмыслила Серафима и направила свою лодку к приближающемуся речному порогу. – Жаль, что эту посудину вчера не закропали. Не хватало утонуть вместе с ней, – в очередной раз с сожалением подумала она, глядя, как сочится из лопнувшего днища вода».

Вскоре после очередного поворота показалась речная мельница. «Ну, вот, скоро и деревня. Еще поворот и Ачем, – Плетнева причалила к берегу и кружкой долго вычерпала воду из лодки, осматривая окрестности. – Красиво тут, хоть оставайся, да живи, – усмехнулась она собственной мысли, рассматривая лодку. Осмотрев днище, Серафима поняла, что трещина стала больше. «Ты, подружка, не развались раньше времени. Мне этого сейчас никак не нужно, – мысленно обратилась она к лодке».

Взглянув в сторону мельницы, подумала: «Не должно бы быть там никого, хотя черт их разберет этих деревенских. Могут и без нужды прийти. Хотя вряд ли. Прошлогоднее зерно закончилось, а до нового урожая еще долго. В первую сторону Степан заглядывал и никого не видел. А вот в деревне люди уже наверняка стали просыпаться. Солнце-то вот-вот из-за леса выскочит, – размышляла Плетнева».

Серафима старалась понять, как ей поступить. Продолжать плыть сейчас или лучше переждать, и миновать деревню уже следующей ночью. Она так бы и поступила, если бы не Семен. «Хорошо, если он ничего не заподозрит и не пойдет вдоль реки. А если нет? – пыталась она решить, как дальше действовать. – Нет, оставаться нельзя. Лучше сейчас мимо Ачема проплыть. Нечего пока люду деревенскому у реки делать. Если кто и проснулся, так у печи суетятся, да со скотом обряжаются. Надо плыть, – решила она и оттолкнула лодку от берега».

Деревню миновала довольно быстро, держась ближе к берегу от случайного глаза. Как она и предполагала, никого из крестьян у реки не было. И в огородах, что выходили к реке, никого не заметила. Уже проплывая мимо кладбища, что с полкилометра от Ачема, она, как ей тогда показалось, почувствовала на себе чей-то взгляд. Осмотревшись вокруг и не заметив ничего подозрительного, поплыла дальше. «Да, вроде бы нет никого. Показалось. Кому тут быть», – успокаивала она себя.

***

Весна в тот год выдалась ранняя и теплая. Уже в конце мая деревья покрылись листвой, а вода в Нижней Тойге после половодья остановилась и даже стала понемногу спадать. Деревенская молодежь любила это время. Солнце, не успев скрыться за горизонтом, словно во что-то уткнувшись, тут же возвращалось обратно. Из-за этого ночью было довольно светло, а день, казалось, длился круглые сутки. К этому времени зимние заботы у крестьян закончились, а летние же еще по-настоящему не начались.

Взрослые с умыслом или невольно в это время редко нагружали молодежь домашними делами, словно давая парням и девкам отдохнуть перед предстоящей посевной и сенокосом. А потому молодёжь, что постарше, не уставшая от дневных забот, вечерами собиралась вокруг разведенного у реки костра или прогуливалась по деревенским улицам.

Вот и Пашка Гавзов отужинав с родителями, накинув поверх рубахи пиджак, быстрым шагом направился через всю деревню к реке. В прошлом году перед самым Новым Годом, ему исполнилось двадцать лет. А сегодня с волости в Ачем приехал урядник. Пристав не торопясь прошелся по деревне, время от времени останавливаясь и беседуя с крестьянами посреди деревни или заходя к ним в дом для разговора. В конце дня постучался он и к Гавзовым. Не дождавшись ответа, уверенно шагнул через порог. Притворив за собой дверь, перекрестился на образа, что стояли в углу комнаты, после чего, представившись, спросил Гавзова Павла Николаевича.

Убедившись, что стоящий перед ним смуглый широкоплечий парень тот, кто ему нужен, предъявил Павлу мобилизационное предписание, подписанное уездным воинским начальником. Гавзов прочитал документ, в котором было написано, что ему Павлу Николаевичу Гавзову, одна тысяча восемьсот девяносто четвертого года рождения, уроженцу Сольвычегодского уезда Вологодской губернии надлежит явиться в полицейский участок Нижней Тойги для отправления на сборный пункт. Последнее предложение он прочитал вслух отчего его мать, сидевшая до того молча, заревела в голос. Павел, не обращая на нее, продолжил читать. Дойдя до конца бумаги, проговорил:

– Я так понимаю, нужно явиться 10 июня 1915 года?

– Правильно понимаешь, – подтвердил урядник. – Уже почти год война идет, а значит, вместо обычной воинской повинности предстоит тебе голубок Россию защищать. От германца и другого досаждающего отечеству врагу.

– Я так понимаю, срок службы – бессрочный? – спросил Пашка, пытаясь успокоить причитающую мать.

– Либо день, либо год, либо всю оставшуюся жизнь, – проговорил сидящий на лавке дед Афоня свою любимую поговорку.

И истинный смысл и суровая правда, ранее для Пашки не ведомая, с этой минуты стали отчетливо понятны. «Могут и сразу убить на войне. Могут и через год. А значит, вся жизнь теперь может только войной и ограничиться. На ней продолжиться, и там и закончиться, – пришел он к неожиданному выводу, осознав сказанное его дедом Афанасием Григорьевичем».

«Никифору Ластинину тоже такое же предписание, наверное, урядник вручил, – подумал Павел, идя по деревенской улице. – По крайней мере, спрашивал же он, где Никишка живет». Тут он едва удержался на ногах, запнувшись за кем-то брошенную на дороге чурку. «Обратно пойду, заберу ее, – потирая ушибленную ногу, решил Пашка». Размышляя, как ему вести себя с приятелями, когда увидит их у костра, он миновал деревню. На службу, а тем более на войну, не каждый день забирают. Но более всего его волновала встреча с Лизкой. «Знает или нет? Если не знает, как сказать? – подумал он. – Весело и беззаботно? Ну, да, конечно, только так. Хотя, а вдруг не понравится? Вдруг подумает, что радуюсь разлуке с нею. Или с сожалением? Нет, пожалуй, подумает, что воевать боюсь. Вот, черт! – выругался Пашка, так ничего и не придумав».

Миновав деревню, он прямиком зашагал в направлении густого дыма, медленно поднимавшегося от скрытого косогором костра.

– Привет Ачемской честной компании, – подойдя ближе, крикнул Пашка. – Не много ли вас, не надо ли нас? – продолжил он беззаботно, глазами выискивая среди ребят Лизку Гавзову.

– Привет, будущему защитнику отечества! – услышал он голос Никифора Ластинина, высокого русоволосого сверстника. – Заждались тут все тебя. Война идет, а главного вояки нет, – пытаясь подшутить, добавил он.

«Ну, всё понятно. Знают уж все, – с некоторым облегчением подумал Пашка». Обведя всю компанию взглядом, он, улыбнувшись, ответил приятелю: – Да, вот такие-то дела.

Он выдержал паузу и, желая показать и свою осведомленность, произнес:

– Так тебе, Никишка, я слышал, тоже недолго тут небо коптить осталось?

– Ну, долго, не долго, а с неделю еще поживем, – ответил Никифор с некоторой бравадой. – Пошли после гулянки, уток погоняем, а то когда еще душу отведем! – предложил он Пашке.

– Шинель оденешь, так настреляешься, – громко крикнул кто-то из собравшихся у костра ребят.

– Какие утки, Никифор! На яйцах уж птица, а то и с птенцами, – Пашка с удивлением посмотрел на приятеля.

– А селезень-то не сидит, – не унимался Никифор. – Он свое дело сделал. Да, хотя бы просто с ружьишком посидеть у озера.

– Не, я не пойду. Домой надо раньше, – слукавил Павел. – Да и отец сказывал, что дроби нет почти, – не понимая, шутит Ластинин или нет, и пытаясь, отговорится, произнес Павел.

– А я на Вандышевское озеро схожу. На войне убьют, тогда уж не сходить будет.

И уже обращаясь к сидевшему рядом щупленькому пареньку, добавил:

– Миха, может с тобой сходим? Пошли, посидим пару часиков…

Павел хотел еще что-то сказать по поводу затеи приятеля и уже открыл рот, но тут увидел Лизу, и на какое-то время так и стоял с приоткрытым ртом. Среди собравшихся у костра он ее не увидел, думая, что Лизка не пришла, или как часто бывало, совсем не придет. И тогда опять ему придется лезть на черемуху, что возле ее дома, заглядывая в окно на втором этажа огромного пятистенка местного кузнеца и отца девушки. А она вместе с подружкой своей Тоней Фокиной сидела чуть поодаль у самой реки. Из-за густых ивовых веток с того места, где горел костер, их не было видно. Тоня первой услышала голос Павла и толкнула подругу в бок.

– Пришёл твой, – с легкой девичьей завистью и, вздыхая, проговорила она. – Иди, я тут посижу.

– Ага, – кивнула Лиза, и вскочив пошла к костру.

Увидев идущую девушку, Павел поспешил к ней навстречу. Не дойдя до нее двух шагов, остановился. Лиза, опустив взгляд, замедлила шаг.

– Лизка, привет! – Павел дотронулся до плеча девушки.

– Это правда? – не поднимая глаз, спросила Лиза.

Павел сразу понял что она имеет ввиду, и сразу ответил:

– Да.

Веселое пение сидящей на старой черёмухе стайки птиц прервал крик деревенского петуха. Птички замолчали, пережидая зычный возглас проснувшегося хозяина двора. Затем снова защебетали, но не надолго. Вскоре их заставил замолчать еще более громкий петушиный крик, раздавшийся из соседнего двора. Затем проснулся петух на краю деревни и тут же ему ответил первый певец. С черемухи спорхнула пестрая пичужка, словно осерчав на деревенских горлопанов с большими красными гребнями. Чуть помешкав, за ней в знак солидарности, взлетела другая, а мгновение спустя вся стайка вспорхнула и понеслась вдоль пустынной улицы. Птицы летели, меняя направление, будто надеялись найти в деревне местечко, где никто им не будет мешать. Порхали из стороны в сторону, вероятно уверенные в том, что не все петухи в деревне еще проснулись, и они смогут похвастать друг перед дружкой своими певческими способностями.

Пашка лежал на спине, щурясь от невесть откуда взявшегося солнечного лучика, и слушал все это птичье разноголосье. Наконец, солнце ушло, и он стал разглядывать новую крышу Лизкиного дома. Лизка лежала рядом, положив голову ему на грудь и обхватив руками его шею. Этой весной они не в первый раз забирались на сеновал ее дома. Здесь было достаточно тепло и уютно. И что более важно то, что сюда можно было незаметно пробраться с улицы по добротному бревенчатому настилу. Данное обстоятельство было удобно им обоим. После свиданий Лиза тихонько через небольшую дверь проникала в коридор второго этажа, а оттуда прямиком в свою комнату, и спустя какое-то время уже лежать в своей постели. А Павлу в свою очередь не нужно было идти провожать девушку домой, чего он очень не любил.

– Идешь, как козел на привязи, – как-то поделился он своими ощущениями с Никифором.

На что услышал от приятеля очень интересный и неожиданный ответ:

– Дурак ты, Пашка. Если бы меня Лизка в дроли выбрала, я бы хоть в саму Нижнюю Тойгу ее провожал. А ты говоришь, козел. Да он и есть ты. Вернее, ты и есть он, в таком случае. ¹³

Лиза приподняв голову от груди Павла, прервав затянувшееся молчание, проговорила:

– Что же теперь будет, Паша? Скажи, зачем эта война? Нам то что от нее?

– Да, не переживай ты так. Что война! Скоро кончится война. Я, может, и на фронте то не успею побывать, как кончится. Вон, дядька Васька Крохалев на днях с города приехал и сказывал, что германца и австрияков там всяких наши бьют на фронте. Да еще как бьют. И что уж к осени-то точно война закончится!

– Ой, Паша, – вздохнула Лиза.

– Ну, ты, чего в самом деле. Ну, не война, так всё одно в армию бы призвали сейгот, – накручивая на палец ее растрепавшие светлые волосы, ответил он.

– Так, армия-то совсем другое дело. Отслужил бы и вернулся. А война, Паша, война это – совсем другое. Вон у Грани брат с Высокого Поля с месяц назад погиб же на войне, – девушка всхлипнула. ¹⁴

– Ну, ты и нашла, о чем говорить. Он и не с Высокого Поля совсем. В той деревне и не жил никогда. С Керги он. И не убили его. А без вести пропал. Может, да, скорее всего, и объявится. Так часто на войне бывает, – Пашка притянул девушку к себе и крепко обнял. ¹⁵

– Паша, а, Паша! – Лиза приподнялась и заглянула ему в глаза.

Она любила поспорить с Павлом. Но сегодня ей этого делать не хотелось. Голова совсем другими мыслями была занята.

– Паша, скажи еще раз…

– Чего сказать? – не понял Павел.

Девушка смотрела на него не отрываясь, и тут до Павла дошло.

– Люба ты мне, Лизонька. Люба, – он приподнялся и поцеловал ее. – Ты, жди меня. Вернусь, свадьбу сыграем. Батька сказывал, что твои не против будут.

– Не против. Ну, конечно же, не против, – еле слышно повторила Лиза.

Они снова замолчали. От повисшей тишины у Павла зазвенело в ушах. Но тут на сеновал пробрался один из первых нынешних комаров, о чем и поспешил уведомить всю округу своим противным писклявым голоском.

– Я вот сейчас подумал о женщине на реке, что напротив кладбища видели сегодня, – Пашка не любил сентиментальности и постарался сменить тоскливую на его взгляд тему. – Не из наших она вроде. Может с Высокого Поля кто или с Керги. Хотя таких в тех деревушках вроде нет.

– Каких таких?

– Ну, как бы тебе объяснить… Вот, вроде и далековато было, а все одно, сразу видно и стать и выправку. Хоть и в долбленке была, но не нашего, не деревенского она роду, – попытался как мог объяснить Пашка.

– Я думала ты обо мне, а ты о женщине какой-то думаешь, – с наигранной обидой ответила Лиза. – По-твоему девки у нас, значит, способны только на то, чтобы со скотом обряжаться да навоз лопатой с назему выгребать?

– Ну, Лиз, чего ты! Ну, в самом деле! Вечно к словам вяжешься, – Павел убрал с шеи Лизкины руки, слегка отодвинулся от нее и сел, обхватив руками колени.

Увиденная в лодке незнакомка не выходила у него из головы. Он сладко потянулся и снова заговорил:

– Эх, надо было всё-таки окликнуть её. Странно как-то. Кто такая? Откуда плыла?

Этой ночью они долго гуляли вдоль реки. С Нижней Тойги тянуло холодком, но уходить им никак не хотелось. Уже и остальная молодежь вся по домам разбрелась, а они всё ходили и ходили, ведя неспешный разговор. В этот момент и увидели они, как вниз по реке, держась ближе к тому берегу, где было деревенское кладбище, плыла в лодке незнакомая женщина. Особого внимания она у них в тот час не удосужилась, потому, как заняты они были друг другом, и было им не до нее.

Лиза той ночью была немногословна и задумчива, словно пыталась принять какое-то очень важное для нее решение. А Павел, наоборот, всё говорил и говорил, мечтая, как вернется с войны, сыграют с ней свадьбу и будут жить одной семьей. И обязательно дом новый поставит, чтобы никто не мешал их счастью.

– И фамилии у нас с тобой одинаковые, будто мы уже сейчас муж да жена», – не унимался он. – Гавзова Елизавета и Гавзов Павел! Звучит, а?

– Звучит, – только и всего ответила Лиза.

– И по двадцать годов обоим, – не унимался Пашка.

– По двадцать, – задумчиво проговорила девушка.

К утру стало совсем прохладно, и Павел предложил немного посидеть на их месте. Они еще в прошлом году облюбовали сеновал в доме Лизы, и когда на улице было прохладно, забирались туда. Благо на сеновале было тепло от непонятно откуда взявшейся здесь печки. По словам Лизы отец ее, Тимофей Петрович, в своё время хотел в этом месте сделать еще одну комнату, и предусмотрительно печь сложил так, чтобы часть ее с первого этажа проходила через второй. Но со временем отказался от затеи, увеличив за счет нее площадь сеновала, а часть печи вместе с трубой так и осталась стоять здесь.

В тот же год Лизка позволила Павлу и первый раз ее поцеловать. Не как раньше в щечку, а по-настоящему, в губы. Сразу предупредив парня, что дальше их отношения зайти не могут. «До свадьбы ни-ни, – очень твердо тогда сказала она Павлу. – В армии отслужишь, тогда и…, – смутившись, многозначительно подытожила Лиза.

Но сегодня она сама нарушила своё слово. И когда они как всегда устроились на мягком душистом сене, не сдержалась и дала волю чувствам. «Так вот о чем она сегодня всё время думала, – догадался Павел. – Не зря говорят, кому война, а кому мать родная, – не совсем удачно, но понятно себе самому объяснил он поведенье девушки, когда она стала не просто Лизой, а его Лизой.

– Паш, а Паш! А лодка-то на вашу, старую похожа, – неожиданно проговорила девушка. – Ты сказывал, она у вас в прошлом годе пропала. Ну, тогда… когда полиция еще грабителей искала. Помнишь?

– А я и не разглядел чего-то. Ну, да. Точно! Она это. Когда лодка пропала, незадолго перед тем полицейский к нам в дом приходил, всё расспрашивал и расспрашивал. Страху нагнал, будто мы виноваты в том, что бандюки те в нашей деревне были. Ну а после них уж лодка-то пропала.

Пашка зевнул. Стряхнул сенную труху с груди и прикрыл глаза.

– Надо батьку сказать. Мало ли чего. Ну, да Бог с ней. Батько уж новую делать начал. Осину под весну на лошади привез… Ты иди давай, а то уж рассвело совсем, – он потянулся, сминая солому над головой. – Опять меня Тимофей Петрович ругать будет, что покою тебе не даю, – уже строже добавил он, и не открывая глаз, улыбнулся.

– Паш, а Паш? А ты не осуждаешь меня? – поднимаясь, спросила Лиза. – Может зря мы…

– Ну, что ты Лизонька! Всё у нас будет хорошо! Иди в дом, да и я тоже пойду. С утра в лес с отцом поедем. Береста нужно насымать. Отец, поди уж чай пьет. Завтра, ой, сегодня уже вечером к бане нашей приходи. Я там буду тебя ждать, – последние слова Лиза услышала уже, когда закрывала за собой дверь с сеновала.

***

Вода в лодке стала прибывать слишком быстро. «Трещина стала больше, – Серафима уже еле справлялась, отчерпывая воду. – Надо что-то делать, – она пыталась собраться с мыслями, но ничего в голову не приходило». Вдруг лодка, резко чиркнув по камням, остановилась. Плетнева еле удержалась на ногах.

– Всё, приехали! – вырвалось у нее.

Несмотря на весеннее половодье, вода в этом месте лишь едва скрывала дно. До берега было не более двух метров. Выйдя из лодки, она взяла конец веревки и на всякий случай привязала ее к прибрежному кусту. «Застряла тут надолго. Недалеко я от Ачема уплыла. Версты три-четыре, не больше», – Серафима, оглядываясь вокруг, пошла к берегу.

Прямо перед ней была красивая ярко бурая слуда. А чуть левее видна была небольшая лощина. К ней Плетнева и направилась. Еще не ясно представляя, что ей делать, она проворно забралась на угор. Сверху открывался удивительный вид на реку. Залюбовавшись весенней красотой, она на мгновение даже забыла, зачем она тут. От души потянувшись, она выгнула уставшее за эти дни тело и закрыла глаза.

От минутной расслабленности ее отвлекло, доносящееся откуда из леса, кряканье уток. Серафима оглянулась. Птицы галдели совсем рядом. «Река так что-ли петляет», – она интуитивно шагнула вглубь соснового бора, время от времени оглядываясь и пытаясь запомнить место, где идет. Только подумав о том, чтобы не заблудиться, как буквально через несколько шагов сквозь редко стоящие сосны она разглядела водную гладь. Подойдя поближе, женщина вышла на берег небольшого лесного озера. Крик птиц внезапно смолк, и тут же совсем рядом с шумом взлетели несколько птиц. «Селезни. До чего красивые паразиты. Мамки на яйцах сидят, а этим ничего не делается», – глядя вслед улетающим птицам, подумала Серафима.

В голове у нее вдруг промелькнула какая-то мысль, но она не успела ее ухватить и продолжала смотреть на ослепительно яркую в лучах утреннего весеннего солнца гладь озера. Ее внимание привлекла необычного вида сосна, стоявшая чуть поодаль от озера. «Молнией ее так разукрасило что ли? – отметила она про себя, рассматривая расщепленную на три части верхушку дерева». Постояв еще немного, Серафима повернулась и быстро зашагала обратно к лодке. Выйдя к реке, она уже понимала, что ей делать дальше. Спустя полчаса всё, что находилось в лодке, она перенесла на берег.

После того, как лодка была разгружена, она немного приподнялась, и этого было достаточно, чтобы Серафима оттолкнула ее от берега. Осиновку тут же подхватило течением, закрутило и понесло вниз по реке. «Далеко не уплывет, но это не так и важно теперь», – проводив взглядом скрывшуюся за поворотом лодку, подумала Плетнева.

Спустя час все мешки были перетащены ею к озеру. Она уронила рядом стоящую сухую осину и измерила глубину у берега. После чего взяла моток веревок и стала распутывать. Веревки оказались короткие, длиной около метра, поэтому ей пришлось связать их между собой. На каждой веревке получилось по несколько узлов. «Ну, и хорошо. Слава Богу, что хоть такие обрывки оказались, – удовлетворенно отметила она и присела отдохнуть». Минут пять сидела, не шевелясь, всматриваясь в сторону противоположного берега. Затем слегка кивнув головой, словно соглашаясь с принятым решением, Серафима развязала каждый мешок и внимательно осмотрела содержимое. Не полагаясь на память, сделала несколько пометок карандашом. Но записи на бумаге показались ей ненадежными и она, разорвав бумагу на мелкие кусочки, втоптала обрывки в мох.

Она решила не брать с собой ничего из содержимого мешков – мало ли что может в дороге случиться. Еще раз внимательно, осмотрев берега озера и, не заметив ничего подозрительного, Серафима завязала мешки. Стянув горловину каждого мешка узловатой веревкой, аккуратно столкнула их в озеро.

«Глубина у берега в самый раз будет. Пусть полежит теперь тут, раз уже так случилось. Вернусь скоро. В лесу нельзя прятать – еще зверь какой выроет, или кто-то из деревенских наткнется. Частенько они сюда наведываются. Вон, сколько тропинок натоптано вдоль берега, – размышляла Серафима».

Она связала свободные концы веревок и примотала их торчащим под водой корням деревьев.

***

От Ачема до Вандышевского озера Никифор Ластинин дошел быстро. Он добрался бы намного быстрее, но по пути встретил знакомого с соседней деревни. Правда, Высокое Поле деревней назвать можно было с большой натяжкой. Меньше десятка одноэтажных рубленых изб, да несколько надворных построек – вся и деревня. От Ачема до нее версты две по лесной дороге будет.

Гришка Конюхов был ровесником Никифору. Его родители поселились здесь через полгода после возвращения отца с русско-японской войны. Не заладилась у старшего Конюхова жизнь в Ачеме. Он и до войны то мягкостью характера не отличался. А как с войны пришел, то и того хуже стал. Разражался по малейшему пустяку. Дня не проходило, чтобы он не поругался с кем либо из деревенских. Все норовил командовать, да руководить. А в Ачеме это не все любили. Вот и перебрался он с семьей в Высокое Поле, в дом, где до недавнего времени жила его мать. Не дождалась она сына и незадолго до его возвращения с войны умерла, оставив пустовать еще добротный дом.

Поделившись с Григорием ачемскими новостями, Никифор спустя полчаса удобно устроился в узком мысу на берегу озера. Прибрежные кусты надежно скрывали его укрытие. У противоположного берега плавала стайка уток, но идти к ним большого смысла не было. Не то чтобы ему было лень. Никифор был заядлым охотником и подбираться к дичи на расстояние выстрела ему всегда нравилось, и особого труда не составляло. Просто в этот раз определил, что птицы наверняка близко не подпустят и улетят. По опыту знал, что в таких случаях лучше затаиться и ждать, когда утки сами подплывут. Может и зверь какой лесной их вспугнет или самим надоест в одном месте кормится. Дерево скрипнет, или еще что насторожит. Да мало ли что в лесу может случиться, вот и прилетят к нему поближе, чтоб из ружья достать можно было.

Но, честно говоря, сегодня ему было лень их скрадывать – бессонная ночь давала о себе знать. Никифор, разомлев на утреннем солнышке, задремал. Очнулся от характерного шума, который издают утки при посадке на воду. Птицы подлетели близко и зашуршали по озеру буквально в шагах двадцати от него. Не задумываясь над тем, что могло потревожить птиц, он аккуратно потянулся к ружью.

Утки не чувствовали опасности и спокойно плыли в его сторону. Когда взял одностволку, стрелять не торопился. В таких ситуациях он любил одним выстрелом попасть сразу в несколько птиц. Никифор спокойно наблюдал, глядя вдоль прицельной планки, когда несколько птиц окажутся в зоне поражения выстрела. Вот уже две утки плыли вплотную друг к другу. А вот к ним не спеша направилась третья. «Ну, давай, давай, дружок, еще немного, – мысленно подгонял он неторопливого селезня».

И вот уже три красавца почти слились воедино. Никифор медленно положил палец на спусковой крючок, готовясь выстрелить. Но тут краем глаза он увидел какое-то движение на берегу озера, недалеко от него. Палец замер на крючке. Ластинин невольно отвел взгляд от стаи птиц и увидел на другом конце мыса силуэт женщины. Он попытался распознать, кого это занесло в такое время сюда, но не смог. Солнце только вышло из-за леса и слепило прямо глаза.

Вдруг птицы с шумом поднялись с поверхности воды. От неожиданности Никифор чуть было не выстрелил. «Эх, черт! – выругался он, глядя, как добыча взвилась над озером. – Ну, принесла же тебя нелегкая, – и про себя добавил несколько крепких словечек в адрес незнакомки».

Никифор отложил ружье, и уже хотел было крикнуть ей, мол, чего ты тут делаешь в такое время. Благо до нее было не так и далеко. Но сдержался. В конце концов, она-то тут причем. Он же сам отвлекся на нее и не выстрелил во время. Ластинин еще какое-то время наблюдал за несколько странным поведением незнакомой женщины. «Что она там копошится. Бродит туда-сюда. Потеряла что ли чего? – размышлял Никифор. – Да, и кто ж такая-то? Подожду немного. Уйдет, так, может, схожу, посмотрю».

Часть вторая

1916 год

Открыв глаза, Серафима прямо перед собой увидела изрезанный глубокими трещинами потолок. Она сделал попытку поднять голову и осмотреться, но сильная боль пронзила всё тело. Серафима едва не потеряла сознание. «Что со мной? Где я? – прошептала она, пытаясь приподняться, но боль во всём теле заставила ее отказаться от предпринятой попытки».

– Ты лежи, голубушка! – услышала Плетнева незнакомый голос, по-видимому, принадлежащий уже не молодой женщине. – Сестра! Плетнева очнулась, – прозвучал все тот же голос, но уже намного громче.

– Что со мной? Где я? – спросила Плетнева.

– А ты не помнишь? Ничего не помнишь? – в свою очередь поинтересовалась она. – Ты лежи тихонько, сейчас придет сестра-то. Неужто не помнишь ничего?

– Не помню, – проговорила Серафима, сделав очередную безуспешную попытку приподняться.

Но от внезапной сильной боли в ноге она рухнула на спину и прикрыла глаза.

– Ну, что, оклемалась? – услышала она другой голос.

Серафима приоткрыла глаза и увидела лицо молодой женщины в белой косынке.

– Ну, вот и славненько, голубушка. Теперь, значит, жить будем, – медсестра улыбнулась и слегка коснулась лба Серафимы. – Сейчас укольчик сделаю, и поспишь еще. В больнице ты, голубушка. Лазаретом тут кличут ее. Крепко тебе досталось. Ну, ничего, главное жива, а то многим вот не повезло, – она поправила косынку и отошла в сторону.

Серафима, плохо понимая смысл ее слов, спросила:

– Что, значит, не повезло? Кому не повезло?

Перед ней снова возникло некрасивое, с рыжими веснушками лицо медсестры в белой косынке.

– Ну, теперь, поспи. Для тебя сон – лучший лекарь сейчас. Всё одно уж ночь скоро, – не ответив на вопрос, она проворно сделала Серафиме укол.

Cлегка потерев уколотое место ватным тампоном, приветливо улыбнулась и исчезла. Вместо нее Плетнева опять увидела дощатый потолок. Спустя минуту и он стал расплываться в ее глазах и вскоре исчез совсем. Серафима уснула и в следующий раз увидела его лишь на следующее утро.

Проснувшись, она смогла приподнять голову. В свете керосиновой лампы различила несколько железных кроватей, стоявших вдоль стен. Кто лежал на них, Серафима сразу не поняла, но то, что она находилась в больнице, ей стало ясно сразу. Напротив ее в углу, у окна палаты она увидела забинтованную ногу, подвешенную над кроватью. Кому принадлежала она понятно не было, так как тело было полностью закрыто длинным серым халатом, а голова и лицо полностью забинтованы. Но по выбившейся из-под бинтов длинной пряди черных с сединой волос, было понятно, что это была женщина. На койке, стоявшей ближе к двери, кто-то тихонько постанывал. «Спит еще, – подумала Серафима». Света от лампы не хватало, чтобы рассмотреть, того, кто на ней лежал. А вот кровать, что стояла вдоль стены, у которой лежала Серафима, была пуста. На ней не было даже матраца.

– Сегодня ночью Евдокия представилась, так вместе со всем содержимым ее унесли, – донеслось с кровати напротив.

Голос показался ей знакомым – она уже определенно слышала его вчера, когда очнулась. Низкий, с явно выраженной хрипотцой и каким-то не естественным шипеньем, он явно принадлежал той, чья нога висела на оттяжке.

– Ты не смотри, что лица не видно моего, глаза у меня справны. Вчера еще поняла, что ты в себя ты пришла. Меня Лизкой родители назвали. Петракова я, с Озерков. Тебя-то как зовут? Откуда ты? – женщина пошевелилась и попыталась повернуться на бок на столько, на сколько в ее положении это было возможно.

– Сима, Серафима то есть. Откуда я? – Плетнева ненадолго задумалась. – Я с Москвы. Родилась там, – она чувствовала, что говорить ей непросто, а боль отдавалась при каждом произнесенном слове, но не ответить не смогла.

– С Москвы… – протянула Лизка. – Эвон откуда тебя занесло. А в Архангельске то чего? Да в самое пекло. А я с Озерков, – снова произнесла она это название. – Деревня тут, рядом с Бакарицей. Озерками зовут, – проговорила Лизка, но поняла, что Плетневой еще тяжело говорить, и замолчала.

В палате повисла тишина. Даже стоны, доносившиеся от двери, смолкли. Серафима попыталась понять, что же с ней произошло. Последнее, что она помнила до того, как вчера увидела над собой потолок больничной палаты, это огромную вспышку у причала, последовавший за ней сильный грохот и чьи-то начищенные до блеска ботинки.

– День сегодня, какой? – прервав молчание, спросила Плетнева. – Не могу понять, давно я тут?

– Так с неделю. Нас вместе сюда с причала и привезли. Сегодня аккурат первое ноября, – ответила Лизка. – Год то хоть помнишь? – попыталась она пошутить.

– Шестнадцатый, – серьезно ответила Серафима и снова замолчала.

«Значит первое ноября. Пять дней я тут что ли? – подумала она с сожалением».

– Я то, Сима, не жилец. Врачиха сказывала, долго не протяну. У тебя вот токо ногу отняли, а у меня всю душу, – тут Лизка поняла, что сказала не то, и чтобы миновать расспросы, быстро продолжила:

– Меня с самого пекла вынесли. Обгорела вся, когда рвануло. Да шкура то ладно. Вот легкие, врач говорит, обожгла так, что…, – она задумалась, подбирая правильное слово. – Одним словом мало, что от них осталось. И у сердца штырь какой-то был. Чувствую, что всё хуже мне. В груди болит все. Да ты, поди, слышишь, как я говорю. Будто змея шиплю, – она говорила не торопясь, да может и не могла быстрее.

Последние слова она произнесла с такой обреченностью, что у Серафимы перехватило горло. Плетнева не сразу сообразила, что Елизавета сказала не только о себе, но и о ней. И тут до нее стал доходить весь смысл услышанного. В груди противно похолодело. Еще не осознав произошедшего, и словно противясь сказанному Лизкой, Серафима попыталась пошевелить ногами. Она вся напряглась, силясь почувствовать всё своё тело, но ничего не получалось.

– Что ты про ноги сказала, Елизавета, – с явной тревогой произнесла Плетнева. – Что отняли?

– Ой, дура я. Язык бы мой лучше обгорел. Вот всю жизнь так. Ляпну чего. А чего, уж потом подумаю, – проговорила Лизка с явным сожалением. – Ну, да чего уж теперь… Ноги ты лишилась. Тебя в лазарет после меня привезли. Я тогда в памяти была, вот и услышала, как доктор сказал, что тебе ногу чем-то отдавило при взрыве, и не спасти было. Ее уж тут отняли, в лазарете, иначе померла бы.

– Какой ноги? – не поняла Плетнева и сунула руку под одеяло.

– Той, что ко мне ближе, левой значит, – пояснила Елизавета.

Рука Серафимы спустилась вдоль кровати и нащупала правую ногу. Затем слегка откинув скомканное внизу одеяло, потрогала бедро левой. Нога была туго забинтована. Серафима, немного согнулась и дотянулась до колена.

– Да, все вроде на месте.

– Ниже колена, голубушка, – проговорила Елизавета.

Старясь как-то отвлечь Серафиму от переживаний, добавила:

– Тут газетка свежая лежит. Санитарка утром принесла. Там о тебе есть. Почитаешь, когда сможешь.

Через три дня Серафима уже смогла вставать и даже передвигаться с помощью костылей. Первые острые переживания относительно того, что теперь ей жить калекой немного улеглись. Ногу ампутировали чуть ниже колена. Врач сказал, что еще немного и пришлось бы всю удалять.

– Хоть на коленках сможешь передвигаться, – то ли пошутил, то ли всерьез сказал он при очередном обходе. – И одежду свою забери в приемном покое, а то пропадет. У нас сейчас хранить их негде.

Разговорчивая соседка, по крайней мере, так показалось вначале их знакомства Серафиме, на самом деле оказалась не так и многословной. Вроде бы говорила она и много, но это только на первый взгляд. На самом деле Елизавета была кратка, но в то же время, точна в своих суждениях. На вид, как определила Плетнева по глазам Петраковой, а только они и остались не забинтованными на всем ее лице, ей было лет шестьдесят или немного больше. Кроме ожогов и перелома ноги у нее была серьезная рана в области сердца от какого-то металлического прутка. Железяку вытащили, но травма была настолько серьезная, что в любую минуту Елизавета Матвеевна Петракова могла умереть. По крайней мере, врач ей открыто так и сказал. На третьей и четвертой койках, стоящих рядом с дверью, больные не задерживались. Их то привозили, то опять куда-то увозили.

Серафима частенько присаживалась рядом с кроватью Елизаветы на единственный в палате стул, и они подолгу вели неспешные разговоры. Как и водится в подобных ситуациях, в основном вспоминали своих родных, детство, да замужество. Вообщем, расспрашивали и рассказывали друг другу о своей жизни. Не обошли они и события, после которых обе оказались здесь.

