Дороги скорби
Павел Серяков

Иллюстратор Rojka

© Павел Серяков, 2022

© Rojka, иллюстрации, 2022

ISBN 978-5-4496-0674-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Как говаривал давний мой друг,
Имя которому Смерть:
– Вы лишь гости на этой земле,
Но, покуда крепка мира твердь,
Древа мощь не в развесистой кроне,
Волкодав был когда-то щенком,
А тиран в королевской короне
Был обиженным свитой юнцом.

Впервые я услышал эту песню в исполнении труппы бродячих музыкантов. Готов поклясться, что тогда крепостной вал Златограда был выше, а город чище. Небосклон в былые времена нависал над моей головой безоблачным саваном. С тех пор утекло много воды, но я с трепетом вспоминаю запахи, царившие на Хлебной улице, звон металла, доносившийся из квартала Мастеровых. Мои воспоминания о давно минувших полны как тоски, так и радости. Да, друг мой, я почти не помню эпидемию холеры, что унесла жизнь доброй половины города. Не помню голода. Забыл о беззаконии во время погромов. Тяготы службы оставили мои воспоминания, и теперь я вспоминаю лишь о людях, которых повстречал на пути. Вспоминаю с улыбкой, а это, знаешь ли, дорогого стоит. Наверное, мои родители вырастили хорошего человека, не мне судить, но вот что я знаю наверняка, – все мы родом из детства. Мысль не нова и не претендует на оригинальность, но хуже от этого она не делается.

Должно быть, я успел утомить тебя своими рассуждениями. К твоему великому сожалению, я посчитал своим долгом начать именно с этого и надеюсь, что ты простишь мне мою словоохотливость.

Каждому из нас свойственно вспоминать о прошлом. Мы храним воспоминания о детстве, так или иначе забывая лишнее, помня то, что хотим помнить. Для большинства из нас воспоминания исполнены ностальгией, но я знавал и иную породу людей. Стариков, благодарных Господу лишь за то, что времена их молодости канули в небытие. Ты наверняка слышал о том, каким Гриммштайн был в прошлом веке, а если нет – не беда. Я расскажу тебе истории, услышанные мною от бабушки. Тебе стоит знать, что их авторами считаются ведьмы. Да-да, я вижу, как изменился твой взгляд. Понимаю, в сестер Рогатого Пса давно уже никто не верит, хотя сами они нет-нет, да и встречаются. В те времена гремели ожесточенные войны, но у смерти было и иное воплощение. Я говорю о тварях, поселившихся на земле задолго до прихода людей. Их было не так много, но опасность они представляли во сто крат превосходящую свое количество.

Многие задаются вопросом: с какой целью ведьмы слагали эти истории? Определенно, не с целью научить нас чему-то и передать опыт. Не думаю, что им были свойственны подобные порывы. Отделив зерна от плевел, я понял, что они описывали закат своей нечеловеческой эпохи. Это истории о мерзавцах и негодяях, но эти самые мерзавцы и негодяи сделали все, чтобы навсегда изгнать монстров с Дорог Живых, пусть и не догадываясь о том, что рисковали всем ради одной цели. Судьба, дорогой мой друг, дама весьма и весьма стервозная. Дабы не утомлять тебя рассуждениями, я, пожалуй, начну.

Хозяйка Лисьей дубравы

1

Есть в мире такие места, попасть в которые возможно лишь, как следует заблудившись. Село Вихры относится к числу подобных. Вихры расположились достаточно далеко от Братска и иных городов, больших дорог и богатых рыбой рек. Не могу с уверенностью сказать, что это сокрытое от глаз Божьих место даже сейчас присутствует на картах Гриммштайна. Тем не менее в Вихрах и по сей день живут люди. Согнать крестьян с насиженных мест не удалось даже пришедшей из-за Седого моря армии конунга Эгиля.

Я оказался в Вихрах совершенно случайно, и эта случайность чуть было не стоила мне жизни. В те далекие годы я состоял на службе короля Гриммштайна – Фридхольда Дипломата, внука Рудольфа II Гриммштайнского, короля, сплотившего разрозненный народ и победившего в великой войне, но речь идет не о сильных мира сего, а обо мне. Служил я гонцом и занимался простым, но весьма опасным делом.

Мой путь лежал из Златограда в Братск, а это по меньшей мере неделя непрерывного движения, которое мне обеспечивала королевская грамота. Документ позволял взять в личное пользование любого свежего скакуна и оставить взамен своего – измотанного. За несколько дней до прибытия в Братск на меня напали разбойники, и, Боже, спасибо тебе за свежего коня. Твой покорный слуга был весьма ужасен в фехтовании, а драка с четырьмя озверевшими от голода крестьянами и по сей день видится мне простым самоубийством. В конце концов, я не рыцарь, и, пустившись в бегство, я не нанес непоправимого вреда ни себе, ни своей чести. Мое сердце неистово колотилось всякий раз, когда я слышал крики оборванцев позади себя. Как проклятый я пришпоривал и пришпоривал. Гнал и трясся от ужаса. А когда стало очевидно, что моей жизни более ничего не угрожает, я оказался черт знает где, и уже смеркалось. Мной овладел новый страх.

Справа чернел непроглядный лес. По левую руку сквозь вечернюю хмарь проглядывали огоньки хат. Обрадовавшись тому, что мне не придется ночевать в открытом поле, я смиренно побрел в сторону жилья, ведя под уздцы взмыленного коня и непрерывно спотыкаясь о кочки. Я надеялся на крестьянское радушие. Как говорят, чем меньше имеем, тем охотнее делимся.

Да, друг мой, именно так я и оказался в Вихрах. Ты спросишь: почему я вообще заговорил об этой богом забытой дыре? Все просто. В центре села я обнаружил валун, на котором были высечены следующие слова: «В память о чести человека, честью не располагавшего». Позже, когда мой конь уже жевал сено в хлеву сельского старосты, я задал разумный вопрос: «Кому посвящена надпись, высеченная в камне?» И, получив ответ, дескать, никто в селе имени своего героя не знает, не успокоился и продолжил любопытствовать.

Старик, сидевший в углу хаты и мусоливший беззубым ртом краюху хлеба, заговорил: «Как-то мой дед говаривал, что господин сей был редкостным мерзавцем, чего и сам не таил. Его настоящее имя он не назвал, а деда моего нарек ослом. Такой вот он был, наш герой. У сего господина было прозвище – Крыса. Уж чем он занимался, чтоб такое заслужить, собака его угадай, но просто так крысой человека не назовут».

Признаюсь, что тут, к своему стыду, позабыв о всякой вежливости, я расхохотался.

– Хороши у вас герои, – вытирая слезы, выдавил я из себя. – Хотя чему я удивляюсь.

– Нам не важна его репутация. Для моей семьи, да ровно как и для всех, кто жил и живет близ дубравы. Для каждого Крыса – благородный и славный человек. Ты видел Лисью дубраву? Ты не мог ее не заметить. Ужасное место, страшное, и это при том, что сейчас свирепее вепря и хитрее волка там никого нет, – староста говорил предельно серьезно, и по его смурной роже я понял, что спорить не стоит, а дать выговориться необходимо. – Так было не всегда. В Лисьей дубраве обитало зло, и прежние жители Вихров предпочли бы умереть с голоду, чем идти на охоту без соответствующего подношения. Однажды в Лисью дубраву пришел человек. Он не трепался о титулах и чести, не клялся избавить смердов от зла. Он, если хочешь, обложил все на свете такими матюками, что у барона Рутгера, поди, цветы в горшках завяли.

Признаться, я не ожидал, что окажусь в местах, о которых слышал еще в раннем детстве. Да, друг мой, речь идет об историях, рассказанных ведьмами. Моя бабушка, как я уже говорил, рассказывала их мне. Эта история называется «Хозяйка Лисьей дубравы». Я перескажу её тебе в точности так, как сам некогда слышал.

2

Поздней осенью, когда пруды и канавы успевают покрыться тонкой коростой льда, а первый снег лишь успевает припорошить землю, жители сел и деревень близ Лисьей дубравы платили ужасную дань. Люди называли это платой за возможность охотиться, но так было не всегда. Прежде лес был безопасен для людей, но эти времена ушли безвозвратно.

Привычные устои менялись, на смену приходили новые традиции.

– Меньшее зло, – говорили крестьяне.

– К черту эту дыру, – говорил герцог Братска.

– Тому, кто принесёт мне голову монстра, – говорил барон Рутгер, – я вручу мешок, набитый золотыми портретами короля.

Лето сменяла осень, та уступала зиме, последняя проигрывала схватку с весной. Одним словом, колесо жизни вращалось. Жертвы стали жизненной необходимостью, а кошель золота так никто и не получил.

Отряды ландскнехтов уходили в дубраву и не возвращались, охотники, мастерски владевшие ремеслом, пропадали бесследно. Лишь чернь без риска для жизни собирала в дубраве ягоды и валежник, но чернь платила дань и жертвовала много большим. У крестьян появилась сказка о волшебнице, заботившейся о голодных сиротах. В сказке говорилось о чудесной девушке, что живет на Весенней поляне – прекрасном месте, где не бывает голода. Правда, право оказаться на этой поляне доступно лишь избранным, а избранными считались дети, не достигшие двенадцати лет.

Поздней осенью, когда пруды и канавы успевают покрыться тонкой коростой льда, а первый снег все ещё не решается припорошить землю, на покрытый дыханием инея чернозём обрушился град стрел.

Топот копыт эхом разлетался по окрестностям, возвещая о кровавой погоне. Рихтер пришпорил коня и, уйдя с дороги, помчал по посевному полю. Стрелы преследователей вспарывали воздух, но ни одна не попала в цель. Пятеро всадников буквально дышали ему в спину, каждый из них был облачен в кавалерийский доспех, и каждый из них чётко знал, как поступать с Крысой. Барон Рутгер дал четкое указание: «Вора убить, украденное вернуть».

Если бы за каждую услышанную угрозу Рихтер получал по кроне, нужды воровать да травить ядами никогда бы более не возникало. Его малочисленные товарищи, включая златоградского скупщика краденного, смеялись, дескать, Крыса затесался в любовники к Смерти. Полагать так были все причины, ведь петли рвались, стоило палачам выбить опору из-под ног этого человека. Крысу пытались топить, но он выживал. Однажды Гончая Иво травил его, но вор нашел противоядие. Говорят, что однажды клинок городского стражника сломался об его лоб, оставив на память уродливый шрам. Крыса был удачлив, как Диавол. Никто не отрицал, что он был столь же хитер, как и удачлив. Рихтер жил веселой жизнью и одним днем, но люди Рутгера грозили сделать этот день последним.

Рихтер поздно заметил овраг. Оперение стрелы утонуло в конской гриве. Он не успел ни выправить коня, ни соскочить. Короткое ржание, быстро сошедшее на нет. Мир вокруг закружился. Удар. Он чудом не сломал шею, и, выплевывая изо рта землю, Крыса поднялся на ноги.

Конь, честно украденный у Рутгера, бьется в агонии. Стрелы с чваканьем впиваются в землю у его ног. Рихтер понимал, что дурное самочувствие и головокружение – не самая существенная его проблема. Из-за холма появились оставшиеся далеко позади всадники. Они грозно кричали, осыпая его угрозами, клялись выпотрошить, словно рыбу, и, признаться, Рихтер верил каждому их слову.

Вор сорвал с седла торбу, перекинул ремень через плечо. Из последних сил выбрался из оврага, побежав в сторону Лисьей дубравы.

– Стой! – крикнул один из преследователей, но уже своим людям. – Овраг объезжать не будем. Цельсь!

Небо тем днем было пронзительно голубым и холодным. Под сапогами беглеца проминаясь чвакал промерзший чернозем. «Не хочу умирать», – подумал Рихтер и, не слыша топот копыт позади себя, смекнул, что к чему.

– Беги быстрее, подушка для булавок! – прокричал один из всадников так громко, что крик эхом облетел поле и спугнул с ветвей молодого дуба стаю ворон. – Беги, но знай, ты добегался!

– На твоем месте я бы не ерзал, – поддержал товарища иной кавалерист. – Не дергайся, курвин сын, ты мешаешь мне целиться.

За спиной звенело фамильное серебро барона Рутгера, но звон награбленного не радовал сердце вора, ибо от усталости тот был готов взвыть, повалившись. До дубравы было рукой подать, и в то же время она казалась недосягаемой.

– Пли! – вновь прокричал старший среди преследователей. – Я вас под хвосты драть буду, косоглазые нелюди! Не позорьте барона!

– Да как в него попадешь?! Гаденыша словно обучил кто… Увертывается! У! Я ему!

Стрела пролетела совсем рядом, обожгла, едва коснувшись, уха.

– Сука! – выругался Рихтер, чем сбил дыхание.

– Цельсь! Пли! – скомандовав, старший выстрелил и сам. – Гляди, братия, как стрелять положено! Ха!

Сильный удар сбил Крысу с ног. Он не успел сообразить, что произошло, но кое-как поднялся с земли и побежал вновь, но на этот раз еще медленнее и подволакивая подвернутую при падении ногу.

Всадники замерли. Они прекрасно видели свою добычу. От победы их отделяли немногим более сотни шагов, длинный овраг вдоль дороги и отчаянное нежелание вора подыхать.

Тот, кого называли Крысой, встречал свой бесславный конец. Во всяком случае, так считали люди барона.

Поднялся сильный ветер. Лисья дубрава ощетинилась узором пожелтелых листьев.

– Он подыхает, – подвел итог тот, кто был за главного. – Можно более не торопиться. Спешивайтесь. Пойдем по следу и снимем с ворюги голову.

– Резонно.

– Для человека со стрелой в спине он неплохо держится.

– Да, стоит признать, что силы в этом подгузке на десятерых.

– Ничего, вон уже и ногу по земле волочит.

– Кончай треп, мы его еще не догнали.

3

Прислонившись к дубовой кроне, вор скинул с плеч торбу. Переведя дух и убедившись в том, что погоня отстала, он криво ухмыльнулся. Стрела, которая должна была оборвать его жизнь, пробила серебряную миску, расколола надвое затейливую статуэтку и застряла в кувшине для вина. Парень воздержался от глупых шуток на тему того, что воровство в очередной раз спасает ему жизнь, и, открыв мешок шире, удостоверился в целости самого ценного содержимого – шкатулки с ядами. Беглец надломил древко стрелы и крепко затянул шнурок торбы, бормоча что-то себе под нос.

Выглянув из-за дерева, Рихтер увидел приближающихся к лесу людей. Не имея привычки бросать награбленное, он было собрался идти дальше, но лесное безмолвие привело его в чувство

– Звон выдаст меня, и тогда… – Оглядевшись по сторонам, он не нашел ничего лучше, кроме как спрятать торбу в яму между узловатыми корнями. Для верности присыпал сокровище опавшими листьями. Вор бегло осмотрел припухшую щиколотку. – У кошки поболит… – произнес он. Так говорила мама. – Да, пусть и у нее поболит, а мне бежать надо.

И он бежал. Бежал от смерти к смерти, сам не понимая того. «Не стоит заходить вглубь леса! – кричало сознание. – Нужно идти не оборачиваясь, – тут же твердил Рихтер самому себе и себя же слушал, понимая, что эти мысли ему не принадлежат. – Лишь чаща укроет меня от смерти».

Истории о Лисьей дубраве, предостережения и песни, сложенные об этом жутком месте, прежде казались ему жалкими отголосками прошлого, брехней суеверных крестьян и красивой ложью бродячих артистов. Так было прежде, но не теперь. Рихтер воочию наблюдал подтверждение каждой услышанной небылицы.

С каждым новым шагом вглубь дубравы, с каждым поворотом и с каждой новой тропинкой Крыса становился все ближе к древнему и пугающему колдовству, присутствие которого испытывал всем своим воровским нутром. Дубрава вела. Не он шел звериными тропами, его ими вели.

Стаи чернильных ворон, восседая на раскидистых ветвях, не сводили с Рихтера глаз. Он давно приметил и то, что туман, еле заметный и робкий вначале, постепенно наглел, приближался к нему, скрывая от глаз вора тропы, сбивая его с пути.

– Если меня хотят запутать… – выдавил он испуганно. – С трех диаволов по шкуре! Я без их помощи заблудился.

Двигаясь мягко, почти по-кошачьи, парень уходил все глубже в лес, стараясь притом не оставлять за собой следов. Избранная им профессия наложила определенный отпечаток на его поведение, с годами превратив Рихтера в тень, что способна проникнуть в дом и не разбудить ни единого сторожевого пса. Он не бежал, ведь бег беспорядочен, эмоционален и начисто лишен осторожности. Рихтер не совершал ошибок, но сердце бешено колотилось от осознания того, что здесь, в этом дремучем и Богом забытом месте, он был не один. Нечто невидимое и пугающее преследовало его. Нет, люди барона Рутгера давно потеряли след и, если не заблудились сами, уже пришпоривали коней, дабы доложить идиоту хозяину о своем провале. Так думал Крыса, забывая о волнении и страхе. Что-то, нежно касаясь его сознания, одурманивало.

Он уже несколько раз замечал проскальзывающую в тумане тень, которая исходя из размеров не могла принадлежать человеку, а истории о живущем в дубраве звере делали свое дело, отвлекая Рихтера от самого главного – понимания происходящего.

Существо, что следовало за ним по пятам, уже не старалось скрыть своего присутствия. Мощные лапы ломали валежник, да и дыхание зверя, переходящее в устрашающий рык, становилось все отчетливее. Рихтер продолжал движение до тех пор, пока не услышал доносящееся издалека пение, показавшееся знакомым. Он не понимал, что слышит его с того момента, как переступил границу дубравы.

Голос определенно принадлежал женщине, и краше его вору слышать не доводилось. Зачарованный им, он, наконец, остановился.

– Невероятно, – прошептал он, и сокрытый туманом зверь ответил:

– Слушай внимательно, наслаждайся.

Вор обернулся, но, увидев лишь густой туман, выругался. Пение тем временем звучало все громче, и он начал различать слова. На глаза наворачивались слезы. «Язык Исенмара», – сообразил Крыса. Несмотря на то, что Рихтер не понимал и большей части слов, парень понял общий смысл затейливых метафор и оборотов. Песня рассказывала историю разбойника, потерявшего свою ганзу, возжелав злата и драгоценных камней.

– Мне понятны твои действия… Трус, – с презрением процедил вор, – не оскорбляй меня игрой в прятки.

Ветви над его головой затрещали, сбросив на землю ворох желтых листьев.

– Ты не боишься меня? – прорычал некто, и в подобии голоса звучала нескрываемая насмешка.

– Ты не боишься подавиться мной? – вор передразнил невидимку и, резко подняв голову, увидел лишь слетающих с ветвей ворон. – Давай уже – делай свою работу!

Недолгое молчание нарушил смех:

– Ты куда-то спешишь? Я видел многих людей, среди них были и рыцари. Ты не похож на тех, кто был до тебя.

– Да, спешу. Назавтра у меня назначена важная встреча, и я хотел бы управиться с тобой до захода солнца.

Монстр в очередной раз зашелся хохотом, а вслед за ним закричали и многочисленные вороны. Аккуратно потянувшись за ножом, вор увидел выходящего из тумана человекоподобного волка и, поняв, что своей зубочисткой он не причинит зверю никакого вреда, медленно убрал руку от пояса. В его загашнике имелось иное оружие.

Вид существа, чьи острые чёрные когти могли бы с лёгкостью вспороть самый прочный доспех, приводил вора в ужас. Не моргая он глядел на гигантскую волчью голову, венчавшую пусть и покрытое серой шкурой, но все-таки человеческое тело. Ясные голубые глаза и бескрайняя усталость, отраженная в них, навели парня на определённые мысли.

– Хозяин Лисьей дубравы, – выдохнул Рихтер, – но знай, я пришёл сюда не за смертью.

Волк подступал ближе.

– Хозяин дубравы не я, – прорычал тот. – Где твой меч? Не за смертью, но за обещанной наградой. Если я не ошибаюсь, это мешок золота?

– Дубравой правит обладательница прекрасного голоса?

– Ты впечатлен пением Хозяйки?

– И не я один, – соврал Рихтер, – о Хозяйке дубравы ходят легенды, и именно поэтому я здесь.

– Говори, – прорычал волк. – Ты удивляешь меня. Давно я не общался с людьми, признаться, уже и забыл, как это.

– Барон Рутгер приказал своим людям похитить у тебя Крысу, а потому… – вор не успел закончить. Волк схватил парня за горло и поднял высоко над землёй. Рихтер чувствовал, как когти впиваются в кожу. Попытался что-то ответить, но, к своему ужасу, сумел издать лишь жалобный хрип.

– Не называй Амелию Крысой! – монстр отшвырнул вора, будто тряпичную куклу. И, придя в чувства, тот понял, что лежит на дне высохшего ручья прямо на груде человеческих костей. Рукой он нащупал нечто похожее на рукоять клинка и резким движением высвободил его из покрытых мхом ножен.

Зверь напал бы тотчас, но от увиденного замер. Любопытство взяло верх над хищной природой. Тот, кого мгновение назад он собирался разорвать на части, смиренно преклонил колено и, протягивая оружие, глядел волку прямо в глаза. На сей раз во взгляде незваного гостя он не увидел ничего.

– Убей меня, но прежде разреши говорить.

– Дерзай, – прорычал волк. – Но лишь потому, что подобную наглость я вижу впервые.

– Мое имя Рихтер, люди зовут меня Златоустом, – проглотив ком в горле, заговорил вор. – Я аристократ и человек чести. Мои предки покрыли свою фамилию славой, но сейчас я в изгнании и потому не могу называть ее. Также я не могу позволить убить себя привычными тебе способами и требую отсечения головы этим благородным клинком, который волею судеб попал мне в руки. Так мне велит поступить честь.

Волк впился когтями в позеленевший от времени череп, и тот раскололся.

– Я теряю терпение, смертный. Если это исповедь, то ты зря стараешься.

– Тебе интересно, для чего я пришёл сюда без оружия. Так знай же, что намерения мои чисты, как слеза праведницы, и столь же благородны, сколь ты свиреп, а я добродетелен. Лживые и подлые люди барона Рутгера говорят, что сладкий голос, который разносят ветра, не может принадлежать прекрасной женщине, и потому принято полагать, что Амелия – ведьма из культа Рогатого Пса.

– Ты слышал о Рогатом Псе?

Не рискнув сбиться с мысли, вор продолжил, игнорируя заданный вопрос:

– Ведьмы, как всем известно, – согбенные нечестивостью старухи. Потому Амелию и нарекли Крысой. – Видя, как ярость вновь охватывает волка, Рихтер продолжил: – Я же с этим не согласен. Нет! – голос сорвался на крик. – Дай сперва закончить! Не надо душить!

– Мое терпение на исходе.

– Узнав о планах мерзавца Рутгера изловить и посадить Крысу… Прости, Амелию на цепь, поспешил в вашу обитель, дабы предостеречь.

– Ты хорошо говоришь, и я знаю, что прямо сейчас по лесу идёт группа воинов. Я слышу проклятия, коими они осыпают… Крысу, – волк приблизился и извлёк из трясущихся рук Рихтера оружие. – Я займусь ими, но сперва ты. Скажи, неужели оно того стоило?

В вопросе зверя вор услышал нечто человеческое. Нечто отдаленно напоминающее сочувствие.

На смену дремотной тишине дубравы нечто иное. Неестественное и, если угодно, волшебное спокойствие вновь поселилось в душе Рихтера. Он закрыл глаза и, склонив голову в ожидании рокового удара, набрал полную грудь воздуха, различив в нем аромат мёда и корицы, а после был лишь свист рассекаемого клинком воздуха.

Боли не последовало, как, впрочем, и самого удара.

– Открой глаза, – обратилась к вору обладательница прекрасного голоса. – Скажи мне, что ты такое? Тебя, как и нас всех, манят Дороги Охоты. Кто ты и почему рискнул всем, явившись ко мне?

Выпал шанс, и упускать его было нельзя, а потому Рихтер начал лгать с новой неистовой силой:

– Я менестрель.

Она рассмеялась:

– На моих Дорогах редко встретишь поэтов. Ты заинтересовал меня, и мы могли бы поладить. Никто не тянул тебя за язык, но я не прощаю лжи. Знай это и открой, наконец, глаза.

Крыса поступил, как велели. Он обомлел, увидев молодую женщину, облаченную в зеленое шёлковое платье. Ее хрупкие плечи украшал платок дивной вышивки, и локоны вьющихся огненно-рыжих волос играли золотом в тусклом свете заходящего солнца. Меч застыл перед самой шеей парня, но бледная, как мрамор, и тонкая, словно лёд, рука крепко сжимала помутневшую сталь клинка.

– Хозяйка, – прорычал волк, – вам не следовало беспокоить себя подобными пустяками.

– Хельгерд, милый, молчи, когда говорю я. Гостей, подобных Рихтеру, у нас ещё не было. Ты хотел избавить меня от радости общения с этим человеком?

Крыса, не отводя глаз, смотрел на свою спасительницу. Женщин, равных ей по красоте, он прежде не видел, но то, как она обращается с чудовищем, как легко остановила меч, и то, с какой почтительностью к ней относится волк, внушало ужас.

– Учти же, – она по-девичьи захихикала, – Златоуст… – улыбка обнажила ряд жемчужно-белых клыков, – если ты соврал, наказание будет столь же сурово, сколь щедрым окажется вознаграждение. Приглашаю тебя в свою скромную обитель.

Договорив, она обратилась в россыпь застывшей в воздухе золотой пыли, и в дубраву вновь вернулись крики птиц, шелест листвы и учащенное дыхание твари, зовущейся Хельгердом.

– Хельгерд, разорви на части тех, кто прямо сейчас называет меня Крысой, а после возвращайся домой, – прокричала голосом Амелии стая ворон.

– Тебе повезло, – прохрипел Хельгерд. – Моли всех известных тебе богов о том, чтобы везло и дальше. – Волк бросил оружие на землю и в несколько прыжков взобрался на ветви дуба. – Иди вслед за уходящим солнцем. К полуночи ты окажешься на поляне.

4

Рихтер вышел на поляну уже глубокой ночью. Парню было ясно, что никогда прежде он не был так близок к смерти. Луна висела над лесом бледным бельмом, и лишь благодаря её тусклому свету он не переломал ноги. Конечно, он думал о побеге, однако знал, что любая попытка обречена на провал, влекущий за собой гибель. Едва волк скрылся из виду, Крыса дал деру. Парень надеялся на численный перевес со стороны людей Рутгера.

Надежды его пошли прахом, ведь Крыса услышал пронзительный, полный боли и ужаса крик старшего среди его преследователей. Звуки короткой, но ожесточенной схватки не могли долететь до его слуха без помощи колдовства, и Рихтер принял решение идти к Амелии, уповая на удачу и легковерность последней, страшась даже предположить, в какую игру она с ним играет.

Всю дорогу он вспоминал песни, услышанные им от музыкантов, пьяной солдатни да крестьян. Будучи завсегдатаем гриммштайнских питейных, он знал наизусть великое множество песен, но каждая так или иначе вращалась вокруг того, что при дамах петь не принято. Героями любимых Рихтером стихов были трубочисты, навещавшие чужих жен под покровом ночи, ландскнехты, справлявшие нужду на тела обезглавленных врагов, и, конечно же, прекрасные девы, терявшие честь с тем или иным мерзавцем, который всякий раз сбегал, стоило взойти солнцу.

– Подобными песнями я не смогу спасти свою шкуру, – процедил он, – если бы я должен был развлечь этого шелудивого пса, мне бы следовало спеть о гнидах, изводящих пехотинца на марше. – Именно тогда на лице вора появилась улыбка, и именно в тот час Рихтер вышел на Весеннюю поляну, имея четкий план своих дальнейших действий. Надежды он возлагал на то, что Амелия никогда не встречала бродячего поэта Яна Снегиря и не сможет уличить его в краже стихов.

Хозяйка Лисьей дубравы встречала гостя под аркой из двух высохших и переплетённых между собой дубов. Ночная мгла была наполнена золотой пылью, над которой ветра не имели власти. Вор уже ничему не удивлялся. Девушка или нечто скрывающееся за столь приятной для глаза внешностью поманила его за собой, а после скрылась под аркой о переплетенных деревьях.

– Она пригласила тебя, – прорычал из темноты Хельгерд. – Не думаю, что ты будешь счастлив видеть её в гневе.

Алые бусинки крови падали на траву, поблескивая в лунном свете.

– Живо заходи в дом, иначе я сам затащу тебя туда.

Волк был ранен, но посеченная шкура, казалось, совсем не тревожила Хельгерда.

Рихтер был не из тех, кому в подобных ситуациях нужно повторять дважды, и, уже стоя под аркой, совершил роковую, как ему показалось, ошибку. Коварный обладатель когтистых лап и вострых клыков окликнул его, но не тем именем, которое он называл прежде. Хельгерд еле слышно произнес:

– Крыса, подожди.

И Крыса обернулся. За то мгновение Рихтер трижды проклял и себя, и все, на чем зиждется мироздание. Чудовище оскалилось в омерзительном подобии улыбки:

– Я так и знал. Ты начинаешь нравиться мне. Не повторяй моих ошибок. Не всегда большее равнозначно лучшему.

Хозяйка Лисьей дубравы ждала их в просторном зале, и первое, на что Крыса обратил внимание, были детские игрушки, разбросанные по полу. «У твари есть дети?» – подумал он и поднял с пола одну из них. Деревянная лошадка. Такие ладят из дерева люди, но он не сомневался, что здесь он единственный человек, и оттого ему стало не по себе. Вор не ожидал услышать топот детских ножек, ведь, кроме тяжелого дыхания волка да треска поленьев в очаге, он ничего не слышал.

Нелюди не сводили с него глаз. Голубые волчьи глаза и золотые очи хозяйки.

– Я готова поклясться Рогатым Псом, – заговорила женщина, – когда мы встретились, в твоих волосах не было этой уродливой проседи.

– Скажи спасибо своей собаке, – ответил Рихтер. – А тебе я скажу спасибо за гостеприимство.

– Ты действительно должен благодарить Амелию, – прорычал волк. – И судьбу заодно. Твоя выходка стоила жизни пятерым воинам.

– Они сражались как львы, – улыбнулась Амелия, – Гхарр должен гордиться ими. Знаешь ли, не каждому удается ранить моего волка.

– Догадываюсь.

– А теперь, – прохрипел Хельгерд, роняя на пол слюну, – Хозяйка хотела бы услышать твои песенки, а я – чтобы все это оказалось ложью.

– Не ври! – Амелия залилась звонким смехом. – Тебе ведь тоже интересно, что за кошка к нам приблудилась и какой она породы.

– Я знаю эту породу, – ответил Хельгерд, – мне она известна очень хорошо.

Он вышел в центр зала и, глядя, как пламя играет на огненных волосах хозяйки дома, дубравы и, возможно, его жизни, произнес так громко и отчетливо, насколько вообще мог: – Эту песню я написал во время официального визита моего отца в столицу Вранового края.

– Нам это неинтересно, дружок, – произнесла Амелия. – Мне приятно знать, что ты успел повидать мир, но несколько больше, чем ты подозреваешь, и твои истории скучны. Я хочу услышать песню, а не то, как ты ее сочинял.

Он откашлялся. Его раздражало то, с каким пренебрежением эти твари относятся к нему, но лучше так, чем остывать на холодной земле.

– Так или иначе, я прибыл на руины Белого взморья и в полночь видел там призрак плакальщицы.

– Банши?! – воскликнула Хозяйка Лисьей дубравы. – Как здорово, продолжай. Сама я только слыша о них, но видеть воочию мне их не доводилось. Кухар хотел показать одну из них, но не смог изловить.

– С вашего позволения, я исполню сложенную в тот год песню.

Амелия одобрительно кивнула и, устроившись на причудливом подобии трона, всем своим видом показала, что готова слушать.

– К сожалению, у меня нет инструмента, – растерянно произнес вор, оттягивая время, дабы получше вспомнить слова песни. – С лютней было бы сподручнее, – а про себя пожалел, что не забрал у Фриды её лютню. Сейчас она бы ему очень пригодилась.

– Это не беда. Если в песне есть музыка, я её обязательно услышу.

Рихтер вновь откашлялся. Набрал полную грудь воздуха. Справедливости ради стоит отметить, что Господь не обидел лжеца голосом. Он брал любые ноты, не зная об их существовании, и, если бы судьба не привела его на кривую дорожку воровства, есть вероятность, что Рихтер прославился бы на более благородном поприще. Он начал петь:

В осеннюю ночь она выйдет одна.
Как мрамор бела её кожа.
Безмолвным руинам о жизни поет,
О будущем и о прошлом.
В осеннюю ночь лихие ветра
Разносят мелодии эти.
Страшнее они молчаливой тоски,
Прекраснее холода смерти.

Полвека назад, да, полвека назад
Белокаменный город был путнику рад.
Из стали искру высекал кузнец,
За сделкой из кубка мед пил купец
Полвека назад, да, полвека назад!

В безлюдную ночь она бросит погост.
Изящна, легка её поступь,
И с диском луны она споры ведет
О будущем и о прошлом.
Тоску её разделят ветра,
Траву луговую сминая.
Давно город брошен, но дева поет
О любви, что не умирает.

Полвека назад, да, полвека назад
Белокаменный город чумой не объят.
Не сплевывал кровь, умирая, кузнец,
За прилавком вел торг живой купец
Полвека назад, да, полвека назад!

Амелия слушала внимательно, не шевелясь, и, стоило Рихтеру закончить, она обратилась к Хельгерду:

– Друг мой, скажи, что ты думаешь?

Волк метнул в гостя взгляд, которым можно проколоть человека насквозь, а потом прорычал:

– Звучит ладно, но не украл ли он её?

– Как? – вырвалось из груди Рихтера. – Это не то…

– Не обращай внимания, – перебила его Амелия. – Все мы дети Дорог Охоты, и, если эти песни добыты не тобой, что ж, не осуждаю. Главное, что теперь они принадлежат тебе и ты мастерски ими владеешь. Мне нравится, как ты поешь, и я готова слушать дальше. Клянусь молодой луной, ты нравишься мне, человек.

Сложно сказать, как долго вору пришлось радовать чудовищ пением, ведь в доме Амелии течение времени не чувствовалось вовсе. Вор выудил из памяти с полсотни песен разных менестрелей, а когда все песни, наконец, были спеты, Рихтер поблагодарил Господа за возможность передохнуть.

По велению хозяйки он устроился на подушках в её ногах. Только сейчас парень обратил внимание на покрытые грязью сапоги, изодранную и перепачканную одежду. Огонь, как и прежде, с аппетитом поглощал поленья, подбрасываемые в камин Хельгердом. В доме царили спокойствие и тишина. Амелия задумчиво глядела сквозь своего гостя, и тот не решался нарушить молчание.

– Ты устал? – вдруг поинтересовалась она. – Не отвечай, я вижу это и так.

– Ничего страшного, – ответил Рихтер. – Я не в обиде, во всяком случае, не за это. Я хочу жить сильнее, чем спать, знаешь ли.

– Ах да. Я сразу поняла, что мне по душе твои песни и то, как ты их поешь, – она протянула руку к его лицу, провела кончиками пальцев по небритой щеке. – Не весь репертуар, конечно.

– Понимаю.

– Не обижайся. Голод сводит меня с ума, и я начинаю капризничать.

– Только лишь голод? – бросил вор и осекся. – Я не то имел в виду.

Она улыбнулась. Нежно и по-девичьи. От такой улыбки на его душе взвыла целая стая бродячих котов Златограда. Ей было нельзя не восхищаться. Красива и опасна, как древняя богиня, коей, по мнению Крысы, она и являлась.

– Я говорила, что вознагражу тебя.

– Или убьешь.

– Не стоит демонстрировать отсутствие манер, – одернула она его. – Это не то, чем стоит бахвалиться. Так вот, убивать я тебя не стану, ведь ты сделал больше, чем думал. Ты развеял мою скуку – и да, я почти забыла о голоде. Ты прямо сейчас можешь пойти в мою кладовую и выбрать для себя какую-нибудь безделушку, или я готова сделать тебе подарок, значительно превосходящий цену выбранного в кладовой предмета.

Боковым зрением Рихтер уловил движение у камина и, украдкой повернув голову, понял, что Хельгерд, растянувшийся у огня, не спит. Волк в беззвучной ярости оскалил клыки и не сводил глаз с гостя. Тут парню вспомнилось предостережение, данное монстром под аркой из двух переплетенных дубов.

– Что ты выбираешь?

– Я выбираю большее, но мне нужно знать детали.

– Я не сомневалась в твоем выборе, – Амелия пристально поглядела на своего защитника и на сей раз обратилась к ним обоим: – Все вы выбираете большее. Наверное, в этом вся наша охотничья природа.

Как говорил папаша Рихтера, если быть дураком, то быть им следует до конца. А посему вор лишь улыбнулся и сказал:

– Мне нужно знать всю подноготную, дабы потом не жалеть о сделанном выборе. Расскажи мне все, что я должен знать. О себе, о доме, о кладовой и о том, чем вы живете.

– Все просто. В моем доме тринадцать комнат, одна из них принадлежит мне, одна пустует постоянно.

– А одиннадцать остальных?

– В них живут дети, но к последнему месяцу осени все спальни пусты. Этот последний месяц – месяц моего голода и…

– И тоски, – договорил за Амелию волк, словно уже не раз слышал подобное. – Прости, что перебил, Хозяйка.

– Тоски?

– Да, – она посмотрела на гостя, и в очередной раз Рихтер восхитился красотой её взгляда.. Златоглазая Амелия продолжила: – Люди убоги и дурны. Чем старше они, тем омерзительнее их кровь, а их кровь – моя жизнь. Стоило мне обосноваться в дубраве, я первым делом наслала на людские поселения неурожай и болезни. Когда люди оголодали и пошли охотиться, мой друг сделал свое дело. Дабы не утомлять тебя подробностями, скажу, что приучить крестьян платить мне дань оказалось намного проще, чем мы с Хельгердом ожидали. Я охочусь давно, но охота утомляет и меня. Наверное, Рогатый Пес осудил бы меня за это, но отец давно мертв, и я вольна поступать так, как сочту нужным.

– Ты приучила крестьян приводить своих детей на убой, словно скот? Там, откуда я родом, это называется схватить за… жабры.

– Я даю детям тепло и заботу, даю им то, что не могли дать их родители.

– И ты пьешь их кровь, – подвел итог Рихтер. – Ты детоубийца, а твой дружок – кровожадный монстр. Я все верно понимаю?

Волк зарычал, и его когти впились в деревянный пол:

– Следи за языком.

– Мы охотники! – воскликнула Амелия. – И ты в какой-то степени тоже. Я вижу в тебе охотничий азарт, но я пока не поняла, что его распаляет.

– Хорошо. Но почему именно дубрава?

– Любопытный сопляк.

– Хель, ну ты и сам был таким. Наш гость обладает пытливым умом, не более. Знаешь ли, менестрель, я родилась в этой дубраве. Правда, тогда здесь была крохотная дубовая роща, но не это главное. Дороги Охоты берут свое начало именно здесь, и лишь здесь я могу чувствовать себя как дома. Мое путешествие было долгим, охота изнурительна, и я смертельно устала. Пройдет еще несколько десятилетий, я наберусь силы и покину дубраву, чтобы однажды вернуться вновь.

Крыса лишь кивал головой в знак того, что сказанное хозяйкой логично и как белый день понятно.

– Хорошо, – произнес Рихтер, выслушав рассказ до конца. – Что ты хочешь мне предложить?

– Вечность в моей компании, разумеется, – ответила она. – Мы заключим сделку и будем соблюдать её условия. Все будут довольны, а главное, нас будет уже трое – вместе веселее.

– Я получу долгую жизнь?

– Вечную. И новое тело. Такое, чтобы мне нравилось смотреть на тебя.

– А что я отдам взамен?

– Взамен ты отдашь мне свое сердце, – увидев, как округлились глаза собеседника, хозяйка захохотала. – Нет, не переживай. Вам проще жить без него, а ему, сердцу, лучше быть у меня.

– Это все?

– А должно быть что-то еще?

– Всегда есть что-то еще.

– Всегда, – согласилась прекрасная женщина. – Ты будешь петь мне каждую ночь. Мне и моим детям. Может быть, даже Хельгерду. Я думаю, что вы станете хорошими друзьями да и выбора у вас по большому счету нет.

– Ваше лесное высочество, это серьезное предложение, и мне следует обдумать его, позвольте мне сперва как следует выспаться. Мой день начался двое суток назад, и, признаться, я валюсь с ног. Позволь мне немного отдохнуть, раз уж кормить меня никто не спешит. На рассвете озвучить тебе окончательное решение?

– Позволяю, а дабы у тебя не возникало никаких соблазнов, способных бросить тень на твою честь, спать ты будешь под присмотром Хельгерда. Не люблю, когда от меня убегают, трусливо поджав хвост. Подобные предложения я делаю настолько редко, что, считай, не делаю вовсе. Не оскорбляй меня низостью, будь достоин возложенных на тебя надежд.

– В таком случае до утра? – Рихтер протянул женщине руку, но та, очевидно, не поняла сего жеста и, лишь поморщившись, отвернулась. – Встретимся на рассвете и заключим сделку.

– Пусть будет так, – ответила Амелия, одарив вора лучезарной улыбкой. – Сладких снов, певчая птица.

5

В компании, а если быть точным, под пристальным надзором волка, Рихтер поднялся по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Попутно парень пересчитал двери и, остановившись на двенадцатой, смекнул, что опочивальня Амелии находится где-то в другом месте.

– Выбирай комнату, – прорычал Хельгерд, – но только живо. На рассвете я должен встретиться с деревенскими и собрать дань.

– Собрать дань?

– Именно. Раз в год она позволяет мне обернуться человеком и встретиться с людьми.

Крыса был из той породы, что понимает лишь один язык – язык силы. Много быстрее обычных людей он делал ряд вещей: парень быстро соображал, бегал и наглел. Сделав вид, что не может определиться с выбором комнаты, он уточнил, в которых из них есть окна, а узнав, что окна есть во всех, кроме крайней, пристальнее взглянул именно на эту дверь.

– Не надейся улизнуть, – бросил волк, – согласившись с условиями ее игры, ты в ловушке. Окна заперты, и отворить ставни под силу лишь Хозяйке.

– Я и не собирался, – довольно ответил Рихтер, разглядывая замок на двери лишенной окна комнаты. То был прекрасный, сработанный мастером из-за Седого моря замок. – Что-то меня мутит, – прошептал Рихтер, – сделай выбор за меня.

Не успел волк ответить гостю, как тот рухнул на пол. По дыханию человека Хельгерд понял, что гость потерял сознание. Зверь выдавил из себя подобие смешка:

– Слабак.

Могучими лапами он поднял вора и внёс в первую попавшуюся спальню. Без лишних церемоний бросил тело на пол и, закрыв за собой дверь, улёгся в коридоре.

Позже, когда стены комнаты сотрясались от волчьего храпа, вор, скрестив на груди руки, принялся размышлять и подводить итоги прошедшего дня: «Во-первых, дверь хорошо смазана и не скрипит. Во-вторых, от меня теперь разит псиной ничуть не слабее, чем от самого пса. В-третьих, они не удосужились проверить мои карманы, осознавая превосходство своей силы». Беззвучно сняв с себя сапоги, вор поднялся с пола и, осмотревшись, стянул с кроватки одеяльце, насквозь пропитанное кровью. «Детей она убивает во сне», – сообразил он. Из одеяла вышла сравнительно неплохая котомка, и, закинув в неё сапоги, Крыса на цыпочках пошёл к двери.

Как он и думал, волк не проснётся, ведь не учует его запаха, а в том, что зверь не услышит его шагов, он, Рихтер, уверен. Отворив дверь и переступив через спящего Хельгерда, парень направился в сторону так называемой кладовой.

Впервые за долгое время Рихтер занимался делом, в котором был во сто крат искуснее любого вора Гриммштайна – ремеслом, обеспечившим ему славу и место в петле, поджидавшей его во всех городах страны. С упоением влюблённого юноши он ковырял отмычками личинку замка и, услыхав заветный щелчок, принялся ждать очередного взрыва волчьего храпа. Ждать долго не пришлось. Сняв с двери замок, он аккуратно надавил на дверь, и та беззвучно приоткрылась.

– Господь милосердны… – прошептал парень, созерцая драгоценные камни, поблескивающие в тусклом золотистом свете. Он увидел доспехи с отметинами когтей Хельгерда, золотые рыцарские цепи и иные сокровища, коих здесь было не счесть. – Красота… Не то что барахло в сундуках Рутгера.

Он не спешил набивать карманы. Опыт подсказывал ему, что это лишь мелочи и наверняка настоящее сокровище таится в самом сердце сокровищницы. Вор еще раз обернулся, и взгляд его упал на дверь, исцарапанную уже знакомыми ему когтями. «Псина тоже пыталась проникнуть в сокровищницу, – подумал он. – Вот только для чего?»

Аккуратно и все так же по-кошачьи он шёл, примечая самое ценное, как вдруг увидел спрятанный за небрежно раскиданными в углу комнаты доспехами сундук. На нем был замок много сложнее тех, что он привык ломать, и потому, не раздумывая, парень принялся за дело.

Сундук все никак не желал отворяться. Бешено стучащее сердце выдавало волнение, которое он не мог скрыть, даже если бы очень того захотел. Отмычка треснула в его руках, и Рихтер вспорол обломком ладонь. «Давай! – думал он. – Златоградский кот ловчее ковыряет крышку бака!» Капли крови неестественно громко падали на пол. Вор, видя тщетность всех своих попыток, начинал суетиться. Доставая каждый новый инструмент и ломая его, он пачкал кровью замочную скважину. Охотничий азарт брал свое, и он уже не думал останавливаться.

– Да открывайся уже! – прохрипел Рихтер, не замечая появляющуюся в дверном проёме тень. – Ломаешься, как монашка!

Волк тоже умел быть бесшумным, и, проникая вглубь комнаты, Хельгерд готовился к роковому молниеносному рывку, который должен был оборвать жизнь вора. Хельгерд тоже слышал стук сердца, но собственного, и этот звук манил его. Напоминал о былом и давно минувшем. О жизни.

Когда последняя отмычка дала трещину, вор выхватил стилет. «Не вскрою – так сломаю!» – подумал он, но, лишь встретившись с лезвием бритвенной остроты, замок поддался.

По спине Крысы пробежал холодок. Он считал это своим чутьем и привык ему доверять. Мгновения хватило, чтобы понять: «Я очень давно не слышал храпа».

В отполированном до блеска шлеме, что лежал в его ногах, вор увидел нависший над ним силуэт зверя.

Рихтер принял решение. Оно было глупым и до смешного напоминало все его решения, он не мог умереть, не узнав, что в сундуке. Вместо того чтобы пытаться спастись, Крыса отворил крышку сундука. На дне покоилась бархатная подушка, а на ней, чувствуя близость хозяина, неистово билось живое человеческое сердце. Перепугавшись до смерти, вор вонзил в сердце стилет и тут же обернулся, отпрянул назад, закрывая лицо руками. Не в силах даже кричать, он сквозь пальцы глядел на замершего Хельгерда. Вопреки всем ожиданиям зверь схватил не глотку Рихтера, а собственную пасть.

– Беги, – промычал монстр сквозь зубы. – Беги изо всех сил!

Сердце, значение которого люди имели свойство переоценивать, истекало кровью, замедляя удары, и с каждым из них с волка осыпались клоки шерсти. Лишь провалившись в объятия смерти, он обрел то, о чем мечтал сотни лет. Хельгерд наконец получил свободу.

– Ты человек, – дрожащим голосом произнёс Рихтер. – Я так и знал…

Времени на раздумья не оставалось, и Крыса, не произнеся более ни единого слова, принялся складывать в котомку то, что попадало под руки, и, собрав все, до чего они дотянулись, покинул сокровищницу.

6

Наконец выбравшись из дубравы, Рихтер вспомнил о сапогах, которые так и остались лежать в котомке, набитой драгоценностями. Уцелевший вор повалился на холодную землю и закричал что было мочи. Светало. Первый снег крупными хлопьями падал на чернозем, и дубрава, оставшаяся позади, замерла, не издавая ни единого звука. Безмолвие – обычное состояние погоста.

Переведя дух, Крыса наконец натянул сапоги на изрезанные и продрогшие ступни.

– Выкуси, дрянь, – прошептал парень пересохшими губами. – Выкуси и помни, что тебя обманул и обворовал Рихтер из Златограда.

Поднявшись, он огляделся по сторонам и увидел торчащие из земли стрелы, труп украденного у Рутгера коня и овраг, в котором он чуть было не сломал шею, но который задержал погоню и спас ему жизнь. Вор грустно улыбнулся: «Пришли к тому, с чего начинали».

Из-за холма раздалось протяжное конское ржание, вор замер. Всей душой он мечтал о том, чтобы всадниками не оказались люди барона. За храпом кобылы последовали скрип колес и голос, принадлежащий скорее пожилому мужику, нежели воину. Рихтер облегченно вздохнул, и силы покинули его окончательно. Провалившись в вязкую муть забытья, он видел себя, беззвучно спускавшегося с винтовой лестницы. Вор пробирался к выходу из дома Хозяйки и, проходя по залу, в котором не так давно решалась его судьба, остановился. До дверей оставалось лишь несколько шагов, как вдруг, прислушавшись к царившей в доме тишине, он различил слабое, почти томное дыхание.

«Амелия!» – прозвучало у него в голове.

Он огляделся по сторонам. Слабого свечения тлеющих в камине поленьев хватило, чтобы убедиться – в зале он один. Обхватив обеими руками мешок с драгоценностями, вор прижал его к груди. «Она где-то здесь», – сообразил Рихтер, но, где именно, знать не хотел, а потому, не дожидаясь, когда везение иссякнет, он направился к дверям.

– Милостивый государь, – произнес грубый мужской голос. – Милостивый государь, замерзнете. Холодно уже.

Рихтер открыл глаза и инстинктивно ударил нависшего над ним человека. Удар вышел скверным, и мужик, без труда увернувшись, продолжил:

– На вас напали? Вы весь в крови.

– Кто ты? – прохрипел вор и, попытавшись подняться с холодной земли, вновь рухнул в её объятия. – Какого ляда ты от меня хочешь?

– Так ясно же как белый день, – улыбнулся мужик. – Помочь я вам хочу, погибните. Не собака, чай, а все-таки человек. Негоже бросать на произвол судьбы того, кому и так крепко досталось.

Зрение медленно возвращалось к Рихтеру, и, хлопая глазами, он увидел пред собой бедно одетого крестьянина, старую кобылу с костлявым крупом и телегу, из которой испуганными на него глядели деревенские ребятишки. Среди них он и увидел Фриду – ребенка, доверие которого обманул. Девочка, замотанная в лохмотья, прижимала к груди лютню, делая вид, что не узнает его.

– Ты? – произнес вор. – Не может быть.

Она не ответила.

– У меня и водка есть, – не успокаивался деревенский. – Хлебните, даст Бог, согреетесь.

Впервые за долгие годы Рихтеру было стыдно.

Мужик помог подняться и заботливо, почти по-отцовски, довел до телеги.

– Ребятки, двиньтесь.

Рихтер не отказывался от помощи и тем более не отказался от водки. Зубами откупорив пузатую бутылку в соломенной оплетке, он сделал первый глоток, а затем и второй. Пил с жадностью, почти давясь. Не различая вкуса и не чувствуя горечи.

– Ишь, гляди – накинулся. Словно волк на пастушка, – захохотал мужик. – Ну ты полегче, я ж не отбираю. Гляди, детвора. Вот оно как бывает. Предложи я воду, он бы и воду пил с таким же остервенением.

– Да хоть мочу ослиную, – ответил вор. – Главное, чтоб не ледяную.

– Голодный? – поинтересовался мужик. – Конечно, голодный. У меня тут где-то хлеба краюха завалялась. Девочка, подай…

– Пусть оставит себе, – буркнул вор. – Я не вынимаю последние крохи из детских ртов… Да кому я вру, вынимаю, но сейчас не буду.

Он мало-помалу начинал отогреваться и, не отводя глаз от треклятой дубравы, вновь приложился к бутылке.

– Куда везешь?

– Известно куда, – грустно выдохнул мужик и, забрав бутылку у Рихтера, выпил. – Первый снег выпал, на Весеннюю поляну везу за лучшей жизнью.

Вор изумленно уставился на добродушного мужика и, обернувшись к притихшим детям, пересчитал головы. Одиннадцать.

– Ты дурной?! – прорычал Рихтер. – А ну, развози щеглов по деревням!

– Таков порядок. Ты вот до седых волос дожил и не понимаешь… У нас тут своя правда.

– Что же это за правда? Скармливать детей кровожадным тварям?!

Услышав это, девочка с лютней в руках прижала инструмент к груди и всхлипнула. Не плакала, но пыталась. Когда-то давно вор слышал, что слезы защищают детей от боли, а у девочки с инструментом слез уже не осталось. Он знал это наверняка. Так же хорошо, как успел узнать и её саму.

– Ну зачем ты так? – мужик перешел на шепот. – Они вон храбрые какие, понимают же все и молчат. Если мы не отдадим деток, у нас в деревнях мор случится. Если дадим меньше, явится волк и перебьет скот, а может, и из сельских кого задерет. Сироты мы. Хозяева на нашу беду глаза закрывают, а Хозяйка дубравы хоть и такой ценой, но пускает наших в лес и, как говорят, сгоняет к краю дубравы оленей, что пожирнее.

– Кто поведет их на поляну?

– Мое дело до леса довести. А там и мужик голубоглазый тут как тут. Уж пес знает, кем он при Хозяйке леса служит. Осуждаешь меня? – мужик в очередной раз отхлебнул водки.

Рихтер смотрел на стертые об соху руки, на кожу, посеченную оспой. Смотрел и всей душой проклинал не мужика, а ситуацию, в которой оказался каждый, до кого смогла дотянуться обитающая в лесу тварь.

– Волка в дубраве больше нет, голубоглазого мужика, стало быть, тоже, – процедил Рихтер. – Никто не придет за вашей скотиной и деревенских не задерет.

– Как нет? – удивленно выдохнул старик. – Взял вот так и исчез?

– Убил я волка. Переломал ему хребет, выдрал клыки и обломал когти. Это его кровью пропитан мой мешок, это его голова лежит в нем.

– А ну-ка покажи!

– Ишь, разбежался. Дядя! Руки свои убрал! – Рихтер ударил мужика в плечо и спрыгнул с телеги. – Я эту голову Рутгеру… – он глядя на Фриду осекся. Она-то уже научена его враньем. Её уже нельзя обмануть. – Награду буду за нее получать.

– Брешешь.

– Я тебе сейчас пинка дам! Ты мне ноги целовать должен, а не клешни свои тянуть. – Видя, что старик поутих, он продолжил: – Волка нет, вези детей по домам и передай всем, что в вашей правде больше нужды нет.

– Нет, друг мой. К сожалению, так не пойдет. