Марина Стекольникова
Коммунальная на Социалистической

© Стекольникова М. Б., текст, 2022

© Завалишин А. В., иллюстрации, 2022

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2022

© ИП Соседко М. В., издание, 2022

«Смеётся рок над человеческой судьбой…»

Кто жил во времена СССР, наверняка помнит многочисленные коммунальные квартиры, раскиданные по всем городам страны. Кого в них только не встречалось! И простые работяги, и интеллигенты всех формаций, и даже поэты с тонкой душевной организацией вынуждены были сосуществовать бок о бок с остальными, находя какой-никакой компромисс между собственными привычками и привычками ближнего своего. Марина Стекольникова свою книгу «Коммунальная на Социалистической» посвятила добрососедству и человечности, которая проявляется в позитивном отношении друг к другу и особенно заметна, когда люди оказываются заключены в общее ограниченное пространство.

Марина – искусствовед, писатель, фотохудожник. Автор статей о современном искусстве и современной прозы. Родилась в 1962 году. Окончила ЛГПИ им. А. И. Герцена (1985), ИЖСА им. И. Е. Репина АХ (1993). Пишет книги с 2017 года. Книга «Коммунальная на Социалистической» является второй из серии «Дом на Загородном».

В основу произведения писательница положила принцип, некогда провозглашённый мыслителем и революционером Михаилом Александровичем Бакуниным: «Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого». Он был превращён в яркий, запоминающийся сюжет о жизни Ленинграда в семидесятые годы со всеми её радостями, гадостями, подвохами, надеждами, принципами. Удачно подобранное название сразу оповещает читателя об эпохе, когда развиваются события, и о месте действия, но едва ли позволяет угадать жанр книги. Да и нет никакого конкретного жанра. Есть смешение нескольких литературных направлений, которые, как жильцы в той самой коммуналке, должны уживаться по-добрососедски. И, надо признать, делают они это гармонично. Жизненная драма, исторический роман (да-да, советский период сам по себе давно история, а Елизавета Марковна, старшая из жилиц выбранной автором квартиры, и о более ранних событиях вспоминает и в мыслях, и на словах), мистика (иначе куда девать говорящую кошку?). И это не полный список. Иногда в книге проскальзывает что-то от детектива и даже триллера, так загадочны обстоятельства, настолько сильно напряжение. И, конечно, не стоит игнорировать иронию, присущую Марине Стекольниковой. Её повествование лёгкое, воздушное, порой ностальгическое, частенько дополняется юмором, обжигает огоньком, меткими фразами подчёркивает странные, нехорошие, довольно утрированные качества героев и особенности общества.

Но о чём же, собственно, эта книга? Начало ставит в тупик. Писательница рассказывает, причём более чем подробно, о каждом жильце большой квартиры, делая акценты на их привычках, манере себя вести, особенностях мировосприятия. Перед читателем чередой проносятся лица. Кто такие эти незнакомцы? Зачем их так много? К чему столько деталей? Вопросы не успевают до конца сформироваться в голове, когда ситуация проясняется и становится ясно, что Марина Стекольникова не просто решила без всякой цели поболтать о людях и судьбах, а действовала по чёткому плану, который вырисовывался у неё перед глазами. И для его реализации важно было всё: кто в какое время просыпается, что делает по утрам, когда выходит на работу и далее по списку. Даже старые незакрывающиеся ворота во двор, пропадающие время от времени спичечные коробки, неполадки со светом и выбрасываемые из помещения магазина напротив пустые ящики имеют значение. А почему?

Да потому что: «Иначнётся новая жизнь… Один ящик будет производить меньше шума. Тот, кого будил двойной стук, будет спать дольше, опоздает на работу, не выполнит вовремя что-нибудь важное, и сложится новая цепь событий…

Порою из-за ерунды такой смеётся рок над человеческой судьбой…» Философские мысли одного из основных персонажей, пожилой поэтессы Елизаветы Марковны, предвосхищают события и эмоционально готовят к ним читателя. Он начинает догадываться, что упомянутый старушкой рок уже решил немного посмеяться, разнообразить рутину рядовой коммуналки, добавить красок в повседневность и помочь жильцам узнать себя и своих соседей с новой стороны. А потому логичным воспринимается продолжение, пусть и выраженное в форме ощущений героини: что-то в их квартире не так. Неспроста не заиграло радио в одной из комнат, отчего её обитатели дружно проспали. Не просто так моргает свет на кухне. Есть что-то странное в исчезновении спичечных коробков. А что за перестукивание и шёпот слышала поэтесса? Неужто примерещилось? И вот человек с книгой в руках уже замер, предвкушая тайну, интригу, неожиданность.

Повествование, подобно ветру, летит навстречу неизвестности, и количество странностей увеличивается в геометрической прогрессии. К месту всё: и неожиданные визитёры, и нестандартное поведение жильцов, казалось бы закостеневших в своих привычках, и, конечно, внезапное исчезновение одного из них. И кошка, конечно же, кошка. Этот персонаж совершенно необходим и является изюминкой того фарса, что разыгрывается на страницах и до поры не находит объяснения, а потом окончательно теряет связь с реальностью, ставя в тупик и героев, и тех, кто за ними наблюдает, стараясь сохранить крупицы здравого смысла в общей атмосфере иллюзорно-фантастического безумия: «Давайте фантастику, мистику и всякие сказки про “шишков” оставим в покое. Ростислава Петровича инопланетяне не похищали. Наши продукты – тоже».

Ну а потом только интереснее. Ни разу до самого конца Марина Стекольникова не утрачивает главного – драйва.

Она влюблена в свою историю, живёт в ней, наслаждается каждым мигом и готовит массу сюрпризов, о которых и не думалось. Каких? Лучше выяснить самостоятельно, чтобы не перебивать спойлерами аппетит к чтению. Нужно лишь перелистнуть страницу и начать утро с Елизаветой Марковной.

________

Машенька, времена страшные. Отца пока не тронули, но я за него очень боюсь. Я вот тут принесла… Тайком от него, понимаешь? Он, наивный, думает, что у них рука не поднимется. Какое там, не поднимется. Машенька… Разграбят всё, и его… могут…

– Мамочка, может быть, обойдётся? Большевики – они же за народ, а народ всегда священников уважал. А уж папу-то! Его же прихожане вон как любят!

– Милая моя, девочка моя. Они церкви рушат. Декрет какой-то выдумали. Грузинский приход закрыли. Привёл же господь дожить до такого. Ох… Ты спрячь пока. Это ценность большая. Я вот закрыла-завязала как могла. Вас с мужем и детками они, скорее всего, не тронут. Марк им нужен. Переждём. А там… Как господь даст…

* * *

Квартира всеми окнами смотрела во двор-колодец. На самом деле двор был не из самых маленьких или узких, просто так повелось среди жильцов – называть его колодцем. Двор был пуст, только в подворотне стояли мусорные баки, к которым по вечерам стекалась компания окрестных котов. Любовь мохнатого племени именно к этой помойке объяснялась просто: в доме находился продовольственный магазин, благодаря которому можно было поживиться чем-нибудь вкусным, вроде рыбьих хвостов, а если повезёт, даже слегка подтухшими субпродуктами. Котов периодически гоняла дворничиха Галина, да и то только когда они устраивали свару, нарушая общественный покой. В целом же все относились к ним терпимо, с пониманием, а некоторые пожилые дамы иной раз сами подбрасывали к бакам колбасные обрезки в качестве дополнительного лакомства оголодавшему прайду.

Двор среди прочих себе подобных выделялся двумя особенностями. Во-первых, его границы по-прежнему охраняли чугунные ворота с калиткой, от которых в Ленинграде стали массово избавляться в шестидесятые годы. Калитку, правда, никто уже не запирал на ночь, да и сами ворота давно не закрывались, хотя мужественно пытались сохранять неприступный вид. Во-вторых, в его дальнем конце находилась задняя дверь упомянутого магазина, выходившая на небольшое крыльцо. С этого крыльца каждое утро ровно в семь часов чья-то невидимая рука выбрасывала два ящика. И без того громкий деревянный стук, многократно отражённый от стен, усиливался, прокатывался по узкому пространству, разбивался на мелкую дробь и резко стихал, унося с собой остатки чужих сновидений. Что это было за ритуальное действие, для всех было загадкой.

Коты, ворота и ящики были, казалось, той константой, которая подтверждала стабильность однажды установленного порядка, царившего как во всём доме, так и в каждой квартире. Квартиры преимущественно были коммунальными. А коммунальное проживание влекло за собой… В общем, несть числа коллизиям, возникающим в человеческих сообществах. Этой весной череда странных событий прокатилась по Квартире номер семнадцать, нарушив размеренность существования её обитателей.

* * *

Елизавета Марковна Вольская обычно просыпалась рано. Она любила в предрассветные часы лежать, слушать тишину, размышлять или перебирать гладкие тёплые бусины чёток-воспоминаний. Тишина никогда не бывала абсолютной. Квартиру наполняли звуки. Настоящее уступало место прошлому. Поскрипывали половицы под ногами давно ушедших постояльцев, за стенами раздавались неясные шорохи, невнятный шёпот. Иногда из кухни доносилось тихое позвякивание и мерный стук капающей из неплотно закрытого крана воды. Чаще всего память вызывала из прошлого, а может быть, из подсознания, события давно ушедшей юности.

Вот жизнерадостная студентка филфака Лиза торопится на своё первое свидание, а её младший братец, вредный Серёжка, прячет, как потом выясняется, в этот самый, до сих пор сохранившийся буфет её любимую сумочку. Без этой сумочки ей ну никак нельзя выйти из дома. Она сердится. За неё вступается мама. Побеждённый Серёжка вынимает спрятанное, но сразу не отдаёт. Начинается беготня вокруг стола. Братец хохочет. Лиза всё ещё сердится, но смех так заразителен, что она начинает улыбаться. Серёжка корчит рожи. И вот они хохочут уже втроём. Совершенно невозможно злиться на этого оболтуса. На свидание она опаздывает – ну и что? Тот, кто любит, умеет ждать…

А вот они с Серёжей уже совсем взрослые. Лизе двадцать семь, она начинающий литератор, пишет стихи. Брату двадцать два, он студент, филолог-германист, будущий переводчик. Впервые в жизни без родителей, впервые в жизни на Чёрном море, в Балаклаве. Ослепляющее солнце, сияющие волны – восторг. Тогда… Да, именно тогда она познакомилась… Нет, не так… Встретила свою первую и единственную настоящую любовь. Красавец, а как же иначе, Иван был эпроновцем. Он буквально сразил Лизу мужественной внешностью и покорил морской романтикой. Он был так не похож на её сокурсников, да и на всё её окружение… Нет, нет, нет… Эти мысли под запретом. Вольская всю жизнь изживала их, старалась стереть, забыть всё, что было связано с этим человеком. Это ей почти удалось. Она годами не вспоминала то лето, но иногда, вот так, как сегодня, оно вдруг всплывало, и становилось горько, невыносимо… Нет…

Память – странное созданье,
То поманит, то обманет,
То напомнит о потерях,
В пустоту заставит верить…

Елизавета Марковна, последняя из рода Вольских и самая старшая из жильцов коммунальной Квартиры номер семнадцать, была профессиональным поэтом. Стихи она писала, сколько себя помнила. Свой первый и, как она кокетливо утверждала в одном из многочисленных интервью, единственный шедевр она создала в пятилетием возрасте. В семье маленькой Лизы были приняты интеллектуальные игры, одной из которых считалось «рифмование», сопровождавшееся, как правило, шутками, смехом, а то и откровенным баловством. Кто-нибудь начинал: «Я вышел в поле за ромашками…», а кто-нибудь, как правило, из детей, желая отличиться в качестве заправского юмориста, радостно подхватывал: «Там кувырнулся вверх тормашками…» Весёлое было время – детство. По воспоминаниям, Лизе очень хотелось написать что-нибудь «красивое». И однажды она выдала несколько строчек, приведших в восторг её родителей, тут же записавших для потомков нетленные вирши:

Сплелись деревья в тишине,
Погас последний луч,
Последний свет в чужом окне,
В зеркальной глади луж…

Поэзия была её сутью и хлебом, принесла ей известность и членство в Союзе писателей. Однажды Елизавета Марковна даже получила государственную премию за цикл, посвящённый Великой Отечественной войне. Но… В жизни всегда присутствует какое-нибудь «но», как правило, со знаком минус. В юности Лиза, помимо способности незаурядно мыслить, обладала весьма привлекательной внешностью и мощным темпераментом. Чтобы успешно творить, ей требовалось постоянно находиться в состоянии влюблённости, что она и осуществляла, плавно перемещаясь из романа в роман без особого ущерба для нервной системы. С возрастом её красота не меркла, а лишь видоизменялась.

Поклонники и поэтические сборники ритмично чередовались многие годы. В результате пресловутое «но» вполне закономерно проявилось для Лизы-Елизаветы в том, что, состоявшись на профессиональном поприще, она лишила себя семейного счастья. Постарев, она не утратила живости ума и как-то незаметно смирилась с одиночеством. Творческое волнение сменилось философским спокойствием. Она пристрастилась слушать тишину, которая когда-то определила её будущее, сделав из неё поэта.

Елизавета Марковна лежала, погрузившись в свои мысли и подспудно ожидая ежеутреннего деревянного стука, как сигнала о том, что можно встать и заняться рутинными пенсионерскими делами, другими словами, прожить ещё один день, похожий на все остальные. Стихи, как свои, так и чужие, её больше не волновали. Никому не дано точно знать, «что день грядущий нам готовит»…

* * *

В соседней комнате, самой маленькой и расположенной ближе всех к входной двери, досматривало сны семейство Митиных, состоявшее из четырёх человек. Никого из них стук ящиков никогда не тревожил. Они полагались на будильник и «Пионерскую зорьку». То есть взрослых поднимал будильник, а под «Пионерскую зорьку» были вынуждены выбираться из постелей, умываться холодной водой, завтракать кашей, чаще всего манной, двое заспанных отпрысков. Как же они ненавидели доносившееся из радиоприёмника в семь сорок утра: «Татата-ТАМ-та-ТАМ! – и дальше противным звонким голоском активиста-отличника: – Здравствуйте, ребята! Слушайте…» Бр-р-р! Но что же делать, на работу идти надо, в школу идти обязательно надо.

Митины когда-то въехали на свои весьма скромные десять метров, как они думали, ненадолго. Однако, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное. Они стояли в очереди на отдельную квартиру. Стояли и стояли. А дети росли. Места на всех катастрофически не хватало. Митины скрипели зубами и терпели, понимая, что вариантов нет. Вернее, вариантов было два, равных по степени безнадёжности: дожидаться своей очереди либо копить деньги на кооперативную квартиру. Правда, был ещё третий, но совсем уж фантастический – довести количество потомков до десяти, получить медаль «Мать-героиня» и первоочередное право на улучшение жилищных условий. Но быстро такие дела не делаются, так что шансы во всех трёх случаях были равны.

Как правило, первым из квартиры выбегал отец семейства Ростислав Петрович. Стройный привлекательный брюнет с благородной посадкой головы, правильными чертами лица, он с юных лет нравился прекрасной половине человечества, правда, преимущественно старшего возраста, и вызывал антипатию у изрядной доли ровесников мужского пола, которые звериным нюхом чуяли в нём конкурента. И были не правы. В основном спокойный, рассудительный Ростислав был однолюбом, а все его устремления были связаны с работой. Красивых женщин он, конечно, замечал, компании их не чурался, но не проявлял к ним никакого гендерного интереса. К его недостаткам относилась несобранность, из-за которой над Митиным-старшим тяготел рок всех опаздывающих. В какое бы время он ни вставал, ему никак не удавалось оказаться на рабочем месте до звонка. Даже если он выходил из дома заранее, что-нибудь обязательно случалось по дороге, например ломался троллейбус. Если по дороге ничего не случалось, то уже у дверей родного НИИ Ростислав вспоминал об оставленных дома необходимых именно сегодня бумагах, возвращался и… В НИИ подобное поведение не одобрялось, бедный инженер был вынужден писать объяснительные записки, отчего затем страдать морально и материально.

Вслед за отцом в школу отправлялись близнецы, тринадцатилетние Володя и Лара, похожие друг на друга и на родителей как зеркальные отражения. Выходили они через чёрный ход и, пересекая двор, оборачивались, чтобы помахать руками матери, наблюдавшей за ними из кухонного окна. Детьми они были воспитанными, но, что называется, себе науме. Подчиняясь родительской воле, они при всяком удобном случае стремились поступать в соответствии с собственным пониманием момента и собственными желаниями. Словом, внешне «чистые ангелы», характеры они имели своевольные, но при желании могли быть и покладистыми. Фантазии им было не занимать, поэтому отцу и матери приходилось посещать школу с завидной регулярностью, чтобы в очередной раз выслушивать стенания классного руководителя по поводу «антиобщественного поведения не в меру активных подростков». Учились «активные подростки» отлично, уже два года посещали кружок любителей физики и даже занимались кое-какой пионерской деятельностью, поэтому многое им всё-таки прощалось.

Их мать, Нинель Виленовна, натуральная блондинка с миловидным лицом, была воспитателем в детском саду, работала сменами и два-три раза в неделю могла себе позволить никуда не торопиться, а, выпроводив любимых домочадцев, в своё удовольствие пить кофе и неспешно приводить себя в порядок. Замечательным именем она была обязана бабушке по отцовской линии, убеждённой коммунистке и бывшему секретарю партийной организации. Бабушка, руководитель по призванию, с лёгкостью могла увлечь за собой коллектив человек в двести, что уж говорить о родственниках. Назвать сына Виленом было её единоличным решением, обжалованию не подлежавшим. Немного сложнее дело обстояло с желанием дать внучке имя Нинель, поскольку строптивая невестка никак не соглашалась иметь в своей семье двух Лениных. Но победила свекровь, и в светлое будущее отправилась девочка, которую в школе охочие до прозвищ одноклассники метко окрестили вождём в квадрате. Надо отдать должное Нинели, её можно было бы назвать и вождём в кубе, так как в наследство от бабушки она получила не только оригинальное имечко, но и твёрдый характер лидера.

Под утро сон молодого организма наиболее крепок и сладок. Митины, сами того не сознавая, наслаждались минутами безмолвия и покоя, предшествующими наступлению нового беспокойного дня.

* * *

Третья комната принадлежала пожилой паре физиков, нашедших друг друга сорок лет назад на первом курсе Политехнического института, где им посчастливилось слушать лекции самого Абрама Иоффе. Он был теоретиком, постоянно писавшим научные статьи, она – практиком, подкреплявшим выкладки мужа экспериментально. Этот замечательный тандем, который друзья именовали исключительно по фамилии Шуриками, как-то незаметно, между делом удвоился. Увлечённость работой ни в коей мере не помешала Михаилу Семёновичу и Светлане Ивановне Шурикам обзавестись сыном Николаем, вырастить его, выучить и женить. Сын пошёл по стопам родителей во всех отношениях. Он тоже закончил Политех, тоже встретил будущую жену на первом курсе и стал физиком-теоретиком, которого во всём поддерживала супруга Наталья, физик-практик. Правда, дети, получив дипломы, отправились по распределению в Мурманск, где в результате и остались, похоже, навсегда. Дело в том, что мало кто из уехавших на Север возвращался в родные края. Люди быстро привыкали к достойным финансовым вливаниям, именовавшимся «северными». Поначалу им казалось, что можно несколько лет поработать, накопить денег и перебраться в места, более комфортные для жизни. Но за несколькими годами следовало ещё несколько, потом ещё. Северяне-неофиты покупали кооперативные квартиры, владели «Жигулями» последних моделей, а то и личными «Волгами», проводили отпуска, как правило, где-нибудь на юге. Лишиться достигнутого благополучия им казалось уже невозможным. Словом, они попадали в замкнутый круг. В такой круг попали и младшие Шурики, раз в год навещавшие родителей и раз в год принимавшие их у себя. Иногда, когда совпадали отпуска, семья в полном составе улетала куда-нибудь на Чёрное или Азовское море.

В настоящий момент Шурики как раз гостили у детей, поэтому третья комната в коммунальной Квартире пустовала.

* * *

Зато в четвёртой комнате заливисто храпели трое: отец, мать и дочь Пичужкины. Вернее, храпели только двое старших, а третья, младшая, слегка посапывала. Сон их был глубок и крепок. Их не волновали ни ящики, ни будильники. Родители по многолетней привычке дружно просыпались в шесть часов утра под звуки гимна из радиоприёмника, а дочери разрешалось поспать ещё пятнадцать минут, которых хватало на то, чтобы взрослые представители семейства оделись и умылись.

Лев Эдуардович Пичужкин, в прошлом кадровый офицер, начинавший свою карьеру в одном из гарнизонов далёкого Казахстана, закончил её в одном из ленинградских военных представительств. Став военным пенсионером в сорок два года, он не растерялся и вступил в новую жизнь бухгалтером небольшого стола заказов, что очень помогало его семье регулярно наполнять холодильник деликатесами. В полном соответствии с именем Лев Эдуардович имел сильный взрывной характер, но в то же время был незлобив и отходчив. О его внешних данных позаботилась фамилия. Небольшого роста, несколько субтильного телосложения, но физически крепкий, он относился к той категории мужчин, кого называют «сушёный Геракл». Лысеющий блондин, Пичужкин совершал ошибку всех, кто рано расстаётся с волосами, – зачёсывал прядки на лысину, стараясь скрыть свой «ужасный недостаток». Это вызывало снисходительные улыбки окружающих. Лев всё понимал, страдал, но поделать с собой ничего не мог. В глазах друзей и сослуживцев отсутствие у Лёвы густой шевелюры и наличие не особенно выразительного лица с успехом компенсировались неординарными умственными способностями и широтой души. Новоявленный бухгалтер до самозабвения любил три вещи: жену, дочь и кулинарию. Драгоценную Раечку он готов был носить на руках, девятилетнюю Сильвочку всячески баловал, а за разделочной доской забывал обо всём на свете. Почему он не стал поваром, одному богу известно. На коммунальной кухне он создавал кулинарные шедевры, от запаха которых у всех соседей с удвоенной силой начинал вырабатываться желудочный сок. Нежадный, хлебосольный Лев Эдуардович если уж готовил, то на Маланьину свадьбу. Съесть все блюда втроём было просто невозможно. Поэтому при появлении первых же лёгких ароматов, разносившихся по квартире, все, кто в этот момент находился дома, как коты к валерьянке, стекались в кухню в ожидании пиршества. И каждый получал от повара-кудесника лакомый кусочек. Однако творил этот виртуоз нечасто, только по вдохновению, обязательно что-нибудь особенное по собственному рецепту. Ежедневную рутинную работу выполняла всё-таки его жена с более приземлёнными представлениями о вкусе и пользе завтраков-обедов-ужинов.

В отличие от мужа Раиса Лаврентьевна была статной, высокой, с копной густых чёрных волос, грозной на вид, но совершенно беззащитной перед своим Лёвушкой, властной рукой направлявшим их семейную лодку к счастливым берегам. Володя и Лара наградили её прозвищем «гренадёрша», что было образно, но далеко от истины. Любившим поумничать деткам просто казалось, что гораздо удобнее использовать это слово, чем ломать язык о трудно произносимое имя-отчество, над которым порой подшучивал даже сам Лев Эдуардович. «Раечка, – говорил он, ласково глядя на жену снизу вверх, – Раиса Лаврентьевна – это не имя. Это скороговорка. Как “корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали”, – он буквально смаковал каждую букву. – Надо предложить, чтобы в детских садах на нём дикцию тренировали».

Раиса была одновременно советской офицерской женой и немного чеховской душечкой. Она стойко переживала «чемоданную жизнь», умела ловко организовать достойные бытовые условия на пустом месте, сопереживала мужу и поддерживала его во всех начинаниях. Пичужкины появились в Квартире намного позже других соседей, но благодаря Раисе быстро освоились в новом окружении. Когда-то она, как и Нинель Виленовна, была воспитателем в детском саду, но постоянные перемещения из конца в конец Советского Союза и появление собственной дочери в итоге превратили её в домохозяйку. Она не страдала, а честно старалась «обеспечивать тыл» ненаглядному Лёвушке и счастливое детство обожаемой Сильвушке. Имя своё девочка получила как знак непреходящей любви Раисы к музыке Имре Кальмана. Лев Эдуардович, серьёзно относившийся к жизненно важным решениям, не поленился поинтересоваться историей имени Сильва, удовлетворился его значением «лесная» и дал своё согласие.

Сильва росла смышлёным ребёнком, рано начала самостоятельно читать, проявляла не только свойственное большинству детей любопытство, но и вполне осознанную любознательность. Больше всего её интересовали «всякие опыты», фокусы и научная фантастика. Порой своими знаниями и рассудительностью она превосходила «квартирных приятелей», которые были старше неё на четыре года. Володе с Ларой и в голову не приходило чураться «этой малявки». Она благодушно откликалась на прозвище и на равных участвовала во всех затеях и проделках соседской парочки.

Заливистый храп заглушал в комнате любые звуки, однако за её пределы не проникал благодаря отличной звукоизоляции столетних стен.

* * *

Пока обитатели коммунальной Квартиры кто спал, кто слушал тишину, в общей комнатке при кухне, где хранилось всё что угодно, от цинковых корыт до велосипедов, раздавалось тихое постукивание и шуршание, как будто за обоями кто-то пересыпал горох.

* * *

В это утро в размеренной жизни Квартиры произошёл сбой. Незначительные странности были замечены не всеми и не сразу. Началось с того, что в комнате Пичужкиных не заработало радио. Лев Эдуардович в шесть часов по привычке открыл глаза, но, не услышав энергичных звуков гимна, решил, что ещё рано, повернулся на другой бок и снова захрапел. В это же время, за час до будильника и полтора часа до «Пионерской зорьки», отчего-то проснулись близнецы Митины. А грезившая наяву в своей постели Елизавета Марковна скорее почувствовала, чем услышала, крадущиеся шаги в коридоре. Она удивилась, кто бы это мог быть в такую рань. Даже Пичужкины ещё не поднялись и не собрались, скрипя половицами, у единственного в квартире крана с холодной водой.

Кран был в прямом смысле единственным. Других источников воды никогда не существовало. Для вечерних омовений её кипятили в чайниках и кастрюлях и разносили по комнатам вместе с тазиками и ковшиками. Когда-то Шурики предлагали поставить хотя бы водогрей, но денег на него так и не собрали, поэтому вместо полезного прибора над раковиной висел график дежурств, а раз в месяц появлялась таблица коммунальных платежей. За достоверность информации отвечала Елизавета Марковна как ответственный квартиросъёмщик. Обратив внимание на звуки, донёсшиеся из коридора, она по какой-то, даже ей неведомой, ассоциации вспомнила о том, что пора вывешивать показания электросчётчика. Возможно, на мысли об электричестве её навела догадка: тот, кто крался по квартире, делал это в темноте. Она приподнялась было посмотреть, кто это бродит в неурочное время, но так и не встала. «Какая мне разница? Пусть. Может, человеку в туалет приспичило», – подумала она.

Ровно в семь, как положено, со двора донёсся стук.

– Один, – сосчитала Елизавета Марковна и прислушалась. – Интересно. Где же второй?

Она подождала, потом выбралась из-под одеяла и подошла к окну. В апреле в этот час было уже достаточно светло, и магазинное крыльцо хорошо просматривалось. Действительно, на асфальте лежал один ящик.

– Интересно, – повторила про себя поэтесса, – теперь всегда так будет? – Тут её мысль перетекла в другую область и обрела философскую окраску. – И начнётся новая жизнь… Один ящик будет производить меньше шума. Тот, кого будил двойной стук, будет спать дольше, опоздает на работу, не выполнит вовремя что-нибудь важное, и сложится новая цепь событий… Порою из-за ерунды такой смеётся рок над человеческой судьбой… – невольно срифмовав, она улыбнулась. – И так, смеясь, истории меняет ход… Хорошо. Не истории в глобальном понимании, хотя и такой тоже, а небольшой, локальной… В очередной раз гуси спасут Рим… Ладно, умная Эльза… Теоретик доморощенный… – она вздохнула, надела халат и, не услышав плеска воды из кухни, решила, что можно идти умываться, никого не тревожа.

Вольская, воспитанная ещё в дореволюционную эпоху, была предельно деликатна. Каждое утро она, чтобы никому не мешать, терпеливо дожидалась, пока весь трудовой люд закончит необходимые процедуры, и только тогда появлялась в кухне – сначала в халате, буквально на пару минут, для умывания, затем уже полностью одетая – для приготовления завтрака. Она небезосновательно считала, что халат существует только для того, чтобы можно было выйти ночью и утром, и то ненадолго, в места общего пользования. Днём она всегда носила сарафаны и блузки, которых в её гардеробе насчитывалось десятка полтора, иногда прикалывая под воротничком какое-нибудь неброское украшение. Тапки тоже были у неё не в чести. Вместо них Елизавета Марковна предпочитала носить домашние туфли на низеньком каблучке.

Выйдя в коридор, пожилая женщина немного постояла, привыкая к темноте. Бра, висевшее напротив её двери, она не включала из той же деликатности. Чтобы не будить спящих. Тьма не была кромешной, в коридор и даже в прихожую проникал слабый свет из кухонного окна. На него и пошла Елизавета Марковна. Дойдя до кухни, она повернула выключатель. Лампочка не загорелась. Она повертела рычажок туда-сюда. Безрезультатно. «Ну вот, перегорела, – с досадой подумала она. – Самой не справиться. Придётся ждать, когда мужчины встанут». Умываться в сумраке не хотелось, но и ждать неизвестно сколько тоже. Победила привычка. В неверном свете из окна она всё же совершила утренний туалет и уже собралась вернуться к себе, как вдруг услышала странные звуки, доносившиеся из общей комнаты. Елизавета Марковна открыла дверь и заглянула внутрь. Никого. Тихо. Она закрыла дверь. Звуки появились снова. Елизавета Марковна повторила свои действия. Результат оказался тот же. Ничего не выяснив, она пожала плечами и удалилась, думая о том, чем ей лучше позавтракать: яйцом всмятку или бутербродом с докторской колбасой. Колбаса была уже не та, что в годы её молодости, но сила привычки…

Не успела она дойти и до середины коридора, как вдруг за её спиной сама по себе зажглась лампочка. «Что же это такое? – вздохнула Елизавета Марковна. – Непорядок». Она ещё раз вздохнула, вернулась в кухню и попыталась выключить свет. Долгие годы коммунального проживания приучили её к экономии. Лампочка глумливо мигнула, но не погасла. Вольская ещё раз повернула выключатель.

Ничего. Она постояла, то поднося руку к заветному рычажку, то убирая, наконец прекратила свою пантомиму, решив оставить всё как есть до пробуждения соседей. В тот момент, когда она снова вышла в коридор, откуда-то сбоку до её слуха донеслись странные, какие-то свистящие не то слова, не то просто звуки: «Зы-ыка – зыканска-а…» «Почудилось, – решила поэтесса. – Воображение разыгралось. Так, глядишь, снова стихи писать начну. Про лунный блеск и тишину». Она улыбнулась и направилась в комнату, больше не реагируя ни на какие непонятные явления. Как только за ней закрылась дверь, свет в кухне погас, и в коридоре вновь прошуршали шаги, словно кто-то на цыпочках быстро перебирал ногами. Одновременно что-то скрипнуло, и заверещал будильник в первой комнате. По Квартире прокатилась волна обычных утренних шумов, производимых по большей части семейством Митиных.

* * *

Топот близнецов по коридору разбудил Пичужкиных, проспавших, к своему ужасу, лишних два часа. Нарушение режима, пропуск очереди к умывальнику, необходимость сначала ждать вожделенную влагу, а затем завтракать второпях, что явилось уже полным безобразием, вызвало бурю негодования вспыльчивого Льва Эдуардовича. Всю силу своих эмоций он обрушил на ни в чём не повинную Раису Лаврентьевну. Ссоры в их семье случались редко, зато бывали громоподобны и сопровождались мощными выбросами накопленной негативной энергии. Сначала, как правило, распалялся Лев. Когда он уже бывал готов утихнуть, в ответ на его нападки громы и молнии начинала метать Раиса. Ничуть не боявшаяся этих сцен Сильва привычно пережидала их где-нибудь в сторонке. В свои девять лет она давно усвоила, что «милые бранятся – только тешатся», и не переживала по пустякам.

Этим утром те, кто сновал между кухней, где готовился завтрак, и комнатой, где этот завтрак уничтожался, имели удовольствие слышать следующее:

– Позор! – орал Пичужкин. – Забыть о времени! Не услышать радио!

Кто и что ему ответил, соседям разобрать не удалось.

– Кто?! Кто его выключил?! Я вас спрашиваю! Останетесь без ужина! Здоровее будете! Марш одеваться! Опоздание – позор! Чтоб из школы сразу домой! А ты – никуда!

Что кричать, большого значения не имело. Цель словоизвержения просматривалась довольно отчётливо – выплеснуть досаду, в первую очередь на самого себя. Но нельзя же так сразу признаться, что и сам виноват. Поэтому Лев словесно крушил родственниц. При этом он, невеликий ростом, поднимался на цыпочки, притопывал ножкой и воздевал руки к небесам. Побушевав в том же духе ещё минут пять, он выдохся, плюхнулся в кресло и начал вытирать взмокший лоб большим клетчатым платком.

Вторую часть Марлезонского балета с чувством исполнила Пичужкина-старшая. Поскольку во время выступления мужа она, поджав губы, сидела за столом над опустевшей к этому моменту чашкой, то и монолог свой начала сидя:

– Если бы кто-то, – звучание её голоса походило на присвист закипающей в чайнике воды, – вчера не устраивал путаниц… Если бы побольше интересовался… интересовался… знал, что где стоит… – постепенно голос окреп, а его хозяйка начала медленно подниматься из-за стола. – На себя посмотри! – Сделав резкое движение, она мощной грудью смахнула со стола чашку, даже не обратив на это внимания. – Сам храпел, как я не знаю кто! Других винишь, а сам!!!

Она наконец вытянулась во весь рост и сделала шаг в сторону мужа, вжавшегося в спасительное кресло. Раиса в гневе была страшна, как ураган «Катрина». Продолжая выплёскивать обвинения, имевшие не больше смысла, чем недавние выкрики её Пичужкина, она нависла над несчастным, обожаемым Лёвушкой и… вдруг утратив весь свой пыл, тяжело опустилась на диван.

Всё время этого мини-спектакля Сильва сидела в углу того же дивана и разглядывала родителей с подозрительно безмятежным выражением лица.

* * *

Когда страсти и хлопоты улеглись, когда все, кому было нужно, отправились на работу и учёбу, а в квартире остались только две женщины, на короткое время в воздухе повеяло покоем. Покончившая с нехитрым завтраком Елизавета Марковна составила на поднос грязную посуду и, осторожно неся его обеими руками, направилась в кухню. Войдя туда, она застала не совсем понятную сцену. Между окном и дверью чёрного хода стояла, склонившись над мусорным ведром, Раиса. Она сосредоточенно рассматривала что-то, уперев руки в бока.

– Раиса Лаврентьевна, что-то случилось? – поинтересовалась Вольская. – Сегодня очередь Митиных выносить мусор. Вы что-то потеряли?

Вместо ответа Раиса немного покачалась над ведром, подумала, посмотрела куда-то за окно, где виднелся кусочек синего неба, отступила на шаг, потом вернулась и решительно запустила руку в ведро. Елизавета Марковна, понаблюдав за этим танцем, пожала плечами и наконец поставила поднос на свой стол. Пока соседка копалась в помоях, она успела набрать воды в чайник, отправить его на плиту и достать тазик для мытья посуды. Когда она взялась за чашку, чтобы положить её в тазик, Раиса вдруг выпрямилась, издав резкое торжествующее «Ага!». Елизавета Марковна, вздрогнув от неожиданности, выронила чашку, и та, отскочив от стола, со звоном стукнулась об пол и разбилась. Пичужкина, не замечая произведённого эффекта, проскочила мимо соседки в сторону своей комнаты. При этом она энергично потрясала чем-то, зажатым в правой руке.

Воспитание не позволило Елизавете Марковне прокомментировать ситуацию вслух должным образом. Всё, что она подумала на хорошем русском языке, она оставила при себе. В который раз за это утро вздохнув, она молча собрала осколки; выбрасывая их, тоже заглянула в ведро; ничего особенного не увидела и стала ждать развития событий.

Вернувшись в кухню, Раиса со словами «Вот! Полюбуйтесь!» сунула в руки Елизаветы Марковны радиоприёмник. Та повертела приёмник и вопросительно посмотрела на свою визави.

– И вот! – Раиса потрясла зажатым в руке проводом.

– Раиса Лаврентьевна, извините, но я ничего не понимаю, – растерянно произнесла Вольская.

– А что тут понимать? Проспали сегодня. Радио не заработало. А как оно заработает, я Вас спрашиваю, если вот!

– Да что же вот? Вижу. Приёмник. – Она вернула обсуждаемый предмет хозяйке.

– Да радиопровод с вилкой кто-то отрезал! Приёмник новый, трёхпрограммный! Второй провод, электрический, – вот он, а радиопровод отрезан! Мы не заметили. Розетку-то Лёва около пола установил. Была б на старом месте, как у всех, то увидели бы, что вилки нет. А так висит провод и висит! Ночью передач нет. Ручку повернули и уснули.

– Интересно. И зачем бы это?

– Не знаю зачем, Елизавета Марковна! Враги… А главное, не потрудились выбросить куда подальше. В ведро наше сунули. На дно. А мусора немного, вот вилка и торчала, а я увидела. Ну, сопоставила, сравнила. Радио сняла, а там обрывок. Вернее, обрезок. Вот и проспали, вот и скандал… А может, это Лёвушка?.. Да нет, вряд ли… Ну, я им устрою! Допрос с пристрастием, – кому «им», она не уточнила.

Во время этого монолога Елизавета Марковна думала о загадках сегодняшнего утра. Она подошла к выключателю и повернула его. Свет зажёгся. Она снова повернула выключатель. Свет погас.

– Елизавета Марковна! А что это Вы делаете? – удивилась Раиса.

– Да знаете ли, Раиса Лаврентьевна, – из всех соседей Вольская единственная произносила это имя без запинки, чётко выговаривая все буквы, – в семь часов я, как всегда, пошла умываться. Света не было. Я подумала, что перегорела лампочка. А потом он вдруг появился… Вот я и проверила сейчас, есть ли свет… – она явно недоговаривала. Если рассказать Пичужкиной, что она ещё и звуки слышала, та решит, что Елизавета на старости лет в маразм впала. Лучше не говорить.

– A-а, понятно, – не очень уверенно протянула Раиса, добавила «ну-ну» и решила не вдаваться в подробности – своих забот хватит. Ещё раз произнеся «ну-ну», она удалилась в комнату, торжественно неся перед собой материальную причину утреннего скандала.

* * *

После ухода Раисы Елизавета Марковна провела ещё несколько экспериментов с выключателем, но, так ничего и не выяснив, тоже покинула кухню. Если бы соседкам пришло в голову ещё немного покопаться в мусорном ведре, одна из утренних загадок, вероятно, нашла бы своё разрешение. А может быть, и нет. В общей комнатке что-то шуршало.

* * *

Около полудня Раиса отправилась по своим делам, намереваясь улучшить себе настроение с помощью покупок и бытовых услуг, а Вольская, следуя самой себе установленному распорядку, собралась на прогулку. В ту минуту, когда она подошла к входной двери, раздался звонок. Это означало, что либо кто-то пришёл в гости к Митиным, либо за дверью находится чужой. Количество звонков соответствовало расположению комнат в квартире: по мере удаления от парадного входа и приближения к чёрному оно увеличивалось. Гостям Елизаветы Марковны полагалось нажимать на кнопку дважды, посетителям Шуриков – трижды, а Пичужкиных – четырежды. В отсутствие Митиных на один звонок откликался обычно тот, кто находился ближе к двери. В настоящий момент это была Вольская. Знай Елизавета Марковна, какие неудобства ожидали её в самое ближайшее время, ни за что не стала бы открывать дверь, а тихо удалилась бы через чёрный ход.

Не спрашивая, кто там, она открыла. На площадке находились двое: невысокий худощавый молодой человек с близко посаженными бегающими глазками и дородная тетёха, как отметила поэтесса, «с головой в кудельках». На полу рядом с ними стоял большой, по виду увесистый допотопный чемодан и неопределённой конфигурации тоже большая холщовая котомка. Тетёха молча уставилась круглыми глазами на Елизавету Марковну, а молодой человек не очень уверенно произнёс:

– Здравствуйте, я Шурик. А это… моя тёща.

– Здравствуйте, – ответила Елизавета Марковна. – Вы в каком смысле, простите, Шурик? Вы к кому?

– Шурик он. Мы к Шурикам. Племянник он ихний. С-под Мурманска мы приехавши.

Немного удивившись, откуда у Шуриков «впод» Мурманском могли взяться племянники, о которых раньше никто даже не упоминал, Вольская вежливо предложила парочке пройти в квартиру. Когда те переступили порог, она попыталась объяснить, что соседи в отъезде и вернутся ещё не скоро.

– А шо ж нам таперче делать-то? У нас тут, акромя Шуриков, никого. В гостиницу-та, поди, не устроисси… – опечалилась тётка.

– Понимаете, я вас в комнату к соседям впустить всё равно не могу. И права не имею, и ключа у меня нет… Но если вам совсем некуда пойти… А вы надолго приехали?

– Ну, собирались четыре дня прожить… Билеты-то купили обратные… Но раз такое дело, мы их поменяем. Как-нибудь да уедем… – ответил молодой человек.

– Вы можете вещи пока у меня оставить… Да, оставляйте. Идите за билетами. Не волнуйтесь, никто их не возьмёт. Билеты попробуйте поменять на вокзале. Сейчас вместе выйдем, я покажу, как лучше до метро дойти.

Где-то в глубине души Елизавета Марковна сомневалась в правдивости странных гостей и в правильности своего решения. Её смущала какая-то неправильность в их речи, какое-то несоответствие, но Вольская привыкла доверять окружающим. Может быть, это было глупо, однако, несмотря на долгую жизнь и неплохое знание людской натуры, она оставалась человеком открытым, несколько наивным, готовым помогать, не задавая лишних вопросов. Однажды, так же открыв дверь на звонок, она впустила к себе юношу, которому не хватало денег расплатиться с таксистом. Взрослая, вроде бы умная женщина умудрилась достать при нём и разложить на столе только что полученные за облигации пятьсот рублей. Парень, сначала просивший три рубля, увидев такое богатство, взял пять, пообещав вернуть их к вечеру. Конечно, ни к этому вечеру, ни к следующему и вообще никогда он больше не появился. Елизавета Марковна со смехом рассказывала соседям:

– Хорошо, что парень честный оказался. Меня ведь и по голове тюкать не надо было бы. Просто взял бы все деньги и был таков. А он только пятью рублями ограничился. Правда, наверное, решил, что старуха богатая, вот и не вернул…

Соседи только головами покачали.

В другой раз она, не спросив документов, впустила в квартиру, провела в кухню и напоила чаем приехавшего из Душанбе дядю Ростислава Петровича, поверив ему на слово, чем завоевала уважение названного дяди, который одарил её полной признательности восторженной речью о ленинградском гостеприимстве. Родственник Митина оказался подлинным, и Елизавета Марковна ещё несколько лет получала от него приветы – устные и продуктовые.

Выпроводив посетителей из квартиры и направив в нужную сторону, Елизавета Марковна наконец приступила к своей прогулке.

* * *

– Марк, посмотри, пожалуйста. Мама принесла…

– Что там, Машенька?

– Марк, она боится. Боится за папу. Она хочет сохранить это. Мама думает, что к нам не придут, как она сказала, «с экспроприацией». Ты уже виделся с тем рабочим? Как его фамилия?

– Он, Машенька, уже не рабочий. Он теперь большой человек. Я схожу к нему, хотя видит бог, как мне этого не хочется…

– Детям пока ничего говорить не будем. Спрячем, а когда всё наладится, папа сам это заберёт. Я уверена, что всё обойдётся. Ну не могут же они… Ведь народ…

– Мы для них, дорогая, не народ… Но мы с тобой им будем нужны. Врачи всегда нужны… Большевики тоже болеют…

* * *

Вольская совершала ежедневный моцион, получая удовольствие от тёплого, уже почти летнего солнца. Размеренная ходьба по любимым улицам способствовала приведению в порядок её внутреннего мира. Путь свой она мысленно делила на отрезки, и на каждом из них её воображение рисовало свои картины. Скромный бульвар на улице Правды, навсегда оставшейся для неё Кабинетской, оно превращало в Les Champs-Elysees, где ей довелось побывать в далёком досоветском детстве. На Владимирском проспекте, глядя на Театр имени Ленсовета, она вспоминала о Владимирском игорном доме. Перед ней появлялись тени некогда живших неподалёку Достоевского и Некрасова. Переходя родную Ивановскую-Социалистическую, каждое лето утопавшую в тополином пуху, она вновь становилась юной кокеткой. Однажды кокетка умудрилась на этом перекрёстке споткнуться и на радость зевакам шлёпнуться на чугунную тумбу, зачем-то установленную на краю тротуара. Тумба была с трещиной, и все, кто был в курсе происшествия, потом беззлобно подтрунивали над Лизой: чугунная голова оказалась крепче чугунной тумбы. «Это Серёжа придумал про чугунную голову, – вспомнила Елизавета. – Тумба до сих пор стоит. Целая. А Серёжи скоро тридцать лет, как нет». Она вздохнула. Мысли о брате, которого она с годами вспоминала всё чаще, настроили её на элегический лад.

Окинув взглядом перекрёсток с тумбой, Вольская продолжила свою размеренную ходьбу в сторону Звенигородской улицы. Так она могла гулять по несколько часов, ничуть не уставая. Когда-то ей нравилось в такт шагам творить свои произведения, теперь же её мысли в основном текли в более прозаическом русле. В данный момент она пыталась понять, в самом ли деле звучали дикие слова, долетевшие до её слуха сегодня утром, или это было игрой воображения. «Что это такое? Слов таких не существует. Придумать их я не могла. Но что-то было в них знакомое… – думала Вольская. – А может, не слова мне знакомы? Было что-то в интонациях? Да нет, шипение какое-то и всё… Или голос? Приглушённый, странный, но был какой-то отзвук…» Пройдя по одному из своих обычных кругов: Социалистическая, Правды, Звенигородская, Загородный, она в задумчивости дошла до пяти углов, зачем-то перешла на другую сторону, где и очнулась от своих размышлений. Так и не придя ни к какому выводу, она собралась повернуть обратно, в сторону дома. У пяти углов её взгляд зацепился за что-то, что не сразу дошло до сознания Елизаветы Марковны, сосредоточившейся на дороге. Когда она миновала перекрёсток и оглянулась, ничего необычного поблизости не оказалось.

Она замедлила шаг, через некоторое время снова осмотрелась и вдруг заметила близнецов Митиных и Сильву, которые приближались почему-то вместе и почему-то с противоположной от школы стороны. Дети быстро прошли мимо Вольской, не обратив на неё внимания, мимо своего подъезда, свернули за угол и скрылись, вероятно, в родной подворотне. Тут Елизавета Марковна наконец сообразила, что же смутило её несколько минут назад: Сильва, которой полагалось быть на занятиях во Дворце пионеров, изучала нечто в витрине магазина с совсем недетскими товарами. Близнецов в тот момент поблизости не просматривалось.

Елизавета Марковна не успела обдумать увиденное: к дому подходили её новые знакомые. В руках у Шурика был объёмистый свёрток. «Ну вот. Надо отдать людям их вещи, – подумала она. – А я ведь даже не спросила, как их зовут. Шурик – это фамилия. А имена?» Вслух она сказала:

– Я вижу, вы успели и в магазине побывать. Удалось вам поменять билеты?

– А? Да-а. Тока нонче не было билетов-та, – протянула тёща Шурика.

– Простите?

– Не было нонче-та, – повторила тетёха и уточнила: – Завтра.

– Простите, но я не поняла, вы купили билеты или нет?

Тут в разговор пришлось вступить Шурику:

– Не было билетов. Сказали, может, завтра будут.

– Да что же мы на улице стоим? Пойдёмте в квартиру. Там обсудим, что делать, – решила Елизавета Марковна и, открывая дверь, добавила: – А как вас зовут? Мы так и не представились друг другу. Я Елизавета Марковна Вольская.

Незваные гости пробурчали в ответ что-то невнятное. Вольская остановилась на лестничной площадке и вопросительно посмотрела на них.

– Андрей Петрович Шурик, можно просто Андрей, – пришлось повторить молодому человеку. – А это тёща моя, Наталья Степанна… Иванова.

– Очень приятно, – констатировала Вольская и открыла дверь в квартиру.

В ноздри ударил умопомрачительный сладкий запах свежеиспечённых булочек. Поэтесса прикрыла глаза, и перед ней из воздуха возникло золотистое, припудренное белым, украшенное кремовым кондитерское изделие округлой формы. Она открыла глаза. Видение исчезло, но запах остался.

– Одну минуточку, – сказала она топтавшимся в прихожей Шурикам-Ивановым и прошла в кухню.

Видимо, это был день сюрпризов не только для Пичужкиных. У плиты вместо ожидаемого Льва Эдуардовича, до сих пор единолично владевшего секретом влияния на обонятельные рецепторы ближних, или хотя бы Нинели Виленовны, стоял Ростислав Петрович. На нём был цветастый фартук с большим карманом в виде божьей коровки и такая же цветастая косынка. Явление Митина-старшего у плиты уже само по себе вызывало удивление. Вдвойне поразительно было, во-первых, то, что это явление наблюдалось в середине рабочего дня, и, во-вторых, то, что готовил Ростислав не какую-нибудь подвластную любому индивиду яичницу, а восхитительные аппетитные булочки с кремом и сахарной пудрой. Воображение поэтессу не обмануло, и она не удержалась от восклицания, в котором прозвучала смесь иронии и уважения:

– Ростислав Петрович! Вы ли это?!

– Я, Елизавета Марковна! – гордо произнёс сосед. – Вот, знаете ли, решил блеснуть. Специально отпросился в местную командировку, чтобы пораньше домой попасть. Пятница.

– Ну и ну… – не нашлась с ответом Вольская.

– Действительно. Пятница. Тринадцатое, – раздался из коридора голос Нинели, которая сегодня работала в первую смену и дома находилась на законных основаниях. – Слушайте его больше, Елизавета Марковна. Блеснуть он решил. Это он долги отдаёт, – пояснила Митина со смехом. – Кстати, кто-нибудь знает, куда подевался наш спичечный коробок? Ростик, ты газ чьими спичками зажигал?

– Как это «долги отдаёт»? – удивилась соседка. – Спички ваши я не видела, а свои забыла, кажется, на полочке у плиты. Наверное, Ростислав Петрович их использовал.

– А так отдаёт… Ой, забыла! Елизавета Марковна, а кто это там под вашей дверью скучает?

– Ой! Забыла! – в свою очередь вскрикнула Елизавета и заспешила к себе, бросив на ходу: – Потом обязательно расскажете! А спички найдутся…

Андрей и Наталья Степановна не то чтобы скучали, но вид имели не очень весёлый.

– Простите, ради бога! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, – проговорила запыхавшаяся Вольская. – Так, что же мы будем делать?.. Не спать же вам, в самом деле, на вокзале… Можете, конечно, переночевать у меня. Но, увы, могу предложить только матрац на полу…

– Мы согласные, – как-то слишком быстро ответила Наталья. Это царапнуло слух хозяйки, однако предложение высказано, согласие получено – делать нечего.

– Мы, ежели чего, поесть там, так мы сами. Вы не вол-нуйтеся.

– Да. Мы в столовой поели. Нам бы только чаю вечером, – поддержал тёщу Андрей.

– Чаю так чаю, – согласилась Елизавета Марковна, почти жалея, что поддалась благородному порыву и предложила кров неизвестно кому. – Вещи можете вот здесь, у шкафа, поставить. Тогда места хватит.

– Спасибочки. – Наталья с зятем, кажется, старались не смотреть на хозяйку. – Мы таперче ещё до магазина сходим, а к вечеру придём.

– Хорошо, хорошо. Когда вернётесь, то позвоните два раза. Я открою.

Приезжие удостоили её кивком с порога.

Вольская несколько секунд молча смотрела на закрывшуюся дверь. Положительно с этими людьми было что-то не так. Ничего не придумав, она вернулась в кухню, где подходило к концу приготовление нежнейших булочек. Одновременно с ней, только с другого конца квартиры, а точнее, через дверь чёрного хода, в кухню, весело перебрасываясь короткими, только им понятными фразами, ввалилась детская троица и тоже жадно вдохнула неземной аромат свежей выпечки.

– Папа! – хором воскликнули близнецы при виде отца в экстравагантном наряде в цветочек с божьими коровками. – Ты и правда на это пошёл?!

– Правда, – вздохнул Митин.

– Ух ты! Здоровски! Хорошо-то как! – дети, похоже, были отчасти в курсе происходящего.

Елизавета Марковна, уже освоившаяся с новым обликом соседа, вежливо попросила удовлетворить её любопытство:

– Ростислав Петрович, скажите на милость, что спровоцировало ваши подвиги?

Вместо потупившего глаза мужа рассказ, посмеиваясь, повела Нинель Виленовна.

* * *

А дело было так. Накануне вечером в первой комнате семейство Митиных в полном составе, уютно устроившись на единственном раскладном диване-книжке, наслаждалось просмотром любимого фильма «Двенадцать стульев». Высоко задрав головы, поскольку в их, как нелестно называл Ростислав Петрович законные метры, «живопырке» место для телевизора было только на шкафу, они дружно хохотали над похождениями «великого комбинатора».

В тот момент, когда голос Ростислава Плятта за кадром завершил фразу: «В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селёдки, украинский борщ с мясом первого сорта, курицу с рисом и компот из сушёных яблок», Ростислав Митин вдруг громко произнёс:

– Замечательный был борщ!

Три пары глаз с удивлением уставились на него.

– Очень вкусный, – закончил мысль Ростислав, продолжая следить за происходящим на экране и не замечая немого удивления своих родственников.

Первой отреагировала Нинель Виленовна:

– Ты о каком борще говоришь? – спросила она. – Поданном у Альхена?

Теперь все головы повернулись к ней.

– У какого ещё Альхена? – не понял супруг.

Головы снова повернулись.

– У мужа Сашхен, – спокойно ответила Нинель, а дети начали похихикивать, получая явное удовольствие от родительского диалога.

– Какой ещё Сашхен? – Ростислав начал немного нервничать. – Ничего не понимаю.

– Из «Двенадцати стульев». Ты что сейчас смотришь?

– Я смотрю «Двенадцать стульев». А при чём тут…

– Как при чём? Ты же решил, что у них был борщ «очень вкусный». Твои слова.

– У кого?

– У Альхена и Сашхен!

Дети начали давиться смехом. Происходящее в реальности было не менее занимательно и абсурдно, чем происходящее на экране телевизора.

– Да о чём ты говоришь? При чём тут фильм?! Ты вчера сварила борщ! Я его съел! Он был очень вкусный!

– Мам, а почему мы борщ не ели? Ты нам почему не дала? – внесла свою лепту Лара.

– Потому что я его не варила! Не было никакого борща. Ни вчера, ни позавчера, ни сегодня!

– Как это не было, когда Я ЕГО СЪЕЛ?! – уже раздражённо воскликнул Ростислав.

– Я – не – варила – борщ! – членораздельно произнесла Нинель.

– Тогда – что – же – я – съел? – не менее членораздельно вопросил её муж.

Страсти накалились. Две пары глаз сверкали, уставившись друг на друга. Две другие пары сновали взглядами туда-сюда, словно следили за теннисным мячиком. Фильм был забыт.

– Не знаю, что ты там съел, но я ничего подобного не готовила! Я сварила куриный бульон! И оставила его на нашей конфорке для тебя!

– Не может быть! Не было бульона!

– Не может быть! Кастрюля стояла на правой дальней конфорке. Как всегда!

– Не на правой, а на левой! И не с бульоном, а с борщом!

– Скажи мне, пожалуйста, а на правой конфорке ничего не стояло? – Нинель Виленовна начала наконец о чём-то догадываться.

– Ну, стояло там что-то в чём-то бежевом. Я ел то, что было в синей кастрюле.

– Наша кастрюля бежевая.

– Бежевая, синяя – какая разница?! И вообще, где вы все были, когда я пришёл с работы? Вообще никого не было в квартире, кроме нашей драгоценной Елизаветы! – перешёл в наступление Ростислав. – Появился, правда, после меня Пичужкин. Мы с ним парой слов перекинулись… Так где вы все были?!

– Ну, всё понятно, – уже мирно проговорила Нинель. – Я была на работе, сам знаешь, вторая смена. Дети – в кружке. А ты слопал соседский суп. Так-то вот.

– Не может быть, – смутился Ростислав.

– Очень даже может, – вздохнула его жена. – Пойдём извиняться… – и, подумав, добавила: – Только вот интересно, почему никто не хватился своего борща? Вернее, почему Пичужкины не хватились, ведь это их кастрюля, и конфорка тоже их…

И в то время, когда отец Фёдор и Киса Воробьянинов стали пинать друг друга в борьбе за сокровище, Митины уже переминались с ноги на ногу в комнате соседей с запоздалыми извинениями.

* * *

В четвёртой комнате в тот вечер происходило следующее. Пичужкины тоже смотрели телевизор, правда, с большим комфортом, чем Митины, благодаря более пристойным жилищным условиям. И тоже наслаждались. «Двенадцать стульев» Леонида Гайдая с неповторимым актёрским составом во главе с Арчилом Гомиашвили, Сергеем Филипповым, Михаилом Пуговкиным давно и прочно завоевали сердца всех обитателей Квартиры номер семнадцать. Даже самая старшая Елизавета Марковна при случае нет-нет да и вворачивала в свою речь какую-нибудь цитату, вроде «утром деньги – вечером стулья…» Что уж говорить об остальных.

Итак, Пичужкины буквально приникли к большому экрану недавно купленного «Темпа». Перечисление того, что «в этот день бог послал Александру Яковлевичу», видимо, вызвало у Льва Эдуардовича, как и у Ростислава Петровича, приятные гастрономические ассоциации. Примерно в то же время, что и сосед, он изрёк:

– Раечка, почему ты раньше не варила такой вкусный бульон?

Раиса, в отличие от Нинели, быстрее переключилась с киножизни на реальную:

– Что ты имеешь в виду, Лёвушка? Какой бульон?

– Куриный. Очень насыщенный. Вкусный. – Лев Эдуардович даже слегка причмокнул, вспоминая.

– Лёвушка, я не варила бульон.

– Ну как же. Вчера. Я пришёл с работы. В кухне ещё Митин был, посуду мыл. Мы поговорили. Я разогрел бульон и съел. – Он снова причмокнул.

– Боже мой! Да не было у нас бульона, – начала заводиться Раиса. – Где ты его взял?

– Как? На плите, конечно. На нашей конфорке, – ответил Лев и, хитро поглядывая на жену, как бы говоря «не подловишь», добавил: – Я по-омню. На правой задней, то есть дальней.

Сильва, мало чем отличавшаяся от своих приятелей из первой комнаты, развеселилась:

– Папочка, – пропела она ехидным голоском без тени уважения к родителю, – наша конфорка не пра-авая дальняя, а ле-ева-ая.

– Видишь, даже ребёнок знает! – удовлетворённо заметила Раиса, стараясь вновь переключиться на любимый фильм. – Так что не было у нас бульона.

– Папочка, а мамочка вообще-то борщ варила. Я его ела днём.

Чувствуя неладное, Лев Эдуардович, как и Ростислав Петрович, в критический момент предпринял словесную атаку:

– А где были вы? Почему мне никто ничего не сказал? Почему я должен сам догадываться, что вы там готовили?! На плите была одна кастрюля! С бульоном! И точка! На правой дальней конфорке! В бежевой кастрюле!

В целом мирно настроенная Раиса очень не хотела отрываться от просмотра фильма и махнула было рукой на суповые загадки, но потом задумалась.

– Подожди. Нет у нас бежевой кастрюли. У нас синяя. Что же получается? Ты приговорил митинский бульон, что ли? Это у них бежевая.

Сильва захихикала, а Лев Эдуардович как-то погрустнел, однако не сдался:

– А было вкусно! Ты так не варишь! Ты не умеешь! Ты вообще не умеешь готовить! Суп!

В ответ на эти инсинуации Раиса начала грозно сдвигать брови и приподниматься с дивана, но в этот момент к ним постучали. Сильвочка резво вскочила и со словами «а это, наверное, борщ» распахнула дверь. На пороге топталось семейство Митиных в полном составе.

* * *

– Ну, когда всё разъяснилось, когда стало понятно, что это Ростислав первым всё перепутал… Хотя оба хороши, конечно… Он и решил загладить вину. А оригинальное наказание придумала Раечка… Так что приглашаем всех на чай.

История в изложении Нинели Виленовны получилась не только забавной, но и поучительной. Митина от природы была неплохой рассказчицей, да ещё сказывался воспитательский опыт. Периодически она развлекала соседей сценами из детсадовской жизни. Чаще всего героиней повествований была пятилетняя барышня Марина Соркина. Блиставшая «изысканным воспитанием» деточка, переступив порог старшей группы, останавливалась у двери и шаркала ножкой. Затем она чётким шагом подходила к воспитательнице, смотрела той прямо в глаза и очень вежливо, грассируя, произносила: «Здг-гаствуйте, Нинеленовна. Я сегодня пг-госнулась, умылась, оделась и к Вам пг-гишла». Как-то раз пресловутая Марина сообщила, что на обед она ест «только кугу-гябу», и отказалась брать в рот что-либо другое. Пришлось провести вежливую беседу с забиравшим её «папой Согкиным», как именовала его дочь. Неестественные манеры девочки Митиной не нравились, но она старалась относиться к ним с юмором.

Пока Нинель говорила, в кухню постепенно стекался квартирный люд. Первоначально возникшие у чёрного хода дети то приходили, то разбредались по своим углам, пока в конце концов не обосновались в общей комнате, примостившись на перевёрнутом, столетней давности корыте Шуриков и старой коляске Сильвы. Участники вчерашних событий, они всё равно с удовольствием слушали о разыгравшейся комедии.

Вскоре на коммунальной сцене появилась ходившая в парикмахерскую Раиса. Тоже почему-то через чёрный ход. С загадочно романтическим видом, слегка касаясь кончиками пальцев новой причёски, она поинтересовалась, что происходит. Ей никто не ответил, и она осталась в кухне слушать рассказ со своим участием.

Последним, в отличие от остальных, через парадный вход пришёл Лев Эдуардович и тут же живо включился в собрание на последних фразах повествования:

– А давайте-ка на чай все к нам! – и, предупреждая возможные протесты, пояснил: – У нас места больше всего. У Вас, Елизавета Марковна, комната, конечно, самая большая, но мебели, простите, тоже не мало. А уж про вашу, товарищи Митины, простите, «бытовку» и говорить нечего. В кухне просто неуютно. Так что милости просим…

Никто не возражал, и спустя минут десять все дружно уплетали дивное творение Ростислава Митина за круглым столом Пичужкиных. О том, что скоро ужин и можно испортить аппетит, никто не думал. А кое-кто думал, что в квартире волей судьбы появился второй кулинар-любитель и, вполне возможно, теперь поживиться вкусненьким можно будет гораздо чаще, чем прежде. Утренние события несколько поблёкли на фоне желудочных радостей, а про появление никому не известных Шуриков-Ивановых большинство присутствовавших и не знало.

* * *

Насытившись и насмеявшись над вчерашней незадачей, соседи приступили к обсуждению неизбывных вопросов коллективного проживания. Вспомнили о том, что некоторые задерживают плату за электричество и Елизавете Марковне приходится платить за всех и ждать, а пенсия есть пенсия. «Некоторые», находившиеся после поедания сластей в благодушном настроении, стали искренно извиняться и говорить, что больше такое не повторится. Сверили очерёдность дежурств. Посетовали, что так и не установили водогрей, что так надоело жить без горячей воды и бесконечно таскать чайники и тазики по комнатам. Потом плавно перешли к мечтам об отдельных квартирах. Рассчитывать на получение жилья формально могли только Митины, стоявшие на очереди. Остальные не имели либо права на улучшение из-за обилия квадратных метров, либо денег на кооперативное счастье, либо возможности произвести обмен. Вспомнили Шуриков, у которых хотя бы дети устроены. Пофантазировали о капитальном ремонте, коли уж они обречены на вечное совместное существование в отдельно взятой Квартире номер семнадцать. Поспорили о целесообразности замены паркета.

– А кстати, – на фоне бурных дебатов по поводу цвета стен в кухне и ответственного за покраску вдруг задумчиво произнёс Ростислав, – Елизавета Марковна… Извините за бестактность… Можно узнать…

Все замолчали и дружно уставились на Ростислава.

– Да-да, – полувопросительно ответила Вольская.

– Хотелось бы узнать…

– Ну, не тяни! Уже всех заинтриговал! – воскликнула Нинель.

– Елизавета Марковна, а Вы-то как застряли в этой коммуналке? Вы. Лауреат, заслуженный деятель. Личность известная – и в коммуналке, – стесняясь, но не в силах сдержать любопытство, наконец закончил Митин.

Вольская ничуть не смутилась.

– Видите ли, Ростислав, – начала она, остановилась, словно что-то вспомнив, и негромко рассмеялась. Вслед за ней рассмеялась Раиса. Между ними возникло мгновенное взаимопонимание.

– Что это с вами? – удивился Лев Эдуардович.

Женщины вместо ответа, глядя друг другу в глаза, выдали непонятный диалог:

– Дядя Павел, Вы шпион?

– Видишь ли, Юрий… – и захохотали уже в голос. К ним присоединилась Нинель.

– Это же «Адъютант его превосходительства», вы что, не помните? Все же смотрели, – сквозь смех пояснила она. – Просто очень уж похоже прозвучало… Эти интонации…

Успокоившись, Вольская смогла продолжить:

– Я никогда не рассказывала. Случая не было, а в общем-то, и дела никому не было… Видите ли, – она снова как бы сглотнула смешинку, но сдержалась, – когда-то вся эта квартира принадлежала нашей семье.

Присутствовавшие не были готовы к такому признанию. Какое-то время они ошарашенно молчали. Первой заговорила Нинель:

– Елизавета Марковна… Мы думали, что Вы получили комнату после войны… Я думаю, что я могу от лица всех… Я думаю, остальные поддержат мою просьбу… – она обвела глазами присутствовавших. – Елизавета Марковна, расскажите нам, пожалуйста, как же всё было… Как так получилось, что Вы здесь… Вы остались одна…

– Елизавета Марковна, расскажите, пожалуйста, о себе, о вашей семье, – просто сказал Лев Эдуардович.

– Что же. Никакой тайны нет, – начала Елизавета, а все остальные притихли и приготовились слушать.

Квартира принадлежала семье Вольских почти с момента постройки дома, а было это без малого сто двадцать лет назад. Дедушка Елизаветы, Георгий Васильевич Вольский, служил управляющим у Филипповых и выкупил её у хозяина дома, когда переехал в Петербург из Москвы.

– Знаете, знаменитая московская династия. У нас, в Петербурге, были булочные-кондитерские на Невском, на Садовой… – пояснила Елизавета Марковна, больше для младшего поколения.