В день, когда всё произошло, Серафима как обычно с утра пришла на работу в портовую столовую. В своё время ее устроил туда посудомойкой Степан Рочев. Он же помог ей впоследствии и со съемом жилья. Плетнева нашла Степана в торговых рядах архангельского рынка. Естественно, что самой ей это было сделать трудно, а потому без помощи Клавдии Зотовой не обошлось. Серафима рассказала ей все, что знала о своём сводном брате, и Зотова, задействовав свои связи, довольно быстро разыскала Рочева.

Степан вместе со своим племянником Прохором, сыном его родной сестры Марии, торговали свежей рыбой на городском базаре. Мать Прохора воспитывала сына одна без мужа, и умерла в двадцать шесть лет от чахотки, едва тому исполнилось семь лет. Мачеха Степана забрала мальчика к себе. И с тех пор племянник жил вместе со своим дядей в одном доме.

Рочев знал, что с малых лет вместе с сестрой воспитывался не родной матерью и спокойно отнесся к известию, что Плетнева его сводная сестра по матери. Степан на момент знакомства с Серафимой был уже не молодым человеком, когда эмоции порой захлестывают людей, узнавших подобное. Когда они впервые встретились в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, ему уже исполнилось сорок четыре года. А потому реакция на появление в его жизни Серафимы, была спокойной и сдержанной. «Сестра и сестра, что ж с того, – проговорил он тогда, выслушав рассказ Серафимы».

Спустя месяц заболела одна из поварих, и Серафиме предложили ее место. Рабочего люду в столовой практически не было. Хотя питание в ней обходилось не дорого, на обед все разбредались по своим баракам и домам. В основном тут питались служащие и чиновники, да разное портовое и другое начальство. Немало было здесь столующихся и из числа экипажей кораблей, стоящих под разгрузкой. По этой причине при входе в столовую висело меню на английском языке.

В средствах Плетнева недостатка не испытывала, хотя зарплата в столовой была не большая – платили не больше пятнадцати рублей. Уж потом прибавили до двадцати, но, работая с Клавдией, ей удалось скопить достаточно денег, которых бы хватило бы на несколько лет. Однако выделяться и тем самым привлекать к себе внимание она не хотела. А потому решила, что работа в столовой Бакарицы позволит ей быть в курсе происходящих событий и никак не помешает ее плану завладеть золотом. «Застряла я тут. Уж третий год пошёл. Добуду золотишко и сразу в Москву, – в очередной раз в то утро подумала Серафима».

После не удачной попытки весной прошлого года, она была полна решимости вернуться в Ачем этим летом и забрать спрятанное в озере золото. Но как говорится, если не везет, так не везет. Буквально за неделю до поездки в Ачем, поскользнулась на свекольной кожуре и упала на столовский пол. Да так неудачно, что проходила с гипсом весь остаток лета. Когда же нога поправилась, ехать в Ачем было уже поздно. Она снова вернулась в столовую и продолжила заниматься ставшим ей уже привычным поварским делом, отложив все дела на следующую весну.

Шел одна тысяча девятьсот шестнадцатый год. Первая мировая война была в самом разгаре и требовала всё больше и больше ресурсов. Корабли с углем, обмундированием, военной техникой и боеприпасами прибывали в Архангельск один за другим. Во время войны он был единственным российским портом способным принимать промышленные и военные грузы от иностранных держав и затем отправлять их в центр России или на фронт.

Приближалась зима, а потому в конце октября народу на причале трудилось много. К полудню к столовой как обычно стали подтягиваться первые посетители. Серафима же, сняв пробу с аппетитной ухи, решила немного перевести дух и выйти на улицу подышать свежим октябрьским воздухом. На крыльце курили знакомые лица: несколько служащих из портовой конторы и здания местной электростанции. Чуть в сторонке стояли несколько иностранных моряков с кораблей, находящихся под разгрузкой у Бакарицкого причала.

Заметив Серафиму, один из них громко крикнул на ломанном русском языке:

– Привет, Серафима, мы к тебе покушать, а ты от нас уходишь? Нас голодными не оставляй, мы можем умереть…

Он еще хотел что-то добавить к своей шутке, но поймав на себе суровый взгляд Плетневой, осекся. И тут же со стороны причала раздал сильный взрыв. Яркая вспышка вспыхнула над одним из судов и все, кто был на улице, повернулись в сторону реки.

– О, Боже! – Серафима снова услышала голос шутника. – Это же мой «Барон Дризен»…

Он не успел договорить. Взрывы огромной силы последовали один за другим и иностранцы бросились в рассыпную. Из окон столовой разом вылетели все стекла, а сверху на оторопевших людей стали падать обломки причальных строений и взорвавшегося парохода. Кто-то из стоящих на крыльце мужчин вскрикнул. Серафима сделала несколько шагов в сторону двери столовой, инстинктивно пытаясь укрыться за ней, но добежать не успела. Что-то с огромной силой толкнуло ее в спину. В голове словно вспыхнула молния. Последнее, что она увидела, теряя сознание, были начищенные до блеска ботинки лежащего в проходе столовских дверей окликнувшего ее морского офицера.

– Ты, Симка, дурны да глупы мысли из головы выбрось. От них никакого проку не будет. Токо закиснешь раньше времени. Что нога? Не голова же. Жить можно. Вона скоко мужиков без рук, да без ног с войны вернулось. И живут. Кто, правда и до браги охоч стал, но не все. У многих семьи, детки новы появились. Вот и ты обживешься. И с костылем в огороде управляться можно, – проговорила Елизавета Матвеевна, когда Серафима в очередной раз присела рядом с ней. – Ты, вот, что, – она ненадолго задумалась.

– Что? – недоуменно переспросила Плетнева.

– Тут вот ключ в тряпице завернут, так ты возьми его. От дому моего ключ. А может и не заперла я, не помню. Но всё одно, возьми. У меня живи. В деревне-то со своим огородом всё легче тебе будет. Родни у меня нет никакой. Вместо родни Зинка Пронина, соседка. Мне, теперь это всё без надобности, – она достала сверток из кармана халата и протянула Плетневой.

– Да, что ты, Елизавета Матвеевна! Сама еще оклемаешься! – проговорила Серафима, а про себя подумала: «Если бы только ногу потеряла!»

– Оклемаюсь, так не выгоню, – оборвала она Серафиму. – А дому без присмотра чего стоять. Да и чего тебе, – она перевела дыхание и посмотрела на Плетневу. – Чего такой бабе угол снимать. А с домом еще и мужика хорошего встретишь!

– Дай Бог тебе здоровья, – проговорила Серафима, взяла сверток и сунула его за пазуху.

В какой-то момент на Серафиму накатила такая тоска, что ее состояние не укрылось от Елизаветы.

– А ты, если что-то тревожит и покою не дает, поговори со мной, – предложила Петракова, правильно понимая состояние соседки по палате. – Мне осталось то всего ничего. Со мной все твои тревоги вместе в могилу и похоронят. А тебе легче будет. Жить заново сможешь.

И Серафима решила прислушаться к совету Елизаветы и рассказать о своей, как ей казалось непутевой жизни. Но не только из-за стыда за свои поступки все никак не решалась она выговориться. Серафима не знала и не понимала, имеет ли право говорить о чужих тайнах, о других людях и их поступках, которые неразрывно связаны с ее жизнью. И хотя многих уже нет в живых, но все равно, говорить о не благовидных делах, а в некоторых случаях преступных, людей ушедших в мир иной, ей представлялось тоже большим грехом. С каждым днем, проведенным в больнице, желание выговориться усиливалось, и наконец, она решилась.

Плетнева поняла, что лучшей кандидатуры, лучшего слушателя, чем Елизавета, ей не найти. «Что с неё теперь проку, с тайны моей. Мертвым она уже никак не навредит. На одной ноге по лесам теперь уж не поскачешь. Был бы хоть Степка жив – другое дело. Или племяш. Хотя проку с Прошки никакого, – размышляла она, всё больше признаваясь себе, что и на двух ногах вряд ли стала бы продолжать не ею начатую охоту за золотом». Все чаще и чаще вспоминала она слова сказанные Елизаветой: «За деньги грехи не сотрёшь и другую жизнь не купишь».

За те несколько дней, что прошли с момента знакомства с ней, Плетнева прикипела душой к этой открытой, немного грубоватой, но от того не менее добродушной и отзывчивой женщине. И сегодня, рассказав о том, как жила она последние годы и чем занималась, Серафима почувствовала облегчение.

– Да, девка, покрутило тебя. Но осуждать тебя не могу. Все мы не святые, и живем порой не так, как Богу угодно. А может ему как раз и угодно, чтобы мы так жили, да за грехи свои перед ним отвечали. Вообщем, ты о том, что в озере спрятала, лучше забудь. Видишь, как всё обернулось. Бог-то всё видит. И хорошо, что так отделалась. Он за такие грехи крепко наказыват. Скоко народу погибло. А теперь вот и брата своего потеряла. Племянника его не стало. Ой, хо-хошеньки… И всё из-за треклятого богатства, – проговорила Елизавета Матвеевна.

Она еще какое-то время сокрушалась об убиенных и погибших, промокая забинтованной рукой намокшие глаза. Наконец, успокоилась, и вдруг спросила:

– А как ты Семена, ну, Клавдии родственника-то ты выследила? Не поняла я, аль прослушала. Голова-то плохо соображат, – последние слова давались Елизавете с трудом.

Серафима и на самом деле умолчала о том в своем рассказе. Ей больше всего было стыдно именно за те свои поступки. Даже вспоминать, не говоря уж о том, чтобы кому-то рассказывать, она не могла. Серафима хотела было слукавить и сказать Елизавете, что уже говорила ей о Семене, и чего, мол, снова об одном и том же рассказывать, но, взглянув в глаза соседки, передумала.

– Да, да, Елизавета Матвеевна. Упустила я что-то про то. Забыла совсем, сейчас расскажу, – от своего неожиданного решения ей стало как-то легче, и она улыбнулась. – Я окно еще маленько приоткрою, а Лиз? Ничего, не дует? А то через форточку совсем воздуха нет.

Не услышав возражений, она посмотрела в окно. Как и час назад на лавке у крыльца сидели ходячие пациенты. Тут же у березы стояла, вероятно, уставшая от ожидания хозяина запряженная лошадь. Рядом с ней шатался подвыпивший мужичонка в испачканном дорожной грязью картузе. Лишь куда-то делся молоденький солдатик, что до этого болтал с выпивохой. «Тишина какая, – подумала Серафима и, отдернув шпингалет, чуть толкнула раму».

Она присела на кровать поближе к окну, глубоко вдохнув осенний морозный воздух. Прикрыв глаза, Серафима снова погрузилась в воспоминания и продолжила свой рассказ. То, что Елизавета слышит её, она догадывалась по ее глухому прерывистому дыханию, затихающему лишь, когда та громко причмокивала, проглатывая скопившуюся слюну. Ей потребовалось не так много времени, чтобы кратко, но, не упуская мельчайших деталей, рассказать о том, как они вместе с Клавдией два с лишним года назад впервые приехали в Архангельск. Как случайно стала свидетелем разговора Марии с Семеном. И как захотелось сорвать их, как ей тогда казалось, коварный план, и помочь Клавдии. Поведала она и о том, как не отказалась от своей затеи и даже после ее смерти. О том, как целый год следила за Семеном. Не забыла упомянуть и о том, как Степана с Прохором к этому делу привлекла, когда у нее появилась мысль завладеть этим золотом. Поняла, что одной ей с этим не справиться.

– В деле таком полагаться на случайных знакомых не стала. Насмотрелась за жизнь свою на прощелыг разных. А потому и вспомнила в тот момент о своем брате, – виноватым голосом проговорила она.

За всё время Петракова не проронила ни слова. Лишь, после того, как Серафима поведала о нелепой смерти Клавдии, то ей на мгновение показалось, что Елизавета, словно сочувствуя чужому несчастью, тяжело вздохнула. А когда говорила о возникшем желании завладеть золотом и отобрать его у Семена, никакой реакции от нее не услышала. Закончив говорить, Серафима открыла глаза.

– А место на озере приметила? – после долгой паузы спросила Елизавета.

– На память в таких делах надежда не велика. Там же всё одинаково: вода да тундра вокруг озера, – многозначительно проговорила Серафима. – Зарисовать пришлось, – ухмыльнулась она своим словам.

– Ох, девка! Если в худые руки это дело попадёт, много горя людям будет.

– Не попадёт. Надежнее не бывает. Никому не попадет. На счет этого я не беспокоюсь, – вздохнув, проговорила Плетнева, поправив что-то на груди под больничной рубахой. – И горя никому не принесёт. Об этом можно не беспокоиться.

– Ты в церковь, как выйдешь отсюда, сходи, легче станет. И живи в доме моем с миром. К церкви-то поближе будь. Душа успокоится, дай Бог.

В палате наступила тишина.

– Как чувствуешь-то себя, Лизавета? Может чего надо? Я схожу, принесу, – проговорила Серафима.

Не дождавшись ответа, Плетнева немного подождала, снова разглядывая все ту же трещину на потолке. Затем повернулась и посмотрела на соседку. Поняв, что та спит, и сама отвернулась к стенке. Вспомнила про городскую газету, о которой какой-то день говорила Елизавета. На ум пришла из нее статья, где сообщалось о недавних печальных событиях. «Взрыв на Бакарице. … в час пополудни, 26 чего октября, в Архангельске произошел взрыв на пароходе „Барон Дризден“… От взрывов рухнули… начались пожары… повреждены…, – всплыли в памяти газетные строки». Пытаясь лечь поудобнее, какое-то время ворочалась на скрипучей кровати и, наконец, тоже уснула.

Когда на следующее утро Серафима проснулась, кровать Елизаветы была пуста.

– Ночью умерла, – заметив ее вопросительный взгляд, пояснила вошедшая в палату санитарка.

Плетнева хотела спросить о похоронах, но горло сковало, и наружу вырвалось что-то маловразумительное. «Простыла что ли, – подумала Серафима, глядя на открытое окно. – Не от расстройства же голос пропал».

– Тут недалеко кладбище, отсюда с полкилометра будет. У кого нет никого из родных, всех там с больницы хоронят, – догадалась санитарка Шура, о чем хотела спросить Плетнева. – А окошко я закрою. Кто ж на всю ночь открытым держит. Осень ведь, тут не только голоса, а чего другого можно лишиться, – видя, как тяжело Серафима перенесла известие о смерти Петраковой, ей захотелось немного отвлечь ее, пусть даже не совсем уместной шуткой.

Прошло несколько дней. У Серафимы впервые за проведенные в больнице дни улучшилось настроение. Первые потрясения, связанные с ранением и потерей ноги, утихли. Сожаление и боль, вызванные смертью Елизаветы, притупились. Горло уже не болело, а голос перестал быть похожим на скрипучую телегу. Сегодня ей, наконец-то, захотелось выйти на улицу. Свежий солнечный ноябрьский денек тому способствовал. Санитарка Шура вызвалась помочь ей, но Плетнева отказалась. Вчера санитарка принесла одежду, в которой Серафима поступила в больницу, и теплый жакет сегодня был кстати. «Сама, я сама. Надо привыкать и всё делать самой, – подумала Плетнева, выходя на крыльцо».

Ярке солнце ослепило ее, и она ненадолго прикрыла глаза. Минут пять Серафима стояла, вдыхая всей грудью морозный воздух. После чего, завязав потуже платок, и прикрывая ладонью от солнца глаза, осмотрелась вокруг. «Чего они так орут? – подумала Серафима о сидящих на скамейке мужиках. – Так хорошо кругом, а они гогочут, портят только всё, – без особого интереса она стала разглядывать сидящую троицу.

Лицо самого молодого показалось ей знакомым. «А-а-а, старый знакомый! – вспомнила она парня, несколько дней назад искавшего какого-то доктора.

***

Шел третий год войны. Первый осенний снег таял, и, казалось бы, идеальная божественная чистота исчезала на глазах, а на смену ей возвращалась уже привычная разбитая и истоптанная копытами лошадей земля. Осенняя красота едва проблескивала сквозь обугленные и срезанные осколками снарядов стволы берез. Проселочные дороги, полные густой и вязкой дорожной жижи, были забиты брошенными конными повозками и искореженными артиллерийскими орудиями.

«Скорее уж зима что ли», – неожиданно для самого себя сделал вывод Никифор, глядя на весь этот осенне-военный пейзаж. А еще буквально несколько дней назад, он считал иначе. Лежа на старой, повидавшей много искалеченных и перемолотых войной людских судеб, и от того, вероятно, сгорбившейся и провалившейся скрипучей кровати военного госпиталя, он мечтал только о лете. Только с ним у него были связаны все воспоминания о прошлом, и только с ним он связывал все надежды на будущее.

Ластинин уже вторые сутки ехал в пропахшем потом и махоркой вагоне. Он был заполнен такими же, как Никифор солдатами, комиссованными после ранений и возвращающимися домой из военных госпиталей. Ему повезло с местом. Лежа на верхней полке, он внимательно рассматривал всё, что появлялось за окном вагона. Смотреть было не совсем удобно. Вероятно, того, кто придумал такие вагоны, мало интересовало, что вторая полка находилась почти на уровне верха окна. И чтобы с нее можно было хоть что-то разглядеть через него, приходилось свешивать голову с полки. Но Никифор об этом не думал. Мысль о том, что через несколько дней он снова будет дома, отгоняла на второй план весь вагонный негатив. И сейчас ему уже не казалось, что жизнь закончилась, как тогда, когда после очередной атаки, он оказался в лазарете с искореженной осколками рукой и сильной контузией.

