Валерий Бондарев
Жизнь на рубеже тысячелетий

Глава 1. Небольшие рассказы о моей юности

Не было удачи, да неудача помогла

Долгое время я думал, что 1 августа 1966 года самый неудачный день в моей жизни.

В этот день я плохо сдал первый из пяти вступительных экзаменов в МАИ. В итоге недополученный балл на этом экзамене не дал мне возможность поступить на дневной факультет. Пришлось 6 лет учиться на инженера в МВТУ им. Баумана на вечернем отделении, что было весьма непросто. Но, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. За эти годы я понял, что инженерная профессия не для меня, а понять, что мне подойдет, удалось только к окончанию Вуза. Не знаю, что повлияло на тот мой выбор, о котором я никогда не жалел, но за полгода до защиты дипломной работы мне стал сниться мой первый урок в роли учителя. Причем каждую ночь. Почему? Не знаю. Правда, за несколько лет до этого я вел занятия исторического кружка для младших школьников в своей школе. Потом 1 год работал лаборантом в другой школе и иногда заменял заболевших учителей. Может быть, повлиял совет бывшей и очень уважаемой мной учительницы, не знаю. Наверно, все вместе взятое. Одно хорошо, отрабатывать 3 года по распределению мне не надо было, а учителей математики в школе всегда не хватало. И я стал учителем математики.

Рекомендация моей учительницы помогла (она в то время была уже заведующей РОНО). С тех прошло почти полвека, но я помню подробно события тех лет. И как же хорошо, что я совершил в тот счастливый (а не неудачный) день ту злополучную ошибку. Кстати, как раз по математике.

Мальчик в белом свитере

Очень хорошо помню тот январский вечер 1966 года. Малинский подмосковный дом культуры стал для меня тогда одним из первых мест, где надо было выступить перед местной аудиторией с песнями Арно Бабаджаняна (из репертуара Муслима Магомаева). Наша группа одиннадцатиклассников Тимирязевского района Москвы приехала в так называемый зимний лагерь комсомольского актива. Были у нас какие – то политзанятия, но был запланирован нашими руководителями и концерт для местных жителей. Я тогда неплохо пел, об этом наши руководители знали, попросили меня спеть, я не отказался. Самому хотелось. Одна была проблема – в чем выступать, вид у меня был весьма непрезентабельный. Не с чего было, жили мы весьма средне. Да и предложение было неожиданным. И вдруг один из наших ребят почти перед началом концерта предлагает мне поменяться с ним свитерами. А у него был красивый белый свитер и размер у нас был один. Он не выступал, и я очень обрадовался этому предложению. Внешний вид всегда играет важную роль, а для артиста вдвойне. Мы поменялись, и вдохновение нахлынуло необыкновенное. И это не замедлило сказаться на выступлении.

Первую песню в минорных тонах я спел хорошо, зал поаплодировал и меня понесло. Вторая песня была написана автором в ритме модного тогда твиста, что уже было определенным вызовом для того времени. Я пою, пока все хорошо, но при переходе ко второму куплету понимаю, что в порыве эмоций забыл начало второго куплета. Что оставалось делать? Танцевать твист на сцене, как – будто так и было задумано, и стараться вспомнить слова. Так я и сделал. Что было в зале – трудно описать. Наверное, на концертах «Битлз» было подобное. Краем глаза я видел, что нашей партийно-комсомольской руководительнице будет плохо. Когда я допел и дотанцевал, был обвал, грохот; в общем, полный успех.

Но и это было еще не все. Меня, как и всех ребят, в этот вечер ждал еще один весьма неожиданный и не совсем приятный подарок. Оказалось, что местная молодежь, которая и составляла большинство зала, подготовилась к нашему концерту. Причем, весьма своеобразно. Жили мы в помещении освобожденного для нас местного интерната, который был на краю поселка. И когда стали подходить к нему, нас встретила группа довольно агрессивных парней, которая почти сразу стала бить тех, кто шел впереди. Били они, кстати, наших комсомольских лидеров, и когда подошла и вторая группа наших ребят, мы не сразу даже и поняли в чем дело, за что и почему нас бьют, но бросились защищать своих. И вот тут наступил апофеоз моей славы. Драться я умел, такое время было, поэтому кому – то из местных сразу досталось, я ожидал получить сдачу, но услышал чей-то крик «Мальчика в свитере не бить». Это дал команду кто-то из местных отцов-командиров. В меня вцепились, держали и не били, но и драться не дали. Слава Богу, что все быстро закончилось, видимо хулиганы поняли, что москвичи тоже кое-что в боксе понимают.

