# Признанию взамен

Елена Поддубская

Любовь троих – это всегда страдания и боль. Но как быть, если нельзя жить без чувств? И что можно получить взамен любви. Книга для женщин, которую полезно прочесть всякому мужчине.

> Поэта Пушкина любите за стихи, а прочитать их может вам другой мужчина

Дизайнер обложки Ольга Мишина


© Елена Поддубская, 2021

© Ольга Мишина, дизайн обложки, 2021


ISBN 978-5-4496-0837-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## 1

«Я захотел и утром встало солнце», – довольно сощурился Александр Новиков. Вчера в Москве и области выпали заморозки, такие, что прихватило дороги и шёл снег, а сегодня обидчивая в этом году звезда пожаловала с самого утра и ласково гладила лицо мужчины через стеклянный купол. Понятно, что никакой человек повлиять на подобные щедроты природы не мог, но всё же, десять минут назад, выходя из подземелья, где работал, на очередную паузу, мужчина попросил тепла, а теперь радовался ему. Нейролингвисты уверены, что мозг принимает решение за двадцать секунд до того, как человек его осознаёт. Это порождает сомнение: кто же в итоге принимает решение – человек или его мозг? Так или иначе, Александр был благодарен своей голове и особенно за ту подсказку, что позволила завершить сложнейший алгоритм ещё до перерыва. «Пусть Лада даст команду скомпилировать программу. – Мужчина привык говорить сам с собой. В переводе с компьютерного языка фраза означала подготовку исходного материала для создания конечного. Так шеф-повар чистит и мелет орехи, чтобы потом приготовить из пудры пирог по индивидуальному рецепту, хранимому втайне. К слову сказать, кибер-шеф-поваром Новиков был не только входящим в „Красный гид“ – святой Грааль, а заодно и библию гастрономии, но и удостоенным как минимум пяти звёзд Мишлена. Естественно, по меркам вовсе не ресторанным, а компьютерных технологий. – Посмотрим после шифровки, сгодится ли это для Центробанка. – Предположение больше походило на убеждение. Работая на таком уровне, не знать о своих достоинствах выглядело бы по меньшей мере лицемерием. Однако, произнеся фразу про себя, мужчина замер: показалось, что мысль отразилась в глазах: – А по ним, умеючи, всегда можно что-то прочесть» – Александр ощутил себя неуютно, хотя внешне это состояние ничем не проявилось. Разве что скрипнул шезлонг. Во внутреннем саду фирмы их стояло с десяток. Медленно, не привлекая внимания к своему взгляду, Новиков попробовал отыскать хотя бы один из многочисленных зрачков неусыпного Аргуса. Реакцию талантливого программиста и одного из директоров Лаборатории, специализирующейся на разработке компьютерных программ по крипто вирусам, объясняла специфика предприятия, сверхважного и ультрасекретного. Куда можно было запрятать камеры наружного наблюдения в саду? Над головой куполом стояла стеклянная крыша, вокруг рос дендрарий из тех представителей флоры, что одновременно способны и лихо прорастать в оранжереях, и столь прекрасно изолировать заполняемое ими пространство так, что любой, выйдя в сад, ощущал себя в личной кабине солярия. Плюнув на манию начальства вездесуществовать, Новиков закрыл глаза и от удовольствия разве только что не замурлыкал.

Удовлетворение всегда могли вызвать хорошо выполненная работа, походы в горы или прочитанная книга. Высокая должность в одной из самых крутых IT-компаний отнимала у информационного аналитика большую часть суточного времени. Вылазки в горы в обществе таких же, как он Робинзонов, отказавшихся на недолгий период от прилипшей цивилизации, затянутой в страту мобильной связи, выбритой щетины или крепкого кофе, выдавались крайне редко. Что касалось книг… Ими Александр был избалован с детства. Тогда как большинство одноклассников могли прочесть только фантастов Дефо или Верна, он, имея доступ к библиотеке военного городка в Балашихе, где мать работала поваром, зачитывался «Марсианскими хрониками» и «Вином из одуванчиков» Рэя Бредбери. Когда по школьной программе необходимо было ознакомиться с робкими тургеневскими девушками и фетовским сонливым скупым утром севера, ему были доступны непуританские страсти героев-подростков Сэлинджера и пронзающие строки стихов Ахматовой и Бертгольц. Позже, когда начитанность каким-то странным образом пробудила в нём уникальные способности к точным наукам, Александр имел доступ к огромным ЭВМ при МГУ. Там можно было находить и вовсе редкие фолианты, пусть в электронном виде, но зато о которых в СССР мало кто знал. Взращённый на литературе такого уровня, ныне мужчина откровенно разочаровывался при прочтении восьми книг из десяти. В то же время он неоднократно помогал в краундфандинговых проектах тем, кто писал достойные произведения, но не мог пробиться через систему официальных издателей. Как раз накануне он получил в подарок очередной облагодетельствованный им роман, который не терпелось прочесть.

Мечты о книге прервал телефон, предназначенный исключительно для внутренних переговоров. Для прочих Александр имел четыре других аппарата – по одному для клиентов Запада, Востока, российских номеров и, наконец, для самых близких. Каждое утро, заступая на работу, он оставлял их секретарю, чтобы не отвлекали ни во время работы, ни, тем более, в те пятнадцать минут перерыва, что был обязательным для программистов каждые три часа. Негласной инструкцией в комнатах отдыха или салонах СПА, оснащённых лечебными лампами и ионизированными очистителями, рекомендовалось освободить мозги от профессиональных проблем. В школе КГБ, куда Новиков попал после математического факультета, их учили разным методам аутотренинга: медитации, психологическому самоанализу и даже введению себя в транс. Бывшему студенту подобные приёмчики внедрения в своё мозговое пространство сначала казались смешными, потом несправедливыми – нельзя контролировать мысль! – а, когда научился это делать, пугающими. Правда, испуг прошёл достаточно быстро, уступив место почти эйфорическому наслаждению от вездевхожести и вседоступности. Приятно было ощущать себя сверхчеловеком, способным противиться природе мысли: задумал – получил, захотел – вышло. «Нет, видать у тех, кто плетёт ту самую мировую паутину, путь к Центру исполнения желаний короче. Раз нужен был мне перед выходом в сад солнечный свет, то получите! – поздравил себя мужчина, быстро глянув на часы. Тринадцать минут пролетели незаметно, а в то же время сделали своё дело – в голове уже не шумело.

– Эх, не дали догулять, – произнёс Новиков разочарованно, нащупав карман. Отключать аппарат внутренней связи запрещалось категорически. Спал ли сотрудник, ел ли, находился ли в местах личной гигиены, телефон, довольно громоздкий, похожий на примитивный пейджер, обязан был держать при себе. Любой звонок по нему мог означать начало очередной катастрофы планетного паутинного пространства, ибо вызвать по нему мог только тот главный информатик Лаборатории, основатель и единоличный акционер, которого все, как один, звали гендиром.

Поговаривали, что посредством этих труб начальник пеленгует каждого, одновременно отслеживая качество работы и общую безопасность на производстве. Ведь та небольшая территория, что занимала собою Лаборатория, на самом деле была огромным гелиокластером. Спроектированный архитектором Сергеем Непомнящим как город будущего, уникальный дом-гигант был сопоставим по масштабу и инфраструктуре с большим кварталом. Многоуровневое строение использовало энергию солнца от батарей на крыше. Его наземная часть – прозрачный квадрат в пять этажей, разрезанный на одинаковые кубы, – предназначалась для офисных кабинетов руководства компании, нескольких залов для приёма гостей и ресторанов. В цоколе находились многочисленные помещения спортивно-оздоровительного комплекса для всего персонала – бассейн, сауны, душевые, залы настольного тенниса, игровых видов, тренажёрный зал с экипировкой последнего уровня разработок. Здесь же располагались охранные службы, пожарная и силовая. Тогда как рабочие места сотрудников – от программистов до менеджеров и директоров врезались спиралью под землю. Глубину и площадь всего помещения, а также количество охранных постов в Лаборатории знал, похоже, только гендир. Остальным же предлагалось прогуливаться и прокатываться под землёй на лифтах или мини-карах исключительно в пределах, отведённых компетенцией: чем выше было положение, тем больше периметр перемещений.

Новиков мог бы похвастать тем, что за двадцать восемь лет работы в Лаборатории бывал на всех уровнях. Мог бы, но ни за что не стал бы. Скрытным и немногословным он был по характеру, а вовсе не потому, что подписал определённый пункт контракта. Требование к безопасности, предъявляемое к любому айтишнику – специалисту по интернет-технологиям, обозначенное английскими I.T., обязывало предварительно обдумывать не только каждое слово, но и то, как его могут интерпретировать клиенты разных ментальностей. Так, шутить с японцами или американцами казалось небезопасным, а вот китайцы юмор понимали лучше, не говоря уже о европейцах. Русским же – только дай поржать, иначе ни одно дело с места не сдвинешь. Впрочем, в пределах Лаборатории, во избежание сказать или узнать лишнее, всякий воздерживался от активного общения не только с партнёрами или клиентами, но даже с коллегами.

«Что там теперь?» – Александр отжал пейджер.

– Саша, у микров, – имелся в виду Microsoft, – новый руткит! – Лада, личный секретарь Новикова, глушила шумом дизель-стартера. Во всех проблемах, что возникали перед ней, Лада оставляла частичку себя. – Уже порядка 20 тысяч заражённых аппаратов государственного уровня по всему миру. В Великобритании встали все госпитали. У нас атаке подвергся телефонный оператор. – Речь шла о проникновении в Microsoft вредоносной программы, перехватывающей системные функции. – Что мне делать, Саша?! – крикнула Лада. Новиков представил секретаря в позе верхнего старта: только дай команду и сорвётся выполнять. Отчествами в Лаборатории никто не пользовался, но сейчас Новиков употребил его, как контрмеру:

– Михална! Остынь! – пауза начальника требовала от секретаря смены голоса. Дождавшись убедительного «да-да», Новиков спросил так нежно, как, справляются об окрасе будущих щенков, покупая породистого самца, – А что делает Avast? – Прощаться с небом мужчина медлил. Названный им антивирус, с которым Микрософт заключил контракт, был гарантией безопасности большинства западных компьютерщиков.

– Звонит по нашу душу, – тут же весело пошутила Лада, зная, что ответ понравится тому, кто прослушивает разговор. Если такой гигант, как Avast, вынужден просить помощи у Лаборатории, то, значит, не зря их шеф получил степень почётного доктора наук Плимутского университета.

– Понятно, – ответил Александр, уже встав и быстро направившись в помещение. – Кто сегодня первый, и кто из наших работает? – поинтересовался он о назначенном составе. Распоряжение на этот счёт уже было сделано, в этом не стоило сомневаться. Главным в бригаде компьютерной «скорой помощи» всегда были разные люди. Если кибермошенники атаковали военные объекты, управление электронной защитой передавалось менеджеру по обороне. В случае атаки банков – старший экономист. Сейчас же секретарша назвала первой фамилию менеджера по связям с общественностью. «Госпитали и телефоны», – черкнуло молнией. А когда Лада произнесла фамилию менеджера по управлению логистикой, опытный информатик понял, что хакеры на этот раз постарались проникнуть в международную транспортную сеть. А это аэропорты, железная дорога, водные пути, наземные магистрали и, не дай бог! ВПК.

Добравшись до зала экстренного контроля, они с коллегами, как хирурги скорой помощи, принялись расчленять по байтам и битам ту компьютерную информацию, что позволяла понять структуру вируса, получившего название WanaCry, сокращённо, WCry. И только когда количество поражённых единиц перевалило далеко за сто тысяч, информатикам удалось понять, что вирус не просто вымогающий, а шлифующий, то есть уничтожающий, направленный не столько на блокировку данных той или иной системы, сколько на полный их подрыв. Чем могла обернуться разрушенная система ракетных войск или блока питания атомной электростанции, объяснять ни Новикову, ни любому из Лаборатории не требовалось.

Далеко за полночь, когда удалось поставить антивирус на ряд стратегических предприятий государственного и мирового масштаба, электронный календарь на аппаратах показывал 13 мая 2017 года.

– Чур меня, чур! – отплевался Новиков, покинув рабочее место и отправляясь в душ. Фирма заботилась не только о головах своих сотрудников. «Домой! – решил Александр несмотря на то, что завтра, а точнее уже сегодня, он должен был вернуться сюда не позднее девяти утра. – Семь часов у меня есть: полтора на дорогу, пять с половиной на сон. Отлично! Глядишь, посплю и подольше. Главное, чтобы наши коллеги из АНБ не выставили ещё какую каку». То, что за созданием нового вируса стоит Агентство по Национальной Безопасности США стало понятно после того, как разобрались с генетическим кодом компьютерного червя, запущенного в мировую сеть на этот раз. Он, один в один, походил на Stixnet, что Штаты и Израиль использовали в 2015 году для атаки на иранскую ядерную программу. Не вмешайся в тот момент Лаборатория и весь дипкорпус России, уже тогда летали бы над Междуречьем останки и мировой культуры, и всемирного наследия. А скорее всего не летали бы, а рассыпались в прах, ибо янки никогда не избирают полумеры.

Удостоверившись, что оставил аппарат для внутренней связи в офисе специальной секьюрити, Новиков вышел в ночную Москву. Дорога лежала в сторону Старой Купавны – небольшого подмосковного города, расположенного в 35 км от столицы в направлении Нижнего Новгорода.

## 2

Сколько помнили себя Новиковы и Белецкие, их участки разделял забор. У первых дом был ещё до революции. Тогда ни о каких наделах, да ещё в деревнях, речь не шла. Прадед Валентины и Петра, проживающих в доме ныне, узаконил участок, вступив в ряды Красной Армии. Отправившись сражаться против Деникина, он где-то там на югах и погиб. Его сын Иван, понимая, что краснопузая власть в решениях переменчива – как дала, так может и забрать, поскорее обнёс участок плохоньким, но частоколом и зарегистрировал дом в нужном реестре. Позже он даже обзавёлся каким-то личным хозяйством; детям героев оставаться собственниками было проще, чем тем, кого сгоняли в колхозы. К тому же в их глуши, такой, что не имела не то что железнодорожной станции, даже надписи с названием места по пути следования поездов, с коллективным хозяйством как-то обошлось. После Отечественной войны дом превратился в дачу. Когда же не стало родителей, брат и сестра Колобродины поделили наследство: двухкомнатную квартиру в Перово забрал себе Пётр, а дачу отдали Валентине в приданное. Её муж – Борис Михайлович Новиков – работал в ведомстве железнодорожного транспорта и жил в Москве, а Валентина в первое же лето, последовавшее за рождением единственного сына, перебралась с ребёнком на дачу да там и осталась жить. Александру тогда было всего шесть месяцев.

Соседям дача досталась в середине шестидесятых в виде участка и хилого строения. Тогда ещё молодожёны, Виктор Сергеевич и Ада Романовна Белецкие построили на двенадцати сотках домишко в два этажа, с тремя комнатами, верандой и остроконечной бревенчатой крышей. Красивый петух на шесте, заманчивый и обманывающий чужой глаз мнимой роскошью, появился на доме, когда старший из сыновей, Сергей, освоил профессию столяра. Дача для куповчан Белецких являлась еженедельной каторгой. По крайней мере так воспринимали её Тимофей – младший сын, парень ленивый и необщительный и глава семейства, инженер-химик местного завода «Акрихин». Мечтая об отдыхе на природе, вместо него Виктор Сергеевич и пацаны получали разнарядку на все два с половиной дня – от вечера пятницы до конца воскресенья.

– Ничего, ничего, зато дашь подышать лёгким не только ка-эсом и стрептоцидом, – оправдывала эти трудовые повинности Ада Романовна, гладя мужа по голове. Буквами «КС» со времён войны кодировали «коктейль Молотова» для воспламенения танков. В музее «Акрихина» даже висела большая и гордая вывеска и по этому поводу, и, безусловно, отдельно по поводу стрептоцида, как белого, так и красного, необходимых фронту не менее зажигательной смеси. – Да и мальчикам неплохо побыть на солнышке, – добавляла мать, обнимая и целуя детей. Хозяйкой Ада Романовна была на диво. Она посадила на участке все те деревья, какие приживались и плодоносили в условиях их достаточно сурового климата, и разбила большой огород. С дачи Белецкие кормились, поились и даже лечились: оранжерея с лекарственными и ароматическими травами была здесь тоже. В этой связи к Аде Романовне часто захаживали за советами, а то и за снадобьем. Посёлок вырос вдоль берега Шаловки, притока Клязьмы. Обилие воды обеспечивало роскошную растительность лесов и полей округи. Там-то Ада и собирала нужный дикорос Иван-чая и мать-и-мачехи, зверобоя и пустырника, очанки и корня аира. А чего не находила в полях, женщина высаживала в теплице: боровую матку – для женских нужд, мужик-корень, он же молочай, – для мужских, а васильки и для пользы, чтобы отёки снимать, и для приятности глазу. Никакой знахаркой мать мальчиков себя не считала, просто очень бережно относилась к здоровью своему и «своих мужчин». И жить бы всем Белецким долго и радостно, кабы не пришлось старшему сыну уехать в Приднестровье.

«Вольво» с номерами и флагом этой Молдавской республики и увидел Александр, подъезжая к дому. Машина, старая и грязная, стояла посреди дороги. Чтобы объехать её на Рандж Ровере, Новикову пришлось бы съехать с асфальта в довольно крутой земляной спуск, что вёл к домам.

– Здрассьте приехали – сказал мужчина вслух, останавливаясь. Такая затычка в пути, когда до своих ворот оставалось каких-то сто метров, села на шею мгновенной усталостью. Новиков несколько раз покрутил головой и качнул плечами. «Дадут мне сегодня расслабиться?» – пожалел он себя. Под «сегодня» подразумевались те 18 часов, что мужчина провёл в Лаборатории, и что, в общем-то, считались нагрузкой вполне ординарной. Как большинство работников всякого престижного предприятия, где хорошо платят и, соответственно, много требуют, Александр старался ничем не злоупотреблять. Даже кофе пил только утром и дома. Не то чтобы в офисе был плохой кофе, боже упаси! Гендир всё обустроил так, чтобы сотрудникам не хотелось бы покидать рабочее место. Вот только кофе Новикову требовался, чтобы проснуться. Выбросов адреналина для стимула иммунной и прочих систем, хватало на работе за глаза.

– Мы бобры и без добра бодры, – постоянно шутил Новиков, отказываясь от «давай по маленькой!», шла ли речь о кофе или ещё о чём другом. Перекус он не выносил. Мать – повар по профессии, с детства вбила им с отцом правило не кусочничать. А привычка, как известно, – вторая натура. Даже работая по двадцать часов кряду, Александр мог обходиться исключительно водой. «Голод не зажёвываю», – объяснял специалист со стажем молодым работникам. В свои прошлогодние пятьдесят Новиков был мужчиной всяквзглядостанавливающим: шатен с проскользнувшей в шевелюру сединой, лицом подтянутым, с подбородком монументальным и неживым, в противовес которому широкие брови при беседе ходили, а глаза цепляли. Роста выше среднего, из толпы он выделялся энергичной походкой, неброской, но стильной, одеждой и тем безупречным тоном кожи, что холёные миллионеры, избегающие ультрафиолет и не жалеющие денег, вбивают с кремом под кожу для здорового вида. Вот только загар Новикова был не из кабинета косметолога.

К альпинизму Александр пристрастился уже после тридцати лет и с тех пор любому отдыху предпочитал только этот, когда на трёх тысячах кружит голову от недостатка кислорода, а от ломоты мышц поясницей кажется всё пространство от ягодиц до шеи! Это и есть преодоление себя! И не важно на пятитысячник ли ты настроился или выше, радость в конце пути обеспечена.

– Не понимаю, как ты можешь их различать? – удивлялась жена, мельком заглядывая в альбомы с видами покорённых вершин. – Чем вот, скажи, отличаются эти две, – и далее Людмила читала по слогам, – Рита-куба-Блан-ко и Ка-ла-Пат-хар?

– Вторая – в Гималаях и с неё видна Джомолунгма.

– И что? Там ледник и тут – ледник. Там песок, и здесь – тоже. Никакой эстетики.

– Туда не за эстетикой восходят, Новикова, – любовался мужчина слайдами и ту же добавлял, – хотя, если взять тот же китайский Юйлунсюэшань, так красотища – необыкновенная. Тебе не понять.

– Это точно, – миролюбиво соглашалась Людмила. Она вообще не привыкла спорить с мужем, – что я пойму в этом Чо ой ю? Лучше, пока ты бреешься, пойду разогрею ужин.

Многодневная щетина убиралась по возвращении в первый же вечер. Что в делах, что во внешности небрежность в Лаборатории не допускалась. Гендир носил бороду и усы, но при этом вид у него был совсем не бродяжий: щетина нужной густоты, послушная, мягкая, одного цвета с волосами, сливалась и выгодно подчёркивала овал лица. Выслушав раз, что для ухода бороде нужны натуральные растительные масла какао или кокоса, бальзамы на пчелином воске, расчёски или гребни только ручной работы и из кости, чтобы даже короткие волосы не сбивались в колтуны, а для роста и укладки требуются регулярные походы к брадобреям, Александр решил, что найдёт куда, кроме бороды, потратить немалые деньги и массу времени. Да и от работы отвлекать будет нечему. Всё, будь то выросший от сидячей работы живот, забитый нос или слезящиеся от аллергии глаза, казалось для Новикова неприемлемым. Поэтому, в плюс к безупречной гигиене тела и активному образу жизни, шли витамины, живой сок алоэ вера, отруби, водоросли спирулины, биологически активированный уголь… За всей этой «кухней» усердно следила Людмила. Прослушав в ютубе лекцию о живительной силе верблюжьего молока, заказывала его потом в Казахстане, откуда возили флягами для всей семьи. Александр такую заботу ценил. Облучение экраном и длительное пребывание под землёй, постоянный стресс, экология в Москве и экология вообще в мире, погода, с непредсказуемыми холодом-жарой-ливневыми дождями-торнадо-цунами, и так далее, где кому что досталось, убеждали в том, что человек уже не тот, что был раньше. Весь генофонд подвергался испытанию радиацией, температурными перепадами, химическими препаратами и так далее, а, значит, стоит защищаться, чтобы, если не жить дольше, то хотя бы жить качественнее и работать максимально долго. Это понимали не только такие имущие и повзрослевшие, как Александр. И не только мода на плоские животы и втянутые скулы могла объяснить чуть ли не греческую культуру тела среди молодёжи: в России прошли времена, когда работодатель мог стопроцентно оплачивать столь дорогую опцию в рабочем контракте, как многократно повторяющийся больничный. Отчего каждый, кто дорожил своим местом и хотел высокую зарплату даже в резюме не считал зазорным подчёркивать тот факт, что проводит досуг, привязав себя к парашюту или парусной лодке.

Почесав утиный нос, не большой, но такой, что заставит знающую женщину провести нужную аналогию, Новиков трижды помаячил фарами; в посёлке все уже давно спали. И сразу же от соседей вышел кто-то в спортивной куртке с капюшоном, натянутым на голову. Человек был невысоким и худым. «Серёга, что ли? – вгляделся Александр, пробуя угадать бывшего одноклассника по фигуре. Но уже через мгновение обожгло. – Аня!»

– Извините, что мешаю, – попросила бывшая одноклассница и жена Сергея, закрываясь от света фар, – не думала, что в такое время кто-то ещё не спит. Сейчас я подвинусь. Вам далеко ехать?

– Я уже приехал. Лови! – ответил Александр, развеселившись, что его не разглядели. Бывшего «однокашку» Новиков вполне мог бы поприветствовать из салона. С Анной он такой встречи не хотел. Заглушив мотор, Александр вышел. Сделав навстречу несколько шагов, он уловил богатый медово-терпкий аромат. Когда-то это царственное благоухание розы и жасмина позволяло ему мнить себя великим Бонапартом, сражённым красотой польской княжны Валевской. Да, тогда Анна была для него всем. «Была. Всем. Тогда», – тут же расставил мужчина слова в правильном порядке прежде, чем подошёл совсем близко.

– Здравствуй, Аня, – поздоровался он сдержанно и сразу пожалел – глаза женщины обожгли восторгом.

– Сашенька, – проговорила она, вибрируя голосом, – ты…– добавила совсем тихо и шёпотом спросила: – Откуда здесь?

С детских лет она звала его именно так. Противостоя дурману, медленно принявшемуся обволакивать, Александр посмотрел на свой дом:

– Всё очень просто, Аня, я по-прежнему живу рядом.

– Я не про то, – улыбнулась женщина широко, открыто, не позволяя сомневаться в радости. – Как ты узнал, что мы приедем именно сейчас?

– Прочувствовал, – пошутил Новиков. Ямочки от улыбки завидной правильности, но при этом скупой, приковали взгляд женщины. Пробуя вернуть его к своим глазам, мужчина добавил. – Разве ты забыла, какое у меня тонкое тело?

– И толстое, – ответила она, напомнив про их давнюю шутку и гладя взглядом теперь по всему лицу. От столь откровенной нежности мужчина поперхнулся. Кашлянув пару раз, он махнул рукой в сторону своей машины:

– С работы еду. Не подумай чего.

– Уже подумала, – предложила она игру, но Александр тут же прикусил тонкую верхнюю губу. Так он делал, когда возникала какая-то проблема. Становиться ею никак не хотелось. Женщина извинилась. – Я побоялась спускаться во двор в темноте. Да и места там нет, Тимофей занял своей. Да ещё дожжь, – добавила она, смущаясь жадного взгляда. Раньше эта питерская манера произносить слово «дождь» раздражала Александра, теперь добавил жара в тот самый клубок газа, что окутывал. Мужчина ощутил себя монгольфьером, готовым к взлёту. На земле удерживала только одна нить – взгляд женщины. От неловкости он нахмурился. – Сейчас уберу, – пообещала соседка, понимая это по-своему. Вскочив в машину, она проехала далеко вперёд. Удивляясь этой ловкости, Новиков вернулся за руль, тихо тронулся и медленно проследовал до своего дома. Там он свернул, успев бросить фарами прощание и благодарность одновременно.

## 3

Сон, с которым Новиков боролся ещё десять минут назад, улетучился, а, вместе с ним ушла досада на последние пять километров пути. Если дорога от Москвы до Купавны, федеральная, а потому гладкая, позволяла преодолеть тридцать километров за полчаса, то кусок трассы, что был в ведении поселковой администрации, сжирал любую фору в запланированном времени. Генералтоптыгинская колея испытывала мозжечок, заставляя применять к ней качественное прилагательное, производное от ещё одного органа и так часто используемое в народе. Въезжая на такой, с трудом сказать, асфальт, каждый водитель вспоминал всех родственников местных за счёт градоустроителей, собранных Гоголем в одну большую этническую группу. Поставив машину на стоянку под навес, Александр оглянулся и пожалел, что выход на улицу со двора перекрывает высокий, в три метра, забор. «Было бы как раньше, смог бы увидеть, как она сдала к своей калитке», – улыбнулся он на характерный шорох шин. Грусть была ощутимой, но права на проявление каких-либо чувств Новиков не имел. Он жил в доме, где всегда кто-то мог или ещё не спать, или не спать уже.

Поднявшись по ступеням высокого крыльца, мужчина увидел в глубине террасы огонёк сигареты. Дядьку Пётю так звали все домашние, кроме Валентина – женщины крупной, ухоженной и плещущей всевозможными желаниями. Старше брата всего-то на два года, она часто обзывала его трухлявым и заброшенным пеньком. Первую характеристику оправдывали плохо остриженные волосы с клочками седины на голове и нечасто бритом лице и скелет, смятый на одну сторону, словно развалившийся. Вторая применялась в связи с тем, что нормальной семьи у дядьки никогда не было. В начале взрослой жизни он работал, потом лечился от алкоголизма и анаши, а в конце восьмидесятых сел за распространение наркотиков. В тюрьме подцепил туберкулёз, вышел, отбыв весь пятилетний срок, нашёл себе какую-то женщину и поселился у неё, позволяя себе не работать. Родительская двушка в Перово неплохо сдавалась, поэтому Пётр продолжал бездельную жизнь. Когда первая избранница умерла, не то от болезни, не то от пьянки, он нашёл вторую, за ней – третью. И только смерть последней остепенила мужчину. Он устроился сторожем на один из подмосковных заводов, забросил наркоту и водку, оставив за собой право на обычный табак и пиво по выходным. Валентина к тому времени уже овдовела, и, сдав московскую квартиру мужа, продолжала жить в посёлке. Дом был отстроен заново и спланирован так, что места хватало всем. А ещё, отдельным строением, на участке стоял гостевой домик. Его капитально отремонтировали тогда, когда Александр с женой и детьми переехали из столицы в посёлок. Валентина сначала думала жить там. Голоса детей часто мешали, уборки прибавилось, а что касалось готовки, то на работе наготовилась с лихвой, отдохнуть бы на пенсии от этой неугасимой домны. Но вскоре пожилая женщина заявила, что ходить «к себе» через большой усадебный двор ей летом жарко, а зимой ветрено и холодно. «Так что, дорогие дети и внуки, извольте считаться: дом – мой, и жить я буду в нём. А хозяйничает пусть невестка». Безусловно, никто отказать матери-бабушке-свекрови не мог. Тем более, что Людмила прекрасно справлялась со своими обязанностями, они быстро друг к другу привыкли и все меж собой ладили. Валентина разместилась в той комнате второго этажа, что всегда считала самой удобной и просторной, а гостевой домик, чтобы не пустовал, предложила занять Петру. Он, безусловно, не воспротивился, заранее понимая, что никаких денег за проживание, а уж тем более коммунальные услуги, никто с него брать не станет. Так и жили вот уже без малого двадцать лет. Дядька никого не раздражал, а порой был и вовсе полезен. Как-то раз он даже предотвратил пожар: вовремя заметил, что угли после шашлыков не потухли. Александру нравилось разговаривать с мужчиной. А то всё бабы, да бабы. Мать, жена и три дочери – целый батальон.

Старшую Ингу жена родила на втором курсе учёбы в 1984 году. Жили тогда молодые в московской квартире с родителями Людмилы. Отец её был инженером, мать – домохозяйкой по убеждению. Единственной дочери она с детства внушала, что при хорошем муже женщине можно не работать.

– Поступай, Людочка, туда, где девочек совсем нет. Лучше в автодорожный или в Институт Стали и Сплавов. Найдёшь паренька из москвичей, но можно и из приезжих, если толковым окажется. Родишь ему сразу ребёночка, как я, и всё – будешь потом по дому управляться, мужа баловать, за ребёнком следить. Вообще не понимаю, для кого рожают те женщины, что сдают малюток в ясли? Нет, я всё хочу сама. И ты захочешь.

Людочка слушала и соглашалась. А потом выросла и сделала, как советовала мама – поступила на математический факультет МГУ. Александра она из мальчиков группы выделила сразу. Был он на тот момент совсем не таким представительным и вовсе немодным. Носил длинную чёлку, прятал глаза за стёклами очков, всё время тёр впалые щёки да жевал верхнюю губу, решая сложные задачи для курсовых. И одевался без шика: потёртая куртка, тупоносые ботинки, шерстяные штаны, шапка из ондатры. Зато, стоило увидеть в зале ЭВМ огромные машины, уже тогда знал, что хочет работать программистом. Такая целеустремлённость подкупала Людочку. Да и вообще Новиков был порядочным, с глупостями не лез. Вот, правда, не доверял Александр никому. Даже ей не верил до конца и просил не говорить с ним о чувствах. Стоило раз Людмиле спросить любит ли, он сейчас же сердито отмахнулся:

– Что для тебя любовь? Мурлыкать друг другу под нос? А просто заботы не хватает? Тогда ищи другого.

– Хватает, вполне хватает, – тут же уверила женщина и навсегда запретила себе поднимать эту тему. Ей действительно всего хватало. Став мужем, Александр зарабатывал сначала хорошие, потом большие, а теперь и вовсе огромные деньги, а она радовалась, что в молодости не прогадала. «Подруги, что выскочили замуж бездумно, уже или развелись не по разу, или мотают сопли на кулаки. А у меня, пусть всё и спланированно, зато вон как удачно».

На второго ребёнка Людмила решилась тоже без долгих размышлений. Вероника родилась к концу четвёртого курса и сильно походила на отца – с такими же буравчиками вместо глаз, когда сердится, и искрами, когда смеётся, с теми же лёгкими тенями на веках и под глазами. Светлые волосы падали на красивый лоб, улыбка, более женственная и открытая, показывала зубы, выровненные в молодости брекетами. Глядя на вторую дочь, Людмила понимала за что она любит мужа. В дочери шарм проявлялся с добавлением нежности, какой не проскальзывало в мужчине. Третья дочь родилась в двухтысячном. В начале века после сложных девяностых в России начался ренессанс, и многие решались на рождение очередных детей. Маша «получилась», как говорят, ни в мать, ни в отца, что внешне, что по характеру. «С самой беременности мотала нервы, – жаловалась Людмила, – ела плохо, спала мало и постоянно хныкала. Чего ей не хватало?» Мать сетовала вполне справедливо: дом был полон нянек, готовых исполнять любое желание маленькой вредины, а она говорила резко, отвечала дерзко, делала всё по-своему. С возрастом Маша стала более степенной и выдержанной, хотя, порой, и сейчас ещё, в свои почти семнадцать, вполне могла устроить дома сцену недовольства. Тогда, точь-в-точь как отец, она наклоняла голову и смотрела на стоящего перед ней из-под нависших надбровных дуг, гневно прищурив красивые, серо-зелёные глаза и высверливая взглядом. Тонкая верхняя губа её и вовсе втягивалась внутрь рта. Мария была самой красивой из всех новиковских барышень. Это признавали все. Мать с отцом, наблюдая за созреванием младшей девочки, пресекали в ней и без того устойчивую убеждённость в исключительности. Александр бывал с ней даже строг, матери наказывал не баловать внучку, а дядьку постоянно спрашивал не слыхал ли тот чего относительно поведения подрастающей дочери.

Заметив на террасе Петра, Новиков подошёл и поздоровался за руку.

– Как у нас? Дома все? – Вопрос относился к двум последним дочерям. Инга давно жила в Москве с мужем и сыном. А вот Вероника, несмотря на возраст за тридцать, неделями могла отсутствовать, объясняя это устройством личной жизни. Что же касалось Маши, то время от времени она отпрашивалась к подругам на «девичники».

– Путём, – ответил дядька и тут же поинтересовался. – Ты с кем там на улице болтал?

– Ни с кем. Чужая машина перегородила проезд, попросил пропустить, – про встречу с соседкой откровенничать совсем не хотелось. Войдя в дом, Новиков обрадовался, что всё уже спят. Впрочем, возвращение главы семейства далеко за полночь и незамеченное никем, или почти никем, редкостью не являлось. Мужчина не помнил, чтобы когда-то жена ждала его с работы, не сомкнув глаз и сидя на пороге, укутавшись пледом, как это часто показывали в фильмах. Зная, что любая сусальность воспринимается мужем как слащавость и даже изнеженность, проявлением чувств женщина не досаждала. Ей хватало забот. Девочки были с пелёнок приучены к здоровому образу жизни – лыжам, бане и плаванию в бассейне. Когда подросли, их записали в спортивные секции. Все трое успешно учились, были образованы, приучены к труду, прилежны, аккуратны, честны, и этот список благородных качеств исчерпывающим не являлся. Но если в воспитании детей Новиков хоть какое-то участие да принимал, что касалось хозяйской части, то жена оградила его от малейшей ответственности. Ремонты, покупки, вклад, конвертацию и накопление денег, организацию семейного отдыха, пока в этом был ещё интерес и смысл, она тянула сама. Возвращаясь домой, глава семьи знал, что его всегда ждёт в холодильнике ужин, пусть и здесь тоже обходились без канонических горшочков с картошкой под подушками. При современном образе жизни не стоило будить кого-то, чтобы разогреть в микроволновке еду или попить чаю. А что до разговоров по душам, поддержки и внимания, они, безусловно, были, но только днём. Общаясь с мужем больше по телефону, Людмила привыкла говорить коротко, а вопросы ставить конкретные. Для эмоций у Александра времени и вовсе не было, не говоря уже о сентиментальностях. Супруги и звали-то друг друга по фамилиям. Имён удосуживались только дочери и внук. Валентина была «мамой» или «бабушкой», Илья, муж Инги, звался «зятем». Дядьке Пете добавили имя, дабы понимать, что речь идёт о родственнике, а не просто о каком-то там дядьке с улицы. Послушав разговоры в семье, постороннему могло показаться, что он находится внутри какого-то военного формирования, настолько чёткими, а в то же время обезличенными, были отношения. Впрочем, сами родственники совсем не считали, что они лишены лирических проявлений. Александр точно знал, что дорожит женой и девочками, матерью и дядькой, обожает внука и, скорее всего, рад видеть зятя. То же испытывала Людмила. Девчонки же между собой и вовсе обращались нежно и с вниманием. Да и родителей любили и беспокоились о них. Так что, обычная была семья. А если кому-то хотелось позлословить, обозвав Новиковых существительными бесстрастного рода, так это скорее от зависти.

– Меньше хвастайтесь тем, что у вас есть, меньше будут злобиться на нас и осуждать, – советовала Валентина Ивановна. – При нашем-то достатке, любой собакой кинется и обгавкает, чтобы настроение испортить. А уж до пакостей каких охотников и вовсе не перечесть. Народ ныне обозлённый. Прошли те времена, когда все ходили строем и за одну зарплату. Теперь тому, кто беден, виновата власть, а, кто богат – ничто не указ.

Выпив на кухне тёплого молока, Новиков поднялся в свою спальню. Ещё когда Людмила ходила беременная Ингой, было решено, что спать супруги будут в разных кроватях. Ночь для того и есть, чтобы отдыхать. Какой с кого работник, если на хроническом недосыпе? Да к тому же спал Александр беспокойно – много крутился, часто просыпался. Однажды во сне даже пнул беременную жену ногой. А когда и рукой по лицу саданул, отбиваясь от кого-то в сновиденьях, тести поставили ему раскладушку на кухне. Когда мужчина понял, что то, что раньше можно было сделать мимоходом, отныне потребует его дополнительного внимания, было уже поздно: Людмила ни в какую не хотела возвращаться в общую кровать. Так, постепенно, Новиковы стали близкими во многом, но совершенно далёкими в том единственном, что определяет удачную супружескую пару.

## 4

На первом этаже у Новиковых была только одна комната, предусмотренная для гостей и где никто не жил. Остальное пространство в двести квадратных метров занимали прихожая, столовая, смежная с кухней, ванная с туалетом для родителей, и, за отдельной дверью, бассейн, тренажёрный зал и финская сауна. Спальные комнаты взрослых начинались со второго этажа, все детские располагались на третьем. Чердак служил дополнительной кладовкой. Глянув со ступенек, не пробивается ли свет из-под дверей матери или жены мужчина почувствовал боль в спине.

– Вот и ладно, – обрадовался он темноте и тут же пообещал себе возобновить ежедневные посещения бассейна. Раньше плавание являлось обязательным ритуалом, но стоило детям вырасти, как взрослые почему-то от него отказались. Привычка оставалась только у Маши. Инга росла неспортивной, а Веронике нравились виды спорта, где женственность не только не требовалась, но даже мешала – мотогонки, бокс и стрельба из пневматического оружия. Заперев за собой поплотнее дверь, Новиков лёг, не раздеваясь и не включая освещение. Видеть жену не хотелось больше, чем обычно. Он закрыл глаза и почувствовал, что одежда мешает. Раздевшись догола, мужчина опять залез в кровать и стал прокручивать знакомый ролик: выход Анны под капюшоном, её лицо, улыбка и глаза с таким знакомым нежным взглядом. А ещё голос, интонации, перепады… Так он и заснул, сморенный усталостью.

Ночью Александру снился половой акт. Он легко узнавал себя, но никак не мог понять, кто та женщина, что питает его тело. Проснулся Новиков от юношеской поллюции. Оставаясь с закрытыми глазами и удерживая сон, мужчина передвинулся на сухое место и медленно погладил себя по щеке. И тут же догадался, что заставило так реагировать его подсознательное: на коже остались духи Анны. «Милая моя, – прошептал мужчина и снова погладил щёку, но уже не свою, а ту, что стояла перед глазами, – зачем всё так вышло?» Ответа на вопрос, мучивший его когда-то очень сильно, с годами подзабытый, а сейчас вновь растревоживший, не было. Новиков встал с кровати, подоткнул между ног мягкую ткань трусов и прошёл к креслу за халатом. «Всё равно теперь не уснуть, – решил он, глянув на часы. – Шесть. Ещё час, и иногдарядомлежащие проснутся. И, даже если не спустятся на кухню, проскользнуть незамеченным не удастся. – А ему теперь так этого хотелось. А ещё – принять душ, позавтракать и снова уехать на работу. – Но сначала – покурить», – решил мужчина. Желание затянуться возникло спонтанно, но совершенно определённо. Как это бывает у беременной женщины.

Потуже затянув халат, Новиков открыл дверь и осмотрел площадку второго этажа. Дом был построен по типу лофта. Такие планировки мужчина часто видел в некоторых горных гостиницах: внизу рецепшен и холл, а на этаже, по кругу, расположены комнаты. Удобно, а, главное, просматриваются входы в комнаты. Паранойей Александр не страдал, но и дома в несколько этажей, когда спишь и не знаешь, что у тебя над головой, тоже не терпел. Своего сорта клаустрофобия, как объяснили врачи. В доме было тепло, но толстая махра халата пригодилась. В это время на кухне вполне можно было застать если не жену, то быстро стареющую мать, спустившуюся то за водой, то ещё за чем. Да и дядька, потрёпанный жизнью, мучился бессонницей и вполне мог зайти туда же в поисках пищи. Освежившись душем, Александр вышел на кухню. Огромная витринная дверь выводила на террасу и позволяла видеть улицу и часть двора соседей. Дачный посёлок, просыпавшийся при хорошей погоде рано, в дождливую и пасмурную, как этим утром, спал. Тишина обрадовала мужчину. Напившись из-под крана с ладони глубокими, жадными глотками, он пошёл к бару в гостиной. Там всегда лежали сигареты нескольких торговых марок, а ещё сигары, упаковки бумажных носовых платков, жвачек, презервативов. Там же стояли разные напитки – от обычной минеральной воды из региональных источников до редчайших виски. Столбиками домино выстроились пачки лекарств – от спазмов, боли, изжоги. Кружевом в прозрачном мешочке сплетались всевозможные резинки для волос, недорогие бусы бижутерии. Отдельной стопкой были сложены несколько новых колод карт.

С определённых пор Новиковы редко собирались всей семьёй. Отпуск или досуг у каждого были давно свои. Рестораны мужчина часто посещал по работе. Театры и кино, какие он очень любил в молодости, сегодня охлаждали даже на уровне анонсов. С культурой вообще творилось что-то непонятное – она изживала себя, как область эстетического воспитания, как сфера развития вкуса, ибо безвкусицы и необъяснимого в ней часто оказывалось больше. Поэтому лучшим отдыхом, помимо спорта, Александр считал обед дома. Друзей, как таковых, у семьи не было, но Людмила с удовольствием звала к ним любого одобренного. «Заботливая она у тебя, – хвалила невестку Валентина, – другая не стала бы возиться с пирогами и застольями».

Люда шутливо возражала:

– Валентина Ивановна, так я же и для себя стараюсь: дома Новиков точно не устанет и не напьётся.

– Смело можешь расширить список моих пороков, – скептически разрешал Александр, вполне предполагая, что о некоторых его вольностях жена всё же должна догадываться. Её он ни глупой, ни наивной не считал, что непытливость идёт от нежелания знать правду. «Глаза не видят, сердце не болит». «Уши не слышат, оглохнуть нельзя». И прочее в этом же жанре. Одним словом, какая-то восточная мудрость у вполне даже европейской женщины. «Ну и ладно! – принимал Новиков такое невмешательство от самой, казалось бы, близкой женщины. Главное – чтобы его не дёргали. «Хорошая жена – половина жизненного успеха», – не раз повторял сотрудникам гендир, собрав в команду директоров Лаборатории только бракомсочтённых. Людмила была хорошая жена. При том, что она совершенно не умела готовить, деньги считать любила. В доме из прислуги держали только уборщицу. Садовник приходил по графику. Охрану обеспечивали три уровня информационной защиты и постоянное присутствие матери. Для любых выездов женщины пользовались услугами такси. Только Вероника такси не признавала, а в спортивную машину прыгала прямо из кровати.

– Зачем платить кому-то зарплату, если многочисленный голодающий народ оказывает любые разовые услуги не хуже дворни и никак не дороже? – платить повару, которого не будет не только видеть, но и «пробовать», а уж тем более из соображения престижа, Новиков тоже не собирался, обясняя, что не наличие прислуги определяет избранность. Элита – это те, кто двигают вперёд развитие страны, а не достаток иностранных коммерсантов. Куршевель для понта, бриллианты для блеска, смена гардероба по моде, престижные школы и прочая мура, были точно не для Александра.

– Нужно – пойди купи или сделай. Не нужно – будь выше светских заморочек», – напутствовал он жену. Людмила, отшучиваясь, следовала такому «посланию президента» без каких-либо усилий над собой. Одевалась она в хорошие вещи, но обходясь без частых и долгих шопингов. Массажистов, косметологов, персональных тренеров терпеть не могла даже молодой, а, потяжелев с возрастом, отказалась от них вовсе. В питании придерживалась определённых ограничений, не истязая себя диетами. Драгоценностей избегала, плохо ориентируясь в стоимости и путаясь в их сочетаемости с нарядами и событиями. Что же до учёбы детей, то все три дочери, каждая в своё время, учились в обычной общеобразовательной школе, что находилась на территории дачного посёлка. Маша в этом году заканчивала предпоследний класс. Кто-то из знакомых отказывался её понимать. «При их-то возможностях, не сделать себе липоксацию, не выправить зубы!» Были и такие, что прекращали общение сразу же, поняв, что с такой тугой мошной в барах не зависнешь, на распродажи в Лондон или Париж не мотнёшься, крутую тачку не закажешь. «И вообще, живут эти Новикова скучно: бесспорным для их беспроблемного существования является только установленный порядок в вещах и отношениях». Подобное воспитание шло от матери, военная закалка которой отразилась на «ежоворукавичном» подходе ко всем, даже к дядьке Пете – самому трудновоспитуемому. Пожилая женщина жила, обходясь минимумом предметов, но при этом просила содержать вещи в чистоте, и знать для каждой место. Привыкнув к таким требованиям, Александр по-настоящему мучился, когда видел в гостях сувенирные ракушки или букеты из засохших растений. В их доме не пылились на виду отдающие мещанством подарки родственников с крупными надписями пожеланий, не висели на холодильнике-стенах-мебели открытки, грамоты, медали, дипломы, не стояли кубки отца, победителя математических олимпиад, или призы девочек с соревнований уровня от первенства бани до чемпионата Московской области. Комната Александра, кроме встроенного шкафа и полок, вмещала огромную кровать без ножек, изголовий, прикроватных тумбочек и светильников на них, просторное бюро с аппаратурой того наиполнейшего набора, какой может быть у айтишника его уровня, и настольной лампой. Кожаный рабочий стул, какой всегда можно было перевести из вертикального положения в горизонтальное, соседствовал с креслом, греющим халат. Окно защищали жалюзи, заменяющие толстые портьеры. Потолок был облегчён встроенным светильником. Паркет из дубовой мозаики заменял ковёр. Подобный интерьер мог бы показаться убежищем аскета, если бы не качество утвари. Именно оно указывало на то, что хозяин комнаты любит изысканность и комфорт не меньше, чем простор и уют. «Порядок в делах – порядок в мыслях», – не раз повторяла Александру мать, объясняя, что каждая вещь должна подчиняться интересам хозяев. Иначе от неё стоит избавляться. Единственным набором вещей, что в доме держали про запас, был тот, что лежал в баре. Носовые платки выдавались расчувствовавшимся подругам дочерей, средства от аллергии или изжоги – переевшим партнёрам, презервативы – пришедшим мужам, подвыпившим и решившим продлить вечер «где-нибудь в барчонке», сигареты – тем, кому нужны в момент душевного терзания.

Рука Новикова потянулась к пачке.

– Зараза! Куда она её подевала? – выругался мужчина, не найдя в баре зажигалки. Не найдя же нужного предмета ни на кухне, ни в гостиной, где часто зажигали свечи, ни в дрессинге, где зажигалка тоже всегда лежала, мужчина вышел с сигаретой на крыльцо дома и огляделся по сторонам. Со временем загородный дачный посёлок превратился в элитный подмосковный микрорайон. Тридцать пять километров от столицы считались близкой удалённостью. Ошалевшие от гари и шума москвичи за дачу принимали даже то, что покупалось в радиусе ста километров и выше. С высокого крыльца и в тумане слева вырисовывались очертания крыши углом, какая раньше была у всех дачников. Впервые за многие годы Новиков стал разглядывать чужой двор. Приехав издалека и поздно, теперь соседи наверняка спали, как большинство людей в посёлке. Новиков пошёл к столу для курения.

– Что за напасть, – удивился Александр, не найдя, что ищет и на террасе. Кричать и злословить было для него также непривычно и непросто, как для кого-то говорить тихо и не ругаясь. В стране сегодня процветало скорее обратное: матом не бранились, на нём разговаривали. Раздражаясь, что теряет время, мужчина повернул обратно к кухне, но уже у входной двери услышал на улице мужской голос. С тяжёлым скрипом несмазанных петель при повышении интонации, и с протяжными гласными в ударных слогах, он показался хорошо знакомым. Было понятно, что человек разговаривает по телефону. К тому же курит, ибо в свежесть утреннего воздуха прорвалась лёгкая табачная лента. Не подумав о том, как выглядит в халате и домашней обуви, Новиков спустился с крыльца и, продолжая удерживать сигарету во рту, пошёл к воротам. Раскрыв их, он замер:

– Серёга? – Лохматый, с проблесками лысины по центру головы и сединой на висках, довольно полный в животе и на уровне подбородка и скрюченный, сосед никак не выглядел однолеткой.

– Саня? – Мужчины изучали друг друга. Первым из ступора вышел Белецкий. Отключив телефон, он подошёл и подсунул под нетерпеливую сигарету пламя зажигалки. – Дыши глубже.

– Спасибо, – улыбнулся Новиков и продолжил беззаботно, словно виделись недавно. – Знаешь, у меня однажды с таким советом вышла почти юмористическая история. Шёл на работу, вижу, возле входа стоят молодые девчонки, курят. Я, вот как ты, пожелал: «Глубже, девчата!» А мне одна в ответ: «Глубже, это актуально для вас, дяденька, а для нас важнее, чтобы было чаще и ритмичнее».

– Весело работаете, – захохотал Сергей. Смех у него остался тоже, как в юности – раскатистым и глубоким. – И чем история закончилась? Ты проявил себя?

– Конечно. Взял эту хохмачку к себе секретарём.

– Зачем? Дома ритма не хватает? – Тот, кто не знал их истории, никакого сарказма в словах Белецкого не заподозрил бы, но Новиков напрягся.

– Дома, Серёга, мне хватает ровным счётом всего. Чего и тебе желаю, – завершил Александр разговор с намерением уйти. Но сосед остановил:

– Ладно, Саня, не сердись ты. Нам с тобой делить нечего. Ведь правда?

– Разве только что общий забор, – пошутил мужчина в халате довольно зажато, кивая на дома. Несколько затяжек промолчали, потом Новиков спросил. – Вы в гости или насовсем?

– Набегался я по гостям, Саня. Не хочу больше нигде жить, кроме родного дома. Сам заешь про наши дела. Как уехали тогда, так и… Сын вырос без нас. У Ани мать состарилась. Брательника Тимоху я не признал, а он – меня. Да и доча постоянно спрашивает: «Где моя Родина?» Ей без неё никак нельзя. Молодая она ещё, чтобы мириться с чужой стороной. К тому же прошла нужда прятаться. Времена, вроде, наступили мирные, никто никого больше за пол лимона деревянных не убивает. Да и рассчитался я уже со всеми должниками. Так что, будем оседать.

– Понятно. А с работой как? – Параллельно Александр думал, понравилась ли ему услышанная новость. Одно дело прижимать Анну во сне, другое – наяву ходить мимо и не прикоснуться.

– А что с работой? Моё дело – руками шевелить. Меня, как краснодеревщика, на любую мебельную фирму возьмут. Я даже в Приднестровье был востребован. А там нищета и шестьдесят процентов безработицы. Я и дома дело могу открыть: руки всегда при мне. А вот Ане побегать придётся. – Белецкий нервно сплюнул. Сосед отвернулся, избегая смотреть на скользкий плевок на прохладной утренней земле. Весна в этом году никак не хотела начинаться. В апреле не раз выпадал снег, май достал холодными дождями, при которых вчерашнее солнышко было редким гостем. Новиков свёл запахи халата:

– Зачем бегать? Аня ведь в Тирасполе в школе работала?

– Ты, погляжу, в курсе дел, – в глазах одного мужчины стоял укор, тогда как другой ускользал взглядом.

– Старые валенки, Серёга, мы уже не только сносили, но и выкинули, – ответил Александр с закавыкой, но, заметив, что сосед не знает, к чему пристроить его речь, добавил уже без премудрости. – Здесь преподавателей тоже не хватает. Пусть Аня сходит в нашу школу. Там теперь директором Лариса Косолапова, ты её знаешь.

Выражение Белецкого, кислое, с примесью пессимизма, мгновенно поменялось.

– Да ладно? – блеснул он глазами. – Ларка? Гимнастка из параллельного класса?

– Она самая. «Ларка из параллельного класса». Теперь Лариса Николаевна Колесникова. Замужняя дама. Ну, то есть, вроде бы замужняя, – сказал Новиков с сомнением, а потом и вовсе с конфузом. – Честно говоря, про её личную жизнь я не очень в курсе. Но то, что она прекрасный педагог и талантливый руководитель, знаю точно.

– Сорока на хвосте принесла? – всё же разговор не ладился, вся речь соседа была натянутой. На вопрос Александр усмехнулся:

– Ну да, младшая сорока по имени Маша. У меня ведь их трое, – он попробовал выровнять отношения; мол, я отец и семьянин, за остальное не отвечаю. Белецкий кивнул:

– Знаю, что у вас есть младшая. Они с моей Санькой должны оказаться одногодками. – И опять голосе не было примирения. Стало ясно, что разговор исчерпал себя.

– Ладно, пойду я. На работу уже пора.

– Ты всё также – что-то там по компам?

– Да. Что-то там, – махнул рукой Новиков в сторону неба, одновременно и прощаясь, и отвечая на вопрос.

## 5

Дальнее родство Людмилы с гендиром не стало поводом для дружбы их семей, а кадровики Лаборатории всё равно изучили «родословную» обоих супругов Новиковых до третьего поколения. Вот только совсем не генный код давал в таких структурах добро на трудоустройство, как это думала Людмила, а отсутствие тех наследственных генетических заболеваний, что с возрастом могли прогрессировать и являлись несовместимыми с деятельностью программиста. Людям, способным закодировать и раскодировать всё, от кофеварки до траектории полёта космического судна, требовались не только ум и опыт, но, прежде всего, отсутствие родственника с психическими отклонениями или дегенеративными заболеваниями. К тому же, для того, чтобы в информатике стать не хорошим, а лучшим, психологи, тестируя соискателя должности, пытались разглядеть в нём не только быстрое реагирование на проблему, но и особую сенсорную чувствительность, того восприятия, при котором даже запах может помочь построить логическую цепочку для принятия нужного решения или для разработки требуемого алгоритма. Вывести неуязвимый (на сей момент) антивирус при помощи иллюзии или галлюцинации, вызванных длительной фиксацией экрана и способных дать подсказку, был способен мозг не абсолютно «здоровый», а уникальный. Творения любого гения, будь то индивидуальный слог или несущая мысль, всегда обязаны скорее подсознательному, необъяснённому, недоступному для других, непостигаемому остальными. Той самой подкорке, вычленяющей и выдающей при определённых условиях парадоксальные открытия, касающиеся процессов, людей, машин.

Проверку на генетическую пригодность Новиков прошёл ещё при поступлении в школу КГБ, где пробыл два года после МГУ, и где гендир тоже учился. Подобные «совпадения» в биографии сблизили начальника и подчинённого изначально. Александру почти сразу стали доверять самые сложные программы. Он обладал той поразительной сдержанностью, от умения держать язык за зубами до примерного хладнокровия там, где, казалось бы, самый спокойный взорвётся, что пришлась бы по вкусу любому руководителю. Эта способность управлять собою и стала определяющей, обеспечив молодому гению постепенное, но довольно скорое вхождение в круг самых доверенных лиц гендира. И хотя он исчислялся десятком сотрудников, Новиков, а с ним и жена, были у начальника на особом счету. Как известно – «короля правит свита». А уж тут-то Людмила не подвела. Вовсю старалась не только не досаждать такому мужу вопросами, проблемами, страшно подумать, упрёками, но даже предугадывать его желания, определяя настроение на глаз. Молчит за обедом – значит погружён в какие-то мысли. Может быть как раз в те подсознательные туманы, что выведут судёнышко в нужное русло. «Тогда заткнись, Людочка, и заставь остальных тоже заткнуться». А если муж, наоборот, весел, даже возбуждён, то, получается, уже решил поставленную задачу. Здесь можно и пошутить на отвлечённые темы. В тот момент, когда спрашивает про детей или мать, отвечать по факту. Размазывания каши по тарелке сродни: «Ты знаешь, мне кажется, у нашей девочки кто-то появился» или «В этой ситуации дочери неплохо было бы подумать, чем заняться», не воспринимала даже свекровь. Александру же и вовсе некогда было выслушивать домыслы. Если кто-то есть – предъяви, есть что предложить – выставь на обсуждение. Иначе какой ты, к едрёной фене, надёжный тыл, если я сам должен озаботиться из-за каждой вскочившей бородавки?

Именно наблюдательность и предупредительность, выработанные годами, подсказали Людмиле, что в последние дни муж чем-то чрезвычайно озабочен. Да, она слышала про новую хакерскую атаку; о проблеме такого масштаба вот уже неделю как гудели все СМИ. И про специфику Лаборатории прекрасно знала. И всё же, печаль, давно невидимая в глазах мужа, но так хорошо припоминаемая, настораживала. Нет, нет, да и уставится Александр в одну точку, словно смотрит на кого. А потом уже не просто смотрит, а потеплевшим взглядом, увлажнёнными глазами. И вздыхает, коротко, но при опущенных веках. И разговор, ведомый в голове, сдерживает, не просто прикусив верхнюю губу, а ещё и приткнув пальцем, чтобы наверняка не вырвался. Непривычно было видеть такое. Непривычно, странно и даже страшно. Особенно в связи с возвращением Белецких.

Про приезд соседей Новиковы узнали на следующее же утро. Дядька Петя, зайдя в дом, доложил о том, что перед отъездом на работу Александр с кем-то разговаривал у ворот и курил.

– Прямо-таки курил? – уточнила Валентина Ивановна. Они с невесткой в этот момент завтракали. Мать знала, что Александр может позволить себе такую слабость, как выкурить сигарету, но обычно это было в компании, после выпивки или на фоне очень сильного переживания. – Что это с сыном? – повернула она голову к Людмиле. Та, не ведая, пожала плечами. Телевизор пока ещё не включили и про вирус WCry не услышали.

– Так он ещё и не спал, – добил уточнением родственник, усаживаясь за стол и испросив кофе себе. Единственное, что умела варить Людмила – был хороший крепкий кофе. Впрочем, и тут хозяйке на помощь приходили аппарат для варки, фильтры для воды, готовые капсулы.

– Не спал, – повторила Людмила за дядькой, отворачиваясь к аппарату. – Почему вы так решили?

– А кто может выспаться за три часа? – мужчина намазывал на хлеб жидкий сыр и увлечённо рассуждал. – Пришёл-то Саша почти в три. Но сначала с кем-то разговаривал. А встал в шесть и опять за разговоры. Утром вроде как говорил с мужиком.

– А вечером с кем? – спросили женщины одновременно.

Пётр Иванович ухмыльнулся:

– Ну вы, бабы, смешные. Прямо как в том анекдоте про грузина: «– Вано твоя жена родила.

– Мальчика?

– Нет.

– А кого?!»

Анекдоты у дядьки оживали, сам он часто смеялся и редко сердился. Иногда Александру казалось, что привычками он больше похож на дядю, чем на отца. «Ещё чего! – возмущалась такому Валентина. – Петька – не нашей породы». Ей трудно было признать младшего брата. Она в семьдесят пять добрела, как цветочная клумба при хорошем садовнике, тогда как Колобродин, тощий, тёмный, морщинистый, действительно казался чужаком в семье, где все демонстрировали крепость тела и красоту. Потому и не любила Валентина Ивановна находиться с Петром рядом. Вот и сейчас недовольно шикнула:

– Ну, ладно, ладно, ты тут театр Эстрады особо не разводи. Хазанов мне нашёлся… С какой женщиной говорил Александр ночью?

Почувствовав впившиеся в него четыре буравчика, дядька мгновенно посерьёзнел. В семье все члены, кроме командира-бабушки, были вечными новобранцами.

– Так откуда мне знать. Спасибо, – принял он чашку с напитком и сразу постарался сменить тему, нахваливая. – Ой, да какая же ты, Люсенька, рукастая. Такого кофе, как у тебя, нигде не пил.

– Ну да, в тюрьме такого не подают, это точно, – не преминула обидеть Валентина и тут же потребовала. – Ну-ка давай нам всё рассказывай. С кем это любезничал мой сын в три часа ночи? «Зря я с ними вообще связался», – подумал Пётр Иванович. Племянника он любил больше всех. Тот же муж Инги, вроде тоже штаны с ширинкой носил, да и Антошка, правнучек, подрастал славным малым, но только Александр из всех домашних мог найти потерянные логин и пароль для входа на сайт налоговой или отсканировать портрет в фотошопе так, что пожилой мужчина получился сорокалетним. Прожевав, Пётр пальцем вытер углы рта:

– Любезничал? Валя, ты плохо знаешь своего сына: Саша – преданный муж и хороший отец, – ответил он совсем высокопарно. Наскоро позавтракав, он убежал к себе. Сегодня был хор. Чтобы занять себя чем-то в свободные от работы дни, Колобродин ещё прошлой осенью записался на пение. Походы в поселковый Дом культуры позволяли отвлекаться от, в общем-то серых, будней. Да и для лёгких пение было полезным. Врачи советовали также бросить курить, но силы воли для этого не хватало. Коллектив хора был на девяносто процентов женский и возрастной. Единственный, кроме Петра, мужчина играл на балалайке, помогая пианистке, организовавшей этот кружок. Хористки, почти все вдовы, веселили Колобродина, завлекая, каждая по очереди. Но мужчина боялся себя, веря словам сестры, что смерть трёх жён – следствие его тяжёлой энергетики. А в то же время он мечтал освободиться от опеки Валентины, навязчивой и часто беспардонной. Если бы не деньги за сдачу московского жилья, что были хорошим подспорьем к зарплате, ушёл давно бы. А так – терпел, мысленно осуждая родных за то, что не пользуются землёй, как следовало бы. Вот у соседей так всё как есть по уму – сад, теплицы, грядки на улице, курочки в загоне и даже кролики. Потому как не прожить в деревне без хозяйства. Он так прямо это соседке и сказал. Мать Анны, Тамара Николаевна Родина, хозяйствовавшая в доме и одна поднявшая внука Диму, тоже была записана в хор. Приходила она не каждый раз, но, когда появлялась, они с Петром всегда шли домой вместе. А ещё иногда Колобродин заглядывал к соседке «на огонёк», вспоминая навыки игры на гитаре. В молодости его даже считали способным музыкантом, и кто знает, как сложилась бы его судьба, если бы не начал курить канаплю. Впрочем, посиделки с Тамарой случались редко. Дмитрий, недавно женившись, привел супругу к бабушке. Тяготея думками, сродни Емелиным, молодожёны, похоже, тоже ждали, пока в руки приплывёт щука. Пенсии Тамары Ивановны хватало только на насущное, а те деньги, что дети регулярно присылали из Приднестровья, Дима полностью тратил на нужды свои и Риты. Охочая до столицы и её соблазнов, молодая жена аппетиты имела несопоставимые с миниатюрной и неброской внешностью. Получив в родном Курске диплом медсестры, работала изредка, да когда выспится. А могла бы устроиться и в больницу в Старой Купавне, не говоря уже о Москве. Но свободный график, позволяющий греться в мужниной норке, нравился мышке больше. Тамара на это только разводила руками:

– Я не понимаю, девочка, колготы штопаешь, а работать не идёшь. Неправильно всё это.

– Зато удобно, – дерзко отвечала Рита. Муж был на её стороне. Молодому человеку вообще казалось, что жизнь – штука несправедливая. Без матери и отца, он рос без особого вкуса к жизни, но стараясь не расстраивать бабушку. Учился хорошо, поступил на факультет управления транспортом в МАДИ, в 22 года получил диплом по специальности «Организация и обеспечение безопасности дорожного движения», но с тех пор только и делал, что бросал работу и принимался за новую. И вроде бы была востребованность в таких специалистах, как Дмитрий, и работать его приглашали в хорошие организации – Департамент транспорта Московской области, Федеральное дорожное агентство, Мосгортранс, но платили мало, работать заставляли много, перемещаться приходилось едва ли не круглосуточно, отпуска ждал на последнем издыхании. Десяти лет такой занятости Диме хватило, чтобы понять – он хочет работать только на себя.

– Ты, бабуль, не переживай, всё образумится, – уговаривал он бабушку. Тамара Николаевна знала, что даже если внук не работает, дурным делом никогда не займётся. А то, что терпения у молодёжи нет, как было в их послевоенную молодость, так это – явление повсеместное. Сегодня любой школьник скажет, что хочет мало работать, но при этом много получать. А так не бывает.

– Твои бы слова, да богу в уши, – соглашалась она, но время от времени ругалась и напоминала про необходимость работать.

Не так давно на даче соседей появился ещё один жилец – пятидесятилетний Тимофей Белецкий. Накануне он развёлся и отдал жене и сыну квартиру в Старой Купавне в обмен на обещание оставить ему туристическую фирму, хозяином которой был. Мать Анны отказать родственнику в проживании в его собственном доме не могла. Поселился Тимофей в свободной спальне второго этажа, рядом с молодыми. Единственную комнатушку первого давно занимала Тамара. В принципе, своим присутствием мужчина никого особо не отягощал: исчезал рано, появлялся поздно, дома ел крайне редко, но деньги на питание и коммунальные услуги подкидывал. Во всяком случае так было до сего времени.

Сбежав с кухни и закурив на террасе, Колобродин глядел на двор соседей, рассуждая, как у них сложится теперь. Так как дом Новиковых был поднят от земли намного выше, весь соседский двор просматривался, как на ладони даже через забор высотой в три метра. «Ане и Сергею тоже, как ни крути, нужна отельная спаленка. Да и дочка у них – почти невеста. Небось школу закончила или недалёко от того», – потягивал мужчина дым, не торопясь, в удовольствие. Всех членов соседской семьи он успел спокойно рассмотреть, пока те утром разгружали машину. Ответы на свои вопросы Пётр Иванович надеялся получить вечером в Доме культуры. Дверь открылась, и на пороге появилась Людмила, одетая в плащ, сапоги и с сумкой в руках, из которой торчал зонтик. Не заметив родственника, женщина быстро спустилась со ступенек и пошла к воротам. Пётр мог спокойно следить за ней, оставаясь в глубине террасы. Вот Людмила, прежде чем выйти, осторожно выглянула на улицу, увидела незнакомую машину и медленно пошла к ней. Приблизилась, обошла с одной стороны, заглянула вовнутрь. Осмотрела номера, и, испугавшись чего-то, быстро двинула по дороге, ведущей из посёлка в сторону Купавны. «Интере-е-е-сно, куда это Люся направилась, да ещё и пешком? – усмехнулся Колобродин. Обычно по любому поводу бабы вызванивали такси. – Ну и ладно, пусть побесится. Может похудеет», – затушил он сигарету, рассуждая с плохо скрываемым сарказмом. Настоящих причин недолюбливать Людмилу у Петра не было. Вот только считал он, что баба в любом возрасте должна оставаться женственной и желанной. А Людмила обходилась минимумом, да и то, казалось, только для того чтобы не сказали, что на себя ей наплевать. Парикмахер, бесталанный, судя по незамысловатой длинной мочалке, стянутой в хвост, составлял, пожалуй, единственную колонку персональных интересов и личной занятости. Остальные дела были домашнего порядка. Отправившись с пепельницей к мусорному ящику вне дома, не увидел Пётр Иванович того, как, отойдя от чужой машины, Людмила достала телефон.

Вообще-то беспокоить мужа без очевидной причины супруга не то, что не должна была, не имела права. Да и связь в бункер, где работали программисты и аналитики, извне не проходила. В моменты особой надобности, а таких за всю совместную жизнь Новиковых было по пальцам перечесть, Людмила могла оставить сообщение у Лады, обязательно уточнив, насколько это «горит». Александр связывался с женой сам, как только ему это было удобно. Поэтому Новиков сильно удивился, когда Лада, выловив его на паузе, протянула трубку.

– Жена. Срочно, – успела она предупредить.

– Что случилось? – спросил Александр настороженно и сразу услышал быстрые уверения, что дома всё в порядке, а волнуется женщина, так как не видела мужа два дня. – Будто впервой, – расслабляться он не торопился: судя по тону, всё же причина для звонка у жены была. – Точно всё хорошо?

– Это я тебя должна спросить, – ответила Людмила вопросом на вопрос и, не нарываясь на упрёк, юльнула: – По телевизору вовсю рассказывают про вирус. В Англии откладывают операции, отменяют приёмы. Ужас!

– Ужас, – согласился Александр и твёрдо добавил, – но не хуже, чем обычно. Три дня посидим, и справимся. У тебя всё?

– Да. То есть…– она запнулась. Так и подмывало спросить кое о чём.

– Новикова, что ещё? – потребовал мужчина завершения ответа. – Что-то всё-таки случилось?

– Надеюсь, что нет. Но всё, Новиков, зависит от тебя. – Не попрощавшись, Людмила отключила телефон. Она знала, что Александр прекрасно поймёт её. «Если он видел эту… пусть знает, что я теперь начеку», – сказала она себе решительно и… почти сразу же расстроилась – любое решение муж принимал сам. Поэтому надеяться Людмиле оставалось только на то, что с годами Александр остепенился.

## 6

Если Александр после встречи с Анной спал плохо, то она не спала вообще. Хорошие воспоминания перекрывались мыслями о плохом и тех проблемах Сергея, что вынудили их бежать из страны. В 1992 году, когда борзовластьзахватившие и хорошокнейпристроившиеся сделали из русского народа то, что вышло, целая нация превратилась в одно большое стадо. И появились в нём, мечтающем о жизни западной и всеблагасулящей, с одной стороны, безжалостные хищники, с другой, обездоленные и ни во что не верящие травоядные. Сергей, пробуя стать преуспевающим бизнесменом, очень скоро попал под неликвид товара и на включённый счётчик от кредиторов. Неподъёмная сумма была выплачена за счёт продажи квартиры бабушки в элитном районе Москвы. Но люди, затянувшие Белецкого в «дела», накрутили немыслимые проценты за просрочку. Продавать больше было нечего. Родители и Тимофей жили в Купавне в двухкомнатной квартирке. Понимая, что детям грозит расправа, а в те годы запросто убивали и за гораздо меньшие деньги, давно вдовствующая мать Анны разменяла свою трёхкомнатную на двухкомнатную квартиру, частично покрыв долг. Тем не менее на «счётчике» у бандитов оставалось ещё порядка трёх тысяч долларов, взять которые было неоткуда, и которые тоже с каждым днём обрастали процентами. И тогда Белецкий пошёл в военкомат и записался добровольцем на войну в Приднестровье. Это обеспечило, во-первых, неприкосновенность семьи, ибо против армейского прикрытия не пошёл бы даже самый отмороженный, а, кроме того, реальную занятость на новом месте. Жену Сергей с собой насильно не тащил, но и от её желания поехать с ним не отказался. Супруги уехали, надеясь, что со временем часть проблем либо забудется, либо рассосётся.

Подобный расчёт оказался правильным лишь относительно финансовых проблем, но не личных. В 1993 году у отца Сергея обнаружили рак лёгких. Врачи говорили, что в 52 года и у некурящего, вызвать онкологию может только стресс из-за того, что сын в горячей точке. Помочь семье Сергей не мог. Но ни вернуться, ни помочь чем-то на расстоянии не мог. Всё легло на плечи матери. Тимофей, на то время восемнадцатилетний и неженатый, старался заменить матери недостающего старшего сына. Но та ходила потухшая и безмолвная. Единственную спальню в квартире превратили в больничную палату. Ада ютилась в зале на небольшой софе, Тимофей спал на раскладушке рядом. По нескольку раз за ночь Ада шла проверять, как дышит Виктор, сделать укол, поднять его на горшок, дать попить… Почти год глядя на то, как муж мучается, она страдала не меньше: чахла, корчилась от болей в кишечнике и откладывала походы к врачу, считая, что её проблемы – ерунда. Похоронили Виктора летом 1994. На десятый день после похорон Тимофей заставил мать лечь на обследование. Убойный диагноз поставили сразу: «Готовьтесь, вашей маме осталось жить максимум три-четыре месяца». С этой новостью и пришёл Тимофей к Тамаре. Другой родни, кроме неё и шестнадцатилетнего племянника Димы в Купавне не было.