Он неожиданно для себя прикрыл один глаз, и на месте обугленного остова печи, оставшегося от пристанционной будки, образовалась пустота. Взгляду его стала видна лишь не тронутая войной кучка небольших сосен. «Мир», – улыбнулся он представшей картине. Потом прикрыл другой глаз, и вместо удивительных зеленых сосенок, перед ним вновь появилась изуродованная пожаром железнодорожная будка. «Война», – уныло заключил Никифор. Ему понравилась эта, случайно возникшая игра, и он попеременно открывал и закрывал глаза. Картинки получались на редкость противоречивые. Кусочек белоснежной поляны исчезал, а на его месте зияла черная, с пугающей чернотой воронка от разорвавшегося снаряда. Добротный с белыми ставнями деревенский дом растворялся вместе с одинокой с облетевшими листьями березой. Вместо этой удивительно знакомой его сердцу картины, появлялись огромные мотки колючей проволоки, сваленные в кучу вместе с деревянными столбами и табличками с надписями на немецком языке.

Никифор захотел снова увидеть дом похожий на родительский пятистенок и быстро-быстро заморгал глазами, поочередно закрывая и открывая их. Но дом вместе с мелькающими телеграфными столбами исчез.

– Ты чего там? Болит что ли чего? – услышал он голос с полки напротив. – Весь уморгался чего-то.

– Да не. Это я так. Само как-то получается, – оторвался от своих видений Никифор.

И несколько смущенно, будто попутчик знал об его забаве, добавил:

– Вот гляжу в окно и не пойму я как-то. Толи война есть, толи нет ее.

– Для тебя Никишка ее уж точно нет, – произнес голос с нижней лавки, над которой лежал Ластинин. – Не думай о том, и голове легче будет, – произнес все тот же голос, с явным оканьем, принадлежащий рыжему, с веснушчатым лицом парню с черной на одном глазу повязкой.

Ластинин оторвал взгляд от окна и нагнулся к нему.

– Слышь, Гаврилка! А ты своим одним глазом чё видишь? Мир или войну?

– Ты меня в палате своими вопросами замучил, и опять невесть что спрашиваешь. Вы, архангельские, неужто все такие? Отстань от меня!

«Дурак вологодский», – подумал Никифор и вытянулся на лавке.

Война для Ластинина закончилась ровно через год, после как, как его призвали. Двадцатого июня одна тысяча девятьсот пятнадцатого года он впервые взял в руки винтовку, а ровно через год осколком его и зацепило. И не одного его. Ранение в том же бою получил и ефрейтор Павел Гавзов, с которым когда-то они и новенькие трехлинейки получили в один день, а потом и воевали вместе. С Павлом Николаевичем Гавзовым, или «Па-пулей», как за глаза называли деревенские пацаны Пашку в Ачеме, их в один день на службу и призвали. Пашку в деревне местная ребятня поначалу звали то «Паш», то «Папа», а чаще – «Пуля», за его быстрые ноги и живой ум. Ну, а потом, как водится, благодаря смекалке тех же деревенских мальчишек, всё слилось воедино. Вот последнее и закрепилось за Пашкой. А первым от кого Никифор услышал Пашкино прозвище, был не Гришка-Евлеха, которому приписывали авторство, а Лизка – подружка Пашки.

Друзьями близкими Никифор и Пашка не были, хотя Ластинин и стремился к тому. Стремился, но виду не показывал. Характер еще тот – из старообрядцев родом. Были чуть ближе, чем со всеми, но не более того. В Ачеме вообще дружбу водить не стремились. У каждой семьи своё хозяйство было, ему и время всё своё отдавали. От того его на остальное почти не оставалось. В одной деревне жили, но будто каждый в своей. К успехам или неудачам других относились спокойно, без особых восторгов и переживаний.

В чужие дела без надобности тоже не вмешивались, потому, наверное, и зависти или надменности какой в отношениях ачемских крестьян не было. Да, праздники всей деревней гуляли, в обнимку за столом сидели, но не более. Ну а после них каждый на свое поле и в огороде, да со своей скотиной обряжались. У каждого были своя охотничья тропа, да и свой сенокос и лесной надел. Потому лясы точить им на другой день некогда было, да и желания обсуждать вчерашние посиделки тоже.

Вот и Пашка с Никифором вроде, как и вместе всегда, но в то же время и каждый себе на уме. После призыва вместе они на Северный фронт направлены были. В одной, вновь сформированной из таких же деревенских юнцов роте и воевать вместе начали. Вместе в атаку ходили, друг друга в рукопашной выручали. В один день и ефрейтора получили, и ранены были в одном бою. Только вот Никифору, как ему тогда казалось, повезло меньше. Пашка через месяц снова на фронт отправился, а он провалялся в госпитале три месяца. В первое время не знал радоваться или нет тому, что его комиссовали. Ощущение, что он в тылу, а кто-то за него воюет с германцем, да австрияками всякими, его не покидало.

Но куда он с такими руками? Хотя их как было, так две и осталось, но вот толку от второй особого не было. Контузия не беспокоила, а вот рука плохо слушалась, да и вдобавок к тому, еще и постоянно ныла. Как-то Никифор подумал даже о том, что уж лучше ее совсем не было. «Хоть не болела бы, – подумал он какой-то день, кривясь от боли». Да какой-то бывалый солдатик во время его образумил, сказав, что у тех, кого конечности нет, она все одно ноет. А потому и без руки ныть то место будет. Врач, делавший операцию, сказал, что сделали всё` возможное, чтобы спасти руку, и теперь только время покажет, что и как. И вообще пусть благодарит Бога, что жив остался. Так постепенно и свыкся Ластинин с мыслью о закончившейся для него войне.

Вот уже неделю, как он с еще доброй сотней комиссованных бойцов выехал с латышской станции со странным названием и от того не запомнившимся ему. Сделав несколько пересадок, он вместе с двумя земляками, прибыли в Архангельск. Добираться до дому из Вологды пароходом Ластинину было бы, конечно, быстрее. Однако, надеяться на речной транспорт в это время года он не стал. С приближением зимы пароходы с Вологды по реке уже вряд ли не ходили, а потому, хоть через Архангельск путь и дальше, но оттуда по Северной Двине добраться до Нижней Тойги еще было возможно.

Приехали не в сам Архангельск, а в Исакогорку – поселок с одноименной железнодорожной станцией на левом берегу Северной Двины. Оттуда до самого города было совсем рядом – версты три. А потом только через реку переправиться, и всё – город. Хотя железная дорога и доходила до самой Двины, но гражданские поезда туда не пускали. Весь путь был забит составами с военной техникой и снаряжением. А потому добраться до переправы, чтобы потом попасть на речной вокзал, можно было только пешком или, если есть чем платить, то с извозчиком.

Рука побаливала, но это уже была не та боль, с которой он очнулся в лазарете. Однако беспокойство, особенно по ночам, она доставляла. Попрощавшись с попутчиками, Никифор обвел взглядом близлежащие дома и строения. Сгоревший пакгауз напомнил ему о тех местах, откуда он прибыл. Рядом стоял новенький склад из еще не потемневших от времени нестроганных досок, из которого грузчики выкатывали телеги с тюками пеньки и льна. Прямо напротив здания вокзала лежали невесть откуда взявшиеся покореженные части пароходной обшивки. Выбитые в нескольких домах стекла, дополняли эту не радостную, более походившую на прифронтовую полосу картину.

Закинув здоровой рукой на плечо сидор, и отмахнувшись от надоедливых извозчиков, Ластинин не спеша зашагал в сторону, где должна была находиться переправа через реку. В воздухе уже явно чувствовалось приближение зимы и пока не понесло шугу по реке, следовало поторопиться. Со слов однополчан ему следовало добраться до речного вокзала, откуда попутным пароходом до Нижней Тойги.

Никифор шел, разглядывая встречающихся на пути людей. Местные дома его мало привлекали, и разглядывать их у него никакого желания не было. А вот видеть гражданских, мирных людей, от которых уже поотвык, ему доставляло удовольствие. А уж при встрече какой-либо дамочки он еле сдерживал себя, чтобы не остановиться, глядя ей в след.

– Зинка! Зинка! Это – я, Микола! – вдруг прервал его безмятежное состояние чей-то крик.

Никифор неохотно повернулся в сторону невысокого чернявого мужика, стоящего рядом с двухэтажным, обшитым строганной доской зданием, и остановился. Глядя на краснощекого с большим, похожим на картошку, носом мужичка, понял, что тот был явно не трезв и пытается до кого-то докричаться. И этот кто-то видимо находится внутри этого дома.

Заметив Ластинина, он махнул ему рукой.

– Слышь, служивый… – мужичок замялся, словно подбирая слова. – Слышь, мужик! Подсоби! Ж-женка моя в больнице лежит, а меня этот гад в палату не пускает! Сссанитар, мать его! – он подошел к окну, пытаясь ухватиться за карниз.

– Подожди, помогу, – спокойно, как-то даже обыденно проговорил Ластинин и шагнул к дому.

Он присел, обхватил мужика здоровой рукой за ноги и приподнял. Тот ухватился за карниз и толкнул оконную раму. Окно оказалось закрытым, и мужчина, намереваясь повторить попытку, неловко качнулся и повалился вместе с Никифором на землю. Резкая боль в раненой руке отдалась во всём теле – мужик, падая, наступил на нее. Никифор застонал. Не в силах подняться и ругая на чем свет мужика и себя, он прислонился спиной к дому.

– Ты чего, солдат! – мужик, казалось, протрезвел. – Руку, чё сломал, чё ли?

Микола на коленях подполз к Ластинину, потом вдруг вскочил и побрел к входной двери. Минуту спустя он выбежал из больницы, указывая рукой в сторону Никифора. На крыльце показалась огромная фигура мужчины лет сорока в одетом поверх пальто белом халате.

– Э, паря, да ты после ранения. Видать не зажило еще толком, – сказал он, глядя на Ластинина. – У нас сейчас никого тута нет из дохторов. Я то – санитар, а дохтора все на Бакарице. Вернее есть, но тебе бы Гавриле Никанорычу показаться нужно. Там же щас как на войне – раненых десятки, а то и сотни были. Многих по другим больницам развезли, но на Бакарице тяжёлые, которых пока вести нельзя. Со всего города дохтора сейчас там разные есть. Надобно осмотреть тебя, вижу неладно что-то. Не дай Бог еще и вередил чего этот ирод тебе. Ходит сюда каждый день. Будто жену проверяет, не сбежала ли. А куды она денется.

Санитар умолк, о чем-то размышляя. Затем, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

– Погоди-ка, туда подводу с лекарствами я сейчас погоню, так давай и тебя заберу. Тут недалеко и пешком, но чего ноги мять. В больницу не отказывайся. Оно, во-первых, всё по пути в город будет. Да и вдруг чего серьезное. Там Гаврила Никанорыч осмотрит. Куда ты с такой рукой! Не рука, а плетка конская, – проговорил детина и скрылся за углом больницы.

Спустя какое-то время повозка выехала на край холма, с которого вдалеке была видна Северная Двина. Гусиные шеи портовых кранов слегка разбавляли серую в общей массе картину окраин Архангельска. Рядом с повозкой, пошатываясь и скользя в подмерзших лужах, брел Микола. Время от времени он терял равновесие и чтобы не упасть хватался за свисающие с повозки ноги Ластинина или детины-санитара. Чувствуя вину перед солдатом, он вызвался сопровождать их, и самолично убедиться в оказанной тому медпомощи. А заодно, как он выразился, «поспособствовать потом в попаже на пароход».

Ветер дул им навстречу и Никифор в морозном осеннем воздухе уловил устойчивый запах гари с примесью кисели от разорвавшихся боеприпасов и каленого железа. Запах, который сопровождал его с тех пор, как впервые попал на передовую.

– Ага, тут у нас почище, чем на войне. То рванет, то сгорит, – увидев удивленный взгляд, Никифора, пояснил санитар.

– Что есть, то есть. Энто с Бакарицкого порта несёт, – пробурчал Микола. – Вот рвануло, так рвануло. Ты солдатик такого, поди, на войне своей не видывал, – он хотел что-то добавить, но ноги провалились в замерзшей земляной корке и разъехались в дорожной жиже.

Мужичок упал навзничь в осенне-зимнюю грязь от души матеря и ругая всех и вся на чем свет стоит.

– Да, дела… – протянул доселе молчавший санитар, не обращая внимания на ругань Миколы. – Тут у нас народу полегло, – он вздохнул, и словно соревнуясь с Миколой в искусности ругательства, разразился искусным матом в адрес побежавшего трусцой жеребца.

Он потянул на себя вожжи, стараясь придержать раздухарившегося коня.

– А чего случилось-то? – поинтересовался Никифор, с улыбкой наблюдая за Миколой пытавшегося догнать повозку.

– Чего, чего! Диверсия знамо. Тут у нас чуть не каждый день то корабли рвутся, то склады горят, – с некоторым налетом важности ответил тот. – А в этот раз вся Бакарица горела. Корабли с бомбами один за другим на воздух взлетали! Куски от пароходов на километры разлетались. Шпиёны, говорят, то учинили. Меня вот с Холмогор сюда прислали. Сказали, мол, поезжай Тимофей Ильич, помоги. Мы с нашей фельдшерицей уж с неделю тут. Да, что мы то! С Вологды поезда с пожарными и дохторами понаехали. Да, ты сам всё увидишь, уж почти приехали.

Микола догнал их в тот момент, когда Тимофей зычно крикнул: «Тпру-у-у! Ну, всё, приехали». Привязав лошадь к березе, он велел ждать его, и вбежав на крыльцо, скрылся за дверьми больницы.

Никифор какое-то время постоял у телеги, слушая то сидящих рядом на лавке мужиков, то заверения Миколы.

– Ты, ссслуживый, не сссумлевайся. Я тебя постарше, поди, буду. Меня Дымовым Миколой зовут, кстати. В мои тридцать семь с хвостиком слово держат. Я тебя одного не оставлю. Сссейчас врач осмотрит, и ко мне. Завтра на пароход посажу, не сссумлевайся. Я там, я там знаю всех, договорюсь. Без денег поплывешь в свою Тойгу Нижнюю, – рот у образовавшегося помощника не закрывался. – Али в Верхнюю? А все одно, поплывешь.

– В Нижнюю. Верхняя – то Тойма, а у нас Тойга, – пояснил Никифор.

– А, ну, вообщем все одно! Микола сказал, значит, поплывешь!

– Хорошо, Николай…

– Не-е, Николаем меня звать негоже. Миколой родители назвали, – поправил он Ластинина. – У меня и паспорт есть. И там Микола. Вот, назвали же на мою голову!

– Хорошо, Микола, хорошо. Не опоздать бы только. А то погода на мороз кабыть поворачивает, – озабоченно проговорил Ластинин. – А тут застряну надолго…

– Да не боись. Как замерзнет, так и оттает. Не время ещё зиме-то, – прервал его самонадеянно Микола.

– Я пойду, присяду где-нибудь. Подожду. Наверное, заняты все доктора, – добавил он, и, оглядевшись, приметил у больничной стены длинное бревно.

Посмотрев вокруг и не обнаружив более ничего подходящего, Никифор, слегка пригибаясь под окнами первого этажа, направился к бревну. Рука разболелась не на шутку. Опустившись на бревно, он прикрыл глаза. С закрытыми, как ему казалось, боль терпеть было легче. Он просидел буквально с минуту, привалившись спиной к стене больницы, как над головой послышался звук открывшейся форточки. «Лишь бы помоями какими не облили, – подумал он, вспоминая как совсем недавно сам неоднократно через форточку выбрасывал во двор окурки соседей по палате или другой мусор». Боль немного утихла, и он, подоткнув полы шинели и слушая доносившийся из форточки негромкий женский разговор, даже слегка задремал. Но сон улетучился, когда Никифор услышал такое знакомое слово «Ачем».

«Землячка что ли»? – первое, что пришло на ум Ластинину. Но прислушавшись, голоса говорившей не признал. Бросив думать о том, кому он принадлежит, стал внимательно слушать. Женщина все говорила и говорила. Иногда уличный шум перебивал рассказчицу, но и того, что он узнал, было достаточно, чтобы понять суть. Сердце бешено колотилось в груди. Никифор невольно прикрыл рот здоровой рукой, словно боясь, что его услышат. От услышанного он совсем забыл о Боли в другой руке.

В это время из окна больницы донесся другой незнакомый голос. «Верно, помирает жёнка, уж больно худо говорит, – подумал он». Тут раздался звук открывающего окна, и одна из створок распахнулась наружу. «Вот же вляпался! – понимая, что его сейчас заметят, про себя чертыхнулся Никифор». Но ничего не произошло, и опять, но уже явственнее зазвучал прежний голос. Потом наступило молчание, закончившееся скрипом больничной койки и крепким почти мужским храпом.

Услышанное настолько сильно его потрясло, что он еще какое-то время сидел неподвижно, хотя заметил, что на крыльце показался Тимофей. Тот стоял и озирался вокруг, по-видимому, разыскивая его. А Ластинин вдруг вспомнил то утро, когда перед самой мобилизацией, он ходил на озеро, надеясь напоследок порадовать себя охотничьими трофеями. В памяти всплыла и женщина, непонятно как и зачем, оказавшаяся на берегу того озера. «Она это и была, непременно она. Уж очень всё сходится, – подумал Никифор и, пригибаясь под окнами, пошёл к крыльцу».

***

– Да-с, молодой человек, угораздило-с тебя! – проговорил пожилой доктор, осматривая руку Ластинина. – Тебе беречь ее нужно-с, а не, извините меня за выражение, глупостями всякими-с заниматься, – он повернул голову и бросил взгляд через окно на задремавшего в повозке Дымова.

– Я, Гаврила Никанорыч, отойду на пару минут. По надобности мне, – проговорил Тимофей, дождавшись, когда тот закончит осмотр. – Я мигом! – и не дождавшись ответа, скрылся за дверью.

