Да здравствует кошмар
Роман
Олена Талалай

© Олена Талалай, 2019

ISBN 978-5-4496-1102-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ГЛАВА 1

Я тупо смотрел на красный «Мерседес», стоящий в моей комнате, и пытался понять: что это – воплощение моих грез или начало нового кошмара? Вообще-то кошмары начались гораздо раньше, с того дня, когда нам на окна поставили решетки.

«Вот и пополнение в городском зоопарке!» – сказала тогда мама. По ее словам, наш город превратился в зоопарк: гуляешь по тенистым улицам, а вдоль них – зарешеченные окна-клетки, где живут опасные хищники или тупые жвачные животные.

А папа сказал, что в клетке – не мы, а те, кто снаружи, и пока мы дома – мы в безопасности, а выходя из квартиры, попадаем в вольер с чудовищами.

Появлением на окнах решеток мы были обязаны дяде Боре, папиному шефу, который решил превратить одну из комнат нашей квартиры в склад готовой продукции.

Я лежал и смотрел на изумрудный глянец листвы, выхваченный из темноты призрачным светом уличного фонаря, и пытался не замечать решетку, навсегда отделившую меня от этого таинственного великолепия ночи. Было грустно, и, чтобы совсем не раскиснуть, я представил себе комичное чудовище, похожее на дядю Борю, заглядывающее в мое окно. Сначала получилась добродушная лупоглазая жаба, которую я для большего сходства украсил очками. Но по мере того, как я придавал ее облику черты дяди Бори, образ становился все более зловещим и отталкивающим. Рот сложился в холодную жесткую складку, живот подобрался, она вся как-то сгруппировалась, будто перед прыжком, а взгляд темных плотоядных глаз, увеличенных мощными линзами очков, сфокусировался на мне.

Стало не по себе. Я встал и задернул шторы. Прислушался: родители, видимо, уснули. Я лег, закрыл глаза и попытался думать о чем-нибудь приятном… Не получалось. Все, что приходило мне в голову, так или иначе ассоциировалось с клеткой.

Я забиваю гол в ворота на дворовой площадке. Но ворота без сетки, и мяч летит прямо в грязь. Ворота без сетки. Сетка, клетка, окно… Мы с мамой идем в кондитерскую, открываем дверь и натыкаемся на решетку. За решеткой хихикают пухлые продавщицы-подушечки: «Переучет! Переучет!» Наверное, это то, что называют навязчивой идеей. Я устал, я хочу уснуть. Глаза слипаются, и кажется, что желанный сон вот-вот придет… И тут возникает этот звук. Негромкое, но назойливое царапанье, как будто чем-то твердым скребут стену под окошком…

Я встал с дивана, подошел к окну и отдернул штору. Никого. И звук прекратился. Наш первый этаж – довольно низкий, и если бы на улице рядом с окном стоял взрослый человек, я бы увидел, как минимум, его голову. Наверное, маленький «беспризорник», их теперь много.

– Эй, малый, ты где? – тихо позвал я.

Ни звука в ответ. Было что-то неестественное в этой тишине. Чего-то не хватало… И вдруг я понял: кузнечики, не слышно было треска кузнечиков… В четырнадцать лет стыдно прибегать ночью в комнату родителей. Но мне отчаянно этого захотелось, я повернулся, чтобы опрометью броситься в смежную комнату, и вдруг сзади кто-то схватил меня за воротник футболки и дернул с такой силой, что я ударился спиной об оконную решетку. Я почувствовал слабость в ногах и полную неспособность сопротивляться. Меня тянули назад, воротник врезался мне в шею и душил. Я закричал, но вышло какое-то невнятное мычание, и я проснулся.

Мирно стрекотали кузнечики, шторы были задернуты… «Нет, я не боюсь, – сказал я сам себе. – Просто зайду к родителям попить воды, ну и посижу там немного». Я встал, подошел к двери, взялся за ручку, потянул… Дверь не поддавалась. Я дернул сильнее – никакого эффекта… Хотел позвать маму, но чья-то рука легла на мое плечо, и я похолодел. Из горла вырвалось только: «М – ммм!» Рука поползла вверх по моей шее, коснулась щеки…

«Ив! Ив! Проснись!» – услышал я мамин голос и на этот раз проснулся по —настоящему. Мама сидела рядом со мной на краешке дивана и гладила меня по щеке. Лицо у нее было сонное и озабоченное.

– Ты кричал.

– Мне приснился кошмар.

– Это потому, что ты спал на спине. Повернись на бок – и плохой сон уйдет. Ты забыл, чему я тебя учила, когда ты был маленьким?

– Забыл, – соврал я, держась за ее руку.

Конечно же я помнил все ее сказочные истории и волшебные заклинания, просто я хотел, чтобы она сидела рядом и говорила. Все равно о чем.

– Нужно повернуться на правый бок, – она потянула меня за плечо. – Вот так. Эту руку согнуть, глаза закрыть и мысленно сказать: «Мне купили красный шар, улетай скорей, кошмар». А потом считай красные шары.

– Может, у тебя и «пустышка» припрятана?

– Не уверена, но могу поискать.

– Давай отложим до завтра.

– Хорошо, – она чмокнула меня в нос, – спи, дурачок.

Но я так и не уснул. Страх прошел, но спать уже не хотелось. Я встал, осторожно прошел через «гостиную», где спали родители, и зашел в третью, изолированную, комнату. Зажег свет.

Здесь, как в пещере Али-Бабы, отливали золотом ящики с дверными ручками,

оконными защелками и прочей «фурнитурой», которую мама пренебрежительно называла «висюльками». Рядом с ящиками, подобно мешкам с золотыми монетами на палубе испанского галеона, красовались гигантские полиэтиленовые пакеты с блестящими пуговицами. В больших картонных коробках хранились «тонированная» посуда и зеркала. Венчали эту гору сокровищ кусты чертополоха и букеты колосьев-мутантов, которые мирно сохли, ожидая своего превращения в «предметы роскоши».

Позади этих «золотых россыпей» возвышался холодильник, не вписавшийся в габариты нашей кухни. Он-то и был целью моей ночной вылазки. Я достал себе бутылочку лимонада и уселся на ящик с «висюльками».

ГЛАВА 2

На папиной визитной карточке значилось: «Начальник производственного участка». Но на самом деле ему приходилось также выполнять обязанности грузчика, завхоза, курьера, сторожа, продавца, казначея (по обстоятельствам).

– Вова! Загремишь с конфискацией! – причитала мама, когда к нам заносили ящики с фурнитурой.

– А что у нас можно конфисковать? – отмахнулся папа. – Твои краски?! Ну, и двери, конечно, расписные снимут, как я не подумал! Этого я не переживу.

Папа умел быть непреклонным, когда хотел. Это бывало редко, но уж если случалось, ни доводы, ни просьбы его переубедить не могли.

Мама работала в «Артели народного творчества». Там они, по словам папы, развлекались кто во что горазд: рисовали, лепили, вышивали, плели макраме, – и им еще деньги за это платили. Мама расписывала неправдоподобными цветами, ягодами и птицами шкатулки и подносы. Она работала «под заказ», и когда заказов не было, по нескольку дней сидела дома. Тогда она становилась «сама не своя» и начинала расписывать что попало. Первыми пострадали наши двери.

– Это что? – спросил папа, вернувшись вечером с работы.

– Райский сад.

– На фоне рваных обоев – это круто.

Обои в прихожей были самым жутким образом разодраны котом. Кот не вернулся после очередного загула, а обои остались как напоминание маме о том, что нельзя тащить в дом все, что шевелится.

Украсив все двери цветущими помидорными кустами, мама взялась за кухонный шкаф, холодильник… В ванной на зеркале появились крабы и золотые рыбки, а на сливном бачке над унитазом – весьма реалистично изображенный черный таракан. Этого папа уже не выдержал.

– Надеюсь, ты пощадишь экран телевизора, – сказал он, оттирая таракана растворителем.

Но когда мама начала в комнате на полу рисовать ковер, папа пришел в ярость:

– Хватит! Если ты не хочешь, чтобы наш сын рос сиротой, остановись!

Иначе, когда меня придут «заметать с конфискацией», тебя упекут в дурдом!

– Я уже в нем, – мрачно ответила мама, но с тех пор рисовала только на бумаге.

Вообще, рисование было практически единственным маминым занятием. Телевизор она ненавидела, а все имеющиеся в доме книги были ею уже прочитаны. Уборку она делала раз в месяц. Из мировой кулинарной сокровищницы она выбирала блюда, приготовление которых не занимало много времени. Она презирала женщин, которые варили борщ и лепили вареники. В нашем холодильнике было, как говорят, или густо – или пусто. Сегодня – импортное пиво, завтра – талая вода. В кухонном шкафу мама хранила сухари «на черный день». И, честно говоря, такие «черные дни» бывали, потому что зарплату моим родителям выплачивали от случая к случаю, хотя и довольно солидную.