Тамара Николаевна, овдовевшая в тридцать пять, сразу поняла, как быть. Прежде всего она перевезла всю семью в посёлок и наняла сиделку. Шёл июль 1994 года, и, кроме подготовки внука к школе, на женщину обрушились кухня, хозяйство, сад, разбитые грядки с зеленью. Дача, мало приспособленная под постоянное жильё, требовала не просто уборки, а большого ремонта. Но в тот момент было не до него. Крутились, как могли. Дима следил за поливом и прополкой. Тимофей, при машине, был хорошим подспорьем для закупок провизии и поездок в банки для закрытия счетов, в похоронные службы, где мать заказала памятник сразу для себя и Виктора, к нотариусу – оформить завещание на квартиру и дачу. Зная, что Сергей не сможет вернуться ни для похорон, ни для вступления в наследство, Ада всё оставляла младшему сыну.

– Поделишься потом с Серёжей, – попросила она. Тимофей обещал исполнить волю матери. Успокоенная этой мыслью, Ада умерла в начале октября того же 1994 года.

Поминки отвели тоже на даче и при активном участии Новиковых. Валентина, помогая Тамаре и до этого: где лекарствами, где продуктами с работы, взялась составлять меню. Борис Михайлович договорился со столовой для железнодорожников. Александр дал деньги на столы. Людмила заказала обед. В посёлке, на те времена ещё не таком разросшемся, все друг друга знали давно и не только по фамилиям. Скоропостижную смерть Белецких обсуждали на все лады, недоумевая, что травница и некурящий умерли от рака. Тимофей эти разговоры переносил плохо. На сорок дней напился от тоски так, что хотел утопиться в водохранилище, на берегу которого стоял посёлок. Как оказался на диване в соседской прихожей, не помнил. Оказалось – привела семилетняя Вероника. Девочка росла, хотя и своенравной, очень доброй и сердечной. Таскала в дом то подраненных скворцов, то бродячих кошек, то сбитых ёжиков. Тимофея тоже подобрала на берегу озера: он пьяный упал в воду. «Намереннонечаянно», – как объяснил уже утром, принимая от девчушки чай. Ночь парень провёл на веранде Новиковых. Сильно смущённый, он кутался в одеяло. Вещи его за ночь не высохли, надеть было нечего. Сидел и дрожал, от стыда больше, чем холода.

– Я бабку твою, Ника, вообще боюсь, – признался он.

– Мы её сами боимся, – прошептала девочка, сморщив нос, но тут же добавила, – но вообще-то она не страшная. Только громкая.

– Я не люблю громких. Моя мама всегда говорила тихо и ласково, – вспомнил он и не удержался, заплакал.

Вероника тоже зашмыгала носом:

– Ты не плачь. Когда у меня ёжик умер, то там, где я его закопала, выросли лютики, а у галки трын-трава. Если твоя мама была добрая, значит будут гладиолусы.

– Во-первых, мою маму не закопали, а похоронили, а, во-вторых, почему это гладиолусы? – удивился Тимофей сквозь слёзы, а потом каждый раз рассматривал лебеду и чертополох, проклюнувшиеся на могиле. А через год поставил надгробие из мрамора, а те кусочки земли, что оставались свободными, заложил плиткой, чтобы не гадать, вырастут на могиле родных гладиолусы, или нет.

Сергей, впервые придя на кладбище в декабре 1999 года, расстроился.

– Мама просила посадить ей берёзку, – вспомнил он про единственное письмо матери, что успела она написать, пока ещё были силы, – а ты всё в камень закатал.

– Мама может и просила, а как мне за всем этим следить, никто не подсказал, – ответил Тимофей коротко и даже зло. Он, как многие, в скорой смерти родителей винил прежде всего старшего брата. Именно из-за этой злобы, Сергей тогда уехал обратно в Тирасполь, не дожидаясь Нового года. Анна же осталась в посёлке ещё на пару недель. Хотелось подольше побыть со своими, сходить на встречу одноклассников, назначенную на начало января. За прошедшие двадцать лет в классе не досчитались уже троих учеников. Белецкий прекрасно понял жену и не осудил. Тимофей сделал это за него и позже.

Отношения братьев не складывались достаточно долго. Оставшись один, Тимофей не знал, как жить одному. Борис Михайлович помог устроить подростка в железнодорожный техникум на специальность «водитель подвижного состава». Обучаясь, юноша параллельно работал в том же депо, что и Новиков. В девятнадцать лет Тимофей бестолково женился на забеременевшей от него буфетчице из вагон-ресторана. Рождению сына рад не был, работу не любил, жену, как оказалось, тоже – они быстро развелись, и мужчина ушёл к другой женщине, намного старше его. Ему явно не хватало материнского тепла, поэтому с новой пассией удавалось ощущать себя маленьким мальчиком. В 2005 году Тимофей устроился в турфирму таксистом – встречать-провожать гостей столицы. Но, будучи смекалистым и деловитым, сумел сам стать владельцем туркомпании. Пожилую, к тому времени, подругу и её патологическую ревность пришлось оставить. Сам, оставшись без жилья, вернулся на дачу. С Сергеем отношения постепенно вроде бы наладились, и мужчины даже стали переписываться. Так что о намерениях брата вернуться, Тимофей знал.

– Только вот как мы тут все будем жить – не понимаю, – заявил он едва ли не с порога.

– Поместимся, – коротко решил Сергей. – Я оборудую себе мастерскую в сарае, налажу два топчана, там и будем с тобой спать. Анне с Сашей отдадим твою комнату. А, как раскручусь, сделаем пристройку. Земли хватит.

– Не хватит, – тут же встрял Дмитрий, разговаривая сквозь зубы. С самого утра родители подняли молодёжь для разгрузки машины. – Я планирую расширить площадь теплиц. Мне под это обещали выделить кредит, и я не могу упустить такой шанс. Надеяться в жизни мне не на кого.

– Что ты говоришь? – попробовал возразить отец такому напору желчи, но сын больше говорить не стал. Дмитрий считал, что зря родители бросили его в 1992 году. Но если бабушку Тому он любил и за многое был ей признателен, то сестричку, которую до сего дня видел только на фотографиях, при встрече совсем не принял.

– Наглая ты какая, – объявил Дмитрий, когда Саша только что, занеся из машины какие-то вещи, без разрешения взяла подушку в их с женой комнате.

– Чего это я наглая? – удивилась девушка. – Дом такой же мой, как и твой. И вообще: зачем вам с Ритой четыре подушки? Перебьётесь. «Как жаль, что всё так», – расстроилась Анна. Давно пора было повиниться не только перед сыном, но и матерью. Овдовев, Тамара растила дочь, не позволяя себе привести в дом отчима для девочки. А когда та вышла замуж, вроде бы и стала поглядывать на мужчин вокруг. И даже наметился у Тамары Николаевны роман. А тут – проблемы зятя и переезд в менее комфортную двушку. Хорошо ещё, что начальство жилищного управления, где Родина работала бухгалтером, помогло найти вариант в том же районе, поблизости. Не пришлось привыкать к новому месту.

Зная, что детям предстоит отъезд, Тамара Николаевна первая выступила против того, чтобы они тащили Диму с собой. Ада и Виктор Белецкие поддерживали сватью. В непризнанной республике шла война. Как ребёнку учиться в Тирасполе? Где все они будут жить? Какие деньги им будут платить? В итоге мальчика оставили у бабушки Томы, решив, что у неё Диме будет удобнее, так как у дедов Белецких есть Тимофей. Пятилетнему ребёнку объяснили, что папа с мамой едут зарабатывать деньги. Только зря врали – уже через год, пойдя в посёлке в школу, мальчишка узнал о своём отце другую правду: бандит и вор, скрывающийся от закона. Про то, что Белецкий ушёл добровольцем воевать, кроме взрослых в семьях не знал никто. Даже Тимофею про это не говорили. Вскоре, в силу обстоятельств, описанных выше, Тамаре Николаевне пришлось переехать в посёлок насовсем. С работы она ушла, жила на деньги от сдачи двух квартир – своей и сватов, растила внука, помогала Тимофею. Иногда, в периоды подведения годового баланса, брала работу на дом. Денег на жизнь без запросов хватало. Теперь же предстояло думать, как уживаться.

– Ладно сейчас – май, скоро лето, тепло. Если оборудовать сарай, то мужчинам можно спать и там, – сказала женщина, понимая, что Тимофей прав, – а по осени придётся мне выставлять моих жильцов и переезжать, – бабушке тоже было больно смотреть на перепалку внуков. «А с другой стороны, родные-то они только по паспорту. Дня вместе не жили, с чего им любиться?» – признавала пожилая женщина.

Не говоря о разнице в возрасте в четырнадцать лет, непохожими Саша и Дима были прежде всего внешне. Сын унаследовал еврейскую линию отца: невысокий, коренастый, темноволосый, с большим крючковатым носом, врезанным в высокий лоб и очерченным дугами бровей-щёток. Матовая кожа и пухлые щёки, заметная и густая щетина, стоит не побриться полдня, даже в молодости взрослили его. Сашенька же уродилась тоненькая, высокая, светловолосая, как мать и бабушка. Такая же зеленоглазая, со взглядом настороженным, нередко цепляющим, как багор, и защитным прищуром, она часто улыбалась, показывая рекламные зубы. Но самым удивительным в лице казались озорные ямочки, каких не было в семье ни у кого. И голос девочки – звонкий, высокий, а не как у матери и бабушки. Они разговаривали тихо, мягко, низко. Сашенька же голосисто звенела повсюду весенней сосулькой, разбивающейся об асфальт – дзынь, дзынь. А когда злилась – дрень, дрень, как разболтавшийся ксилофон. Глядя на дочь, Анна порой узнавала в ней себя. Подростком, она тоже была угловатая и нескладная, бледная и улыбчивая. И очень недоверчивая. Росла-то без отца с пятнадцати лет, что тут скажешь? Матери, едва сводившей концы с концами, была признательна за желание обеспечить всем необходимым.

Про их вечную нужду они с мамой как раз и разговаривали сегодня утром на кухне, едва поднялись. Анна, раз всё одно не спала, уже в семь встала на кухне к плите. Мать проснулась, как только пошёл запах от первого блина. За ней – свояк и муж.

– Такое впечатление, что в доме никто не спит, – пошутила Анна добродушно, вытащив вторую сковородку, чтобы дело шло быстрее.

– Такое впечатление, что все тут на каникулах, – Тимофей бурил взглядом пустой, пока, стол.

– Кроме тебя, Тима, все, – осадил Сергей. – Что с утра бесишься? Мне не рад, так хоть Ане порадуйся и племяннице.

– Порадуюсь, – опять буркнул Тимофей, – успею ещё нарадоваться. Будем теперь друг у друга на голове плясать; во как радостно то!

– Ты, Тима, как и правда не с той ноги встал, – попробовала смягчить разговор Тамара, – никогда тебя таким злым не видела. Что-то случилось? – ухаживая за молодым мужчиной, она положила на блин, только что снятый со сковороды, ложечку варенья.

– Спасибо, – грубить пожилой женщине Тимофей не посмел. – Сами знаете, как мы тут живём. Тут и случаться нечему. От зарплаты до зарплаты, от выплаты до выплаты. Хорошо, квартиросъёмщики наши – люди пунктуальные, аккуратно деньги отдают в последний день месяца. Но только последний день теперь не скоро; сегодня ведь только 13 мая. Как жить будем?

– Проживём, – уверил Сергей, – я сейчас в мэрию пойду. Я ветеран горячей точки, мне положена помощь в трудоустройстве. Да и Аня без дела не останется: Саню встретил по утру, так знаешь, что он мне сказал? – повернул он лицо к жене. А она, стоя к нему спиной, замерла.

– Какого Саню? Новикова что ли? – сузил глаза Тимофей.

– Как будто тут в шесть утра бывают другие «Сани», – ответил ему брат мимоходом. Но задержаться на теме пришлось.

– Всякое быть может. Посёлок теперь о-го-го как разросся. Не одними соседями полны наши мысли. Правда, Аня? – Тимофей зло подмигнул брату и глубоко засунул в рот блин, свёрнутый солдатским письмом. Анна от вопроса вздрогнула, Сергей гневно раздул ноздри, глаза Тамары Николаевны забегали. Двусмысленность слов была бессовестным напоминанием. И всё же не стоило вестись на злобу. Отмерев, Анна выложила очередной горячий блин на пустую тарелку, приготовленную для мужа.

– Конечно, Тима. Ты ведь всегда и всё правильно понимаешь. – Переведя взгляд на Сергея и указывая на место за столом, она тут же забыла про родственника. – Так что тебе сказал Саша?

Подрагивая крыльями носа, муж сел и стал пересказывать. От новостей, жене пришлось присесть тоже.

– Значит, Маргарита Фёдоровна уже на пенсии? Невероятно, как бежит время. – Школу Анна очень любила. И ту самую Марго – тоже любила. Бывшая директор была их классным руководителем.

– Да! Представляешь? Здорово как!

– Что Марго на пенсии?

– Ань, я не про Марго имел в виду, а про Ларису, – объяснил Сергей. – Саня сказал, что здесь учителей тоже не хватает. А у тебя опыт. К тому же пойдёшь к знакомой. Так что…, – теперь мужчина говорил воодушевлённо, даже встал с места и подошёл к жене, словно тут же хотел вытолкать из дома на предлагаемую встречу. Анна вздохнула. Не все, ох как далеко не все, были рады её видеть. Муж, прочитав эту грусть, ничего не сказал, но пламя азарта в себе погасил: вернулся к столу, взял чашку с чаем.

– Интересно, Серёга, и сколько же времени ты общался с любимым соседом, что успел столько узнать? – снова вмешался Тимофей, откусывая ноготь. Лицо у него было, словно он не с родными разговаривал, а где-то в транспорте бранился, что согнали с насиженного места, попросив уступить его старушке. Сергей, благо познал людей всяких, ответил, глядя на чай в чашке:

– Знаешь, что, брательник, умным людям одной фразы хватит, чтобы понять друг друга. А дураку – хоть весь день объясняй, что хорошо, что плохо – толку никакого. Так что, пей чай и жуй блины. Я в твои семейные отношения не лезу, и тебя наши не касаются.

В кухне наступило давящее молчание. Тамара, чтобы разрядить обстановку, предложила:

– Тима, может тебе нужно было кофе сварить? У нас там совсем немного осталось. Хочешь?

– Ну нет уж, кофеи и паштеты из соловьиных язычков оставьте, Тамара Николаевна, для людей умных и изысканных. Это без меня. Спасибо за завтрак и приятную компанию, – поблагодарил он язвительно. Дождавшись, пока он уедет на работу, Сергей тоже ушёл к машине. Дмитрий, Рита и Сашенька, завершив с разгрузкой, опять залегли спать, не реагируя на запах корицы, какую Анна смешивала с сахаром, пересыпая блины в горке. Выбрав минуту, чтобы поговорить по душам, мать и дочь завели речь о главном.

– А ведь Тима в чём-то прав, – произнесла Тамара, кивнув головой в сторону окна, где виднелся угол соседского дома. И, не называя имени, спросила, – стоило тебе тогда приехать, Аня, так он за неделю всю твою жизнь чуть под откос не пустил. Так тогда тебе было куда уезжать, а теперь как будет?

– Нормально будет. Как нужно, так и будет, – ответила дочь с заметным раздражением и, чуть погодя, добавила. – И вообще, мама, я не понимаю, при чём тут тогда и теперь. Когда бежишь от себя, нет никакой разницы, куда ехать. Так что, оставь эти разговоры. Тамара Николаевна вздохнула:

– Да я-то оставлю. Но ведь не одна я буду таким вопросом задаваться. Сергей, думаешь, просто так на улице Саню караулил? Или просто так Людка вокруг вашей машины с самой рани круги наворачивала? Что так смотришь? – кивнула она на дочь, изобразившую удивление.

– Ты… видела? – Перекручивая встречу с некогда любимым мужчиной, Анна совсем забыла, что с другой стороны тоже есть женщина, которую их возвращение наверняка оглушит теми же вопросами, что только что задала мать. Тамара Николаевна, вытирая помытые чашки и составляя их в шкаф, уверенно кивнула:

– Её, видать, весть о вашем приезде тоже с кровати сняла. То обычно на такси разъезжает, барыня, а тут понеслась куда-то не просто пешком, а бегом.

– Может к Саше… то есть, я хотела сказать к мужу, – поправилась Анна после осечки.

Тамара Николаевна сделал паузу, внимательно осмотрела покрасневшую дочь и вздохнула, незлобно передразнивая:

– «Оставь, мама, эти разговоры». Эх, Анечка, Анечка. Смотри хоть на этот раз не вляпайся, чтобы не отвечать. – Она видела перед собой всё ту же молоденькую дочечку, какой когда-то пробовала рассказывать правду про жизнь. На деле же рядом была взрослая женщина, повидавшая жизнь и хлебнувшая разного горя.

– Не придётся отвечать, – сказала Анна решительно, – не за что будет. И в омут головой, мама, я больше не нырну. Одного раза было достаточно.

– Двух, – напомнила мать. – В первый раз он тебя предал тогда, после выпускного.

– Тем более, – ответила Анна, не столько соглашаясь, сколько из желания прекратить разговор.

## 7

Говорят, что первый ребёнок в семье – самый желанный, а последний – самый любимый. В семье Новиковых всё было не так. Первую дочь мать родила, не планируя, но чётко понимая, что это поможет удерживать мужа. Александр и сегодня-то был немногословен, а тогда, в сентябре 1983 года, когда молодые впервые встретились на математическом факультете МГУ, он явно комплексовал перед бойкими и моднящимися одногодками, шустрым, спортивными, в замшевых пиджаках и сорочках с погонами. На девушку, спросившую можно ли сесть с ним на лекции рядом, Александр почти не взглянул и разговаривать с собой не позволил. «Не для болтовни я здесь», – пояснил он ей сразу. «Конечно-конечно, Саша. Извини, пожалуйста», – тут же согласилась Людмила, это была она, и действительно больше с разговорами не приставала. Однако, делясь с матерью новостями, выдала новому знакомому вполне «положительную» характеристику.

– Есть у нас в группе парень, Саша. Внешне приятный, с хорошим почерком, по всему видно, что умный. Правда, я его не всегда понимаю: он просит звать его только по фамилии. Необузданный, похоже. – Людмила сделала знак глазами, поясняющий странность парня.

– И слава богу, что так. Хуже было бы, если бы пришлось скидывать кого-то с седла, – ответила Раиса Степановна неожиданно одобряюще. Людмила улыбнулась:

– Кроме меня в группе ещё три девочки, но ты бы их видела…

– Сдались они мне, смотреть, – отрезала мать. – По мне любая баба – потенциальная угроза. Ноги-то у всех из одного места растут. Девицы, чтобы подцепить себе «с хорошим почерком», ни перед чем не остановятся.

– А я?

– Что ты?

– Мне перед чем остановиться нужно? – Задавая вопрос, дочь не боялась получить даже самый откровенный ответ. Они с мамой всегда понимали друг друга.

– Тебе? – мать придирчиво всмотрелась. Нос дочери, прямой, с широкими крыльями, на которых гнездились чёрные точки забитых пор, и жирная лоснящаяся кожа напоминали невызревший крыжовник. Да ещё губы, узкие и бесцветные, и глаза выразительные, но с таким скользящим взглядом, что трудно заподозрить в хваткости. Да волосы на прямой пробор, затянутые сзади хвостом. Одним словом, зажечь мужика нечем. – Тебе, Людочка, взять его придётся терпением и услужливостью, – пояснила мать, глядя ласково. Свою девочку Раиса любила и берегла, и счастья ей желала самого большого. А потому посоветовала. – Хвостиком ходи за этим не Сашей, а, как просят, Новиковым, – мать нарочно выделила фамилию. – Слёзы перед ним пускать не забывай, если вдруг какой повод. Многим мужчинам нравится, когда их считают сильными. Вот и покажи этому своему, что он герой. А в то же время, попробуй понять, откуда растут ноги у подобной замкнутости. Просто так молодой человек девок чураться не станет.

Мать оказалась хорошей советчицей. Очень скоро на практическом занятии по основам анализа, преподаватель перед всей группой объявил Людмилу «профессионально непригодной». От обиды она разрыдалась прямо перед всеми. Александр вывел её в коридор.

– За что он со мной так, Новиков? За что? – бросилась Люда парню на грудь, рыдая вне класса ещё сильнее. Если я тугодум, это не значит, что я тупая. Зато у меня есть другие качества. Я очень усидчивая и исполнительная. Понимаю, у тебя наверняка есть причина не любить девушек, но я при чём? – Фраза в форме полу-вопроса привела Александра в замешательство. На этот раз он отделался объяснением, что не хочет больше ни в ком разочаровываться. Слово «больше» являлось для разгадки ключевым.

– Значит, была всё-таки наездница в жизни нашего Новикова. Значит есть ему с кем тебя, дочка, сравнивать, – решила мать Людмилы, разбирая этот ответ по слогам и паузам. – Узнать бы ещё хоть что-то на этот счёт? Откуда, ты говоришь, он приехал?

Узнав, что Александр живёт в Старой Купавне, но у родителей есть квартира в столице в районе Белорусской, мать удивилась ещё больше – потенциальный жених то, оказывается, – москвич. Соответственно, стоило взяться за устройство личной жизни дочери немедля. Когда-то Раиса Степановна училась на психологическом факультете того же МГУ. Получила диплом, воспользоваться которым до сих пор не приходилось. Теперь же знания могли пригодиться. Узнав в деканате факультета номер школы, где учился Новиков, она явилась в посёлок к директору и представилась психологом, работающим со студентами при МГУ.

– Понимаете, в чём дело, уважаемая Маргарита Фёдоровна, – псевдопсихолог смотрела пристально и с ощутимой загадкой во взгляде, – на некоторых факультетах нашего престижного вуза, учатся ребята, которых мы обязаны проверить с точки зрения психологической стабильности. Ведь многие из них потом будут выполнять разные функции, в том числе и в государственных структурах особого назначения: космос, политика, оборонная программа… Думаю, вы понимаете?

Марго понимала. Её сын Андрей не так давно закончил МХТИ имени Д. И. Менделеева и в данный момент стажировался в Институте кристаллографии при Академии наук СССР. Насколько помнила директор, сыну тоже приходилось общаться в том числе и с «психологами», как часто звали себя сотрудники Комитета государственной безопасности.

– Кто из наших бывших учеников вас конкретно интересует? – спросила директор с готовностью помочь.

Так, довольно просто и быстро, мать Людмилы выяснила, что интересующий её юноша – из вполне благополучной семьи. И хоть живут родители Саши врозь, так как матери на работу в Балашиху ездить из посёлка ближе, вместе собираются каждые выходные. Борис Михайлович вообще мужик, что надо. Конкретный такой мужик. Как железная дорога, которой он служит. А дому Новиковых в дачном посёлке позавидуют многие московские квартиры.

Пока директор увлечённо рассказывала, Раиса Степановна рассматривала кабинет. Большая комната с белёными стенами, высокими потолками и протянутыми по ним неоновыми лампами, грубая деревянная мебель, учебные пособия, развешенные по стенам вперемешку с портретами знаменитых педагогов или химиков. Здесь же общие фотографии выпущенных ею классов, неизменный хаос из тетрадей и книг на столе, который венчал не менее неизменный глобус, шкаф с дверцами, где за большими стеклами снова книги, папки, тетрадки, пособия, гербарии или просто высушенные букеты. А из удобств – достаточно вытертая красная дорожка, мягкий стул, пузатый электрический чайник на тумбочке в углу и рассыпавшаяся пачка заварки краснодарского чая. «Понятно: и директор, и учитель химии, и даже классное руководство на себе тащит. Вот что значит поселковая школа. Тоска, и нет времени даже перекусить», – пришедшая откровенно радовалась, что ей никогда не было нужно торопиться на какую бы то ни было работу. Не торопясь, она записала, что нужно, и, как бы между про прочим, задала самый интересующий вопрос:

– Скажите, а ваш Новиков всегда был в общении с девушками диким?

– Диким? – засмеялась директор, – ну это вы, Раиса Степановна, преувеличиваете. Сашенька – человек-загадка со своим внутренним достоинством, я бы даже сказала шармом. Кривить душой он не умеет и решения принимает по убеждениям и мгновенно. Да так, что не переубедишь его ни в чём. В некоторых ситуациях такое поведение – наказание. И не только для окружающих, но и для себя… – тут женщина запнулась: вряд ли информация о личных проблемах помогла бы в такого рода «проверке». Мать Людмила на эту заминку кивнула одобрительно:

– Мелочей в моём деле не бывает, уважаемая. Так что стало причиной того, что, став студентом, Новиков совершенно игнорирует слабый пол? Может его интересуют мальчики? – Провокация в работе психолога являлась обычно применяемым методом. Маргарита Фёдоровна, пробуя убедить, заговорила ещё быстрее.

– Что вы, что вы… я всё понимаю. Но вы торопитесь с выводами. Сашенька совсем не… этот. Пойдёмте, я вам покажу – указав на стену с фотографиями, где висели снимки выпускных классов многих лет, женщина поднялась из-за стола, охнула, схватившись за бок, тут же извинилась; она маялась от болей в тазобедренном суставе. Подойдя, она указала на молодого человека. Рядом стояла девушка, которую он обнимал. – Саша с пятого класса дружил с одноклассницей Анечкой Родиной. Она переехала к нам из Хабаровска после смерти отца.

Раиса Степановна достала из сумки нужные очки. Юноша показался ей действительно самым что ни на есть обыкновенным, можно сказать даже неприглядным. «Одно слово – красивый почерк, – выдохнула женщина и перевела близорукий взгляд на девушку: пышные тёмные волосы по плечам, овал сердечком, счастливые глаза, ладное тело. – М-да, рядом с такой, моей Людочке придётся трудно», – женщина отвернулась.

– Ну, дружить можно по-разному, – произнесла она с явным раздражением и не заметила, как копнула под новый нужный пласт чужой биографии.

– Нет, не по-разному, а как раз так, что с Анечкой у них была настоящая любовь. Ну вы понимаете: с обожанием, поцелуями и, не исключаю, даже чем-то более интимным. Но до секса не доходило, – прибавила она быстро, выставив вперёд руки и пугливо оглядываясь по сторонам. Любому руководителю школьного учреждения вменялось в обязанности следить за моральным обликом учащихся.

– Вот видите, – произнесла Раиса Степановна с едва скрываемым сомнением, – не доходило.

– Это потому, что Анечка – из очень воспитанной семьи. Чудо, а не девочка. Вот только что-то между ними произошло на выпускном, отчего Саша… как уехал тогда в Москву, так больше никто из наших ни разу его и не видел. Аня тоже поступила в МГУ, но с Сашенькой они расстались окончательно. Гордые оба. Жаль, что так.

– Расстались? Откуда вы знаете? – было понятно, что жалеть психолог никого не собирается.

– Ах, Раиса Степановна, в нашем посёлке про собак каждый всё знает. Да что там про собак! Про лопух, выросший на грядке у соседей, всё известно, не то что про детей.

На этом разговор закончили. Провожая приезжую до дверей школы, директор всё же жалела, что не осудила Родину за легкомысленность. Ведь если по месту работы сына кто-то, похожий на этого психолога, начнёт наводить справки о ней, Маргарите, то не окажется ли подобное сочувствие проявлением моральной неустойчивости или даже слабости? Навязчивые мысли вызвали в женщине очередной и сильный прилив. Климакс у учителей обычно бывал ранний и профессионально обоснованный: много стресса, мало секса. На тот момент Маргарите Фёдоровне исполнилось всего лишь 42 года.

После посёлка Раиса Степановна съездила также на Ленинские горы. Погуляв по территории университетского городка, она вовсе успокоилась: исторический факультет находился в Первом учебном корпусе, а мехмат, где учились дочь и её избранник – в основном, многоэтажном, том, что со звездой. Расстояние между двумя постройками – не через тротуар перейти. Впрочем, судя по словам директора, Александр не хотел видеть Анну, да и она, брошенная, бегать за ним не собиралась. «Вот на этом мы и сыграем. Мы, когда речь идёт о хорошем муже, люди как раз-таки не гордые» – ответила себе Раиса, принимаясь теперь за план по «захвату» будущего зятя.

От дочери она узнала, что на неделе Новиков записался на факультатив в лабораторию прикладного математического анализа, где с упоением занимается предметом, от которого холодеют руки у всей группы, ходит на плавание в бассейн при МГУ, а ещё вынужден ездить на дачу, помогать родителям в перестройке дома.

– А ты не исключаешь, Людочка, что твой, с хорошим почерком, – кличка прилипла к будущему родственнику на всю жизнь, трансформировавшись со временем в «твой, что тяжелее ручки ничего не держал», – ездит в свою деревню, в том числе, и по сердечным вопросам? – как-то спросила Раиса Степановна, заметив, что в выходной и при хорошей погоде дочери не с кем прогуляться.

Ответ Людмилы был категоричным:

– Что ты, мама. Саша такой человек, что, если раз отказался от чего-то, второго не потребуется.

Мать, сделав вид, что не понимает о чём речь, удивлённо вытянула бровь:

– Сам тебе про это сказал?

– Конечно сам, – гордо прогнулась дочь, но тут же зажала губы. Про то, что новый приятель не верит ни одной из девушек, она рассказывать совсем не собиралась. Так получилось, что с той поры, как она выплакалась на плече товарища в первый раз, у них с Александром завязалось что-то, похожее, скорее, на товарищество, чем симпатии. Впрочем, симпатия к искренней и наивной Людочке у Новикова тоже была. А ещё хотелось найти момент, чтобы по-доброму убедить, что зря она тратит своё время: формулы не запоминает, материал не усваивает даже после нескольких повторений. Однажды, когда Люда протянула идеально записанный конспект и ткнула в то место, которое совсем не поняла, он снял очки и, любуясь содержимым тетради, усмехнулся:

– Лучше бы ты пошла на филфак или в педагогический: почерк у тебя образцово-показательный. И когда ты только успеваешь писать разными ручками, подчёркивать и обводить формулы?

– Успеваю, – ответила Людмила, а вместо конфуза последовало предложение. – Хочешь и тебе писать буду? А ты помогай мне разбираться со всеми этими алгоритмами и квадратами уравнений.

– В подруги набиваешься? Зря, – предупредил он с оттенком жестокости и грусти одновременно.

– Грубо, Новиков, – она забрала конспект, – и безнадёжно для твоего самолюбия: в невесты я к тебе точно не напрашиваюсь. Я хотела бы учить детей математике. А сюда поступила, надеясь, что справлюсь. Но, чувствую, не сдам я первую сессию, – вид у девушки был жалкий.

– Давай, объясню, – потянул Александр руку к конспекту.

– А может, вместе поедим в обед, заодно и объяснишь, – предложила Людмила, давая понять, какой у неё лёгкий характер. Через минуту ребята вместе вышли из аудитории, чтобы пройти в очередную классную комнату. Высотка Центрального корпуса вызывала во всяком новичке беспомощность. Потолки здесь были – не обозреть. Коридоры и кулуары – длинные и нескончаемые. Отчего, как в метро, с математической точностью приходилось вычислять весь путь заранее, определяя в какой вагон, а в данном случае лифт, лучше сесть, чтобы с точностью рассчитать маршрут по времени.

Так молодые люди стали дружить и биномом записывать лекции – Людмила текст, Александр формулы расчётов. Через несколько недель такого плодотворного «сотрудничества» молодой человек впервые согласился пройтись до метро после занятий. Последняя пара в тот тёплый сентябрьский день закончилась в восьмом часу, весь день студенты просидели в душных залах. По дороге Людмила вытащила из сумки яблоки и воду, а уже у самого метро протянула носовой платок; накануне прошла неделя заморозков, после которой засипела и засопела половина студенчества многомиллионного мегаполиса. Вот так постепенно, не форсируя события, подруга становилась для юноши нужной. А потом снова случилась история на занятии по тому самому математическому анализу, в котором Новиков был непревзойдённым. Преподаватель по предмету – доктор математических наук, вообще не любил слабаков, а тут буквально взорвался, когда Людмила не смогла ответить на простой вопрос.

– Оставьте это занятие, барышня, немедленно, не дожидаясь сессии. Облегчите задачу всем. Или замуж идите, рожайте детей. Не нужна вам математика, ей богу!

Людмила, пристыжённая, убежала и несколько дней не появлялась в МГУ. Не потому, что ей было неудобно перед ребятами, а по плану матери.

– Если твой избранник – достойный человек, значит найдёт тебя и придёт поддержать, – предположила Раиса Степановна. Психологом она была всё же, наверное, неплохим, ибо через три дня столь ожидаемый юноша появился у них на пороге. И сразу же попал в уютную семейную атмосферу. Дома в тот вечер были и мать, и отец Людмилы. Предложив гостю остаться на ужин, тут же все вместе обсудили что готовить, потом, опять вместе, крутились на огромной кухне, выполняя каждый своё маленькое задание. Александру чистил варёные вкрутую яйца, с отцом девушки жарил в электрическом тостере вчерашний хлеб, с её матерью осваивал рецепт совсем простого и вкусного соуса для заправки рыбного салата. Позже, на пару с Людмилой, составлял посуду в моечную машину, выслушивая про строго заведённый порядок: здесь стекло, здесь металл, а вот сюда тарелки и обязательно без остатков пищи. И всё это было приятно и необычно. В семье Новиковых кухней безраздельно заведовала мать. Открыть холодильник в её отсутствие сыну можно было только для того, чтобы разогреть кастрюлю с борщом или казан с жаркое.

После ужина Людмила проводила товарища до метро, а на следующий день он её от метро до дома. И сам не заметил, как обычная дружба однажды перешла в постельные отношения. Именно постельные, а не интимные и совсем не нежные. Родители Люды уехали на свадьбу к дальним родственникам, молодые люди позанимались, поужинали, снова позанимались, а потом легли в одну кровать, и между ними состоялась близость. Без подготовки, без лишних поцелуев, объятий и прочих тонкостей прелюдии. Людмила была нежной и отвечающей на немногие просьбы юноши: пижаму сняла, серьги и цепочку убрала. Лучше лечь на спину и на край кровати, потому как он для неё достаточно высокий? Не вопрос. И глаза закрыть, чтобы не казалось, что он трогает ребёнка. То, что он оказался у Людмилы первым мужчиной, явилось приятным сюрпризом. А уж когда женщина сказала, что и боли не почувствовала, вообще возомнил себя вполне способным. Дабы не ломать голову над вовсю завершившимся и очень даже заявляющим о себе половым созреванием, молодой человек решил встречаться с приятной однокурсницей. Из чего вполне закономерно вытекла первая и скорая беременность. Известие о скором отцовстве Новиков воспринял настолько спокойно, что даже сам себе удивился. Заявление в ЗАГС подал тоже без сопротивления. Людмила к тому времени сумела стать для него необходимой правой рукой (Александр был левшой): лекарство в аптеке купить, открыть, налить, подать – она. Побеспокоиться о том, чтобы приобрести единый проездной на транспорт – она. Занять очередь в студенческой столовой и добыть борщ, что заканчивался быстрее, чем ненавистная ему куриная лапша с кусочками шкуры в пупырышек, – снова забота Людмилы. И от предсвадебной суеты будущие родственники Новиковых освободили, купив для торжества наряды и кольца. Валентина, узнав от сына о предстоящих изменениях, предложила помощь исключительно деньгами. «В разумных размерах, так как строимся, должен сам понимать», – тут же уточнила она. Александр понимал. Людмила и её родители – тоже. Позже, видя, что у будущих родственников с организацией банкета не получается, а приглашённых с обеих сторон было сорок! человек, Валентина упросила начальника Балашихинского гарнизона отдать под вечер офицерскую столовую.

– Офицерскую не могу, а солдатскую – бери, если устроит, – предложил майор. На том и решили. По минимуму украсили столы, ибо накрывали их после ужина рядового состава. Гостей заводили по списку и под конвоем. Шуметь не полагалось. «Горько!» произносили коротко и внятно. От этого у молодого человека осталось впечатление, что он был не на собственной свадьбе, а на утренней перекличке. Впрочем, это тоже никак не влияло на состояние. С кольцом или без, с белой розой в петлице или со светлым шарфом вокруг шеи – разницы не имело, основным являлось то, что он теперь женатый человек, переехавший жить к сватам, и, вскоре, будущий отец. Выгода, как говорится, очевидная: физиология отныне была упорядочена, на учёбу ездить ближе, а конспекты работ классиков марксизма-ленинизма пишет для них обоих беременная жена. Он же избавил её от походов на лекции, обеспечивая знаниями на едва шатающуюся двоечку. Беременность и последующий младенец на руках добавляли лишний балл, не угрожая отчислением за неуспеваемость.

В начале сентября 1983 года, когда родилась Инга, Александр пришёл в некое состояние уныния. Воспитывая его в строгости, родители всё же постоянно занимались им. Сезонные походы за грибами и купания в водохранилище сопровождались долгими разговорами с отцом в выходные, просмотрами мультфильмов и программ КВНа с матерью, настольными играми втроём от лото до шахмат. От этого было убеждение, что он вырос в благополучной и дружной семье. Глядя на барахтающуюся в пелёнках дочь, Александр не знал, где на неё выкраивать время. После сложной первой сессии, сданной на отлично, и не менее удачной летней, ему, кроме лаборатории прикладного математического анализа, позволили записаться в лабораторию проблем теоретической кибернетики. Занятия факультатива проводились во время летних каникул и ежедневно. Преподаватели, те самые э-вэ-эмщики-программисты, что сначала изучали, разрабатывали, а позже внедряли электро-вычислительные технологии, были заинтересованы привлечь к своим разработкам как можно большее число перспективных студентов. Из группы первого курса в залы ЭВМ кроме Новикова пришёл ещё один парень. Других желающих «убить» лето на то, что даже им, студентам мехмата едва понятно, не было. Отчего в добровольцев буквально вцепились. Надо сказать, один из них и сам влюбился в институтскую лабораторию, а позже, когда стал работать в Лаборатории другой, посчитал это совпадение символичным. Огромные машины ЭВМ, за которыми, Александр знал это уже тогда, стояло будущее, поглощали всё внимание. Выбор между семьёй и очевидным прогрессом был сделан в пользу последнего. Рождение Инги мало что поменяло в поведении молодого отца. Но и тут Людмила проявила себя настоящим другом.

– Новиков, что ты себя точишь изнутри? Основное дело ты уже сделал, – женщина указала на крошечную дочь, на лице которой просматривались отдельные черты отца: те же узкие скулы, глубоко скрытые надбровными дугами голубые глаза, красивый прикорневой рисунок на лбу, – об остальном мы позаботимся. Иди и учись. Нам нужен папа, который сможет обеспечить достойную жизнь, а не существование на грани выживания. А, если нужно будет взять академку, то я сделаю это без всяких колебаний, – пообещала Людмила в плюс. В результате никакого академического отпуска брать не пришлось, женщина продолжала учиться на слабую троечку все пять лет, родив в конце четвёртого курса ещё и Веронику. С детьми Людмиле очень хорошо помогали родители: мать днём и в будни, отец по вечерам и в выходные. Иногда, во время каникул, девочек вывозили на природу в уже отстроенный дом сватов. Бабушка Валя всех сытно кормила, ограничивая свои обязанности относительно внучек только этим. Деда и отца девочки видели очень редко.

После шести лет учёбы в МГУ Александр поступил в школу КГБ изучать компьютерные технологии для защиты предприятий государственного масштаба и интереса. Получив там специальное образование в области криптографии, в 1989 году он прошёл стажировку при Министерстве обороны и почти сразу же подал заявление на работу в Лабораторию. Про киберкомпанию по программированию и защите, созданную всего-то два года назад, в определённых кругах тогда уже достаточно говорили, и Александру представлялось необычайно интересным заниматься анализом и разработкой антивирусов. Именно об этом он сказал на собеседовании. Аналитический ум подсказывал молодому специалисту, что уже в ближайшее время проблема поражения государственных систем перейдёт из реального мира в виртуальный. На тот момент он ещё не знал про совсем новый вирус Cascade, который уже в том, 1989 году, впервые парализовал мировую компьютерную систему. Не знал также того, что компания искала именно такого аналитика, как он. Но приняли Новикова сначала обычным программистом для работы над английской версией интернет-портала Securelis. Это была эксклюзивная на тот момент энциклопедия вирусов, уязвимостей, ошибок и зловредных объектов для персональных аппаратов и ЭВМ, разработанная гендиром. Наблюдая, как вновь поступивший сотрудник уверенно справляется с обязанностями, в какой-то момент шеф спросил его мнение по поводу Cascade, а Александр предложил несколько защитных решений. Вот когда пригодились знания, полученные в области криптографии. Генеральный директор прислушался к советам молодого коллеги и уже скоро смог разработать для Каскада систему защиты и пользования ею. Новикову же наконец-то предложили место антивирусного аналитика.

Новая работа отнимала ещё больше времени и сил. Теперь, даже возвращаясь домой, молодой глава семейства частенько оставался мыслями у экрана. К его рассеянности в разговоре и молчаливости в кругу семьи все давно привыкли. А так как девочкам с малых лет возбранялось тревожить папу, когда он работает, да и вообще по любому вопросу обращаться только к маме, детские печали и радости обходили Новикова стороной. Порой он ловил себя на мысли, что похож на работника соцслужбы, приносящего в дом деньги и довольствующегося росписью в получении и чаем со сладостями. Людмила же была, конечно, матерью внимательной и заботливой, но и здесь, как в замужестве, эмоции свои не проявляла. Ей редко случалось обнимать или целовать дочерей. Разве только что делала это на бегу, механически, вместе с брошенными «пока» и «будь осторожна». Так что никакой особой родительской опеки ни Инга, ни Вероника не ощущали. Вместе с тем девочки ни в чём не нуждались и тоже считали, что живут в добродушной, тёплой обстановке. Впрочем, в-целом и общем, так оно и было. Поменяло это убеждение то, что случилось так давно.

В январе двухтысячного года, сразу после новогодних праздников, в какой-то день Новиков, въезжая в посёлок, остановился возле заправки и увидел девочку из параллельного класса. Признав друг друга, стали коротко обмениваться новостями, и выяснилось, что Лариса Косолапова опаздывает на встречу одноклассников. Спустилась ранняя зимняя ночь, да к тому же шёл снег. В посёлке, хотя и разросшемся, всё находилось в десяти минутах езды: от школы до магазина, от магазина до рынка, от рынка до дома, от центра до окраин. Новиков согласился подвезти знакомую, но от приглашения присоединиться отказался.

– Как хочешь, – ответила Косолапова и добавила. – Жаль. Кое-кого это точно расстроит.

Спросить кого Лариса имеет в виду мужчина не успел: навстречу из-за угла вывернула женщина в белом меховом пальто.

– Аня? – уже узнав, но не веря, Новиков стал вглядываться. Белецкая шла с непокрытой головой. Снежинки падали на высокую причёску и не таяли. Длинные блестящие клипсы в ушах спускались в разрез пальто, застёгнутого довольно низко. Нежный муслиновый шарф вытягивал вертикаль верхней части туловища, выгодно открывая и подчёркивая стройность и красоту высокой груди. Переступая через снег, при каждом шаге Анна высоко поднимала ногу, чтобы удобнее поставить сапог на шпильке. Красивые колени и нижняя часть бёдер женщины выбивались из-под платья. Тонкими пальцами, спрятанными в перчатки, она поправляла то платье, то мех на груди. Фрез шарфика и сумки прекрасно дополнял румянец. «Ванильно-розовый зефир», – вспомнил Александр определение, каким когда-то часто звал одноклассницу.

– Аня, Аня, – подтвердила Косолапова, смакуя смущение мужчины.

– Откуда здесь Родина? – всё ещё не верил он.

– Белецкая, – поправила Лариса, но тут же согласилась. – Впрочем, ты прав, трудно сказать, что она замужняя и рожавшая. Выглядит, как когда-то, да, Саша?

Что-то буркнув, Александр вышел из машины и издалека не только почувствовал любимые духи Анны, но даже вспомнил, как они называются – «Пани Валевска». Может потому вспомнил, что со школьных лет никому духов не дарил. Жена с любыми покупками обходилась сама. Новиков стоял и смотрел на Белецкую зачарованно. Она, удивлённая его присутствием не меньше, смешалась глазами и улыбкой в пенящийся коктейль. Снежинки на ресницах были похожи на блёстки, а на щеках, растаяв, на капельки росы, которую хотелось снять рукой. Голос, любимый и так давно не слышанный, разлился в ушах лирическим сопрано, мягким, задушевным. Анна подошла прежде к Ларисе. Наблюдая, как две женщины обнимаются и пищат от восторга, Александр пробовал понять, насколько его присутствие здесь случайно. «Почему только сегодня мне удалось уехать с работы сразу после шести, тогда как обычно я заканчиваю в семь и позже? – быстро спросил он не то у себя, не то ещё у кого. И про встречу с Ларисой на заправке тоже подумал, как про наваждение. Мысли его пылали, плавя и затягивая в ресторан. Бывшие друзья много разговаривали о чём-то то весело, то с налётом грусти, в зависимости от воспоминаний, но мужчина из тех речей вообще ничего не запомнил. Когда в танце он прикоснулся к знакомому телу, понял, что его уносит пучина чувств, противиться которым не способен. А вместе с тем, состояние мужчины было схожим с предынфарктным, когда ощущаешь сбои в дыхании, боль в груди и лихорадит до помутнения в глазах. Едва сдерживая себя, чтобы прилюдно не броситься целовать женщину, которую, он это сразу понял, ждал столько лет, Александр шёпотом предложил уехать. «Да-х», – получилось с придыханием и приговорённам. Согласие обожгло обоих. Прощаясь с одноклассницами, Новиков, откупаясь за то, что увозит Анну с собой, щедро заплатил за весь стол, удивив многих. Всем было сказано, что он подвезёт соседку по дороге домой, но уже тогда одна половина одноклассниц заключила пари с другой по поводу настоящих намерений «их гиганта мысли». Выиграли те, что утверждали, что «попал Саня крепко». Впрочем, крепко и на две недели попали тогда оба возлюбленных.

## 8

Бурный роман Новиков и Белецкая даже не скрывали. Родным Александр сразу заявил, что переезжает на московскую квартиру в Измайлово. Жену с девочками, конечно же, не бросит, да и мать с дядькой по-прежнему могут рассчитывать на поддержку – денег обеспечить каждого ему хватит. Людмила ни просить, ни умолять мужа ни о чём не стала, слёзы ему свои не показывала, но от переживаний заострилась лицом, стала спешно убавлять в весе, пока вовсе не слегла. Врач, приехавший однажды по срочному вызову, констатировал сильное моральное и физическое истощение и настоял на госпитализации. Нужно было выбирать – растить девчонок или миловаться. Дети перевесили.

– Однажды они подрастут и тогда… А сейчас, Аня, прости. Если с Новиковой что-то случится, дочери и мать меня проклянут. Да и сам я себе этого не прощу, – попросил Новиков, как пощады.

Анна выслушала молча и через день уехала в Приднестровье. Позже, когда Новиков попытался узнать у Тамары Ивановны, где она, нарвался на неприятный ответ. «Не твоё дело. И вообще, иди-ка ты, Сашенька, куда шёл. Мало того, что с Валей нас рассорил, так и детей не пожалел: ведь учатся в одной школе. Димке нашему и без тебя за отца пришлось хлебнуть. Так теперь его сверстники ещё и за беспутную мать клюют. Вы побаловались-полюбовались и разошлись. Только, тебе дома обрадовались, едва порог переступил, а ей с Сергеем просто так не объясниться».

Уже в машине, Александр, как плёнку перекручивал этот ответ. То, что мать соседки назвала его так, как звала её дочь, полосонуло по сердцу, заставив задохнуться от нежности и одновременного горя: ни мать, ни жена, ни вообще кто другой не могли позвать так ласково, как это выходило у Анны. Тут же Александр поймал себя на мысли, что про своих женщин он вообще мало что знает. Ладно мать и жена, их характеры более-менее понятны, а вот какими растут девочки? Старшая уже по возрасту должна бы интересоваться ребятами, а так ли это? Одевалась Инга, не требуя модных вещей, как другие девочки. Разговаривала таким едва слышным голосом, что часто её просили повторить сказанное. Целыми днями рисовала в своей комнате мозаичные картинки – вроде и не искусство, скорее игра, когда нужным цветом раскрашиваешь ту часть выбранного рисунка, что помечена соответствующей цифрой, а в результате получается красивое полотно: морды зверей, натюрморты, цветы, пейзажи…

Вероника всегда высмеивала эту тихость. Она росла дерзкой и шумной. Везде, где была, норовила остаться замеченной. Ей, в четырнадцать, уже требовались и макияж, и стильные вещи, и дорогие сумочки, зонтики, школьные принадлежности. Из Триполи она попросила Александра привезти что-то необыкновенное, чего не было ни у кого. Ощутив себя заботливым отцом из сказки, Новиков купил, конечно, не цветочек аленький, а портфель. Но зато был он переливающийся всеми цветами, и к нему в комплект продали пенал, линейку и несколько тетрадок. Вероника подарок оценила, много хвастала им, показывая в школе и дразнясь, пока, наконец, не раздарила «всю эту цыганскую муру». Вулканизующая энергия позволяла Веронике заниматься одновременно несколькими видами спорта, гонять на велосипеде, обучаться бальным танцам, плести макраме. Каждое новое занятие быстро наскучивало ей, при этом Вероника, едва встав на коньки, обязательно намеревалась стать знаменитой фигуристкой, проплыв сто метров без отдыха – пловчихой рекордсменкой, и так далее: то известным кулинаром, то фокусником-иллюзионистом. Измена отца и болезнь матери остепенили вторую дочь и совершенно прибили первую. А когда отношения между родителями восстановились, и девочки узнали, что мать их беременна третьим ребёнком, восприняли это тоже по-разному. Вероника громко рассмеялась и даже захлопала:

– Мама, я бы так не смогла! Быстро же ты всё забыла.

Инга ничего матери не сказала, отца же, как показалось всем, стала избегать.

Последняя беременность оказалась для Людмилы сложной – с тяжёлым токсикозом, сильной отёчностью и постоянной угрозой выкидыша. Да и то сказать, надумала баба родить после тридцати пяти, когда уже и к внукам пора готовиться. Все в посёлке понимали, что это от желания удержать мужа. Маша родилась в конце октября двухтысячного года. Разница с Ингой была у них в шестнадцать лет. Рождение отмечали скромно. Показывая красивую малышку, Людмила уверяла, что «дети родятся от любви». Вот только в любовь мужа она никогда не верила. «Нельзя так любить, чтобы ни разу в жизни в этом не признаться», – мирилась женщина с действительностью. «Да-да», – рассеянно ответил Александр и остался таким надолго. Когда кто-то из соседей сказал ему, что в семействе Белецких тоже родился ребёнок, Новиков совсем ушёл в работу. Только здесь он отдыхал и от пытливых разглядываний жены при встрече, и осудительных вздохов матери при прощании, не вздрагивал, задумавшись, от откровенной ухмылки Вероники, не ощущал вины при опущенных веках Инги. Старшая из дочерей отчётливо ощущала ту недосказанность, что появилась с января двухтысячного между отцом и матерью, матерью и бабушкой, бабушкой и ею. А когда, едва закончив школу, Инга сообщила, что беременна и выходит замуж, родители поняли – вот она расплата за то, что их жизнь – сплошная пародия на хорошую и дружную семью. Взрослые крутились вокруг Машеньки, оставив старших девочек один на один со своими интересами и проблемами.

Когда Инга выходила замуж, средней сестре исполнилось уже шестнадцать; пора первых открытий в отношениях. Искромётная в словах, взглядах, поступках, Вероника дома не задерживалась, постоянно была в движении, как ртутный шарик. Решение Инги выйти замуж осудила. Избранника Илью, парня красивого, даже слишком броского, обозвала обидным именем Кен.

– Он ведь любуется собою в каждой витрине. Не замечала? – спросила Вероника после первого знакомства с Ильёй.

– Пусть любуется. Красота с годами проходит, а любовь остаётся. Я знаю, что Илюша любит меня. А судить человека за то, что он родился красивым, не стоит.

– А за то, что он нигде не хочет учиться, как – стоит? – вступала и бабушка, ей тоже будущий родственник казался жестяной банкой из-под кока-колы: красной, но пустой.

– Нам всего только по восемнадцать, бабушка, – напомнила Инга.

– Вот именно, – вздыхала мать. В скором решении дочери выйти замуж и родить она тоже чувствовала свою вину: за решением личных проблем одну дочь упустила.

– Теперь за Вероникой нужно смотреть в оба, – сказала Людмила как-то мужу.

– Смотри, – ответил Александр, давая понять, что ничем помочь семье не может. Впрочем, бросать Ингу на произвол он не позволил бы себе никогда. Как бы ни складывались отношения с женой, дети – это часть его, а всё своё Новиков тщательно хранил. Эту бережность к тому, что досталось или заработалось, Александр унаследовал от матери. Она и сыну внушила быть прежде всего ответственным отцом. Да и Борис Михайлович, несмотря на многие разногласия с женой, не раз повторял: «Ты уясни сынок, что дети твои никому, кроме тебя, нужными не будут». Пример отца не казался показательным, с семьёй он не жил с момента рождения сына. Но когда он умер, неожиданно и неоправданно рано, Валентина Ивановна многое переоценила. Именно поэтому в январе двухтысячного попросила сноху быть разумной.

– Ты, Людмила, гордость спрячь, не то мучиться будешь потом всю жизнь. Боря мой каждый раз прощение просил за единственный грех, да я не прощала. А как не стало его, вот когда навылась я белугой. Да толку-то? Так что, не гони мужа. Пересиль себя. Ради девочек своих пересиль. Они тебе потом спасибо скажут. Да и ты себе скажешь спасибо».

Людмила, конечно, сделала вид, что уступила. На деле же она знала и до этого разговора, что простит мужа. А когда он пришёл и покаялся, попросила:

– Я, Новиков, – дело второе, но девочек наших обижать больше никогда не смей. Поклянись мне, что ни при каких обстоятельствах не откажешься от отцовского долга перед ними.

Клясться не пришлось.

– Ты, Новикова, видимо, всё же зря поступала на мехмат, – ответил Александр злобно, – потому как элементарного анализа событий произвести не можешь: Инга и Вероника мне такие же родные, как и тебе. А посему не нужно меня агитировать за Советскую власть. Наше при нас и останется. Не разбазарю, не бойся.

Слово своё отец сдержал. Когда пришёл черёд, в подарок на свадьбу старшей дочери подарил двухкомнатную квартиру возле метро Сокол. А чтобы молодожёнам было на что жить, предложил её сдавать, а самим переселиться в их с матерью трёхкомнатную в Измайлово. Временная мера в надежде, что Илья и Инга когда-то встанут на ноги, не оправдалась и по сей день, хотя внуку Антону было теперь уже почти 15 лет. В одном Инга оказалась права: красота мужа за годы прошла. А то, что она считала чувством к ней, оказалось обычным хорошим расчётом. Муж жил, не стесняясь зависимости и не ограничивая свои потребности: к этому времени тесть купил на одной площадке с их квартирой в Измайлово двухкомнатную для Антона. И только несколько дней назад, узнав, что муж не просто изменяет ей, а содержит на их деньги любовницу, Инга собралась и уехала в посёлок. Почти тут же следом за матерью на дачу переехал сын: его отношения с отцом всегда были странными, тогда как мать и остальных родных юноша любил.

## 9

Администрация Старой Купавны находилась в длинном двухэтажном здании, похожем на школу. Никакой помпезностью или наворотами в виде вензелей на дверях, латунных набалдашников на дверях, красных дорожек на лестнице и массивных кадок с зелёными растениями здесь и не пахло. Вместо мощёного паркинга перед домом была заасфальтирована площадка, крыльцо в три ступеньки местные властители укатали плиткой и поставили над ним козырёк. Улица, на которой расположилась мэрия носила имя Фрунзе и за квартал до нужного места пересекалась она с улицей Кирова.

–Дежавю, – произнёс Белецкий, остановившись в тени ветвистых берёз. Ощущение было такое, будто не прожил он почти тридцать лет в другом государстве, а по-прежнему находится в СССР. Впрочем, ностальгия по бывшей стране улетучилась при виде дежурной на входе. Узнав, по какому вопросу явился прибывший из «горячей точки», женщина, совсем не бабушка божий-одуванчик, а вполне бодрая и строгая, попросила подождать.

Встреча с заведующей по первичному военному учёту, куда его направили сначала, завершилась быстрой переориентировкой в сектор по связям с общественностью. Оттуда мужчина попал по очереди к Заместителю главы администрации по развитию, его коллеге, занимающемуся национальными вопросами, и в отдел социальной защиты. Все работники мэрии были приветливы, услужливы и одинаково бессильны хоть чем-то помочь. И не случилось бы чуда, не повстречай Белецкий на своём пути кого? Опять же бывшего одноклассника. Неприметный троечник Миша Шилов, с которым они признали друг друга в туалетной комнате, служил главным специалистом в Секторе по градостроительству и архитектуре. Несмотря на важный чин и необходимость делить единственный писсуар, Михаил откровенно обрадовался встрече, а когда узнал причину появления Белецкого в Администрации, вовсе засиял. Оказывается, он ещё со школьных времён хранил дудочку, которую Сергей вырезал и подарил ему для упражнений по сольфеджио. Белецкий, безусловно, про этот факт своей школьной биографии забыл, а вот Шилов помнил. «Золотые руки», – отрекомендовал он товарища женщинам из Сектора благоустройства. Им заведовала жена Шилова.

– Золотые? Значит привлечём, – пообещала Светлана. – Через месяц – День России. В Купавне тоже запланирован праздник с демонстрацией трудящихся, выставкой-ярмаркой и даже салютом. Вот вы, Сергей, и приготовьте к двенадцатому июня стенд со своими изделиями. Покажите, так сказать, ваше золото во всём сиянии. Если кому-то понравится ваша работа, найти заказчика будет проще. В Купавне не хватает заборов, лавочек, беседок. Да много чего…

Светлана была женщиной не только приятной, но и толковой. И время попусту не тратила ни своё, ни чужое. Вот только в профессии краснодеревщика разбиралась неважно. Сделать лавочку или забор мог любой столяр и даже подмастерье, Сергей же мечтал попасть хотя бы на реставрационные работы. Впрочем, в его положении особо выбирать не приходилось. Пообещав, что организует Белецкому бесплатный стенд, женщина распрощалась, пожав руку уверенно и совсем по-мужски.

– Извини, старик, помог, чем мог, – беспомощно улыбнулся Шилов на выходе из мэрии.

– Миха, ты знаешь, если бы все женщины были столь конкретны и находчивы, как твоя супруга, планета крутилась бы быстрее, – отвесил Белецкий комплимент, уверенный в том, что не льстит. За короткие пять минут он успел понять, кто в семье Шиловых голова, и как друг относится к супруге. «Бывает же такое! – удивился Сергей на обратном пути до дома, но тут же поймал себя на мысли, что и он свою жену любит, как когда-то. – Наверное, я тоже, когда гляжу на Аню, выгляжу таким вот сентиментальным осликом Иа», – усмехнулся он. Настроение было прекрасное. Утренний разлад с младшим братом уже забылся, а перспектива выставить на празднике стенд подстёгивала до зуда в руках. Вернувшись домой, мастер тут же принялся разбирать хлам в сарае и примыкающем к нему гараже. Обе постройки давно уже никому не служили. Консервированные овощи мать Анны хранила в доме в специальной кладовке, машина Тимофея всегда стояла во дворе. Очистив территорию, Белецкий оглянулся, приглядывая, из чего делать рабочий стол. На первое время пошли бы те доски, из которых когда-то им же были сделаны стеллажи. Испросив разрешение у тёщи, мужчина стал аккуратно разбивать их. Дима к этому часу окончательно проснулся. Потягивая на крыльце чай из большой пузатой чашки, он смотрел на копошение отца с плохо скрываемой скукой. Дворняга Жучка, не для службы, а, чтобы было кому жить в будке, ластилась к ногам хозяина. Им собака признавала только Диму.

– Сынок, помочь не хочешь? – спросил Сергей.

– Не-а. Не моё это, – ответил сын, швырнув теннисный мячик, – да и некогда мне.

Отец, спрятав недовольство, усмехнулся:

– Ну да, то-то, вижу, занят ты непомерно.

– Не тебе судить, батя, – отрезал молодой человек, принимая от Жучки быстро возвращённый мяч, и тут же крикнул в дом. – Рит, ты готова? На рынок хотим смотаться, – удосужился он объяснить, – нужно посмотреть толстую плёнку для теплиц. Потом поедем в банк оформить кредит. Буду строить бизнес. Поможешь?

– Не моё это, – отплатил Сергей той же монетой.

– Прямой вышел разговор, – жестко подвёл Дмитрий итог и ушёл в дом.

Белецкий-старший всплеснул руками:

– Да что за день-то такой! Со своими, и на ножах. – С Аней они часто спорили, что скрывать, но не до ругани же, не до такой вот неприкрытой неприязни. Впрочем, жаловаться мужчине было некогда: хотелось установить до конца дня и рабочий стол, и столярный станок. «Ещё нужно будет с Аней посоветоваться насчёт изделий для выставки. Она всегда всё знает», – решил Сергей.

К мнению супруги Белецкий прислушивался. Характер у него, Овна, был упрямый, побуждающий всё делать по-своему. Но часто, погорячившись, доказывая свою правоту, в итоге мужчина уступал. Глянув на часы и сожалея, что в час дня Анна до сих пор не вернулась из школы, Сергей опять принялся за работу. Дима с женой ушли, как собирались, на рынок, тёща копошилась на кухне. Про поход в мэрию Белецкий рассказал ей коротко. Мать жены – не она сама, чтобы баловать подробностями. К тёще Сергей относился учтиво и был практически уверен, что она его недолюбливает за то, что столько лет не видела Анну. Да за Диму наверняка осуждала – парень при живых родителях вырос сиротой. Но ещё вероятнее за то, что когда-то позволил себе Сергей на выпускном вечере. «А ведь получилось всё тогда совсем неожиданно, – вспомнил он, взяв в руки рубанок и принявшись тесать доски. Их требовалось сколотить и поставить на козлы. – Не самое, конечно, удобное место для проведения тонких выпилок, но пока пойдёт», – мысли текли попутно. Равномерная работа способствовала их упорядоченному течению.

Выпускной вечер в районных школах всегда проходил не с таким размахом, как в столичных. Ученики накрывали столы едой, принесённой из дома, малыши начальных классов делали гирлянды, фонарики и бумажные цветы, отчего спортивный зал становился похожим на новогодний и первомайский одновременно. Наряды выбирали, не пытаясь превращать последний школьный день в репетицию свадьбы с многочисленными женихами и невестами. У Белецкого до сих пор стояло перед глазами кружевное платье Анны – изумрудное, с ярко-алой лентой под грудью и едва спущенными с плеч фонариками рукавов, как у барышень в фильмах про восемнадцатый век, и такой же яркой лентой в волосах, затянутых в высокий шиньон. Спираль одинокой пряди и гипнотизирующий поворот головы делали Анну похожей на Наташу Ростову. От тонкой шеи и того, что было в вырезе платья юноша опешил. За строгой школьной формой все эти красоты не так просматривались. В бальном платье профиль был приковывающим внимание.

– Ань! – только и смог выдохнуть он, подойдя.

– Привет, Серёжа, – девушка смотрела с отдачей счастья, что переполняло. – Тебе, оказывается, очень идёт костюм и галстук. Почему ты никогда не носил пиджак? – Отметив одноклассника, Анна совсем не думала, что он примет её поведение за заигрывание. – Сергей, я даже не думала тебя собою очаровывать, – попробовала она оправдаться во время танца. Но парень усомнился:

– Да? А почему ты тогда так на меня смотрела?

– Как?

– Как женщина.

– Ты хотел бы, чтобы я смотрела, как мужчина? – засмеялась Аня. Смех у неё был глубокий, вовсе не девичий.

– А вот сейчас ты напоминаешь мне Настасью Филипповну, – заметил Белецкий, и Парфён Рогожин, потерявший разум из-за чувства к роковой женщине, стал вдруг понятен: «Вот она, бесовская сила женщины, – догадался юноша, разглядывая Родину вовсе не как школьный приятель. И не важно, что девушка весь вечер улыбалась не только ему или вовсе другому что-то шептала на ухо. Едва представив, как она прикасается щекой не к Сане Новикову, а к нему, Сергей отворачивался. Профиль, выросший из прямой линии в треугольник, выдавал желание.

Уловив момент пока Новиков куда-то ушёл, Белецкий пригласил Родину на медленный танец. Зал к этому моменту освещался уже лишь зеркальным шаром под потолком. Усилители орали на всю мощь. Толпа молодых людей шумно прощалась со школой, а заодно и с детством. Тест хита, где солист «Весёлых ребят» не хотел подходить к возлюбленной, многие пары пели в аккомпанемент магнитофонной записи. В этой атмосфере гула Сергей признался в любви. Совсем не робко, даже одержимо. Анна не опешила и не оттолкнула. Она давно догадывалась о чувствах одноклассника, вот только…

– Пошли выйдем, – Белецкий потянул девушку из зала. Она поддалась: объясниться действительно было лучше в тишине. Поэтому не противилась их уединению в классной комнате. И тому, что Белецкий обнял и стал снова шептать на ухо про то, как не может и не хочет жить без неё, не противилась. И поцелую его, непохожему на подростковый, глубокому, возбуждающему, сразу воспротивиться не смогла: замерла, подставив чувственные губы и задыхаясь. Саша Новиков, с которым целоваться приходилось не раз, никогда так не «заводил». Уже отстраняясь, Анна простонала. Стон получился совершенно зовущим. Молодой человек, а, по сути, уже мужчина, с силой вернул ускользающий стан…

Неожиданно открылась входная дверь, и свет из коридора прожектором выхватил их, слитых воедино. Ребята вернулись в класс забрать водку, запрятанную в вещах. Увидев целующихся одноклассников, мальчишки стали задорно поздравляли Белецкого с «трофеем» и безжалостно кричать про то, что «здесь уже вовсю сосутся».

– Идиоты, чего вы разорались? – попробовал запретить этот гам Белецкий, но подвыпившим подросткам чужая тайна была безразлична. Когда Анна спустилась в спортивный зал и наткнулась на Новикова, она мгновенно всё поняла: любимый мальчик смотрел на неё, как на мышь с отгрызенной головой, что они когда-то нашли в лесу.

– Ну ты… зараза! – тихо обозвал её Александр тем ругательным словом, какое мог себе позволить, и тут же быстро ушёл.

Больше с той поры Сергей одноклассника не видел, а, встретив сегодня утром, поразился его внешности – ушли в небытие очки в роговой оправе, уступив место титановым с тонкими стёклами, сухопарость и узость в плечах выровнялись, волосы, зачёсанные в длинный чуб, теперь были стильно подстрижены, а лицо, некогда бледное и невыразительное, даже утром удивляло здоровым тоном. На фоне матового румянца особо выражались глаза, провалившиеся ещё глубже, но отчего-то особо яркие. Да и одежда Новикова, халат, и даже тапочки, – сплошная фирма, не бросались в глаза, а только подчёркивали состоятельность. Отличить качественную махру пеньюара «Paul Smith» от умыкнутого халата, пусть даже из пяти звёзд, Белецкий вполне мог. Болью разлилась мысль о том, что Анна увидит соседа таким вот красивым. «Годы его не берут, чёрта полосатого! И живёт всё также здесь. Мог бы уже в Москву сто раз переехать. Наверняка деньги позволяют купить квартиру в каком-нибудь крутом пентхаусе. Нет! На природе мы жить привыкли, дышать свежим воздухом! Небось и не пьёт совсем, и не курит!.. Хотя, нет, курит; я ведь сам ему давал прикуривать, – вспомнил он раннее утро, отплёвываясь досадой. – Жаль, что так, но, чую, придётся нам со временем отсюда переезжать. Жить рядом с атомной станцией небезопасно. Вот только знать бы ещё, сколько нам этого времени уготовлено?» Незаметно мужчина перешёл на ругательства и, охваченный злобой, снял с доски больше стружки, чем следовало. Очнувшись, Сергей застонал: деревянных досок в сарае больше не было, а эту он точно испортил. Можно будет пустить на что другое, но для поверхности стола она точно уже не подойдёт.

– Эх, бл., не везёт, так с детства, – вытащил он поговорку школьных времён. – Теперь точно придётся идти на рынок. – Памятуя, что там торгуют всем, мастер очень рассчитывал приобрести новые доски, а, заодно, наладить контакты с местными торговцами лесом. Для его изделий требовалась вовсе не сосновая фактура, а доски крепких пород – бука, дуба или ясеня.

## 10

Некогда большой и многорядный, рынок «усох» и превратился в пятачок с тремя стендами, где торговали вовсе не бабушки-огородницы, а азербайджанские женщины. Местным производителям из агрохолдингов, отвели место в крытом помещении. Торговли фурнитурой любого рода не было совсем. Убрали с рынка и вещевые ряды, что совсем озадачило Белецкого. Сколько он помнил себя, ещё маленьким бегал туда за носками из собачьей шерсти или варежками из овечьей. Вязали их пенсионерки всего Ногинского района. Они же торговали продуктами с дачных наделов. Теперь зелень продавалась только на одном лотке, а ряды старушек прилично разбавили молодые женщины. Грустно наблюдая, как вяло идёт торговля, Белецкий увидел старичка с лукошками. Плетёные из бересты, они показались очень красивыми. И хотя ни грибником, ни зеленщиком Сергей не был, подошёл справиться о цене. – Сто пятьдесят рублей за такую красоту? Не мало ли? – усмехнулся, услышав её.

Дедушка, не поняв, грустно ответил:

– А ты пойди, сынок, в лес да надери сам бересты хоть разок, а потом высуши её да выровняй, нарежь да в узор сплети, тогда и посмотрим дорого это или нет.

– Что вы, что вы, уважаемый, – поторопился мужчина объясниться, – я ведь не подначиваю. Я знаю, что у вас за труд. Сам – краснодеревщик.

Убрав с виду тот туесок, что присмотрел Белецкий, словно за него было стыдно, дед проговорил снова без радости:

– Тогда ладно, раз знаешь. Вот только мало таких, как ты. Всё больше тех, что норовят обидеть по чём зря. А ты, сынок, полагаешь, я от наживы тут на ветру стою? Да мне бы косточки свои пожалеть где-то поближе к печке, да глаза белесой покрытые, да руки корявые с венами в узлах, а я стою. Потому как пенсия у нас, сам знаешь какая. А бабки моей уже давненько нет. И детям-внукам не особо нужен. Хотя и то правда, что они сами кое-как жизнь справляют. Вот тебе и расклад. За что боролись в семнадцатом? Зачем семьдесят лет лямку социализма тянули? Не знаешь? И я не знаю. Кому та власть помешала, что всё давала людям за труды? А теперь жируют только, кто приспособиться смог. Вот я и приспосабливаюсь. – Старик молотил частоколом, не давая себя прервать. Белецкий слушал, не прерывая. Надорванных и надломленных он в жизни повидал. Да и пожилых жаль было неимоверно: детям и животным помогали фонды и ассоциации, родители и родственники, а людей, отработавших всю жизнь на страну, часто одиноких и беспомощных, списывали со счетов быстро и без угрызений совести.

– Вижу я, отец, как приспосабливаешься и, особенно, как зажирел, – попробовал Сергей загладить не свою вину, обещая, – но туесок у тебя всё одно прикуплю. Хотя, честно признаюсь, сам работу ищу.

Старик, подобрев, посмотрел недоверчиво:

– Чего так? Если краснодеревщик, как сам сказал, то тебе жаловаться грех. Твоя работа поболе нужна, чем моя.

– Где нужна, дедушка? Не подскажешь? Я вот только домой вернулся из дальних странствий, пока ещё плохо ориентируюсь.

Старик отвлёкся: подошла девица в джинсах, разорванных на коленях. Взяла одну из корзинок, осмотрела, спросила цену, молча протянула деньги и ушла. Не то слышала прежний разговор мужчин, а может просто не привыкла торговаться, однако, эта покупка подняла настроение старика ещё сильнее.

– Вот бы все так, – кивнул он на уходящую, одновременно пряча выручку во внутренний карман потёртой куртки. – И то правда: зачем вопросы задавать, если товар лицом. Нужен – бери, не нужен – иди, куда шёл. Я так понимаю, – посмотрел он. Сергей, тоже молча, протянул сто пятьдесят рублей и указал на туесок, отставленный на задний план.

Дед, протягивая товар, и вовсе заулыбался:

– Похожа, фартовый ты. Я за вчерашний день ни одной корзинки не продал, а с тобой за пять минут уже две. Может недельку постоишь рядом? —

– Постоял бы, дедуля, – подхватил мужчина тот же весёлый тон, – да только с процентов твоих не загуляешь. А у меня, к тому же, жена и двое детей на содержании. Да тёща с пенсией, какая – сам знаешь. Да дом старый. Так что, подскажи лучше, куда следы направить. Есть ли тут у вас какие предприятия по производству мебели, окон-дверей или, может, реставраторы где нужны? Я ведь много чего могу.