Доктор, указав Никифору на кушетку, присел за стол и сделал запись в какой-то тетради. Затем внимательно посмотрел на сидевшего с голым торсом Никифора, сделал тому знак одеваться, и вышел из кабинета. Оставшись один, Ластинин мысленно вернулся к разговору, невольным свидетелем которого он стал. В голове возникали один вопрос за другим, а ответов он не находил. Больше всего его волновало то, видела его эта женщина тогда на озере или нет? И если видела, то сможет его опознать? «Вряд ли, далеко было. Я же ее только по очертаниям определил, что баба, – успокаивал он себя. – А вдруг она меня потом выследила? Увидела, и проследила. Нет, если бы до того, то зачем на моих глазах прятать? А если после? И проследила за мной, и знает, кто я, – пытался понять Никифор».

Вспомнил он и события двухлетней давности, когда в деревню нагрянуло много полиции, разыскивая грабителей. Хоть и не сказывали они всего, всё больше сами деревенских расспрашивали, да всего не утаишь. Народ деревенский по углам шушукался об ограбленном на Двине пароходе, да несметном количестве золота, которое грабители с него умыкнули. «Вот оно как, оказывается! – невольно выдохнул Ластинин». От возбуждения его потряхивало. В коленях появилась неуправляемая дрожь, а на только одетой рубахе проступили пятна от пота.

Понемногу он успокоился, и решил, что сначала нужно побольше узнать об этой женщине, а потом уж и об остальном подумать. В этот момент в кабинет одновременно вошли доктор с Тимофеем и молоденькая девчонка. «Интересная сестричка, – успел рассмотреть вошедшую Ластинин, но далее развить мысль не успел».

– Ну-с, голубчик, – начал Гаврила Никанорыч с порога. – Настенька укольчик тебе сейчас поставит-с, потом снимок лучевой сделаете. У нас тут, как на передовой, и аппарат специальный нынче есть. Прислали с самой Москвы-с. А какой специалист с ним приехал! Иван Пантелеевич – замечательной души-с человек. А врач! От Бога-с! Потом уж решим, что с тобой делать. На втором этаже место освободилось. Настенька туда тебя определит. Я с утра завтра у себя в Исакогорской больнице буду, а с обеда уж здесь на Бакарице. Тебя тогда и попроведаю.

Увидев растерянность Никифора, и отнеся выступившую на лбу испарину на счет последствий боли, он улыбнулся.

– Всё будет хорошо, солдат! Настенька, укольчик-с и забирай его! – закончив говорить, доктор присел за стол и принялся вновь делать какие-то пометки в своей тетради.

Обследование выявило у Никифора серьезную трещину в сросшейся после ранения руке. И вечером того же дня на его руке появилась так надоевшая в военном госпитале гипсовая повязка. Особых назначений Гаврила Никанорыч не сделал. Посоветовал с недельку поделать укольчики, а потом и домой. «Гипс сам, голубчик-с, снимешь. Недельки так через четыре, а лучше – шесть, – сказал он, отмывая руки от гипса».

Проснувшись на следующее утро на казенной кровати, Никифор долго лежал с закрытыми глазами, размышляя о вчерашних событиях и думая, что со всем этим делать. Такая ситуация как нельзя лучше устраивала Ластинина. Недели, так, по крайней мере, ему казалось, будет вполне достаточно, чтобы всё выяснить. Еще вчера он решил, что не сможет вот так просто всё забыть. Он понимал, что, вся эта история очень опасна для него. «Судя по всему немало крови на том золоте. И может пролиться еще, ведь много народу знало о нем, – размышлял он»,

Несмотря на молодость, Ластинин отдавал отчет своим возможным действиям и их последствиям. «Ладно, чего тут думать! Грех такой возможностью не воспользоваться, – стал закругляться он в своих мыслях. – Хотя и воспользоваться тоже грех. И что в данном случае лучше или хуже? – такой ход рассуждений ему явно понравился».

Никифор вспомнил игру, в которую играл в поезде. «Да, уж. Вот она жизнь-то. Смотря как на всё смотреть. С одной стороны – война, а с другой – мир и покой. Вот и тут. Как ни крути, а всё – грех. Хоть так делай, хоть эдак. Смотря как на то смотреть. Хотя нет, смотря, как я захочу о том думать, – Ластинин даже улыбнулся от сделанных выводов. – Ладно, чего тут нюни разводить, действовать нужно».

Его размышления прервал звук оконного стекла. Во всей палате он был единственным, кто мог ходить, а потому Ластинин не раздумывая, вскочил с кровати и посмотрел в окно. Увидев Миколу, улыбнулся и открыл форточку.

– Микола, ты чего тут делаешь? – негромко крикнул Никифор, не ожидая в этот час увидеть нового знакомого.

– Здорово, солдат! Ты, поди, думал, что я бросил тебя тут! Нет, уважаемый! Мы, Дымовы, своих да больных не бросаем! Я на самом-то деле к жёнке пошёл. Ну, и тебя проведать, думаю, заодно. Вчера не дождался я, ушёл. Но долгонько ждал до того-то, – словно извиняясь, проговорил Микола.

Сегодня он был трезв, по крайней мере, так казалось на первый взгляд.

– Ты домой-то когда? Мне же тебя на пароход садить еще. Или тут остаёшься?

– Неделю поживу, вот гипс наложили, – Никифор продемонстрировал свеженькую, еще сияющую белизной, гипсовую повязку. – Ты обратно пойдешь, так забеги! Я на улицу выйду, а то сейчас не пустят, да и укол должна сестра прийти делать.

– А-а-а, ну да, ну да. Ну, я того, пойду, тогда что ли. После забегу ещё.

Ластинин дождался, когда Микола скроется из виду и закрыл форточку. «Может Миколу потом послать узнать, кто в той палате лежит? – подумал Ластинин, выглядывая сквозь приоткрытую дверь в коридор. – Или нет, пожалуй, не надо, сам узнаю, – решил он возникшую проблему».

Пятиместная палата Никифора, куда его определили уже ближе к ночи, была на втором этаже в самом конце правого крыла коридора. После укола он отправился на поиски незнакомки, как он сам для себя окрестил женщину, рассказ которой услышал накануне. Выйдя в коридор, он осмотрелся. Рядом была лестница, ведущая на первый этаж, но сквозь стеклянные двери было видно, что она заперта на засов со стороны лестницы. На всякий случай, дернув за ручку двери, Никифор пошел по коридору к центральной лестнице, разделяющей здание на два крыла.

Вдоль коридора стояли железные кровати. Некоторые были пусты, а несколько было заняты больными. Вчера он не придал этому значения, но сегодня удивился своему пребыванию в палате, а не в коридоре. О том, что койка, на которую поместили Никифора, освободилась в последний момент, он не знал. Прикрепленного к ней больного с обеда увезли на операцию, в ходе которой тот скончался. А тут он в больнице появился и на «свободное» место и угодил.

Ластинин спустился по лестнице на первый этаж. Подмигнув сидящей за столом медсестре свернул в ту сторону, где, по его мнению, должна была находиться нужная ему палата.

– «Хозяйская», «Санитары», «Уборная», – читал он надписи на дверях, идя по коридору и считая двери.

«Где-то здесь, – подумал Никифор, задержавшись у палаты с написанной на двери цифрой «7». Дверь с номером семь была восьмой по счету, начиная от выхода на улицу. Было желание заглянуть внутрь, но Ластинин удержался. Он захотел убедиться, что точно определил нужную ему палату и направился обратно. Дойдя до центральной лестницы, повернул и вышел на улицу.

Взглянув в сторону, где вчера стал свидетелем разговора, оторопел – бревна, на котором он сидел под окном, не было. «Куда ж оно делось! Кому, черт его дери, понадобилось! – пронеслось у него в голове». Минутная растерянность прошла, и Никифор, пригибаясь под окнами, направился к тому месту, где накануне дожидался приглашения к доктору. Чистая без снега примятая трава свидетельствовала, что в этом месте и лежало бревно. Однако бревно было длинное, и след от него находился сразу под окнами двух палат.

Ластинин попытался вспомнить, где именно сидел он, но не смог. «Если сидел тут, то говорили в седьмой палате, – размышлял он, присев на корточки у больничной стены. – А если на другом конце бревна? Тогда восьмой?». Решив, что более он тут ничего не узнает, Никифор выпрямился и поспешил в больницу. Он снова прошёл мимо медсестры, которая в этот раз даже не обратила на него внимания, глядя в небольшое округлое зеркало. Когда он подходил уже к седьмой палате, дверь следующей восьмой открылась, и из нее на костылях вышла женщина в длинной до пола юбке.

– Вы не скажете, доктор Гаврила Никанорыч не в вашей палате? Мне сказали, что он куда-то сюда пошёл, – произнес Ластинин первое, что пришло ему на ум, когда та подняла голову и заметила его. – Мне с ним нужно срочно увидеться, – продолжал он врать, глядя на не молодую уже, но довольно таки привлекательную женщину.

Никифор уже обрадовался и почти поверил тому, что она именно та, кто ему нужна, и, забыв о приличии, бесцеремонно обвёл ее взглядом.

– Нет тут такого. Да и вообще, одна я в палате. А врачом у нас Надежда Филипповна, – низкий, неприятный голос говорившей женщины смутил Никифора. – Мужиков много раненых. Вон в коридоре аж лежат, а баб почти никого не осталось – кого выписали или в Архангельск увезли, а кто умер. Извини, сынок, голоса у меня нет совсем, не могу долго говорить, – женщина сделала несколько шагов ему навстречу, открыла дверь в седьмую палату и исчезла за ней.

Ответ, а особенно голос, озадачил Никифора. Та, которую он искал, говорила вчера хотя и негромко, но явно по-другому. Казалось бы простое дело на поверку оказалось совсем иным. Он растерялся. Не зная как поступить, подошел к дежурной медсестре.

– Извините, я тетку свою ищу. Она тут где-то лежит. Вернее они с еще одной женщиной тут лежат. Вдвоем в одной палате. В седьмой или в восьмой. Вы не поможете мне? – любезно обратился он к прихорошившейся медсестре.

Та оторвала глаза от лежавшей перед ней тетради и подняла голову. Взгляд ее не предвещал ничего хорошего.

– А то я гляжу, ты тут туда-сюда шлындаешь, – недовольно ответила медсестра. – И нечего тут бродить в женском отделении… Тётку он тут, видите ли, ищет. Сам-то ты кто?

– Я на втором этаже тут у вас. Вчера поступил. С фронта после ранения ехал и вот рану повредил. И у вас потому и оказался, – попробовал он разжалобить хамоватую сестру.

– Солдат что ли? – она уставилась на Ластинина. – А молодой-то какой! – последние слова были произнесены ею уже явно с сочувствием.

– Солдат? Был солдат, теперь комиссованный, – проговорил Никифор, уловив во взгляде женщины некую заинтересованность к себе.

– Всего комиссовали подчистую или что-то хоть исправное на тебе осталось? – в голосе сестры зазвучали игривые нотки.

И пока Ластинин раздумывал над ответом, она задала новый, более не приятный для него вопрос.

– Зовут как?

– Кого, – переспросил Никифор, ясно понимая, о ком она спрашивает, но выигрывая время для ответа.

– Тетку! Кого! Не меня же! – в голосе медсестры снова чувствовалось раздражение. – А меня Зоя Никитична, или просто Зоя можно, но не для всех. Ну, чего молчишь?

Никифор еще утром подумал о том, что в рассказе незнакомки ни разу не прозвучало ее имя. Да и собеседница ее, то девкой, то подругой или голубушкой всё больше называла. «Знал бы имя, не тетку бы и спрашивал, – лихорадочно соображал он, что ответить, пока медсестра пыталась привлечь к себе его мужское внимание». Он уже было хотел что-то сказать, как Зоя своей новой тирадой спасла его и дала возможность ему еще время подумать.

– В седьмой у нас три девки молоденькие лежат. Беременные все. Эти «тетки» помладше тебя будут, – засмеялась «просто Зоя», обнажив верхний ряд красивых зубов.

Про беременность она явно преувеличила, но чего не сделаешь, чтобы на всякий случай отбить желание у понравившегося паренька познакомиться с ними.

– А в восьмой? – попытался уйти от ответа на ее вопрос, спросил Ластинин.

– Ты же говорил, что двое их в палате. А в восьмой москвичка отдыхает. Одна она там с пустыми койками и костылями.

И немного понизив голос, добавила:

– Без ноги она.

Ластинин совсем растерялся. «Ну, не приснилось же мне, – чуть не вырвалось у него наружу».

Не знал он, что краснощекая Зойка только утром после долгого перерыва, связанного с рождением очередного ребенка от очередного неизвестного папаши, вышла на работу и сразу угодила дежурной по этажу. А потому не знала, что до не давнего времени вместе с Серафимой в палате была еще одна женщина. Не знала она и того, что еще вчера голос у Плетневой был вполне нормальным и именно таким, каким его слышал Никифор. А из-за простуды он сильно изменился. Но как бы то ни было выглядела Зойка так, будто сидит тут давным-давно, а потому Ластинину и в голову не пришло, чтобы спросить Зойку об этом. Веснушчатая же Галя Петровская, безвылазно находившаяся в больнице с момента трагедии на Бакарице, наконец-то получила от главврача двое суток отдыха и с сегодняшнего дня на работу не вышла.

Прошла неделя. Рука почти не тревожила Ластинина. Иногда правда чесалась под гипсом. Но это уже не доставляло ему тех неудобств, которые он испытывал в военном госпитале. Он даже научился с ними легко справляться. Как только начинался зуд, он тут же прикусывал до боли губу. Этот нехитрый прием помогал ему. Постепенно он стал им пользоваться и в других ситуациях. Когда ему что-то не нравилось или было неприятно, он тоже прикусывал губу. Ожидаемая боль отвлекала его, позволяла переключить сознание.

Завтра Гаврила Никанорыч обещал оформить документ и выписать, а Никифор так и не определился, как ему быть дальше. Накинув шинель на плечи, он вместе с двумя идущими на поправку портовыми грузчиками сидел на лавке у крыльца больницы, слушая их веселую болтовню. Эти посиделки в последние дни стали для Никифора регулярными. В его палате были сплошь лежачие и малоразговорчивые взрослые мужики, а потому находиться с ними для него было тягостно, да и неприятно.

– А ей говорю, что пора бы и делом заняться, – смеясь, продолжал рассказ о своих похождениях тот из грузчиков, что был чуть старше Ластинина. – А она ни в какую. Тогда я не будь дураком, на другой день к ней с лилиями подкатил.

– Лилии-то, где взял? – спросил другой. – Ну, ты заливать, Макар!

– Где, где! Да в озере нарвал, где еще. Когда с порта возвращался, – молодому явно не нравилось, когда его перебивают. – Там за третьим складом озерина есть. Там они завсегда растут.

Разговоры мужиков забавляли Никифора. Наступил ноябрь, а потепления, о котором заверял Дымов, не чувствовалось. Ластинин поплотнее подоткнул под себя полы шинели, собираясь дослушать рассказ Макара, и прикрыл глаза. На какое-то время Макар и Филимон, как звали другого больного, отвлекли Ластинина от собственных дум. «Так бы и сидел тут, слушая этих балагуров. Вот потеплее еще было бы, так до вечера бы и сидел, – поймал себя на мысли Никифор».

Вдруг ему показалось, что кто-то смотрит на него. «Микола что ли пришёл? – открыв глаза, Никифор закрутил головой, но никого рядом не заметил». Краем глаза, заметив чей-то силуэт на крыльце, присмотрелся. «Батюшки мои, – подивился Ластинин, увидев женщину на костылях. – Опять эта тётка с голосом бабы-яги. Да и вид у неё соответствующий, по крайней мере отсюда, – от такого сравнения ему стало весело и он заметно улыбнулся».

Что-то промелькнуло в тот момент в его голове, что-то знакомое, но мысль тут же ускользнула, не оставив после себя ничего. Уж очень легкими, почти неосязаемыми были те ощущения. «Чертова тетка, так было хорошо, – Ластинин с досады перестал улыбаться и выругался про себя». После этого интерес к разговору двух забавных парней у него пропал. Он встал, потянулся здоровой рукой и пошёл в больницу.

«Принесла тебя нелегкая, – подумал он, проходя мимо незнакомки».

– Ну, что, молодой человек, нашли своего Гаврилу Никанорыча? – услышал он знакомый голос и остановился.

А Плетнева сама удивилась толи собственной памяти, толи своей бесцеремонности, с какой она спросила у этого долговязого русоволосого парня. «Надо же! И доктора вспомнила, которого этот белобрысый недавно спрашивал, – поразилась сама себе Серафима, не понимая, зачем вообще она у него об этом спросила. – Зачем вот спросила? Теперь причину придумывай, если ответит».

Никифор же отвечать не то, что не спешил. Он был настолько потрясен и растерян услышанным, вернее, голосом, которым всё было сказано, что не мог ничего сообразить и молчал. Наконец, он справился с собой и несколько растерянно произнес:

– Да, да нашёл.

И чуть помедлив, добавил уже увереннее:

– Да, конечно, нашёл.

***

Шурочка, услышав осипший голос Серафимы, с сожалением покачала головой и перекрестилась. А уже в обед сбегала домой, благо жила рядом и принесла малинового варенья, да настоек разных для полоскания. Санитаркой Шурочка начала работать еще когда ей не исполнилось и двадцати. И с первых дней в силу своего сердобольного характера помимо выполнения своих прямых обязанностей всячески старалась помогать больным. Особое сострадание у нее всегда вызывали люди, которые после травм чего-то лишались. Потеря зрения или слуха, рук или ног всегда вызывала у нее дополнительное сострадание. Она видела, как нелегко таким больным приходится. Чувствовала, как тяжело свыкаться с тем, что оставшуюся жизнь им придется прожить с с каким-либо увечьем.

– Вот, голубушка, настой из свеклы и отвар из хрена. И вареньица маленько. Мало сейгот малины уродилось, – приговаривала Шура, выкладывая баночки и бутылочки на тумбочку рядом с кроватью Серафимы. – Пей больше кипятку и горло полощи. За неделю и отойдёт. Что-то твои «столовские» совсем тебя забыли. Неужто такие все занятые? – не смогла удержаться она, чтобы не осудить людское безразличие.

– Спасибо, Шура, – прохрипела в ответ Плетнева. – Одежду мою найди, на улицу хочу. А с работы Глаша приходила уже два раза, когда тебя не было.

– Какая улица! Вот сдурела, девка! Тебе докторша что сказала? Вот то-то и оно! В том числе и сквозняков остерегаться, – ворчала санитарка. – Одежду принесу, когда оправишься, и голос вернется, – она строго взглянула на Серафиму и вышла из палаты.

Серафима не расслышала, что ответил Никифор. Ей показалось, что парень не понял ее вопроса, чему она даже обрадовалась. Но тот повернулся к ней и будто впервые увидел, оглядел снизу доверху.

– Ты на мне что-то потерял? – недовольно спросила Серафима.

– Ох, простите, ради Бога, – извинился он за свою бесцеремонность. – Нашёл доктора, конечно, нашёл. Прошло уже несколько дней, и я уже забыл об этом, – проговорил Ластинин.

– Хорошо, – сухо ответила Плетнева.

– Никифор. Никифор Ластинин меня зовут, – произнес он, всё отчетливее понимая, что голос, который доносился тогда из палаты, принадлежит именно этой женщине.

И от осознания этого, Никифор вдруг понял, что вряд ли теперь сможет забыть то, о чем он невольно узнал, подслушав разговор этой женщины. Возникшее желание завладеть спрятанным золотом было в нем сейчас настолько велико, что он готов был ради этой цели многое, если не все, изменить в своей дальнейшей жизни. Он почти явственно ощутил, как близок к богатству, лежащему на дне Вандышевского озера.

Оставалось лишь узнать точное место, где его спрятала эта женщина. Никифор не знал и не представлял, как это сделает, но осознание того, что он уже и так многое знает, придавало ему уверенности. Это «многое» казалось ему сейчас чем-то огромным, даже великим жизненным достижением. Сейчас он был, как никогда доволен собой и благодарен судьбе за представившуюся возможность разбогатеть.

И Серафима, не могла этого не увидеть. Расширившиеся глаза и вытянутое от удивления лицо парня выдавали сполна определенный интерес к ее особе, и не остались ею не замеченными.

– Серафима Плетнева, – сухо проговорила она, опираясь на один костыль. – Я из-за взрыва в порту без ноги осталась, – и свободной рукой она похлопала себя по бедру.

– Да? А у меня бабка такая же, вернее бабку так звали, э-э-э зовут. Наверное, живая ещё. Не знаю точно – с войны вот токо, – говоря это, по выражению ее лица он понял, что сказал не совсем то, что следовало.

Ластинин попытался несколько исправить возникшую неловкость, поясняя, что бабке его уж семьдесят с лишним, а не как ей. В конце концов, он совсем запутался, и виновато улыбаясь, проронил:

– Ну и дурак же я. Вы уж меня извиняйте. Смутился я чего-то. Я с деревни сам, у нас все прямо говорят. Ну, как видят, так и говорят.

А Серафима лишь на мгновение показав определенное недовольство за сравнение ее с бабкой, тут же взяла себя в руки. Этот совсем еще молодой паренёк, по всей видимости, вкусивший в полной мере все больничной жизни, своей деревенской искренностью и непосредственностью вызвал у нее симпатию.

– Да, чего, дружок, извиняешься. Чай не барыня я, – приветливо проговорила она. – А откуда ты сам-то? И чего тут? Тоже под взрывы попал или другая причина?

Никифор не знал, что ему ответить. Нет, почему сюда попал, он, конечно же, рассказал бы. А вот откуда родом, из-за последних событий, он решил пока не говорить. Вдруг, услышав об Ачеме, Серафима насторожиться, и после этого сблизиться с ней, чтобы узнать точное место, где она утопила золото, будет намного сложнее. А скорее всего после этого ему это сделать, совсем не удастся. От необходимости отвечать Никифора выручил громкий возглас Дымова.

С утра Микола как обычно ходил на работу. Порт работал круглосуточно. Его же смена начиналась в четыре и заканчивалась в одиннадцать по полудню без всяких перерывов и перекусов. Пришёл, отработал семь часов и свободен. Дымову был удобен такой график – оставалось время и отдохнуть, и дома по хозяйству управляться. Да и употребить чего покрепче, а после того и выспаться, тоже успевал.

Раньше до войны он всё больше плотничал. Срубить дом или баню для него не представляло большого труда. Занятие это ему нравилось, да к тому же приносило и не плохой доход. Но с началом первой мировой Архангельск завалили грузами. Рабочих рук на погрузочно-разгрузочных работах не стало хватать. К тому же заказы на плотницкие работы резко упали, а в том же порту платить стали хорошо. Вот и подался он в грузчики, благо здоровьем Бог не обидел. Работа у докеров была, конечно, не в пример плотницкой, тяжелая и в какой-то мере даже подневольная. Не сделаешь норму – останешься совсем без оплаты. Никакой радости от таковой деятельности Дымов, конечно же, не испытывал. Но, хорошие заработки и удобный график, перекрывали все другие недостатки. А о свободе, как правило, Микола любил порассуждать лишь, когда после работы разжившись самогонкой, с кем-нибудь из дружков заваливались к нему домой.

Вот и сегодня у него было желание после полудня сбегать к местной торговке Семёнихе да стаканчик другой пропустить с кем-нибудь. В посёлке сейчас спиртного было не купить. Все было под запретом из-за военных грузов. Разгрузка и перевалка в порту шли круглые сутки, а потому «зеленый змей» этому не должен был мешать. Да и сухой закон никто не отменял. А у бабки Семёнихи, проживающей на окраине поселка, самогон был всегда. И не только у нее. У Таньки-икоты тоже можно было разжиться. Но к Семёнихе идти ближе, потому Микола и отдавал ей предпочтение. Конечно, самогонщиц местные полицейские всех знали и время от времени грозили или даже наказывали за нарушение установленного порядка. Сам гонишь, сам и пей. Это не воспрещалось. А вот продавать нельзя. Но кого в России это когда-либо останавливало, если тех, кому хотелось «залить за воротник» было значительно больше? Тут даже «дураки и дороги» отходили на второй план и расступались перед третьей национальной бедой.

«Вот напасть, а! Оне там где-то воюют, значит, а мы тут страдать должны из-за ихних грузов. Рассея! Кроме как туточки негде боле кораблю пристать и разгрузиться. Дожили. Один порт на всю страну остался, – примерно одно и то же бубнил Микола каждый раз, когда думал о выпивке». А тут еще соседка встретилась, когда он с работы шёл. Завидев его, запричитала и ничего умного не нашлась сказать как то, что Зинаида не жилец уж совсем. Рассказала, что навещала утром и видела ее плачевное состояние. Будто он и сам того не знал. Настроение, какое-никакое у него было, но после встречи с соседкой и его не стало. А потому поправить его нужно было срочно, и он, наскоро перекусив, отправился к Семенихе. Проходя мимо больницы, заметил на крыльце нового знакомого, и, решив, что пять минут душа подождет, свернул к Никифору.

– Ластинин! – услышал Никифор за спиной голос Миколы.

Не зная толи радоваться, толи огорчаться его появлению, он обернулся, проворчав что-то маловразумительное себе под нос. Микола вбежал по ступенькам крыльца и остановился, видя, что Никифор не один.

– А я думал, не поспею к выписке твоей, – проговорил он, понизив голос.

Никифор быстро сообразил, что завязавшийся разговор с Серафимой лучше пока прекратить. Не дай Бог Дымов разговориться и по своей «доброте душевной» что-нибудь ляпнет не то, что нужно. А он мог это вполне сделать, потому, как Ластинин успел уже немало рассказать ему о себе.

– Привет, Микола! – проговорил Ластинин и протянул тому здоровую правую руку. – Ты, подожди меня на скамейке, там как раз Макар за жизнь «заливает». А я сейчас подойду, – и слегка подтолкнул Миколу в сторону веселящихся мужичков.

– Понял, все понял, – многозначительно заметил Дымов и стал спускаться по лестнице.

«А новый знакомый не промах, – подумал Дымов, увидев Никифора на крыльце с незнакомой женщиной. – Уже охмуряет кого-то».

Дождавшись, когда тот присядет на лавке, Никифор повернулся к Серафиме.

– Вы извините, Серафима, приятель мой пришёл. С женой у него не хорошо. Наверное, в больницу к ней ходил. Она тут недалеко. На угоре там тоже больница есть.

– В Исакогорке, – подсказала Плетнева.

– Ага, в Исакогорке, – согласился Ластинин. – А вас где найти потом можно? Мы бы с вами о чем-нибудь поговорили. А то я тут за неделю ни с кем и не говорил толком.

– А чего говорить то? – с напускным безразличием ответила Серафима. – Ну, в прочем, я на первом этаже. В восьмой палате. Забегай, коль желание будет, – она хотела еще что-то добавить, но передумала и замолчала.

Она в который раз поправила платок, поймав себя на мысли, что делает это скорее из-за русоволосого паренька, чем по другой причине, и, удивившись самой себе, пошла в больницу. Ластинин же подождал, пока та скроется за входной дверью, и побежал к Дымову.

– А это кто? Ничего такая. Правда постарше тебя будет. А чего она на костылях? Что-то с ногой? – набросился с расспросами Микола на подошедшего к нему Ластинина.

– У меня случай на охоте был. Еще до войны. Вернее, она – война, уже шла, только меня там не было. До мобилизации значит. Ну вот, сижу как-то на озере, уток караулю. Тишина, покой. Утки вот-вот близехонько подплывут. И токо я стрелять хотел, как сквозь прицел вижу на той стороне озера бабу. Сразу понял, что не наша, не признал. Думал, почудилось, а вот тут выяснилось, что эта женщина, с которой я сейчас там говорил, она и была! – Ластинин почти перешёл на шёпот. – Тут в больнице разговорились, вот и обнаружилось, что она в наших краях бывала уже. Ну и слово за слово тот случай вспомнился. Призналась, что была на озере тогда, – приврал Никифор.

Никифору, когда он шел к скамейке и смотрел на Миколу, мысль в голову пришла о том, как про точное место на озере у Серафимы узнать. «Вот Дымов мне и поможет, – подумал он, радуясь своей сообразительности. – Правды всей ему знать не надобно, а для начала пока и так достаточно».

– Да, ты что! Чего ж это она в вашей деревне делала? – удивился Микола.– Как там-то оказалась? Да еще на костылях.

– Нет, на костылях она уже тут, в больнице ходить стала. Ногу ей после взрыва покалечило, – ответил Ластинин.

Решив, что дальше продолжать говорить о Серафиме неразумно, он попытался сменить тему разговора. Для начала исполнения задуманного плана лишние познания Дымову пока ни к чему. «Пока и того, что услышал, хватит с него, – решил Никифор». Он хотел более детально обдумать участие Миколы в поиске золота, а уж потом действовать дальше.

– Слушай, Микола, у Зинаиды твоей как дела?

– Да, что Зинаида. Совсем плохо что-то стало у нее, – проворчал Дымов.

В голосе появились нотки недовольства. Случай на озере привлек внимание Миколы, и он показал, что его не так-то просто сбить с толку. Дымова явно заинтересовала эта история.

– Ну, так чего за баба-то это? В вашу глухомань как попала? – не унимался он.

– Микола, ты меня тут с полчасика подожди. Мне к медсестре нужно сходить. А потом я тебе всё расскажу, – предложил Никифор, на ходу придумывая причину отложить разговор.

Он знал, что Дымов ждать не любит, а потому разговор, скорее всего, отложится до завтра. Ну, а к тому времени он обязательно всё обдумает.

Дымов сморщился, словно от зубной боли.

– Ладно, иди. Посижу, подожду, – все же согласился Микола.

И, глядя на удаляющегося Ластинина, проворчал:

– И чего ждать согласился.

Сидеть на скамейке рядом с выздоравливающими балагурами, он не захотел, и прошёл дальше, поближе к калитке забора. Сплюнув под ноги, опёрся на невысокую больничную изгородь и стал рассматривать ёжившихся от свежего северного ветра прохожих. «Подожду, раз обещал, – решил он, и свистом стал приманивать к себе поселковую дворнягу».

***

Рочеву до дому было уже рукой подать. Ему осталось миновать небольшую площадь перед полицейским участком да портовое общежитие. Проходя по площади, сердце забилось в груди от появившейся вдруг тревоги. Он уже заметил перемены, случившиеся на левом берегу Двины. Всё вроде было как обычно, но и в тоже время казалось каким-то чужим и незнакомым. То тут, то там были видны следы разрушений и пожарищ.

Добравшись до Архангельска, он уже на пристани узнал о печальных событиях, произошедших недавно в городе. Но пока не добрался до Бакарицы, где он с племянником до недавнего времени проживал вместе с приемной матерью Степана, не поверил. Он миновал площадь и уже издали заметил, что сразу за общежитием ничего нет. Вернее есть, но не то, что он собирался увидеть. Там, где когда-то был их дом с небольшим участком, виднелась лишь черная после пожара печь, да остов сгоревшего дома. На фоне свежевыпавшего снега зрелище было ужасающим, от вида которого у Степана закололо в груди.

Спустя час он уже выходил из полицейского управления. Там и узнал, что дом сгорел после попадания снаряда. Боеприпасы после взрыва стоявшего у причала иностранного корабля в тот октябрьский день разлетались по всей округе. Вот один из снарядов и угодил прямо в его дом. Мать Таисия Ивановна в это время была там, и ее обгоревший труп обнаружили на следующий день. Останки вместе с другими погибшими в тот день похоронили на ближнем кладбище.

Собираясь с мыслями, Степан присел на скамейку возле управы. К Серафиме идти особого желания не было, по крайней мере в ближайшие дни. Слушать ее упреки по поводу ускользнувшего счастья ему не хотелось. Да и какой смысл сейчас с ней встречаться, если ничего вернуть нельзя. Ведь жили же раньше ничего не зная друг о друге. Да и вряд ли после случившегося она в Архангельске живет. «Уехала опять туда, откуда так неожиданно и появилась, – решил он».

Поняв, что от сидения на лавке и раздумий толку мало, он первым делом решил навестить своего знакомого Миколу Дымова. «Хоть переночую у него. Поди, с Зинаидой не погонят, хотя и неладно тогды поступил. Уехал, ничего никому не сказав. Ну, а если что, тогда и Серафиму попроведаю, – вздохнул Рочев и прибавил шаг».

Проходя вдоль больничного забора, увидел забавляющегося с местной дворнягой Дымова. «Помяни черта, – добродушно подумал он и остановился напротив него.

– Дымов! Микола! – окликнул он старого приятеля. – Ты, чего собак уму разуму учишь?

Оторвав взгляд от собаки, Дымов взглянул на подошедшего к нему широкоплечего огромного мужика и обомлел.

– Мать честная! – с удивлением воскликнул Микола, узнав в бородатом сорокапятилетнем дядьке своего знакомого. – Степан! Рочев! Живой! Ну, ты даешь! – Микола хотел еще что-то добавить, но Рочев огромными ручищами сгреб того в охапку.

Дымов с Рочевым знакомы были более двадцати лет. Когда Миколе исполнилось 17 лет, отец отвел его в плотницкую артель, где уже работал Степан. Разница в возрасте между ними давала о себе знать. Рочев был на восемь лет старше, а потому помимо работы их ничто в те годы не связывало. Только спустя время, уже после того, как Дымов отслужил срочную службу и снова вернулся в артель, у них постепенно установились приятельские отношения. Всё возможно так бы и дальше шло, если бы в один из дней у Рочева спину не прихватило. Да прихватило так, что разогнуться долго не мог. Знакомый же доктор, понимая серьезность ситуации, строго настрого запретил ему физическим трудом заниматься. Так и оказался Степан, в конце концов, на городском рынке. Правда, рыбой торговать он не сразу стал. Поначалу ремонтом разной утвари занимался, да на рынке дворником работал. Ну, а когда прочно в торговые дела вошел, то к тому занятию и племянника привлек.

В прошлом году, когда он вместе с Серафимой и Прохором уехал в Ачем за золотом, естественно, что никому ничего не сказал. Думал, что быстро обернутся. Дымов очень переживал по поводу их неожиданного исчезновения. Он и представить себе не мог, что можно просто взять и куда-то уехать. Думал, что с ними что-то, наверное, случилось. Мать Степана тоже ничего толком о судьбе ее приемного сына и Прохора сказать не могла. Просто не пришли однажды домой после работы и все. Своей же семьи у Рочева уже не было. Женился он поздно, но мужем был не долго. Году не прожили, как с Настей женой его несчастье случилось. При родах умерла, а ребеночек слабенький родился и тоже недолго прожил. Через неделю и его не стало. С тех пор Степан так один и жил. Вернее, вместе с мачехой, позднее взяв к себе и семилетнего племянника Прохора.

И вот теперь, видя перед собой живого и невредимого богатыря Степана, кроме удивления и радости по этому поводу он ничего другого и выразить то не мог. Степан разжал руки и Микола высвободился из его объятий.

– Вот, Микола, вернулся я, – поникшим голосом произнес Рочев. – Вернулся, а дома нет, никого нет, – он вздохнул, а заблестевшие глаза в полной мере отражали его горе.

– Да, Степа, слышал я про мать твою, – сочувственно произнес Дымов. – Про тебя не спрашиваю, сам расскажешь, коль сочтешь нужным.

Он еще хотел что-то спросить, но спохватился и выпалил:

– Слушай, тебе же остановиться то негде! Давай, ко мне! У меня Зинка в больнице, ребятишек сестра в деревню увезла. Да, точно! Давай!

Несмотря на рядом открытую калитку, Микола перемахнул через ограду и, положив руку на плечо Степану, потянул того за собой.

– Пошли, пошли, – добавил он, вспомнив о Ластинине.

Решив, что тот никуда с больницы не денется, Дымов слегка подтолкнул Рочева в направлении Семенихи. Не прошло и часа, как сделав небольшой крюк и прихватив пол-литра первача, они сидели за наспех накрытым столом в доме Миколы.

1915 год

Ледяная вода крутила и вертела, то приподнимая его над поверхностью, будто давая глотнуть воздуха, то стремительно погружая вниз и прижимая к самому дну. Сил хоть как-то противиться стихии и попытаться спастись уже не осталось. Несколько раз Степан на мгновение терял сознание, ударяясь о каменистое дно, но тут же снова приходил в чувство и продолжал отчаянную борьбу со стихией. Он уже не ощущал ни холода, ни боли и несколько раз простился с жизнью. Но тут пучина в очередной раз, словно на прощанье вынесла его на поверхность, и Рочев сквозь мутную пелену в глазах различил прямо перед собой упавшее в реку дерево. Огромная береза, вероятно подмытая во время сейгошнего весеннего половодья, перекрывала в этом месте значительную часть реки. Течение пыталось вырвать ее из цепких лесных объятий, и даже несколько стащило вниз его крону, но ещё крепкие, не подгнившие корни надежно удерживали березу на плаву.

Инстинктивно вытянув вперед руки, Степан врезался в самую гущу запруды из переплетенных между собой крупных и мелких веток дерева. Это и спасло ему жизнь. Прибившаяся к дереву куча других кустов, веточек и прочего речного мусора, смытого с берегов реки, смягчила удар. Рочеву удалось из последних сил ухватиться за ветку березы, торчавшую над водой и удержаться на плаву. Рук и ног он своих уже не чувствовал, и откуда в тот момент взялись силы, он потом и сам не мог понять. Но как бы то ни было, Степан, перехватываясь руками за ветки, постепенно добрался до того места, где течение было не таким стремительным. Он понимал, что медлить и останавливаться нельзя – мышцы в любой момент могла свести судорога и тогда конец. И нужно выбираться из реки. Но понимать одно, а как сделать, если руки уже не слушаются?

Спустя несколько минут он всё же смог полностью вкарабкаться на ствол дерева. Затем немного перевел дух, обхватив дерево руками. В лицо дул прибрежный ветер. Он был не сильным, но достаточным, чтобы прилипающую, пропитанную водой одежду превратить в ледяные оковы. Степан попытался согреться, прижавшись к дереву плотнее, и на какое-то время это ему удалось. Он даже почувствовал легкое, разливающееся по спине тепло. Глаза тут же стали смыкаться и он на какое-то время провалился в беспамятство. И лишь торчащие толстые ветки не позволили ему снова упасть в воду.

Когда Рочев открыл глаза, вокруг стояла полная тишина. Сколько времени он так провел, Степан не понимал. Какая-то внутренняя сила заставила его ползти к берегу по стволу березы. «Ещё чуть-чуть, ёщё чуть-чуть, – мысленно помогал он себе передвигаться. – Если уж до сих пор живой, значит, будем жить».

– И от берега подальше, – словно приказывая, произнес он уже вслух.

Выбравшись на берег, он попытался встать на колени. Ноги не слушались, но ему удалось все же устоять. Опираясь на растущую рядом вековую ель, Рочев сквозь густой лапник посмотрел на чуть не угробившую его реку. И в этот момент заметил плывущую вниз по реке лодку. Он попытался что-то крикнуть, но сил говорить уже не осталось, и лишь хватило на то, чтобы прошептать несколько слов. Потеряв равновесие, Рочев сполз вдоль ствола дерева на землю. Скопившиеся за многие годы у ствола сухие лапы-ветки с хрустом подогнулись под грузным телом Степана. Он попытался встать, но силы окончательно покинули его, и Степан снова потерял сознание.

Он очнулся от слепящих солнечных лучей, пробившихся сквозь еловые лапы, и ощущения, что кто-то на него смотрит. Степан покрутил глазами, не поворачивая головы. «Не тут ты поживу свою караулишь, – подумал Степан, увидев сидевшего на соседней ёлке черного ворона». Совсем рядом послышались чьи-то шаги и птица с шумом взмыла вверх. Звук шагов поначалу негромкий, всё усиливался. Рочев приподнял голову силясь увидеть идущего, но тут хруст веток стал удаляться, и вскоре совсем исчез. «Медведь или зверь какой что ли промышляет, – решил Рочев, не заметив прошедшего совсем рядом с ним Семена».

Лишняя вода хоть и стекла, но одежда оставалась мокрой и неприятной. Рочев попробовал собраться с мыслями, не понимая до конца, что же всё-таки произошло. В правом боку появилась ноющая боль. «Не ребра ли поломал. Не хватало еще!». Уже в который раз за последнее время чертыхнувшись, он побрёл вдоль берега к Савеловскому порогу, в надежде найти Серафиму и Прохора.

Спустя час уже был на месте. Переход дался ему не просто. Боль в боку усилилась, а на спине вместо влаги от сырой рубахи появилась противная испарина. Увидев, что случилось с рекой, Степан растерялся и долго крестился, глядя на творение природы. «Спаси и сохрани, сохрани и помилуй меня грешного, – шептал он, глядя на новое речное русло. – Вот оно что, значит! Значит Прохор… значит… – боялся он признаться своей догадке».

– Проша утонул, – наконец выдавил он из себя. – Всех смыло… утонули… и всё из-за золота этого! Будь оно не ладно!

«Ну не хотел же с Серафимой связываться! Вот дурак, поддался на бабины уговоры. Обогатиться захотел, дурак! А Серафима? Где Серафима! Куда пропала? Ее же не было с нами, – Рочев никак не мог сосредоточиться.

Мысль о погибшем племяннике заслонила всё остальное. В этот момент ему стало все безразлично. Все, кроме гибели племянника. «Нет мне прощения за Прошку, – сокрушался он, обхватив голову руками и ругая себя последними словами». Но внезапно пришедшая мысль заставила его остановиться. «Не показалось, значит мне. Не показалось, – вспомнил он те минуты, когда выбрался из реки. – Она была в лодке. Больше не кому. Ну, Слава Богу, хоть сестра живая».

Степан немного успокоился и встал. По привычке хотел стянуть шапку с голову, но широкая костистая пятерня сгребла лишь копну давно не стриженых седых волос. «Эх, и шапка тоже утонула, – вздохнул Рочев».

***

Панкрат и Аграфена Ластинины, давно собирались уйти из Ачема и обосноваться где-нибудь в таежной глуши поближе к пинежским рекам. Жизнь в Ачеме в последние годы становилась для староверов в тягость. Кто-то из них пытался со старой верой жить среди иноверцев. Кто-то новую веру принял, и по-новому креститься стал. Но постепенно в деревне их становилось всё меньше и меньше: кто в верховья реки и вглубь тайги подались, а кто и совсем в другие края ушли. К началу первой мировой в Ачеме проживало пятьсот с лишним душ, среди которых старой веры крестьян была добрая половина. А через год всего с десяток семей двумя перстами и крестились.

Вот и Ластинины в первую же военную зиму решили, что следующая весна будет их последней в Ачеме.

– Как Никишку справим армию, так и подадимся, – вынес свой вердикт тогда Панкрат Васильевич сразу после Рождества. – К Прохору на Юлу уйдём. До Новолетия управимся. ¹⁶ ¹⁷

Аграфена Ильинична правда в Матверу на Пинегу предлагала, откуда родом сама была, и где две сестры у нее проживали. Но Панкрат решил по-своему. ¹⁸

– Нечего ноги мять почем зря. Да и там иноверцев уж поди хватает, – высказал он тогда свое решение.

Никифор был единственный у них ребёнок. После него двойню Аграфена родила, но они году не прожили. Тот год много малых детей в Ачеме умерли. А больше детей Бог не дал. Поначалу была надежда, что сын с ними подастся, да не смогли уговорить. Не хотел Никифор отшельником жить. Так и условились, когда тому двадцать исполнилось: если на будущий год на службу призовут, то дожидаться родители его уж будут на новом месте.

Лесная дорога шла от Ачема вдоль реки и вела в самые ее верховья. Время от времени она пересекала реку, срезая выступающие речные мысы.

– Тпру-у! Стой, окаянный, – прикрикнул на коня крепкий седовласый мужик лет пятидесяти. – Аграфена, что там собака скулит? Сходи, погляди, – сухо произнёс он и отпустил узду.

Худенькая, небольшого роста Аграфена Ильинична поправила вылезшие из-под платка волосы, перекрестилась и свернула с тропинки. Некоторое время спустя она вернулась. Рядом бежал большой рыжий пес.

– Панкрат, там мужик какой-то лежит. В Плашкиной избушке. Не поняла, жив, аль нет. Страшно в избу заходить. Поди-ка, посмотри, – проговорила Ластинина, тронув мужа за рукав.

– Да кто там может быть! – проворчал Ластинин. – Как думал, что завтра надо идти! И чего сегодня подались, – и, достав с повозки ружьё, шагнул в лес.

– Не наш будет, – проговорила Аграфена ему вслед.

– Ладно, поглядим, – обернулся Ластинин. – Коня привяжи и следом ступай.

В небольшую дверь охотничьей избушки Панкрат еле втиснулся. Сквозь небольшое окно затянутое пожелтевшим от времени бычьим пузырем, еле пробивался уличный свет. Крупный бородатый мужчина с длинными слипшимися седыми волосами лежал на спине, распластавшись на полу, устланном высохшими еловыми лапами.

– Живой, Слава Богу, – сразу понял Ластинин. – Откуда он тут? Вот же напасть, какая, – проворчал Ластинин.

– Куды его? – спросила Аграфена, когда Панкрат выполз наружу.

– Куды, куды, – передразнил он ее. – Не знаю, куды. В Ачем бы надобно.

– Тут до Мониной избы недалеко, – осторожно предложила Аграфена. – Всё ближе. Да и не след возвращаться. Примета плохая. Потом дороги не будет. И так еле собрались. Очнется, дай Бог, вскорости, сам уйдёт по реке.

Но, ни на завтра, ни на следующий день Степан не оклемался и пролежал без сознания почти неделю. Потом с неделю Аграфена его выхаживала, поя отварами и кормя с ложки свежей ухой. За это время Панкрат сходил на Юлу, где был скит Прохора Ларионова и увёз весь скарб с коровой. Договорился там о временном жилье в старой бане одного из жителей скита, да определился с местом для постройки своего дома. Когда он вернулся, Рочев уже начал вставать и рассказал о том, как оказался в заброшенной охотничьей избушке, где Ластинины его обнаружили.

Степан, конечно же, умолчал о причине, по которой он оказался на реке, поведав лишь о последующих днях. А Ластинины особо и не допытывались. Не в характере Панкрата любопытство лишнее проявлять. «Ну, был, значит, надобность была. Видать так Богу угодно было», – только и проговорил Панкрат, слушая рассказ Степана. Аграфена, чувствуя настроение мужа, от любопытства тоже воздержалась – раз не спрашивает, то и ей «язык вытягивать» не пристало.

Как выяснилось позднее, в день, когда собака Ластининых нашла Рочева, прошло уже две недели со дня, когда он оказался в речной стихии и еле живым из нее выбрался. Первую ночь он провёл под елкой, надеясь на следующий день добраться в деревню. Одежда и так сохла плохо, а тут еще и дождь с вечера зарядил. Ненадолго уснуть в таком одеянии он смог лишь ближе к утру. Поспав немного, он с рассветом, отыскал тропинку, идущую вдоль реки, и отправился, как ему тогда казалось в сторону деревни. После нескольких часов ходьбы почувствовал сначала легкое недомогание, а спустя какое-то время самочувствие его резко ухудшилось. Неожиданно тропинка оборвалась и перед ним предстала ужасное зрелище. Впереди, сколько хватали глаза, леса не было. Огромные вековые ели с корнем были вывернуты ураганом из земли и повалены друга на друга, а некоторые из них стояли с переломленными ветром стволами.

Пытаясь определить направление куда дальше двигаться, он попытался забраться наверх этого природного нагромождения. Но, сделав несколько шагов, не удержался и упал вниз. Других попыток он больше не предпринимал, и решил лесоповал обойти.

– Буря лесная прошла. Городские ее смерчем зовут, – проговорил Ластинин, когда Степан рассказывал об увиденном. – Недавно совсем лес вывалило. Хорошо хоть деревню стороной обошло. Я тот день из-за ветра в лес и не пошёл. А Порфирий Ретьяков в само пекло угодил. Говорит Бог спас от верной погибели – под выскорью схоронился.

– В самом конце мая то было кабыть. Слава Богу, живы все, – тихонько дополнила воспоминания мужа Аграфена.

Так прошёл второй день. К вечеру Рочеву стало совсем плохо – поднялась температура. Хорошо хоть за день одежда высохла на солнце, не то опять пришлось бы спать в сырой. Ночь прошла ужасно. Его всего трясло, бросало то в холод, то в жар. Весь следующий день он пролежал вблизи лесного ручья, время от времени припадая к нему, чтобы смочить пересохшие губы. Сил идти не было.

Дня через три, почувствовав некоторое облегчение, попытался идти. Но, как оказалось, улучшение было временным. К вечеру снова почувствовал сильный жар. Вдобавок появился удушающий кашель и спустя какое-то время, выбившись из сил, он повалился на землю. Он брёл несколько дней, временами забываясь на какое-то время и теряя сознание, и совершенно не понимая, куда идёт. Питаясь еловой хвоей и прошлогодней клюквой, да жуя березовую чагу, он кое-как поддерживал в себе силы. Когда набрёл на старую лесную избушку, он уже не понимал, сколько времени находится в лесу.

Внутри избы обнаружился запас сухих дров, а рядом с каменкой к его большому удивлению лежал коробок с несколькими спичками. Сил у него только и хватило на то, чтобы разжечь костер. Дымника в избушке не было, а потому дверь держал приоткрытой. Как только клубы дыма скопились под потолком, постепенно заполнив всю избу, и стали через дверь выходить наружу, Рочев свернулся клубком у печи и потерял сознание. Очнулся уже в хорошо протопленной избе с влажной тряпкой на лбу, которую Аграфена заботливо положила. ¹⁹ ²⁰

– Жив остался, и, Слава Богу, – проговорила Аграфена, когда Рочев умолк. – Поди, дома-то тебя потеряли.

Степан задумался. Потом откашлявшись, попытался найти, из чего бы напиться.

– Вот тебе посудина. Из нее впредь пей. Нашу посуду не измерши, – проговорила Аграфена, протягивая ему кружку с водой. ²¹

– Да, чего уж. Особо и не ждет никто. Торопиться мне сейчас некуда. Коль не погоните, так у вас какое-то время пожил бы, – он посмотрел на Панкрата. – Обузой не стану. В плотницкой артели старшим был. С домом, да и вообще с хозяйством помогу управляться. Мне-то не в новинку будет. Ну, а как не нужен буду, или еще какая причина, скажете, так уйду без задержки, – не дождавшись ответа, проговорил Степан.

Мысль не возвращаться в Архангельск появилась у Рочева накануне. Поначалу о чем-то другом кроме как о возвращении домой он и не помышлял. Не думал вплоть до вчерашнего вечера, когда сразу после ужина Аграфена присела на нары рядом с ним и не заговорила. Панкрат еще не вернулся с Юлы, а Ластининой хотелось поговорить с Рочевым до его возвращения.

– Я гляжу, Степан, думы разные тебя одолевают. На лице все твои муки и радости разглядеть можно, – начала осторожно Аграфена.

– Не совсем понимаю тебя, Аграфена Ильинична. Но верно ты подметила. Не спокойно на сердце у меня, – проговорил Рочев.

– Спрашивать много тебя не буду. Коль надумаешь, сам расскажешь, что тебя внутри точит. Панкрат скоро вернется, и уйдем мы. Тебе сухарей немного оставим, да уду рыбки словить. Харис сейчас не привередлив, хорошо клюёт, голодом не останешься. А там и до Ачема доберешься. Вижу, что болезнь отступила, так дня через три сможешь уж идти. Вниз по реке пойдешь, не заблудишься. За двое суток и доберешься до деревни. В Ачеме Порфирия Ретьякова спросишь. Скажешь, что мы направили. У него остановишься насколько нужно. Ну а там и до города сможешь добраться, – тут она замолчала, и о чем-то вспомнив, вышла из избы на улицу.

А когда возвратилась, увидела, что Степан слез с нар и сидит за столом, обхватив голову руками.

– Права ты Аграфена Ильинична, – услышав, что Аграфена вернулась, проговорил Рочев. – В корень смотришь. Нехорошо мне, ох нехорошо. Я же в смерти племянника своего повинен. Взял его с собой на реку и не уследил. Утонул Прошка. Нет мне прощения. Не могу тебе всего сказать. Не моя одного эта тайна. А вот как с грехом таким жить не знаю. Может от того и страдаю больше, чем от простуды, – добавил он, не поднимая головы.

Аграфена несколько раз перекрестилась, что-то непрерывно шепча.

– Не нужно тебе сейчас одному быть. И казнить себя, когда уж всё случилось. Видать Господу угодно было, вот и прибрал Прохора твоего. А ты с нами бы побыл, пока душа не успокоится. Время пройдет и станет легче. Вот тогда и в люди сможешь вернуться. Подумай ночь, да завтра с утра и решишь. Панкрат воротиться, спросит же всё одно. Мне горе утраты знакомо, поверь, – тут женщина замолчала, и промокнула уголком платка повлажневшие глаза.

Потеря детей не прошла для нее бесследно. Не могла успокоиться. Так и жила она все эти годы, виня себя в их смерти. И вроде со временем боль притупилась, а всё одно, при воспоминании в груди что-то начинало давить. И вместе с подкатывающим к горлу комом, из глаз невольно пробивались слезы.

Часть третья

1917 год

– Папа, русский глаза открыл, – лежащий на широкой кровати молодой парень едва разобрал сказанные кому-то слова на плохом русском языке.