Когда я был маленьким, мама рисовала мне сказки. Она на ходу придумывала забавные волшебные истории, главным героем которых был я сам, и, рассказывая их, быстро рисовала фломастером смешные картинки. Мой художественный вкус был далек от совершенства, черно-белые рисунки казались мне незаконченными, и я с наслаждением раскрашивал их цветными карандашами. После этого их можно было только выбросить… Как я жалею о том, что не сохранил их!

А папа из всех видов изобразительного искусства предпочитал фотографию. А из всех фотомоделей – маму. Ну, и меня, разумеется. Потому что с тех пор, как появился я, мама сама по себе уже не фотографировалась, только со мной. Глядя на наши фотографии, можно было подумать, что на них – одна и та же девушка с разными мальчиками. Я рос, а мама не менялась. И в тридцать шесть лет она оставалась все той же красавицей Никой, которая поразила воображение простого студента, или, как папа сам себя тогда называл, Вовки-Морковки.

Ника Яковлевна, дочь литовки и еврея, и Владимир Иванович, сын армянки и белоруса, как легендарные свинарка и пастух, встретились в Москве, куда они вырвались из-под родительского крыла, чтобы вкусить свободы и заодно получить высшее образование. Мама изучала историю искусства, а папа – вакуумные установки. Впервые они увидели друг друга возле Театра Сатиры. Мама искала «лишний билетик», и папа отдал ей свой. Просто так отдал, даже не спросил, как зовут. И мама в сопровождении папиных однокурсников пошла смотреть спектакль, а папа вернулся в общежитие. А на следующий день она сама разыскала папу и через месяц они поженились.

В Днепропетровск они приехали по папиному распределению. Он получил направление на машиностроительный завод, а мама – «свободный» диплом, потому что была беременна. Дедушка Яков, овдовевший в тот самый день, когда появилась на свет его малышка Ника, больше всего боялся, что ее постигнет участь матери.

Он приехал из Клайпеды за три недели до моего рождения, договорился о месте в самом лучшем роддоме, нашел опытного хирурга, чтобы тот сделал маме кесарево сечение, но в процессе этой бурной деятельности дедушка так разволновался, что сам угодил в больницу с обострением язвы желудка.

Тем временем мне, очевидно, стало скучно дожидаться своего срока появления на свет, в результате чего схватки у мамы начались прямо на улице, «Скорая помощь» отвезла ее в ближайший роддом, и она благополучно меня родила без хирургического вмешательства. Когда дедушку прооперировали и выпустили из больницы, я, крикливый розовый червячок с соской, уже обосновался в заводском общежитии. И тогда мой дедушка Яков показал, что скромный советский ювелир в умении творить чудеса не уступит Девиду Копперфильду. Благодаря магии денег мои родители в течение всего нескольких дней стали владельцами трехкомнатной кооперативной квартиры в центре города. Они были совершенно счастливы и право выбрать мне имя предоставили дедушке. И он их опять удивил:

– Назовите его Иваном.

– Почему? – поинтересовалась мама, она предчувствовала, что это будет нечто экзотическое, но не славянское.

– Чтобы никто не догадался, что он – еврей.

– А он – еврей? – развеселился папа.

– А кто же еще? – удивился дедушка. – Но об этом никто не должен знать.

Папа любил пересказывать этот разговор, как застольный анекдот, и неизменно заканчивал тем, что похлопывал меня по спине и говорил: «Раз ты родился на Украине, значит – украинец!» Я не понимал, что это – шутка, и долгое время считал, что национальность определяется по месту рождения: родился в Англии – англичанин, в Африке – африканец.

ГЛАВА 3

Когда мне исполнилось пять лет, мама пошла работать в библиотеку, а меня отдали в детский сад. Тут-то и началось мое политическое воспитание. До сих пор мама рисовала мне зайчиков и белочек, ради которых я совершал небывалые подвиги, спасая их от огнедышащих драконов, клыкастых осьминогов и прочих монстров. Мама объяснила мне, что Земля – круглая и вращается вокруг Солнца, но как-то забыла рассказать, что наша Родина – Советский Союз, столица нашей Родины – Москва, а самый замечательный на свете человек – дедушка Ленин. Походив какое-то время в детский сад, я проникся «коммунистическими идеями» и по вечерам с упоением декламировал папе и маме стихи о Красном знамени, Красной площади и Красных звездах.

– Ничего удивительного, – говорил по этому поводу папа, – красный всегда был его любимым цветом.

– Зря я повесила в его комнате красный абажур, – сокрушалась мама.

– Да, подсознание еще сыграет с ним злую шутку… Женится, к примеру, на первой встречной только потому, что на ней было красное платье…

– Зато никто не заподозрит нас в антисоветизме.

Чтобы как-то отвлечь меня от «кремлевских проблем», мама принесла с работы стопку книжек с замечательными сказками и картинками. Первая же сказка, которую прочитала мне мама, открыла мне истинную цель моей жизни. Я не помню, как она называлась, и кто ее написал. Рассказывалось в ней о том, как некий злодей с помощью порошка, приготовленного из сухих сорняков, оживлял деревянных солдат. Я долго размышлял о смысле прочитанного и, наконец, торжественно сообщил своим родителям:

– Я решил, кем стану, когда вырасту.

Родители поняли серьезность момента и сделали внимательные лица.

– Я буду изобретателем. Я изобрету оживительный порошок, чтобы оживить Ленина.

К моему удивлению, родители не выразили восторга, и, чтобы они все же обрадовались, я добавил:

– И вас, конечно, оживлю, если вы вдруг умрете.

Ужастиков по телевизору тогда еще не показывали, и родители не были морально готовы к такому заявлению, но папа сказал все-таки:

– Спасибо, сынок.

Папа никогда не вызывал у меня особого беспокойства, он был огромным и несокрушимым, как скала. А вот за маму я боялся. Она была похожа на огненную лилию на длинном тонком стебле, прекрасную королевскую лилию с тяжелым венцом золотисто-рыжих волос и глазами, светящимися, как темный янтарь. Если ее не было рядом, меня почти постоянно мучил страх ее потерять.

Однажды я увидел из окна похороны во дворе и мертвое тело в гробу. Ничего более страшного я раньше не видел. Я спросил у мамы, куда уносили «неживого дедушку», и почему его нельзя оставить дома. И мама объяснила мне…

В ту ночь мне снилась мама, лежащая в гробу, неподвижная и немая. Я плакал, тряс ее за плечи и кричал: «Мама, вставай! Мама, вставай!» Пробуждение не принесло облегчения. Мысли о маминой смерти продолжали меня преследовать и наяву. Только мне казалось, что если она умрет, ее тело не будет разлагаться, как это происходит с другими людьми, а просто высохнет, как цветок, заложенный между страницами книги.

Мысль о создании «оживительного порошка» стала моим спасением. И вот, в пять лет, когда я принял решение победить смерть, страх перед ней ушел навсегда.

ГЛАВА 4

Мой первый день в школе был испорчен почти с самого начала. Во время торжественной «линейки» мамы моих одноклассников перешептывались за моей спиной, называя меня второгодником. Одна из них неосторожно спросила у моей мамы, сколько лет я просидел в первом классе.

– Моему сыну семь лет, – холодно ответила мама..

– Не может быть! Он же на голову выше моего Славика! – не унималась та.

– А не надо было трахаться с пигмеем.

– Хамка! – нервно пискнула дамочка.

После этого к маме больше никто не приставал.

Первая перемена напоминала инсценировку басни «Слон и Моська», только мосек было гораздо больше, чем у Крылова. Они скакали вокруг меня и кричали: «Иванушка-дурачок! Иванушка-дурачок!» Крылова я тогда еще не читал и не знал, как подобает слону вести себя в такой ситуации. Я бросился на них, но они разбежались в разные стороны, и я не поймал ни одного. С таким же успехом я мог бы ловить рыбу в реке руками. «Моськам» так понравилась эта забава, что на следующей перемене повторилось то же самое, и домой я пришел совершенно несчастный. Вечером, во время праздничного чаепития, я заявил родителям:

– Я не хочу быть Иванушкой. Придумайте мне другое имя, – и рассказал родителям обо всем, что случилось в школе.

– Зачем же непременно другое? – задумчиво сказал папа. – Может, тебя устроит твое имя в иностранном варианте: Жан или Джон?

– Да! Джон! – мама захлопала в ладоши. – Я научу тебя метать лассо! Ты переловишь этих подлых койотов!

– Ура! Я буду ковбоем! Мама, где ты научилась метать лассо?

– Вообще-то, я не умею… Но знаю, как это делается.

– А! У тебя был роман с ковбоем! – догадался папа.

– И с целым племенем индейцев. В фильме «Всадник без головы» Видов учил барышню метать лассо. Очень доходчиво.

Папа побежал в коридор снимать бельевую веревку, и вечер действительно получился праздничным.