Так закончился тот вечер полного моего «триумфа». Кстати, за танец на сцене меня ругать не стали, хотя в то время на вечерах твист на школьных вечерах был под запретом. А белые свитеры я люблю до сих пор.

Давиды и Голиафы

Много лет назад обсуждая с друзьями итоги очередной сданной нами экзаменационной сессии, мне пришла в голову мысль – написать об этом весьма непростом деле рассказ. Тогда руки до этого не дошли. Много с тех пор воды утекло, но желание рассказать о тех событиях осталось.

Учились мы в конце 60-х – начале 70-х годов в МВТУ им. Баумана. Учились и работали, но скидок нам по этому поводу в институте никто из преподавателей не делал. К старшим курсам многие из нас поняли, что профессию выбрали неверно. Почему? Причины разные, но не для обсуждения в этом рассказе. Но этот факт очень сильно повлиял на наше отношение к учебе. Главная задача теперь стала любой ценой сдать зачет или экзамен, оценка, как результат, роли не играла. Только бы получить зачет (а их каждый семестр было от 4-х до 7). Тогда ты получал право на оплаченный небольшой отпуск для сдачи экзаменов (тоже от 4 до 5). Мы, "вечерники" очень за такие отпуска бились. Без них сдать экзаменационную сессию без потерь не было никакой возможности. И вот в декабре и мае 6 лет подряд наступал первый этап боев студентов-"легковесов" (пользуясь боксерской терминологией) с "тяжеловесами"-преподавателями. Самые серьезные бойцы – «Голиафы»-профессора, обычно на прием зачетов не разменивались. Вперед здесь выступали недавние студенты – молодые преподаватели. У них почти всегда зачет получить было не очень сложно, они иногда даже входили в наше положение и условный бой заканчивался в пользу нас – «Давидов». Радоваться было конечно рано – все было впереди, наши кафедральные " Голиафы" тоже ждали своего времени, чтобы отыграться на нас по полной программе.

Серьезно подготовиться к экзамену было очень непросто: все мы работали и в процессе учебы не всегда могли посещать все лекции, семинары. Выучить же за 2-3 дня до экзамена материал целого учебника, притом подчас очень сложного, в полном объеме не представлялось возможным. Готовились мы все по-разному, кто шпаргалки писал, кто учебник резал для изготовления шпаргалок, кто просто с конспекта лекций на экзамене планировал списывать. А кто-то даже учебник приносил на экзамен. Пронесет, если повезет. В общем, каждый "Давид" свою пращу готовил сам. Понятно, что все мы должны были изучить своего будущего "Голиафа", чтобы выйти из боя с минимальными потерями. Цель уйти с экзамена без "хвоста", с 3-мя "хвостами отчисляли безжалостно, даже с 5 курса. А в армию идти на 3 года не хотелось, потом восстанавливаться, только к 27 – 30 годам будешь с дипломом. Если будешь?!

На всю жизнь запомнил свой самый тяжелый бой с одним из профессоров – «Голиафом». Он меня невзлюбил еще за год до этого экзамена, в предыдущем триместре оставил меня с "хвостом", который потом помог ликвидировать ассистент кафедры. Он вел у нас по данному предмету семинары и имел право принять у меня пересдачу. И вот подошел срок расплаты и тот же "Голиаф" не только сам не принял у меня зачет, но и своего нового ассистента предупредил о том, что меня надо выставить из института, экзамена не принимать. Даже от группы этого не скрывал. Идти жаловаться, к кому-то обращаться было бессмысленно. В последний момент я чудом сдал зачет по новому предмету сжалившемуся ассистенту, который за 2 месяца до этого принял у меня старый «хвост». Через 2 недели я пошел сдавать злополучный экзамен моему старому «врагу» – «Голиафу». Слыл он самым жестоким педагогом, не знающим жалости, и очень злопамятным. Надо сказать, что в те далекие времена ни подкупить, ни напугать никого из профессоров было невозможно. По крайней мере, я об этом никогда не слышал и никому из нас это и в голову не приходило.