Сквозь звенящий, заполнивший все вокруг шум, они прозвучали в его голове гулким эхом. «Кто это говорит? Кому? – пронеслось у него в голове». Но сказанное девушкой на самом деле в большей степени было адресовано именно ему. Говорить на русском языке сидящему неподалеку отцу, было ни к чему, потому как объясняться между собой латышам на чужом языке было бы глупо.

Через мутную белесую пелену Павел различил девичье лицо. Пытаясь рассмотреть проявившийся овал, он напряг зрение, но, почувствовав, как сознание стало покидать его, прикрыл глаза. Сознание то покидало его, то возвращалось, превращаясь в непонятные для его понимания слова и звуки. Через некоторое время доносившиеся до него голоса перестали исчезать, и он снова открыл глаза.

– Где я? – не разжимая губ, прошептал Павел, глядя в расплывчатое очертание женского лица.

Он не услышал своего голоса, и снова попытался задать тот же вопрос. Слипшиеся губы, наконец, едва разжались, и вопрос словно вырвался из плена, откуда-то из самой глубины его груди. По изменившемуся выражению склонившегося над ним лица, понял, что его услышали. Секундная радость сменилась разочарованием, когда до Пашки донеслась незнакомая для него речь, перемешанная лишь несколькими плохо различимыми русскими словами.

«Плен, – было первое, что пришло ему на ум». Он попытался дотянуться до едва различимого лица, но в голове словно вспыхнула молния, и его протянутая было рука, безвольно упала на кровать. Голоса мгновенно смолкли, обволакивающаяся всё тело боль исчезла, и он будто провалился в бездну.

– Илга, он опять потерял сознание, – проговорил с сильным акцентом, сидевший за большим столом крепкий под два метра ростом пятидесятилетний бородатый мужчина. – Раны серьезные, но будем, дочка, за него молиться.

Он ещё что-то сказал на своем языке, но так тихо, что Илга его не расслышала. Переспрашивать она не любила, да и вряд ли отец ответил бы ей. «Опять молится. Просит у Господа, чтобы русский не умирал и скорее поправился, – догадалась девушка».

Глядя сквозь налипшие на оконное стекло снежинки, Павел какое-то время смотрел на виднеющиеся вдалеке и заиндевелые после первых осенних заморозков пчелиные ульи. Затем перевел взгляд ближе к дому и с нескрываемой улыбкой стал наблюдать за хозяйским псом, который с невероятным удовольствием катался на свежевыпавшем снегу. Оторвав взгляд от собаки, он сдвинул в сторону горшки с цветами и присел на подоконник. Окинув взглядом комнату, остановился на одинокой фотографии русоволосой девушки, висевшей на стене напротив. «Гавзов Павел, ефрейтор Гавзов, Павел Николаевич… „Па-пуля“ в конце концов, и как там тебя еще? Что будешь делать дальше? – обратился он сам к себе». В памяти всплыли ощущения, когда он впервые открыл глаза после ранения. Тогда, глядя на расплывчатый овал лица дочери хозяина Илги, Павел подумал, что перед ним его Лиза. «Они, наверное, ровесницы. И как похожи друг на друга лицом, но не характером. Совсем разные они на самом деле. Мягкая и добродушная, никогда не унывающая Лизка, и грубоватая, неразговорчивая Илга, – размышлял он, разглядывая портрет девушки».

В последнее время Пашка всё чаще сравнивал этих девушек, пытаясь таким образом доказать, что его Лизка самая лучшая, и других таких и быть не может. Он с умилением вспоминал колкости и ершистость Лизы. Ее детская непосредственностью и нерешительность еще больше подчеркивали его Павла, как он считал, главную роль в их отношениях. Но в тоже время ему была приятна и ранее незнакомая девичья забота красивой латышки. Илга не позволяла каких-либо сантиментов в отношении его. Врожденное чувство независимости и уверенности в себе, не позволяло ей даже на миг согласиться с чьим-то главенством в отношении себя. И как не странно, это не отталкивало Павла. Наоборот, в ее присутствии ему доставляло некое удовольствие быть послушным и даже отчасти беззащитным.

От размышлений Павла отвлекла назойливая муха, которая судя по ее поведению, и не собиралась впадать в зимнюю спячку. Сделав неудачную попытку схватить ее на лету, он слез с подоконника и поправил съехавшую на груди повязку. Рана почти затянулась, но Янис не торопился снимать ее с Павла. От бинтов на ногах Гавзов избавился неделю назад, а вот рана на груди была более серьезной, и заботливый латыш, боясь кровотечения, не торопился ее убирать.

С первых дней, когда они вместе с дочкой наткнулись на раненого бойца, Янис Пульпе взялся за лечение Павла. В молодости получивший в Риге хорошее медицинское образование, он в силу определенных обстоятельств ни дня не работал по специальности. Янис неоднократно помогал сельчанам в трудные для них минуты, выхаживая больных. Но делал это не всегда, а лишь в свободное от крестьянских забот время.

И лишь однажды он нарушил свои правила. Когда Илге исполнилось три года, она серьезно заболела. Ходившая тогда в округе болезнь унесла немало человеческих жизней. Не справилась с недугом и его жена. А потому, увидев однажды дочку с явными признаками того же заболевания, он надолго отложил все свои дела и почти не отходил от постели Илги до полного ее исцеления.

Последние три месяца он почти перестал бывать в деревне. Переложив все дела на пьющего, но работящего соседа, Янис почти безвылазно жил в лесном доме, занимаясь лечением Павла. Он и сам себе не мог до конца объяснить, почему так поступает. Почему незнакомый раненый солдат, к тому же русский, заставил отложить все дела и заняться его врачеванием. Вместо того, чтобы сообщить русским или самому доставить Павла в ближайший лазарет, он спрятал его в своем охотничьем доме.

Домик в лесу Янис построил незадолго до начала войны в глухом, плохо доступном месте. И хотя от деревни до него было не далеко, но никто из деревенских жителей здесь ни разу не был. Недалеко от дома оборудовал несколько солонцов для лосей и развел пчел. Но война нарушила все его планы. Зверь и птица покинула эти места. А той же осенью по непонятной причине погибли несколько пчелиных семей, а остальные покинули обжитые ульи. Так и стоял дом последние годы без особого присмотра.

Илга, по началу, была против того, чтобы лечить у себя дома русского солдата. Но видя, как заботлив отец в отношении Павла, и сколько сил вкладывает в его выздоровление, изменила своё решение. Она по своему объясняла поведение отца, и была близка к истине. Янис с самого начала семейной жизни мечтал о сыне. Но после смерти жены надежды на это почти не осталось. Вместе с ней не стало и его не родившегося ребенка – жена была уже на третьем месяце беременности. Малообщительный латыш любил свою жену и после ее смерти остался верен ей. Он часто думал о том, всё ли он сделал для того, чтобы она выздоровела. И корил себя за то, что не смог спасти, как ему казалось, его будущего сына. «Что будет с нашим мальчиком? – в его памяти навсегда врезались слова жены незадолго до ее смерти».

Прошлое не отпускало Пульпе, и события тех дней сказались на будущем Павла. С самого начала Янис почувствовал какое-то незнакомое прежде чувство к этому израненному русскому парню. В силу своего характера внешне он старался ничем не выказывать своей повышенной заботы и ответственности за жизнь Павла. Но скрыть от Илги свое повышенное внимание к русскому солдату у него получалось плохо. А дочка в свои двадцать лет очень любила и уважала отца, и осуждать его поступки ей никогда даже и в голову не приходило.

Бои русской и германской армий вблизи деревни, где проживал Пульпе с дочерью, последнее время проходили с завидной регулярностью. В середине лета на подступах к Двинску, они стали еще ожесточеннее. Воюющие стороны, то наступали, отвоевывая один населенный пункт за другим, то отступали, оставляя после себя не только разрушенные деревни и села, но и брошенные в спешке боеприпасы и продовольствие. Жители окрестных деревень не без риска для жизни после таких боев выходили на опасный промысел. Но зачастую брошенные продукты были намеренно отравлены, и смерть среди местного населения от этого не была редкостью. Многие подрывались на минных полях, а некоторых настигали случайные пули, выпущенные с той или иной стороны.

Вот и Янис, уже не первый раз взяв огромную сумку, отправлялся на поиски консервов, которые уже давно стали основой на их обеденном столе. Патроны и другие боеприпасы его мало интересовали. В округе этого добра было так много, что практически ни на что полезное его нельзя было обменять. А вот питерская тушенка, которая в основном и была его целью, будь то каша, рагу, жареная говядина или баранина, ценилась у местных крестьян. Часть трофеев шла в пищу, а на другую можно было выменять одежду, обувь или иную хозяйственную утварь. А когда с тобой проживает еще и взрослая дочь, то приобрести нехитрые украшения или парфюмерию для нее на ближайших рынках, возможно было только на тушенку. Если попадалось новое обмундирование, то и его Янис охотно собирал, и приносил домой.

В тот раз, как раз в самую середину лета с ним напросилась Илга. Пульпе, ранее не приветствовавший такие дочкины поступки, в этот раз согласился взять ее с собой. Место, куда он направлялся, на его взгляд было не опасным, да и вдвоем трофеев принести можно было побольше. Уже возвращаясь домой, Янис обратил внимание на разбитую повозку, под которой лежал лицом вниз солдат. То, что это был русский, Пульпе не сомневался. Он прекрасно разбирался в военном обмундировании воюющих сторон. Видел он и австрийцев и румын, чехов и поляков, но русского солдата с его спутницей суконной шинелью, он не спутал бы ни с кем. Брошенных убитых ему доводилось видеть и раньше, а потому особого внимания на солдата не обратил. Захоронением их он никогда не занимался, боясь подхватить какую-нибудь заразу, да и вообще, брезговал и считал, что не его это дело. Вот и тогда он уже миновал изувеченную взрывом телегу, как вдруг скорее почувствовал, чем услышал чье-то дыханье.

Про себя перекрестившись, он обернулся. Кроме лежащего под телегой солдата никого не было рядом. Илга шла немного впереди и не обращала на плетущегося сзади под тяжестью найденных трофеев отца. Янис некоторое время постоял, не зная как поступить. «А вдруг солдат окажется живой? Что тогда делать? – подумал он. – Почему он здесь? Почему живой? – Янис совсем запутался в своих же вопросах, одновременно понимая, что пора уже что-то решать».

– Илга! – крикнул он в след дочке. – Илга, дочка, иди сюда! Солдат, вроде, живой.

Когда та подошла, он заявил, что забирает раненного с собой. Несмотря на уговоры Илги доставить солдата в ближайший русский госпиталь, Янис спрятав в лесу мешок с найденной провизией, взвалил раненого себе на спину и понес в сторону от русских позиций. Спустя пару часов раненный русский лежал на полатях за печью в их лесном доме.

Вчера Янис сообщил Павлу о переменах, происходящих в России. На фронте, особенно в последнее время, Гавзов много слышал о большевиках. Даже несколько раз присутствовал на митингах, организованных ими и другими странными на его взгляд людьми, называющих себя представителями Советов. Всякого рода анархисты, эсеры и меньшевики были частыми гостями на передовой. Большевика же впервые Павел увидел в день, когда после ранения вернулся на фронт. «Жаль Никифор не видит этой потехи, – подумал он. – Ну, ничего, подлатают, вернется и увидит, – улыбнулся тогда Гавзов, глядя на раскрасневшегося от своей тирады бородатого неопрятно одетого мужика». Почему-то именно такими он представлял себе этих партийцев, когда впервые услышал о них.

«Революция какая-то… Царя нет, Советы с депутатами, комитеты… теперь вот революция, что ли вместо царя? – размышлял Павел, пытаясь хоть что-то понять из происходящего в России. – И при царе воевали, и без него воевали. И сейчас война не закончилась. Надо бы к своим выбираться, а там видно будет, воевать или нет. А как воевать, когда солдаты за офицеров решают? Германец прёт. В атаку подниматься или нет, не понятно. А они в комитетах в своих все совещаются. Стыдоба. В конце концов, домой подамся. Много народу штыки в землю воткнули и по своим деревням разбрелись. А я что? Домой буду добираться. Всё одно хлеб-то сеять надо. Жить-то все одно надо, коли на свет появился. Хоть при царе, хоть при революции. Есть и пить-то, все горазды, а потому хлеб растить при любой власти необходимость будет, – наконец пришёл Павел к понятному для себя решению и успокоился».

Он не задумывался над тем, как будет отсюда выбираться. Уж где Россия и где фронт сообразить в нужный момент будет не сложно. То, что война продолжается, несмотря на происходящие в России перемены, он знал. И не только от Яниса. Почти каждый день с востока доносилось гулкое эхо от разрывавшихся снарядов. Линия фронта почти не изменилась за последние месяцы и проходила совсем рядом от деревни. Латыш время от времени рассказывал последние новости.

А вот как сказать Янису о желании вернуться к своим? Как он отнесется, как воспримет его намерение покинуть деревню? Уйти не прощаясь? Такой мысли он даже не допускал. Янис, конечно, сможет понять его. А Илга? К ней Павел тоже привязался. Он пытался не думать о других более глубоких чувствах к этой латышской девушке. Но всё равно, что-то щемило в груди. Что-то притягивало несмотря на то, что где-то там его ждет Лиза. Сама мысль о расставание с людьми, которым он обязан жизнью, доставляла Павлу страдания. На фронте проще. Ранили, в госпитале вылечили и обратно в часть. А тут не так. Всё не так.

За этими мыслями и застала его Илга. Она дотронулась рукой до его лба, случайно задев небольшой шрам, оставшийся после ранения. От прикосновения Павел чуть дернулся.

– Ой, извини. Хотела температуру потрогать, – искренне расстроилась девушка.

– Ничего страшного. Нерв, видно, задет, вот и дергает, когда касаешься раны.

– Ты прости, но шрам у тебя забавный получился. Будто курица лапой наступила, – выпучив вперед нижнюю губу, она внимательно рассматривала красный рубец. – Да, я чего пришла. Папа к ужину зовет, пойдём, – и, не дожидаясь ответа, повернулась и вышла из комнаты.

Павел проводил ее взглядом и снова попытался поймать надоедливую муху. И на этот раз муха всё-таки оказалась в его руке. Послушав, как она жужжит в зажатом кулаке, он разжал ладонь. «Может, дай Бог, и я вот также как муха, выпорхну когда-нибудь из этого дома, – с надеждой подумал он и пошел вслед за Илгой».

Пульпе сидел за столом, скрестив руки на груди. «Что-то сказать надумал, – подумал Павел». Он давно подметил за хозяином дома такую особенность в поведении. Всегда, когда Янис сидел со скрещенными руками, означало, что тот хочет сказать что-то важное. Павел стал немного понимать латышский язык, по крайней мере, в житейских ситуациях мог уже объясняться. Но, когда они говорили с Янисом на темы, не касающиеся быта, без Илги им было не обойтись. И хотя особых секретов у Яниса от дочери не было, однако присутствие Илги всё-таки накладывало отпечаток на то, что он говорил. Но сегодня он решил быть предельно откровенным. В конце концов, то, что Пульпе собирался сказать, касалось и Илги.

Янис, сначала сказал несколько слов дочери, после чего встал из-за стола, и подошёл к Павлу.

– Папа сказал, что сначала он всё скажет, а потом я тебе переведу. Так ему будет удобнее, – пояснила Илга и кивнула отцу.

Пульпе положил руку на плечо Павла, и немного помолчав, заговорил. За всё время монолога он так и не убрал руку с плеча Павла. Его речь была спокойной и размеренной. Казалось, что в словах его не было никаких эмоций, но Павел чувствовал, что Янис взволнован. Чувствовал, как слегка подрагивает его ладонь, понимал, ощущая как тот, то невольно сжимал его плечо, то слегка похлопывал, а порой поглаживал. Когда он замолчал, то убрал руку с плеча и сел на свой стул.

За столом повисла тишина. Павел, оторвал взгляд от сложенных на коленях рук, поднял голову и посмотрел на Яниса. Увидев навернувшиеся на глаза Яниса слезы, недоуменно перевел взгляд на Илгу. Девушка сидела неподвижно. Сказанное отцом ее не то, чтобы удивило. Нет, скорее поразило. Наконец, она пришла в себя и, взглянув в сторону Павла, стала говорить.

Выслушав перевод, Павел снова посмотрел на Яниса и улыбнулся.

– Я скажу о своем решении утром. Хорошо? – произнес он.

– Хорошо, – ответил Пульпе, и, не притронувшись к еде, вышел из комнаты.

Павел проснулся от того, что кто-то тряс его за плечи. Открыв глаза, увидел встревоженное лицо Илги.

– Павел, вставай! – негромко проговорила девушка. – Пошли со мной.

– Что случилось? – спросил он, слезая с полатей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Деревенское прозвище

Вернуться

2

Лежанка у печи, над помещением для хранения чего-либо (местное)

Вернуться

3

Не жирная, постная (местное)

Вернуться

4

Коридор, сени (местное)

Вернуться

5

Не трогай, не бери (местное)

Вернуться

6

Делаешь (местное)

Вернуться

7

Помещение в хлеву, куда убирался навоз от скота

Вернуться

8

Небольшое углубление на земле, оставленное от вывороченного с корнем дерева.

Вернуться

9

Тушит, гасит (местное)

Вернуться

10

Сейчас (местное)

Вернуться

11

Отремонтировать (местное)

Вернуться

12

Инструмент для расчесывания шерсти (другие названия: чёски, корзощетки и т.д.)

Вернуться

13

Милый/милая, любимый/любимая, (местное)

Вернуться

14

Название деревни

Вернуться

15

Название деревни

Вернуться

16

Приток реки Пинега (Архангельская обл.)

Вернуться

17

День осеннего равноденствии по Славянскому календарю

Вернуться

18

Название деревни в Пинежском районе Архангельской области

Вернуться

19

Печь, сложенная из камней и топящаяся по черному.

Вернуться

20

Отверстие в стене для выпуска дыма при топке изб по черному.

Вернуться

21

Использование иноверцем посуды староверов

Вернуться