* * * * *

Когда утром в школьном дворе «моськи» увидели меня с веревкой, радости их не было предела: «Иванушка-дурачок решил повеситься!» Набросить лассо на движущийся предмет я бы, конечно, не смог, но, к счастью, «моськи» остановились и с любопытством наблюдали за моими манипуляциями с веревкой. Я неторопливо раскрутил лассо над головой и набросил его на одного из своих мучителей. Петля стянула его плечи, я потянул веревку к себе, и он упал, закричав: «Пусти, придурок!» Я подошел к нему, взял за шиворот и слегка встряхнул. К моему удивлению, он оказался очень легким, и я поставил его на ноги. Продолжая держать его за шиворот, я крикнул:

– Меня зовут Джон Ковбой! Всем понятно?!

Мгновения моего триумфа были испорчены, когда я понял, что ужас на лицах врагов был вызван не мной.

– Что здесь происходит? – грозно спросила появившаяся из-за моей спины учительница параллельного класса.

– Мы играем, – пискнул плененный мной моська-койот.

– Мы играем в индейцев, – подтвердили остальные.

Но грозной чужой учительнице это не понравилось и она отвела все «племя» новоиспеченных индейцев в кабинет директора.

Мы стояли, переминаясь с ноги на ногу, на красном ковре возле директорского стола, а он писал, не поднимая головы, и солнце весело отсвечивало от его лысины. Наконец, он закрыл тетрадь, встал и окинул нас строгим взглядом. Это был высокий «отставник» с мохнатыми бровями и военной выправкой.

– Ну, что скажете?

Я не знал, что вопросы бывают риторическими, в ответ на которые нужно молча раскаиваться или тихо всхлипывать. Я, как зачинщик всего этого родео, решил, что вопрос задан конкретно мне. Не успев выйти из роли покорителя прерий и все еще чувствуя себя героем дикого Запада, я гордо сказал:

– Приветствую тебя, Великий Вождь!

Директору почему-то не понравился мой комплимент и он послал меня домой за родителями.

Мама с папой на следующий день посетили директорский кабинет, но меня, к сожалению, с собой не взяли. Видимо, они там здорово повеселились, потому что по школе распространился слух, будто мои родители – жизнерадостные идиоты. Больше их в школу никто не вызывал.

За мной закрепилось прозвище Большой Джон. Иваном я был только для учителей и, чтобы не дать им повод называть меня Иванушкой-дурачком, я учился почти на одни «пятерки». Папа часто мне говорил, что «почти – не считается», но я предпочитал быть «почти отличником», а не презираемым всеми зубрилой.

ГЛАВА 5

Я всегда добросовестно готовился к каждой политинформации, но политика меня совершенно не интересовала. Впервые я насторожился и понял, что происходит нечто странное, когда услышал, как по телевизору ругали дедушку Ленина. В школе вместо стихов о любви к Стране Советов стали учить стихи о любви к Украине. Витрины магазинов и окна квартир на нижних этажах изуродовали решетки.

– Почему это происходит? – спросил я папу.

– Потому, что Украина стала «самостiйной».

– Какой?

– Свободной.

Я часто не мог понять, шутит папа или говорит серьезно, и подумал, что это – шутка, потому что даже ребенок знает: решетки и свобода – несовместимы. Слишком много новой информации хлынуло на меня, я нуждался в разъяснениях, а папа отшучивался. И я решил спросить у мамы:

– Правда, что Ленин – мутант?

Теперь уже мама решила, что я шучу. Но я не шутил. По телевизору умный дядя излагал теорию о том, что люди, часто употреблявшие в пищу грибы, мутируют и становятся грибами. Потом он показал изображение Ленина на броневике и сказал: «Похоже на гриб на гнилом бревне. Не правда ли?»

Мама слушала меня, подняв брови, и мне показалось, что она не верит… Я расплакался, мама обняла меня, и я сбивчиво забормотал:

– Чему я должен верить и что я должен любить? Моя родина – Советский Союз или Украина? Почему сегодня меня хотят заставить ненавидеть то, что раньше учили любить?

Когда я выплакался, мама поцеловала меня в лоб и сказала:

– Ты мой маленький умный тигр. Ты не должен ни любить, ни ненавидеть по чьей-то указке. Ненавидеть вообще никого не нужно. Ненависть – плохое чувство, оно всегда оборачивается против того, кто его испытывает, и пожирает человека изнутри. Люби то, что тебе нравится и что ты знаешь, что можешь потрогать руками. Читай фантастику, но не читай газет.

Я перестал готовиться к политинформациям, но не замечать происходящие вокруг перемены не мог, тем более, что они коснулись и нашей семьи. Папа уволился с завода, выпускавшего космическую технику, и пошел работать на маленькое частное предприятие, занимавшееся «декоративными покрытиями фурнитурных изделий». В ответ на мою обвинительную речь, суть которой сводилась к тому, что менять Космос на дверные ручки – стыдно, папа только махнул рукой.

– Завод все равно скоро закроют, – сказал он.

Я опять подумал, что папа шутит, и обиделся… Но вскоре в нашем холодильнике появились бананы и шоколад, и я смирился с папиным выбором. Мама тоже сменила работу. Она стряхнула с себя библиотечную пыль и отдалась своей единственной страсти – рисованию. Раньше она рисовала только дома, а теперь – и на работе.

ГЛАВА 6

С той самой ночи, которую я провел в «пещере Али Бабы» с бутылкой лимонада в руке, меня неотступно преследовали кошмары. Каждый день я доводил себя до полного изнеможения. Чтобы не ложиться спать, я придумывал все новые и новые занятия. Но сон все равно побеждал. Он подкрадывался незаметно, и, в конце концов, я засыпал то в кресле перед телевизором, то прямо на полу с мокрой тряпкой в руках.

Этот ужас продолжался уже больше двух недель. Самым страшным в мучивших меня снах была их реальность. Однажды я гулял во дворе. Было тепло и ясно. Ветер слегка покачивал гроздья сирени. По зеленому широкому газону бродила серая грязная собака с перебитой ногой и деловито обнюхивала приоткрытые погреба. Наш двор, с замечательной спортивной площадкой, огромной цветочной клумбой и раскидистыми деревьями, был украшен многочисленными цементными холмиками с железными крышками, в которых наши соседи хранили картошку. Летом владельцы проветривали свои погреба, закрывая их на «цепочку», и было видно, что под крышками они защищены еще мощными решетками. Серая собака переходила от погреба к погребу, не находя чем поживиться.

И вдруг почва вздрогнула, как от подземного взрыва. Натягивая до предела цепи, задергались крышки погребов. Завыл ветер, затрещали деревья. Со звуком выстрела лопались цепи, взлетали в воздух вырванные вместе с рамами железные крышки. Внезапно все стихло, и появились… Сначала первая. Она осторожно ощупала пространство вокруг погреба, потом как будто принюхалась и двинулась по направлению ко мне. Толстая, белая, слепая змея. Я понимал, что она ползет ко мне, но не мог пошевелиться. А змеи уже выползали и из других погребов. И эти уже не медлили, эти точно знали, где их цель. Эта скользкая холодная масса переплетенных змеиных тел надвигалась на меня, как гигантский спрут. Я закричал и проснулся.

Было уже светло. Я вышел в кухню. Мама пила кофе возле открытого окна, решетку которого скрывали розовые занавески.

– Кажется, тебя не радуют каникулы, – сказала она, глядя на мое хмурое лицо.

– Я так больше не могу, – буркнул я, плюхнувшись на табурет.

– Что на этот раз?

– Змеи…

– Не знала, что ты боишься змей.

– Мерзкие белые змеи вылезали из погребов во дворе…

– Это я виновата. Когда тебе было три года, я боялась, что ты упадешь и ударишься головой об угол железной крышки. И чтобы ты не подходил к погребам, я тебе говорила, что там живут змеи.

– Еще скажи, что ты виновата в том, что эти жлобы перекопали весь двор своими погребами!!! В них и правда могут жить змеи!

– Зато какое богатое поле деятельности для археологов будущего!

– Ты у папы научилась превращать все в шутку?! А мне – совсем не весело! Я не знаю, что делать!

– Прежде всего, успокоиться. Успокоиться и подумать.

– Я и так думаю об этом непрерывно.

– Тогда не думай. И кофе не хлещи по вечерам.

– Я пью кофе, чтобы не уснуть.

– Но ведь ты все равно засыпаешь. Сначала ты целый день думаешь о том, что ночью увидишь нечто ужасное, потом надуваешься кофе, как Бальзак. Твоя нервная система постоянно взвинчена…

– Только не надо тащить меня к врачу!

– Никто и не собирается. Обойдемся домашними средствами. Вечером вместо кофе выпьешь молока с медом…

– Фу-у!

– Итак, сегодня ты не пьешь кофе, не смотришь телевизор и не думаешь о кошмарах.

– Я не могу не думать.

Мама некоторое время изучала кофейный осадок в своей чашке.

– Ладно… Думай. Только давай придадим твоим мыслям определенное направление.

– Куда уж определеннее!

– Сконцентрируйся на том, что кошмар – это всего лишь сон. Он не может причинить тебе вреда. Ты ведь смотришь «ужастики» по телевизору. Тебе страшно, но ты пересиливаешь свой страх и получаешь от этого удовольствие. Ты можешь сказать себе: « Мой сон – это самый крутой ужастик. Я люблю ужастики. Я хочу его посмотреть. Я не боюсь!»

– Но когда я смотрю фильм, в самый страшный момент я могу отвести взгляд от экрана. Во сне это невозможно.

– В любом сне, даже самом жутком, есть что-то хорошее, красивое. Смотри на этот предмет, не своди с него взгляда, схватись за него руками для полной уверенности и не отпускай.

– Но мама, когда человек спит, он принимает свой сон за действительность. Как только я усну, я забуду все твои наставления, и все пойдет своим чередом.

– Не забудешь… Со мной в детстве произошло что-то подобное. Только я была еще совсем маленькой, еще в школу не ходила. Меня часто мучили кошмары, и однажды вечером я пожаловалась папе, что боюсь ложиться спать. Папа сказал, что можно очень легко избавиться от противных снов. Если начнет сниться что-то плохое, нужно сказать: «Сон, сон! Уходи к папе!» Я очень удивилась и спросила: «А как же ты? Что ты будешь делать, когда он придет?» А он только улыбнулся: «Пусть приходит, я его не боюсь». Папа подвернул мне со всех сторон одеяло, поцеловал и выключил свет. Я закрыла глаза и несколько раз повторила про себя: «Сон, сон, уходи к папе!» Потом стала думать о чем – то другом и так, незаметно, уснула. Мне снилась моя комната. Ярко горел свет, я сидела на кровати и смотрела на нечто (то ли серое облако, то ли тень), ползущее ко мне по стене. Оно как будто клубилось и меняло очертания, а когда приблизилось ко мне, в нем стало вырисовываться незнакомое мужское лицо. Я поняла, что это – Плохой Сон, подбирающийся ко мне, и произнесла твердым, спокойным голосом: «Сон! Сон! Уходи к папе!» И облако растаяло.

– И тебе больше никогда не снилось ничего страшного?

– Никогда.

ГЛАВА 7

Я скептически отнесся к маминым советам, но ничего другого придумать не мог. Не мог я и обратиться со своей проблемой к папе, мне пришлось бы выслушать лекцию о том, каким должен быть «настоящий мужчина», а мама получила бы выговор за то, что «воспитала из меня труса».

Я ждал ночи с какой-то отчаянной решимостью, мне хотелось, чтобы предстоящее мне испытание поскорее осталось позади. В постель я лег раньше обычного, но, к своему удивлению, уснуть не мог. В конце концов, мне надоело ворочаться в темноте, я поставил возле дивана стул и, пристроив на нем настольную лампу, стал лежа читать «Энциклопедический словарь». Обычно, скучные книги действовали на меня как снотворное, но этой ночью я читал страницу за страницей и даже ни разу не зевнул. Сон как будто издевался надо мной. Будильник показывал уже два часа ночи, когда мне в голову пришла бредовая идея пойти погулять. Я осторожно прошел через комнату родителей и вышел в коридор… Входной двери не было… Был черный проем – и темнота за ним.

Я понял, что наконец уснул. «Это сон, – мысленно повторил я. – Он не может причинить мне вреда». Но заставить себя шагнуть в черную дыру дверного проема я не мог. Некоторое время я стоял в коридоре, вглядываясь в темноту, и ожидая, что из нее появится нечто неизъяснимо ужасное… Ничего не происходило. Я повернулся и вошел в кухню. Луна светила в распахнутое настежь окно, решетки не было. Я вскочил на подоконник и выпрыгнул во двор. Страх отступил, я почувствовал удивительную легкость и свободу. Упав на четвереньки, я побежал по влажной траве навстречу свежему ночному ветру, жадно вдыхая незнакомые запахи… Но почему я так остро чувствую запахи? И почему я бегу на четвереньках? Я взглянул вниз и увидел волосатые когтистые лапы… Я – оборотень!

Классический сюжет. Теперь должна появиться толпа мужиков с колами и ружьями. И меня забьют, как мамонта. Нет, я не хочу. Это МОЙ сон! Здесь я устанавливаю правила. Я – не оборотень, не оборотень. Когти втянулись в пальцы, шерсть исчезла, я встал с колен и с удовольствием отряхнул грязь с ладоней. Главное – не расслабляться, чтобы кошмар не застал врасплох. Я должен сконцентрироваться: это сон и ничего плохого со мной не случиться.

Я вышел из двора на улицу и огляделся по сторонам. Фонари не горели. Дома пялились на меня темными глазницами окон. По спине пробежал холодок… «Я не боюсь», – повторил я, но как-то неубедительно. Взвизгнули тормоза, из-за поворота вылетел красный «Мерседес», въехал на тротуар и помчался прямо на меня. Я хотел броситься бежать, но, как это часто бывает во сне, ноги будто налились свинцом, и я не мог двинуться с места.

Сказочной красоты «Мерседес» неотвратимо приближался ко мне и в лунном свете он казался еще великолепнее. Я собрал всю свою волю и пошел ему навстречу. «Остановись! – мысленно приказал я ему. – Остановись!» Он не остановился, но покатился медленно, как будто преодолевая невидимую преграду. Когда он подъехал ко мне вплотную, я положил обе руки на его сияющий капот и громко произнес: «Ты не можешь мне ничего сделать!» Дальше я собирался сказать: «Потому что ты – всего лишь сон!» Но вместо этого у меня вырвалось: «Потому, что Добро – сильнее!» Едва я произнес эту фразу, раздался треск, в глаза ударила ослепительная вспышка света, и я проснулся.

ГЛАВА 8

Я лежал на своем диване, придавленный «Энциклопедическим словарем», а все пространство между диваном и противоположной стеной занимал «Мерседес». В первое мгновение я решил, что сон продолжается, но потрогав машину со всех сторон и ощутив тепло нагретого металла там, где на него из окна падали солнечные лучи, понял, что это – реальность. Я едва не задохнулся от счастья: у меня есть машина! Выбежав в кухню, я застал там только маму, папа, как правило, уезжал на работу, пока мы еще спали. Теперь ему не придется трястись в общественном транспорте!

– Мама, угадай, что у меня в комнате!

Мама сосредоточенно снимала пену с кипящего варенья.

– Пыль, – рассеянно пробормотала она.

– Нет!

– Сахар очень грязный, – пожаловалась мама, ставя на стол тарелку с пенкой.

– Мама, что у меня в комнате?

До маминого сознания, наконец, дошло, что я чему-то очень рад.

– Птица залетела?

– Нет.

– Кошка? Нет, кошка, пожалуй, через решетку не пролезет. Котенок?

– Пойдем, – я потянул ее за руку, – ты все равно не поверишь, пока сама не увидишь.

Некоторое время я наслаждался видом остолбеневшей мамы. Обретя способность двигаться, она взглянула вверх, как будто проверяя, не упала ли машина через дыру в потолке, потом сняла лампу со стула и села.

– Как это здесь оказалось?

Я рассказал о событиях прошедшей ночи, и мама сдавила ладонями виски.

– Так, мне нужно выпить кофе… или валерьянки, – простонала она.

Мы вернулись в кухню. Мама хватала то пакет с кофе, то пузырек с валерьянкой. Глядя на маму, я тоже разволновался. Я не мог понять, чем она так расстроена и почему не разделяет моей радости? Наконец, мама сварила кофе, накапала в него валерьянки и сделала осторожный глоток…

– А неплохо, – она глотнула еще.

Увидев, что она приходит в себя, я спросил:

– Мама, что с тобой?

– Мне страшно.

– Но почему?

– Я не могу понять, как это произошло. И если эта машина в самом деле появилась из твоего сна, не последует ли за тобой один из твоих монстров?

– Мама, ты не поняла. Не машина последовала за мной, а я вытащил ее из сна. Она подчинилась моей воле. Я все делал, как ты сказала, – схватился за единственный красивый предмет, который там был, и не отпускал. Все произошло само-собой…

– Ужас, – простонала мама.

– Мама, все хорошо. Я научился управлять своими снами…

– Это ты называешь управлять! Счастье, что ты, лентяй, не раздвинул диван прежде, чем на него лечь, а то стоял бы «Мерседес» на тебе, а не на полу.

– Да… и стул с лампой я удачно поставил… могли бы пострадать…

– Да черт с ней, с лампой!

– Мама, не волнуйся, я все понял, теперь я буду осторожнее.

– А что нам делать с этой злосчастной машиной?

– Ты не рада, что у нас появилась машина?

– Машина – не игрушка. На нее нужны документы.

Мама была права, но я не мог так просто отказаться от своей мечты.

– Мы продадим ее по запчастям и на вырученные деньги купим машину с документами.

– Не с нашим счастьем. А вдруг такая машина сейчас в розыске? И что мы скажем папе? Если он услышит историю про твой сон, то решит, что мы сошли с ума… или врем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.