У меня были подробные шпаргалки по всем вопросам предмета, в материале я тоже тогда неплохо разобрался. Было понятно, что, если профессор «Голиаф» захочет затоптать, уничтожить студента «Давида», он это все равно сделает с легкостью. Я шел почти на верную «смерть». Но надо всегда рассчитывать на лучшее! И готовиться к нему, приближать победу. В роли моей пращи, как у Давида, была большая и плотная повязка на левой руке, висящей на перевязи. Я был, как раненый боец, идущий на амбразуру. В повязке под бинтом были шпоры. Взяв билет, я сел на первую парту, прямо перед "Голиафом" и не спеша, у него на глазах, списал весь необходимый материал. Записи шпаргалки были видны мне через бинт, но стороны заметны не были. Закончив работу, я стал ждать счастливый случай, которого просто не должно было быть. Но, в хорошее будущее надо всегда верить до конца.

И счастье снова улыбнулось мне. Оно явилось в лице все того же ассистента – моего спасителя в прошлом учебном году. Он вошел в аудиторию со словами, обращенными к моим будущим палачам, не надо ли им помочь принять у студентов экзамен. Те, естественно согласились, никому не хочется сидеть до вечера, а тут добровольный помощник. На вопрос ассистента, о том, кто готов отвечать, само собой меня никто опередить не смог. Предупреждать моего спасителя, что меня надо завалить, «Голиафы» не стали. Это было бы слишком. Я сдал ему экзамен на "4" и, не веря своему счастью, вышел из аудитории и стал обсуждать происшедшее со своим другом, ждавшим меня. Вслед за мной из аудитории вышел покурить и мой "Голиаф".

Много лет прошло, но я помню то чувство победы, которое меня обуревало. Я знал, что с этим «Голиафом» я уже не встречусь на экзамене, и медленно у него на глазах развязал и снял повязку с руки. Помню выражение его лица. Мне даже жалко его стало… Полвека я работаю в образовании, но тот день запомнил на всю жизнь.

Я никогда в своей работе потом не стремился ни на минуту стать "Голиафом" и поставить своих учеников в позицию "Давидов". А мой тогдашний спаситель стал заведовать той кафедрой, которую в разное время мы с ним закончили.

Глава 2. Вся жизнь – борьба!

За что боролся?!

За окном дождь.

Он идет уже не один день и мне кажется, что ничего кроме него больше быть не может и не будет никогда.

В такую погоду почему-то чаще в голову приходят мысли о бренности всего сущего, о том, зачем ты живешь, и что вообще представляешь собой на этом свете. Как говорится, интеллигентские прибамбасы, вой стареющего и не желающего поддаваться этому неизбежному процессу мужчины 50-ти с гаком лет. В голову все чаще приходят мысли: а все ли было в твоей жизни так, как хотелось, как мечталось в те далекие 16-17, на аллеях зимнего Тимирязевского парка, вместе с закадычным другом, Сашей. Прошло 40 лет, забылись детали наших дискуссий, споров, рассуждений о жизни вообще и своем будущем в частности, но главное все – таки осталось – убежденность, что жизнь будет прожита не зря, будет интересна, счастлива и, что самое главное, твои успехи обязательно будут неотделимы от достижений твоей Родины. Прямо по Николаю Островскому: “ Жизнь надо прожить так, чтобы не было мучительно больно …”. Причем говорили мы это друг другу один на один, не на собраниях и митингах, говорили от души, как думали, как чувствовали. Самое теперь для меня, человека, много лет занимающегося проблемой выбора жизненного и профессионального пути молодежью, интересное то, что для нас тогда кем мы будем, как сложится, как сейчас говорят карьера, было почти неважно, мы об этом даже не задумывались.

Говорили о любви, обсуждали достоинства и недостатки своих подруг, мечтали, что вот наступит тот день, когда ты ее, одну единственную встретишь и …

Нельзя сказать, что были совсем уж мечтателями – бессребрениками. К тому времени и я, и Саша на себе, как большинство семей одноклассников, ощутили “сиротство, как блаженство” и надеялись, что так, как наши родители, бедно жить уже не будем. Но о многом в этом плане и не мечталось. Зарплата в 250-300 р. казалось уже немалой. Но с будущей профессией это совсем или почти совсем как-то не связывалось. Что это было: наивность, глупость, незнание жизни или еще что-то, теперь уже и трудно вспомнить и до конца понять, да, наверное, и не главное все это, в конце концов. Наверное, всего понемногу. Однако прошли годы, уже очень многое позади, а отношение к деньгам, как к средству, необходимому для более – менее устроенной жизни, а не как к цели, единственной и желанной, осталось теперь уже на всю оставшуюся. Хорошо это или плохо? Для кого как, судить других не берусь, мне их, рублей, или сейчас “У.Е.”, кровно заработанных, как-то всегда хватало. Вот, правда, не всех моих жен это устраивало. Но не об этом речь.

“Выстроить” свою жизнь, как по лекалу, раскроенному родителями, педагогами или еще кем-либо, редко кому удается, да и счастлив ли тот, чья жизнь устроена по чужому, пусть и идеальному, образцу? Наверное, да, хотя такие люди лично мне не встречались. Безусловно, на свете есть те, кому необходимо постоянно опираться на чье – либо плечо, существовать, не принимая самостоятельно решений ни по одному более – менее важному поводу. Но я к таким людям себя никогда не относил. Так сложилась жизнь, что уже в юности я был уверен, что буду добиваться всего сам, помощь, если у кого – либо, и попрошу, то только у близких людей и только в самом крайнем случае. Жалеть о таком решении не пришлось, хотя и попав однажды в “партийные” жернова еле – еле из них выбрался. Много лет прошло с того времени, но до сих пор задаю себе вопрос: правильно ли тогда поступил, не покривил ли душой, не струсил ли?

За долгие годы прошел внутренний, психологический путь от романтика, верящего в искренность человеческих отношений, до прагматика – реалиста, знающего цену клятвам и заклинаниям, как властных структур, так и просто всех своих окружающих. Давно доверяю только самым родным, проверенным годами и совместными испытаниями, людям. Казалось бы, романтические шоры давно с глаз моих упали, но все равно и теперь задаю себе тот же вопрос, что и почти 20 лет назад: “ Прав ли был тогда, на том партийном судилище?”.

Как сейчас помню тот разговор в кабинете директора оборонного НИИ, знаменитого в те годы штатского генерала. В этом институте мне пришлось числиться по штату и состоять на партучете (как тогда говорили быть “подснежником”). С этого разговора, закончившимся открытым столкновением, все и началось.

В советское время “подснежников” было немало, и, если их брали на работу, то подразумевалось, что это необходимо для каких-то целей, подчас невидимых для внешнего глаза. Так и в моем случае. До поры, до времени все было нормально. Все было бы и дальше, наверное, хорошо, если бы знал этот человек мой характер и пошел бы на компромисс со мной в том вопросе, который и слишком принципиальным назвать нельзя. Причем и тогда я это понимал. Но очень уж обидно стало. Отнесся этот директор с его подсказчиками ко мне, как к мальчишке. Приняв закулисное решение, не то, что не посоветовались, даже в известность о том, что собрались сделать, причем не столько со мной, сколько с делом моим, за которым судьбы других людей стояли, не поставили. Это я потом понял, что с “подснежниками” они так всегда работали и, по-другому ту ситуацию даже и не рассматривали. Тем более имея, на всякий случай, ах, как он им подвернулся удачно тот “компромат” на меня. “Компромат” – коллективная ложь, написанная одной и подписанная еще несколькими моими сотрудницами, прекрасно знающими об этом. До сих пор не знаю – сами они до этого додумались или кто надоумил написать, пока я был в отпуске, в конечном итоге и не очень это было важно. И тогда, и теперь меня это волновало только вначале, когда я об этом узнал. О подлости человеческой, о предательстве мне уже было неплохо известно, причем не понаслышке. Хорошего моего старшего друга примерно в тоже время и примерно также начали травить и довели-таки до третьего инфаркта.