Единственный сын Георгия Вольского, Марк Георгиевич, имел частную врачебную практику, а его супруга, Мария Дмитриевна, в девичестве Вознесенская, была зубным техником. Мария Вознесенская происходила из семьи священнослужителя, и при этом у неё ещё в раннем детстве проявился интерес к естественным наукам. Отец увлечения дочери не одобрял, но и выбору её не препятствовал, понимая, что в современном мире молодёжь смотрит на жизнь иначе. Характер у Марии Дмитриевны был своевольный – и в кого только уродилась, поэтому, когда она выбрала медицинскую профессию, родителям оставалось только согласиться.

Работали Вольские на дому, превратив две комнаты в свои кабинеты. Умные, образованные люди, они всегда интересовались искусством, любили музыку, чему ни в коей мере не мешало полнейшее отсутствие слуха у Марка Георгиевича. Вольские были постоянными посетителями «литературных четвергов» у молодого, но уже известного архитектора Михаила Александровича Карновского, благо квартира Карновских находилась в том же доме, только по фасаду со стороны Загородного проспекта. Детям они старались привить разносторонние интересы, но больше всё-таки с гуманитарным уклоном, поэтому Серёжа с Бетой, а только так называли её родители – «Вета-веточка», посвятили себя филологии и литературе. Это была счастливая семья. Со своими проблемами, которые возникали не только в силу внешних обстоятельств, но и по причинам личного свойства, они справляться умели. Характеры у всех были сильные, каждый из них ставил самостоятельность и личную свободу если не на первое, то уж не дальше второго места, но жили они в любви, поддерживая друг друга, каковы бы ни были обстоятельства.

Революцию Вольские и Вознесенские приняли по-разному. Труднее всех пришлось отцу Марии Дмитрию Фёдоровичу. Гонения новой власти на церковь и её служителей начались уже к концу семнадцатого года. В известном смысле Дмитрию Вознесенскому повезло: отняв смысл жизни, саму жизнь ему сохранили. В самые чёрные дни опорой ему служила непоколебимая вера и поддержка любимой супруги Анастасии Петровны. Они ушли из жизни день в день в двадцать третьем и двадцать четвёртом годах в возрасте семидесяти лет. Отец Марка Георгиевича скончался вскоре после февральского переворота, мать пережила его всего на два месяца. Марк тяжело перенёс смерть родителей. Он с головой ушёл в работу. Кроме постоянных состоятельных пациентов, он стал принимать всех подряд, независимо от материального положения. В результате это сослужило ему службу после октябрьских событий. Однажды он буквально вернул к жизни простого рабочего, который впоследствии оказался в числе влиятельных партийных руководителей и помог Вольским сохранить медицинскую практику. Мария Дмитриевна как женщина обладала более гибкой психикой и быстрее приспособилась к новым условиям. Интересно, что ни у кого из них и в мыслях не было покинуть гибнущую страну. Любовь к родине, как бы высокопарно это ни звучало, оказалась сильнее привязанности к государственным устоям, а пользу людям, они не сомневались, можно и нужно приносить, независимо от того, кто в данный момент стоит у власти. Тем более что в семнадцатом году никто и представить себе не мог, на какой срок установится эта новая власть. Кто надеялся, а кто был уверен, что этот кошмар ненадолго. Младшие представители семьи, гимназисты с активной жизненной позицией, напротив, с радостью восприняли перемены. Творящееся вокруг будоражило романтическую, воспитанную русской литературой душу юной Веты. Всё казалось ей происходящим только во благо, во имя непонятного, но светлого завтра. Серёжа был ещё слишком мал, чтобы мыслить глобальными категориями, но и он радовался, хотя бы тому, что в гимназии отменяют уроки, а по улицам ходят разномастные толпы, за которыми так забавно наблюдать.

Жизнь семьи продолжалась. На квартиру никто не посягал, никто не предъявлял мандатов на уплотнение. Дети учились в школе, а Марк Георгиевич и Мария Дмитриевна возобновили приём пациентов.

– Тот, кто бывал в моей комнате, может быть, видел на полу у окна такое круглое пятно? Такой кусочек потемневшего паркета? Это след от зубоврачебного кресла, мама вела здесь приём, – объяснила Елизавета Марковна.

Кое-кто из слушателей кивнул, а мужчины и дети непроизвольно поёжились. Одна мысль о бормашине и всех этих малоприятных металлических «штучках» заставляла кого нервничать, кого бояться. А тут, оказывается, прямо под носом был «кошмарный кабинет».

– Ну, не будем слабонервными, – с улыбкой проговорила Вольская, заметив реакцию окружающих.

– Как же, как же, – заметил Пичужкин, – некоторые ещё помнят пытку педальной бормашиной.

– Ну, право, Лев Эдуардович. Теперь же всё по-другому.

– Я тоже помню, Лёва, – вступил в обсуждение Ростислав, чьё лицо выражало смесь отвращения с ужасом. – «Казни египетские»! Инквизиция на дому! Кошмар.

– И ничего теперь не лучше! – дуэтом воскликнули близнецы, уже не понаслышке знакомые со стоматологией.

– А вам-то откуда знать, что такое механическая бормашина? Вас уже электрической лечили, – возразила им мать. – Никогда бы не смогла лечить кому-то зубы. Это же ювелирная работа, кропотливая, требует внимания… Никогда не была усидчивой, – она хихикнула. – Всем бы рты второпях перепортила.

– Какая разница? Всё равно противно! – заявил Володя, имея в виду процесс сверления, а не материнские фантазии.

Вольская откровенно развлекалась, слушая эту дискуссию.

– Далась вам эта тема! – проявила себя до сих пор молчавшая Раиса. – Елизавета Марковна, а что же дальше?

– А дальше… А дальше мы закончили университет. Я уже профессионально начала писать стихи, а Серёжа стал переводчиком с немецкого. Шиллер, Гёте… Его больше всего привлекали веймарские классики. Впрочем, в те годы у нас, кажется, ничего другого и не печатали…

Жили мы спокойно, верили, что всё идёт куда следует… Да, с нами по-прежнему жила няня. Никого у неё нигде не было, некуда ей было уходить. Она любила нас, ухаживала как могла, готовила, хоть и старенькая уже была, как нам тогда казалось. Мы её тоже любили. Она появилась, когда я родилась. Тогда же заделали дверь между кабинетом и жилыми помещениями. Вы знаете, что у нас тут анфилада? Папа с мамой занимали нынешнюю комнату Шуриков, а мы с братом – вашу, товарищи Пичужкины, няня – комнатку при кухне, поближе к детской. В моей нынешней комнате был, как я уже говорила, мамин кабинет, там ещё находилась медицинская библиотека, стояли картотечные шкафчики и всегда запертые шкафы с медикаментами. Пока мы были детьми, нас туда без присмотра не пускали. А в вашей клетушке, Нинель Виленовна, Ростислав Петрович, папа принимал своих пациентов. Вот так… А дальше… началась война. Серёжа ушёл на фронт военным переводчиком. Блокада. Мы не эвакуировались. Родителей не стало в декабре сорок первого. Няня умерла незадолго до войны. Я, вот видите, живу. – Вольская замолчала, остальные тоже сидели тихо.

– А Сергей? Что с ним стало? – нарушила молчание Раиса.

– Я получила похоронку, – коротко ответила Елизавета Марковна. Всем, даже детям, было понятно, что невольно оказалась затронутой болезненная тема. – Ничего. Всё прошло. Сами знаете, нет ведь ни одной семьи, не потерявшей кого-нибудь из близких… А после войны… Что ж, я одна на пять комнат… Город разрушен, людям жить негде. С фронта возвращаются, из эвакуации… Всякие тут до вас соседи перебывали… Инвалид один жил, безногий. Представляете, нашёл себе невесту с квартирой, – Вольская оживилась. – Потом, в пятидесятых, не помню точно когда, Шурики въехали. Бабка вредная была с внучкой, всё считала, кто к кому сколько раз пришёл. Суеверная была… Однажды… Ой, разговорилась я не в меру…

– В меру, в меру, – не очень вежливо скороговоркой произнесли близнецы, но никто их не одёрнул, так как у взрослых любопытства ничуть не меньше, чем у детей.

– Елизавета Марковна, пожалуйста! Хотя бы одну историю! Про бабку, – взмолилась Раиса.

– Хорошо. Одну. Звали её Нина Аполлинариевна. Внучку – Катюша. Хорошая девочка была, не в бабку… Была она не совсем бабкой, это я преувеличила, лет шестидесяти. Просто выглядела как бабка, если вы понимаете, что я имею в виду. – Все закивали. – История. Однажды прихожу я домой, открываю дверь. Под ногами что-то хрустит. Был день, я свет не зажигала. Ладно. Ушла к себе. Через какое-то время иду в кухню. В коридоре хрустит. Я не выдержала, зажгла свет, а весь пол усыпан булавками! Хорошо, что у нас босиком никто не ходит. Я сразу догадалась, чьих рук дело. Нетрудно было догадаться. Взяла веник, подметаю – выходит наша Аполлинариевна. «Елизаве-ета Ма-арковна! Нельзя это тро-огать! Что Вы де-елаете!» Оказывается, ей примерещилось, что Шурики привечают, она так и сказала – «привечают», нечистую силу, которая приходит к ним под разными именами и личинами. Она посоветовалась, как она сказала, с кем надо, и ей объяснили, что дьявольское племя боится острого.

– Что за бред! – не выдержал Ростислав Петрович.

– Кому бред, а кому и руководство к действию, – усмехнулась Вольская. – Дали ей рецепт: рассыпать булавки везде, где ступали копыта. Представляете, не ноги, а копыта. И чтобы три дня их никто не трогал. Потом булавки следовало собрать и переплавить в печи, повторяя: «Гори-плавься, гори-плавься, от нечисти избавься».

– Ну и ересь! – снова прокомментировал Ростислав Петрович. – И что? Помогло?

– Сие мне неведомо. Пока она со мной препиралась, пришли другие жильцы. И Шурики, кстати, тоже. Мы коллективно заставили её всё убрать и больше так никогда не делать. Она про себя, конечно, ругалась, но подчинилась.

– Бывает же такое! – воскликнула Раиса. – А что она ещё вытворяла?

– А вы знаете, что имя Нина означает «царица», а имя Аполлинарий – «губительный»? – вставил комментарий Лев Эдуардович, сам узнавший об этом, когда выяснял значение имени Сильва. – Может быть, этим всё объясняется?

– Насчёт имени – интересно. Я никогда не задумывалась об этом, хотя когда-то мы с братом увлекались ономастикой…

– А это что за зверь такой? Онома – как там дальше? – Ростислав Петрович не боялся показаться невеждой.

– Ономастика, – ответила Елизавета Марковна. – Если в двух словах, то это наука об именах. Раздел языкознания.

– А-а, понятно, – протянул Ростислав, Нинель тут же цыкнула на мужа, чтобы не отвлекал, а Раиса повторила свой вопрос.

– Знаете, была с ней связана ещё одна история. Загадочная. Мистическая. Полагаю, она не врала. Не могла она такое выдумать. – Все, как по команде, обратились в слух, даже такие материалисты, как Лев Эдуардович. – Итак. Это было вскоре после булавок. Была ранняя осень, погода солнечная, но уже без летнего тепла. А Нина Аполлинариевна работала на улице. Она продавала газированную воду. Как ни одевайся, всё равно за рабочий день замёрзнешь. Она заболела. Температура быстро нормализовалась, но остался кашель. Нехороший, сухой. Врачи ничего найти не могли. И как-то раз, Нина Аполлинариевна тогда торговала около Гостиного двора, подошла к ней цыганка с цыганёнком. Цыганёнок этот так жалобно смотрел, но ничего не просил. Нина Аполлинариевна отчего-то прониклась его взглядом и налила ему газировки за свой счёт. Цыганёнок выпил молча, не поблагодарил. А цыганка вдруг говорит: «Болеешь ты сильно. Не бойся, не помрёшь. Сглазили тебя. Ты домой придёшь, отодвинь от стенки диван, вскрой половицы у плинтуса. Найдёшь косточки. Ты их в тряпочку заверни и зарой. Неважно где, лишь бы в землю». И откуда она про это узнала? Но всё так и оказалось. Нина Аполлинариевна нашла какие-то косточки, по виду куриные, закопала. А через пару недель кашель прошёл.

– Ух ты! – выступило детское трио, и по их лицам было видно, что они готовы проделать ту же операцию, а что если ещё какие-то косточки где-нибудь запрятаны?

– Бывает же! – повторила Раиса. – Сколько же Вы всего помните и знаете, Елизавета Марковна. Вам нужно прозу писать, а не стихи. Романы. Расскажите ещё что-нибудь, пожалуйста!

– Всё-всё-всё! Вечер воспоминаний окончен! – замахала руками Елизавета. – Как-нибудь в другой раз. А может, и правда напишу что-нибудь. Про бабку – это так, мелочи жизни. В нашей квартире всякое бывало.

– Почему только бывало? – весело заметил Ростислав Петрович. – Может, ещё будет, – как в воду глядел.

За разговорами компания не заметила, как наступил вечер. Первой спохватилась Нинель: дела не доделаны, а скоро спать. Детей отправили делать уроки, а женская половина перешла в кухню готовить ужин. Там-то Елизавета Марковна и вспомнила о непрошеных гостях. Время позднее, а они всё не возвращаются. Вспомнила о них и Нинель. Она поинтересовалась, что за люди были сегодня днём под дверью соседки, и получила исчерпывающий, но малоинформативный ответ:

– Шурик с Ивановой, которые приехали к Шурикам. Говорят, родственники «с-под Мурманска», – процитировала Вольская, поморщившись и повторив интонацию Натальи Степановны.

– Вот не знала, что у Шуриков есть какие-то родственники, кроме детей и внуков, – сказала Нинель.

– А мне кажется, у Михаила Семёновича был брат. То ли двоюродный, то ли троюродный… Только не помню где, – ответила на незаданный вопрос Вольская. – Правда, фамилия у него была, кажется, другая… А и ладно. Скоро они придут. Наверное. Ночевать им негде, я их пустила к себе. Надеюсь, они завтра поменяют свои билеты. Просили чаю.

– Можно их булочками угостить, – улыбнулась Нинель Виленовна.

Булочками никого угощать не пришлось. Андрей с Натальей явились за полночь, когда квартира погрузилась в столь любимую Вольской тишину. Елизавета Марковна не знала, что и думать. В положенное время она совершила вечерний туалет, приготовила спальные места гостям, поставила между постелями ширму, чтобы никого не смущала близость чужих людей, и взялась за чтение очередного номера «Иностранной литературы». Сначала она спокойно читала. Шурик с Ивановой отсутствовали. Спустя минут сорок Елизавета забеспокоилась: все магазины давно закрыты, может быть, они заблудились? Хотя днём они дважды прекрасно находили дорогу к дому. Что же могло случиться? Беспокойство нарастало. Два долгожданных звонка прозвучали, когда она уже собралась сообщить в милицию о пропаже людей.

Елизавета так обрадовалась благополучному возвращению живых и здоровых гостей, что даже не стала пенять им на столь недопустимо поздний приход. Сами же гости угрызений совести не испытывали. Они приволокли ещё два огромных свёртка, оказавшихся коврами, поставили их в единственный свободный угол у окна, посетили места общего пользования и, даже не подумав извиниться за беспокойство, завалились спать, не умывшись. Елизавета расценила их поведение как беспардонное, но решила не объясняться среди ночи, чтобы не нарушать покой соседей. Она легла спать в надежде, что завтра эти неприятные товарищи отправятся восвояси. Надеялась она напрасно.

* * *

– Марк, папы уже десять лет нет, маму девять лет как похоронили… Приход папин давно закрыли… Я сейчас только вспомнила, что мы храним. Отдавать-то теперь некому. Боюсь, и дальше это у нас останется. Никаких лучших времён для родителей так и не наступило…

– Пусть лежит, где лежало. Извлекать его сейчас просто опасно. Не знаю, что там, но догадываюсь…

– Знаешь, я подумала, надо бы детям рассказать. Вдруг с нами что… Неспокойно мне.

– Машенька, дорогая, подождём. По нынешним временам лишние знания ни к чему. Пусть поживут в неведении. Они молоды, счастливы…

* * *

Назавтра была суббота. По субботам взрослое население Квартиры вполне могло позволить себе лишние минуты сна. А вот дети были лишены подобной привилегии. Школу никто не отменял, поэтому и родители безропотно поднимались рано утром, чтобы обеспечить дорогих чад завтраком и необходимыми наставлениями. Всё шло по заведённому порядку.

С вечера Митины, как обычно, завели будильник, по мощности звука рассчитанный, наверное, на подъём солдатской роты, а не мирных обывателей, и отошли ко сну умиротворённые, с чувством выполненного долга.

В свою очередь Пичужкины, прежде чем лечь в постели, включили радио, о чём особо позаботился Лев Эдуардович, памятуя об утреннем скандале. Радио было в полной исправности, что несказанно удивило Раису Лаврентьевну, поскольку улика в виде обрезка провода с вилкой всё ещё находилась там, куда была положена несколько часов назад, – в нижнем ящике письменного стола. Ей не хотелось портить лучезарное настроение, установившееся после посещения куафёра и коллективного чаепития, поэтому она отложила расправу за испорченный радиоприёмник на потом. Правда, с кем выяснять отношения, по-прежнему было не очень понятно, да и приёмник уже был в порядке. Так она и уснула, не разрешив своих сомнений.

Субботнее утро началось как всегда – под звуки гимна, двойной стук магазинных ящиков, ор будильника и бравурные позывные «Пионерской зорьки». Пичужкины и Митины приступили к простым ежедневным делам, первыми и главными из которых были: разбудить, умыть, одеть, накормить, выставить в школу отпрысков. После суеты вокруг умывальника, столов и гардеробов взрослые смогли заняться собой. Женщины, посудачив немного о вчерашних посиделках, разошлись по комнатам наносить макияж и планировать дневные мероприятия. Ростислав Петрович отправился досыпать. Лев Эдуардович – пить кофе и, как он любил говорить, «изучать современную обстановку посредством печатного слова», то есть читать газеты «Известия», «Правда» и «Труд». Именно в таком порядке. Он уважал «Известия», считая публикуемую там информацию жизненной и достоверной, но и «Правду» как член партии не игнорировал. «Труд» больше любил за заметки, вроде «Конец мифа об индейцах-гигантах». Иногда, конечно, и в его «правоверную» голову закрадывались сомнения. Вот пишут, предположим: «ткачиха Имярек перевыполнила план на триста процентов». Вопрос: что же это за план такой, что его можно перевыполнить в три раза? И какого качества продукция получится у этой «стахановки»? Уважавшая интересы мужа Раиса всё же иногда позволяла себе подтрунивать над Лёвушкой и цитировать анекдоты, за которые, к счастью, уже не сажали. Где она их слышала, откуда добывала, будучи домохозяйкой и редко общаясь с немногочисленными подругами, было тайной за семью печатями. Вряд ли в очереди за дефицитом люди делились крамольными высказываниями, да и прочие общественные места не располагали к подобным шуткам. Анекдоты витали в воздухе? Кто знает…

Этим утром, по-прежнему пребывая в хорошем настроении, она, глядя в пространство, с серьёзным видом произнесла:

– Знаешь, в один колхоз приехали журналисты брать интервью у доярки – передовика производства…

Лев Эдуардович оторвался от чтения под чашку кофе и воззрился на жену, чувствуя подвох.

– И?

– Ну и спрашивают, сколько молока может дать её корова за день…

– И?

– Доярка отвечает: тридцать литров…

–???

– Журналисты: а сорок может? Отвечает: может. Журналисты: а пятьдесят? Отвечает: может. Журналисты: а сто пятьдесят?..

–???

– Доярка говорит: может… НО БУДЕТ ОДНА ВОДА!

– Раиса! Опять ты за своё! – Лев Эдуардович сделал грозное лицо. – Всё тебе хиханьки. Ещё несколько лет назад тебя бы за сто первый километр сослали! – и сам же не устоял, улыбнулся.

Раиса засмеялась, поцеловала мужа в макушку и вышла из комнаты.

В коридоре она наткнулась на Вольскую, которая выглядела непривычно невыспавшейся, даже усталой в столь ранний час, с какими-то пакетиками в руках. При ближайшем рассмотрении содержимое пакетиков оказалось кусочками батона за двадцать пять копеек, вологодского сливочного масла по три восемьдесят и докторской колбасы по два тридцать за килограмм. Женщины поздоровались, и Пичужкина, подумав: «Не экономит наша поэтесса на питании», не удержалась от вопроса:

– Елизавета Марковна, Вы себя хорошо чувствуете? Что-то Вы неважно выглядите.

– Я, Раиса Лаврентьевна, чувствую себя хорошо, а выгляжу как человек, который глаз не сомкнул всю ночь. Сама виновата. Век живи… – со вздохом ответила Елизавета.

– Простите за бестактность, – сказала Раиса и тут же задала новый вопрос: – А кто это ночью в дверь звонил? Я слышала два звонка, – она деликатно не упомянула, кому гости звонят дважды.

– Ох, Раечка, – видимо, Вольская по-настоящему была выбита из колеи, раз позволила себе такое обращение, – кажется, я в очередной раз учудила. Пустила в дом сама не знаю кого. Говорят, что родственники Шуриков. Спят ещё. А ночью так храпели… я бы сказала, художественно… Я и покашливала, и посвистывала… Вы знаете, что если посвистеть, храпящий должен проснуться? Мы в детстве так няню будили… Но тут – увы. Ничего не помогло. Я даже ночник включила, думала, если не проснутся, так хоть почитаю. Какое там… Даже читать невозможно было. Их даже ящики не разбудили.

– Какие ящики?.. Ах да. Магазинные. Да уж… А что за родственники, откуда взялись? Шуриков же нет. Как они к Вам-то попали?

– Так и попали… – и Елизавета Марковна рассказала, как она собралась гулять, как появились незнакомцы, ну и про всё остальное с ними связанное, вплоть до прошедшей ночи. – Только знаете, Раиса Лаврентьевна, – Вольская начала приходить в себя, – кажется мне, что никакие они не родственники наших соседей. Ну, не может быть у наших Шуриков таких дремучих родственников. И говорят они… как бы сформулировать… несоответственно как-то. Надо подумать. Надеюсь, сегодня они нас покинут.

– Не беспокойтесь, Елизавета Марковна. Если что, то Лёвушка управу на них найдёт.

– Спасибо, Раиса Лаврентьевна, – благодарность Вольской была вполне искренней. – Так. А куда я шла? Ах да.

Делать завтрак. Вот не знаю, Лари… – Елизавета впервые сбилась, произнося имя соседки, – ох, простите, Раиса Лаврентьевна… Надо же, совсем я сегодня плоха… Вот не знаю, предложить им завтрак? Гости всё-таки…

– Да Вы просто святая, Елизавета Марковна! Дело, конечно, Ваше, но я бы отправила их в столовую. Вон, через дорогу. А что? Хорошая столовая, уже открыта.

– Посмотрим, посмотрим, – неуверенно ответила Елизавета.

– Да что смотреть? Отправить! – поставила точку Раиса. – Так, а я-то зачем шла? Ну, Елизавета Марковна, и я туда же! – она засмеялась. – Пойдёмте в кухню. Мы уже давно позавтракали, Лёва и кофе уже допивает, значит, я шла мыть посуду… Да, кстати, Вы не видели, куда я вчера подевала спички? Пришлось сегодня взять новый коробок.

Елизавета Марковна, не задумываясь, отрицательно ответила на последний вопрос и тут же ощутила дежавю. Кто-то уже говорил про спички. Кто и когда? Невыспавшаяся Вольская не помнила.

Соседки переместились: одна к своему столу, другая к раковине. Вольская, бормоча себе под нос «кормить нельзя помиловать» на разные лады, принялась готовить бутерброды из принесённых продуктов. Раиса гремела посудой и не слышала языковых упражнений Елизаветы. Вдруг из глубины квартиры раздался грохот, слегка приглушённый дверьми и стенами. Женщины бросили свои занятия и побежали на шум, донёсшийся, как им казалось, из комнаты поэтессы. Кроме них, на шум выскочили и все имевшиеся в наличии обитатели квартиры: Пичужкин с газетой «Труд» в руках с одной стороны и Митины с другой. Причём Ростислав Петрович, застигнутый за одеванием, оказался в пижамных брюках снизу и белой выходной сорочке сверху. А Нинель Виленовна…

При виде Нинели Виленовны трое мчавшихся со стороны кухни резко затормозили. Раиса, негромко вскрикнув, схватилась за сердце, а Лев Эдуардович выронил газету.

Лицо Нинели представляло собой некое кровавое слоистое месиво, на котором выделялись широко раскрытые небесно-голубые испуганные глаза.

Самые крепкие нервы оказались у Елизаветы Марковны. Сначала при виде жуткой картины она тоже остановилась, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и почувствовала холодный спазм под ложечкой. Но она быстро взяла себя в руки и смогла продолжить движение в сторону окровавленной Митиной, почему-то, несмотря на явные травмы, не издававшей ни стонов, ни криков. Первой мыслью Вольской была констатация: «Это шок!» Второй – визуальный анализ: «Глаза испуганные, но не страдающие». Третью она додумать не успела, потому что Митина, которой с такой головой полагалось лежать в виде трупа, неожиданно громко воскликнула: «Что случилось?!»

Мужчины, как окаменевшие, молча стояли там, где их застал эффектный выход Нинели. В свою очередь Раиса, по-прежнему державшаяся за сердце, при этих словах вдруг привалилась к выступающему углу прихожей и начала медленно оседать на пол. Мгновенно оценив ситуацию, Елизавета Марковна подхватила сползающую по стене Пичужкину. Та оказалась слишком тяжёлой для отважной пенсионерки, и они обе оказались на полу прежде, чем остальные смогли что-либо понять. Как только их тела коснулись линолеума, мужчины вышли наконец из ступора, с разных сторон бросились их поднимать, столкнулись лбами и немедленно схватились за головы, растирая ушибленные места. Наблюдавшая за этой кучей малой ничего не понимавшая Нинель снова воскликнула: «Что случилось?!» В этот момент дверь в комнату Елизаветы Марковны распахнулась и со словами «что тута за шум?» на пороге показалась Наталья Степановна. Увидев Митину, по лицу которой стекали красные сгустки, и груду тел на полу, она взвизгнула, сделала пару шагов, закатила глаза и присоединилась к копошащейся у её ног компании, единственная из всех без сознания. Шурик из комнаты выйти не успел – дверь перед ним захлопнулась, подпёртая телом его тёщи.

Елизавете Марковне наконец удалось подняться на ноги. Предоставив полуобморочную Раису и бездыханную Наталью заботам мужчин, она подошла к Нинели и поинтересовалась:

– Нинель Виленовна, из чего это состоит ваша маска? Уж больно вид у неё устрашающий.

– Маска? Ох! – вместо ответа Митина скрылась в своей комнате и появилась секунд через десять с нормальным лицом. – Да. Маска. Боже, так это из-за меня такая катавасия?! Вставайте уже все! Я живая!

При слове «маска» Пичужкина тут же пришла в себя, поднялась, отмахнувшись от помощи мужчин, которые теперь неумело пытались вернуть к жизни Наталью Степановну, и тоже задала «вопрос по существу»:

– Неличка, а почему ты раньше не говорила, что пользуешься масками? Я-то смотрю, кожа у тебя как у младенца. Поделись рецептом.

– Да как-то разговора у нас на эту тему не было, – ответила та Раисе, а повернувшись к Елизавете, добавила: – Это свёкла с картошкой, Елизавета Марковна, и немножко пшеничной муки. Очень хорошо для кожи. Десять минут раз в неделю – результат потрясающий.

– А в каких пропорциях? – задала очередной вопрос Раиса.

– Граммов пятьдесят свёклы, одна картофелина, столовая ложка муки, – дала исчерпывающий ответ соседка.

– А как готовить? Натирать? – не унималась Пичужкина.

Елизавета Марковна отстранённо слушала этот диалог и наблюдала за происходящим у своей двери. Устав наблюдать, как беспомощно Лев и Ростислав похлопывают по щекам Наталью, а та не желает реагировать на их действия, Вольская подошла к ним и резко произнесла:

– Отойдите все. Наталья Степановна! Хватит притворяться! У Вас веки подрагивают. Вставайте же!

Наталья, полежав ещё немного «для блезиру», открыла глаза, вздохнула, опасливо покосилась в сторону Нинели и всё-таки поднялась, оперевшись на услужливо протянутые мужские руки. Это позволило появиться в прихожей ещё и Андрею.

– Чем вы там грохотали? – строго спросила Вольская, обращаясь к ним обоим.

– А эта… Тамо… Ковёр тамо… Упал…

– Да что же это, в конце концов! – воскликнула Вольская и решительно вступила в свои владения.

Слева от двери на полуубранных гостевых постелях лежала китайская ширма, справа – опрокинутое трюмо, из которого высыпались различные мелочи, а поверх всего этого громоздились два огромных, свёрнутых в рулоны ковра, которые ещё полчаса назад стояли у окна. Они, видимо, и явились причиной разгрома. Глядя на учинённое гостями безобразие, Елизавета Марковна постаралась определить величину ущерба, нанесённого её имуществу. Ущерб, к счастью, оказался невелик – одна разбитая кофейная чашечка. Грохота было больше, чем повреждений.

– Ой, как же я вусмерть напугалася, как же напугалася… – причитала за её спиной Иванова.

– Извините нас, – мрачно проговорил Андрей, – мы сейчас всё уберём. И чашку Вам купим.

Он попытался поднять сразу оба ковра, но ничего не вышло – тяжеловата оказалась ноша. Тогда он попробовал вытащить из-под них постельное бельё, но в этом тоже не преуспел.

– Ах, да оставьте Вы бельё. Я сама здесь всё приберу. Вы лучше ковры свои по одному сложите у стены. Там, где ваши чемоданы, – остановила его Елизавета Марковна. – Я для вас чай с бутербродами приготовила. Можете в кухне позавтракать. Мой стол напротив окна.

Пока нарушители спокойствия поедали колбасу с хлебом, Вольская успела более-менее навести порядок в комнате. Чашечку было жалко. Не бог весть что, но дорога как память о нескольких приятных днях, проведённых на Рижском взморье. «Всё, – с досадой на саму себя думала она, – пусть немедленно убираются за билетами». Закончив подбирать с пола рассыпанные мелочи, она прошла в кухню и объявила Шурику-Ивановой, что они должны сегодня, сейчас поменять билеты и уехать, так как квартира коммунальная, приходится считаться со всеми жильцами, которые хотят существовать в тишине и покое.

– Не больна-та у вас тута тихо, – проворчала Наталья, но зять пихнул её локтем в бок, и она замолкла.

– Да-да, – быстро проговорил Андрей, – мы сейчас же едем на вокзал. Спасибо за завтрак.

Они подхватились и исчезли из квартиры в пять минут.

* * *

Невыспавшаяся, выбитая из колеи последними событиями Елизавета Марковна всё же решила не изменять привычкам. Она тщательно оделась и с поднятой головой покинула своё обиталище. Из всех своих маршрутов для прогулок сегодня она выбрала наиболее извилистый. Ей хотелось не просто подышать воздухом, но и восстановить душевное равновесие. Она дошла до Боровой, свернула в сторону Разъезжей, прошла по улице Достоевского до Свечного переулка, оттуда к Большой Московской и дальше – к Владимирской площади. Там она немного постояла, любуясь на храм, и по Кузнечному переулку снова вышла к улице Достоевского. Дойдя до завода «Хронотрон», она почувствовала усталость и остановилась около фонарей-медведей, фланкирующих вход в заводскую проходную. Этих медведей она любила с детства. Почти каждый вечер перед сном няня выводила детей на небольшую прогулку, как она говорила, «вечерний променад». В конце прогулки они обязательно подходили к двум медведям, чтобы пожелать им спокойной ночи. Тогда они казались маленькой Лизе огромными, но совсем не страшными. Она с удовольствием гладила их лапы, чтобы им снились хорошие сны. Это потом, став взрослой, она узнала, что создали их по модели скульптора Артемия Обера на знаменитом заводе чугунного литья Франца Сан-Галли, к которому имел какое-то, ей неизвестное, отношение один из её дедов. А тогда, в пяти-шестилетнем возрасте, Лиза верила, что мишки тоже спят и видят хорошие сны.

Решая, продолжить прогулку до улицы Правды, а затем передохнуть на скамейке в саду около ТЮЗа или сразу вернуться домой, она параллельно наблюдала за окружающими. Людей на улице было мало. Пробежала группка младшеклассников из соседней школы с брякающими в ранцах пеналами. Из заводских дверей вышел усатый дядька, закурил и направился в сторону Разъезжей. А вот в булочную на углу с Социалистической вошла женщина её возраста с авоськой, в которой просматривались бутылка молока и пачка сливочного масла. Буквально через пару минут она вышла, неся в той же авоське буханку чёрного хлеба. И хотя Вольская давно оставила стихосложение, многолетняя привычка рифмовать вдруг снова напомнила о себе. В её голове сами собой зазвучали слова:

Куда-то, как прежде, спешат гимназисты,
Смолит папиросой усатый рабочий,
С буханкой в авоське и красной редиской
Из лавки выходит кухарка в платочке…

«Прошлое всегда со мной…» – удивилась сама себе поэтесса.

Мысленно посоветовавшись с медведями, она нашла компромиссный вариант: она навестит ещё одно милое её сердцу место – садик в проходном дворе дома номер пять по Социалистической. Там и посидит на воздухе почти напротив собственного дома. «Садовый образ» придал ей энергии.

Во дворовом садике была ещё одна знакомая Елизавете Марковне с юных лет скульптура – маленький фонтан в виде двух озорников, борющихся за пойманного гуся. Кажется, он тоже был отлит на заводе Сан-Галли. Фонтан много лет не работал и потихоньку врастал в землю, но от этого не становился хуже. Около фонтана и нашла место отдохновения Елизавета Марковна. Здесь к ней снова вернулось поэтическое настроение:

По стеклу дождинка скатилась.
          Осень так одинока…
                  Почему?

«И придёт же в голову, – развеселилась Елизавета Марковна, словно помолодев лет на тридцать. – Никогда не увлекалась хокку. С чего бы вдруг осень? Впрочем, глупости всё! Пора домой». Она давно не записывала и даже не старалась запоминать посещавшие её время от времени рифмы. Вольская поднялась со скамейки и потихоньку пошла вон из сада, раздумывая о превратностях писательской судьбы. Неожиданно в её раздумья откуда-то сзади ворвался детский голосок:

– Это длинная даёга? А какая каёткая? Хочу каёткую!

Ему ответил мужской голос:

– Видишь ли, Арсений, при выборе дороги мы, если только не торопимся на помощь кому-нибудь, руководствуемся иными критериями, нежели её длина.

Его поддержал женский голос:

– Мой дорогой, мы, конечно, могли бы пойти по короткой дороге…

– Но мне нузна каёткая даёга! – перебил малыш.

Вольскую очень заинтересовало, чем же закончится беседа. Она даже пошла помедленнее, чтобы не пропустить ни слова.

– Арсений, позволь мне продолжить, – ровным тоном произнесла мать настойчивого Арсения. – Итак, мы могли бы пойти по короткой дороге, но длинная дорога гораздо красивее…

– Не надо ди́инную! Давайте каёткую! – воскликнул ребёнок.

– По короткой дороге мы, конечно, быстрее попадём домой, – снова вступил отец, – но мы упустим возможность увидеть больше познавательных вещей…

И тут Арсений выдал такую «правду жизни», которая затмила все надуманные потуги взрослых быть «правильными» учителями и воспитателями:

– Эта даёга ди́инная! А мне нузна КАЁТКАЯ!!! Я ПИСАТЬ И КАКАТЬ ХОЧУ!!!

«Ах, как мы, умные, рафинированные взрослые, бываем непоправимо самонадеянны и глупы… Вот уж точно: устами младенца…» – подумала Елизавета Марковна и в приподнятом настроении заспешила домой.

* * *

Пока Вольская меряла шагами улицы, оставшиеся в квартире занимались своими делами. Ростислав Петрович завершил одевание и при полном параде уехал покупать подарок маме ко дню рождения, на празднование которого они всей семьёй должны были прибыть сегодня вечером в ресторан «Метрополь». Детей в рестораны по вечерам не пускали, но мама Митина умела улаживать такие дела. Поэтому Нинель Виленовна, покончив со своими масками, принялась наглаживать праздничные наряды себе и детям. С родителями Ростислава у неё сложились прекрасные отношения, особенно после того, как молодая семья выехала из родительской трёхкомнатной квартиры на Гороховой в хоть и микроскопическую, но свою комнатку на Социалистической. Расстояние между ними было оптимальным, чтобы не мешать друг другу и в то же время не отдалиться насовсем. Мама Ростислава, Елена Альбертовна, заведовала отделом женского белья в Доме ленинградской торговли, благодаря чему имела обширные связи в «нужных кругах». Его отец, Пётр Павлович, трудился в одном из закрытых КБ, и чем он там занимался, члены семьи даже не догадывались. Среди его друзей ходила шутка, что он куёт ключи для райских врат. Людьми Митины были образованными, начитанными и не чуждыми мирских радостей. В своё время, прочно встав на путь финансового благополучия, они обзавелись дачей в Орехово и «Москвичом-412» для поездок на эту дачу. В результате каждое лето младшие Митины были вынуждены полтора-два месяца проводить «на природе», отягощённой «садово-огородными радостями».

В связи с полной материальной обеспеченностью родителей делать им подарки для Ростислава и Нинели было сущим наказанием. В стране тотального дефицита для кого-нибудь другого и набор хлопчатобумажных полотенец, и подписка на собрание сочинений Достоевского были в равной степени ценным подношением. Однако всё это Митины могли добыть и сами, и даже благодаря роду занятий Елены Альбертовны с большим успехом и меньшими трудностями, чем их дети. Поэтому поход Ростислава за подарком для мамы им самим обычно приравнивался к подвигу. На сей раз был выбран презент духовного свойства – билеты на возобновлённую постановку «Корсара» в Кировский театр, которые каким-то чудом удалось достать ближайшему другу Ростислава. Помимо билетов, следовало купить цветы и коробку конфет, обязательно шоколадный набор фабрики имени Крупской. Это неотъемлемое дополнение ко всем подаркам Елена Альбертовна каждый раз встречала всплеском рук и удивлённо-радостным выражением лица. Ещё она произносила, непременно с придыханием: «Ах, какая красота! А конфеты, это же мои любимые конфеты! Вы знаете, что лучший в мире шоколад изготовляют на фабрике Крупской?!» Все знали, что это игра, и все поддерживали её как устоявшийся обычай. Подросшие Володя и Лара как-то раз поинтересовались у матери: неужели никто не помнит, что бабушка ежегодно повторяет одно и то же? А если все помнят, то зачем делают вид, что это происходит в первый раз? На что получили ответ: бабушка хочет доставить удовольствие гостям и проявляет гордость за свой город, в котором всё-всё самое лучшее, а все любят бабушку и поддерживают её. Сегодня вечером сцена должна была повториться, дабы не нарушалась семейная традиция.

На территории Пичужкиных царил мир и покой. Раиса, которая всё отодвигала на потом выяснение «загадки отрезанного провода», увлечённо накладывала на лицо маску по рецепту Нинели Виленовны. Это занятие требовало сосредоточенности и полностью оккупировало её мысли. Лев Эдуардович, покончив с газетами, переключился на просмотр теленовостей, затем, не зная, чем себя занять, пока жена «наводила марафет», перелистал «Ленинские искры» всё с теми же новостями, только адаптированными в соответствии с возрастом читателей, и журнал «Мурзилка». «Ленинские искры», как и «Пионерскую правду», обязаны были выписывать все школьники младших и средних классов. Мало кто из юных ленинцев любил газеты, но неизменно читаемым был раздел «Ленинских искр» «Привет от Митрофана» да ещё клуб Капитана Мореходова с головоломками и ребусами. Сильва не была исключением. Что касается «Мурзилки», умный ребёнок как-то раз заявил, что с неё хватит «детсадовских историй»: она уже прочитала «Землю Санникова», и её интересует журнал «Наука и жизнь». В последнем запросы Сильвы совпадали с запросами Раисы Лаврентьевны, которая в журнале «Наука и жизнь» всегда штудировала раздел вязания и воплощала в жизнь опубликованные образцы. Лев Эдуардович крякнул и последовал желаниям женской половины. Но «Мурзилка» был уже выписан, и – не пропадать же добру – отец семейства исправно его листал вместо дочери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.