Однако их наветы были мне смешны, заведомая ложь была ясна, и я был убежден, что она видна будет всем, кто захочет в этом разобраться. И вот здесь и началось самое интересное. Это сейчас, через много лет смотрю я на то, что тогда произошло, с внутренней усмешкой. А в то время было совсем не до смеха.

Как-то очень быстро, почти для меня незаметно, все окружающие, и имеющие какое – либо отношение к той ситуации поделились на 3 лагеря: клеветников, злопыхателей (про них было все относительно ясно); сочувствующих мне друзей и просто честных и объективно оценивающих то, что произошло людей, и созерцателей, которых как всегда было больше всего и которые, по привычке, впитанной видимо с молоком матери, считали, что лучше ни во что не вмешиваться – целее будешь. Сколько бы лет не прошло с тех пор навсегда запомню порядочность и смелость людей, вставших рядом в то трудное время. Давно простил тех, кто предал и ударил в спину, никакой пользы для себя они не извлекли и практически все, в той или иной степени, расплатились за ту подлость. Труднее мне, оказалось, жить потом рядом с теми, кто тогда мог бы встать рядом, да не встал, просто смолчал, когда можно и нужно было высказать свою объективную точку зрения. Просто сказать публично, что все, что написано в доносе – ложь, а те, кто её написал – лжецы. Увы, далеко не у всех нашлось для этого поступка мужество. Видимо сидящий в подкорке, в подсознании нашем, страх парализует волю именно в тот момент, когда надо дать отпор всякой нечисти. Я не судья этим людям, некоторые из них до сих пор мои хорошие знакомые. Да и как я могу судить их за молчание, за уход от поддержки в той ситуации, когда сам не смог по – настоящему ответить обидчикам, так называемым судьям, решавших мою судьбу. Бывает, наверное, в жизни каждого человека момент истины, когда он должен в течение одного дня, иногда часа, а иногда и мгновения, принять решение, от которого будет зависеть потом вся его жизнь, репутация, профессиональное будущее, как сейчас говорят – карьера. В какой момент это происходит сам человек не всегда сразу и понимает. Иногда жизнь проживает, а так и не понимает, где и когда он сам себе потерял или нашел. У бывших фронтовиков эти мгновения чаще всего пришлись на войну, поэтому они и вспоминают её так часто и скорее со светлыми чувствами, хотя крови и ужасов там было вдоволь. Но там было ясно: вот впереди враг – или ты его, или он тебя.

Наверное, не все и там было так просто, но в открытом бою враг виднее.

А мне тогда надо было сделать выбор. Можно было поставить крест на той самой проклятой, но очень мне тогда казавшейся важной, карьере, рассказав всем и вся то, о чем знало всего несколько человек, присутствовавших на разговоре – моем разносе в директорском кабинете НИИ. Можно было смолчать о нем и попытаться оправдаться перед обвинениями, доказать всем то, что для меня было очевидно. Но, как оказалось, тем, чьими руками меня пытались поставить на место – людям, которым моя “подснежниковая”, если так можно выразиться, а для этой организации просто непрофильная деятельность была непонятна, да и неинтересна; доказать за те 5 минут, что мне дали на объяснения, было просто ничего нельзя. Это прекрасно знали те партийные функционеры, кто подготовил эту расправу. Кстати, они очень неплохо всегда разбирались не столько в людях, сколько в их слабостях, низменных страстях, чаще всего точно знали на какие слабые струны человека надо нажать. Подозреваю, что и меня они к тому моменту успели изучить, и почти уверены были, что смолчу про то, что знал о готовящейся расправе задолго до неё, что не расскажу никому публично, как мне в лицо было сказано: “Ты забыл, где ты числишься и на партучете стоишь. Чем ты там занимаешься нам наплевать, а вот за то, что ты посмел нам помешать, ты ответишь. Тем более у нас на тебя “сигнал” есть”.

Они прекрасно понимали, что выбор мой в тот момент был почти очевиден: попытаться оправдаться (хотя и понимал я, что вряд ли удастся это). Ставить под очевидный удар профессиональную карьеру, которая тогда в моей довольно новой и специфической еще сфере, считалась весьма успешной, было, как мне казалось, нельзя. Близкая защита диссертации и связанная с ней возможность заниматься тем делом, к которому довольно уверенно шел все последние годы, поставили меня в ситуацию почти безвыходную. Кстати и перспектива неплохой зарплаты тоже играла немаловажную роль.

И все-таки выбор был! А я смолчал. Попытку доказать, что ты не верблюд нельзя считать оправданием. Ни перед собой, ни перед людьми. Понял я это не сразу, а несколько позже, когда через несколько лет ценой невероятных усилий получил диплом кандидата наук, держал в руках свою книгу, вышедшую для того времени немалым тиражом и почти сразу раскупленную.

Причем усилий скорее психологических, чем профессиональных. Приходилось доказывать уже новым коллегам по работе, еще не знающим тебя, что ты не человек с клеймом. Сегодня тем, кто не жил в то время, трудно представить себе, как было непросто работать с вынесенным где-то и когда-то партийным выговором. Подразумевалось, что ни за что у нас не наказывают. 37 год у многих в памяти, даже, если они и не жили в то время.

Прошли годы, и взыскание, вынесенное мне по партийной линии за придуманные кем-то грехи, было снято. И должность, и зарплата тоже уже соответствовали когда-то намеченным планам. При этом как-то так совпало, что все это “счастье” свалилось на меня почти одновременно. А счастья-то и не было! Была только невероятная душевная боль, пустота и мысль о том, что жизнь закончена, и дальше жить не стоит.

Спасением моим оказалось то, что я, наконец, понял, что жизнь не состоит только из одной работы, а моя дочь была для меня не менее, но, может быть, и тогда, да и ранее, уже более важной составляющей бытия, чем профессиональная деятельность. Заботы о ней, её взросление стали на годы спасением для души, тем бальзамом, который затянул те раны.

Прошли годы, выросла и стала самостоятельной и, по-моему, довольно самодостаточной, дочь, но та же мысль продолжает временами будоражить душу: а что было бы, если бы в тот день и час я сказал им всем всё, что о них думаю?

К финишу приближается моя профессиональная деятельность, хотя он может быть и весьма далек. Ну, тут уж, как Бог даст. Попытки найти ответ на периодически мучающий вопрос приводят к мысли, что все на свете имеет свой, далеко не всегда доступный человеку, смысл. Что все, что не делается – все к лучшему. Психологически себя защитить, успокоить, за долгие годы я научился. А за окном снова пошел дождь.

Белая ворона

1 марта. Вчера, возвращаясь с работы, увидел в стае воробьев странного белого, даже не очень-то и на воробья похожего, самца. Как будто белой пудрой обсыпанные перья, почти не виден «галстучек», и при всей его не похожести на остальных птичек – невеличек, что-то неуловимо оригинальное, необычное было во всем его облике. Шумная стайка как всегда деловито перелетала с места на место в поисках корма, но воробей – альбинос был в ней явно случаен. На птицу, безусловно, обращали внимание все сотрапезники, и было заметно, что корм ему явно достается в гораздо большей борьбе, чем другим. Почти каждая крошка доставалась с боем, писку было столько, что даже некоторые прохожие останавливались и смотрели на воробьиные бои. Несколько человек спросили – не знаю ли я, что это за птичка? Узнав, что это воробей – альбинос, некоторое время с любопытством наблюдали за ним. Но, увы, крошки, которыми кормились птицы, закончились, и стайка переместилась на какое – то новое, только им известное место.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.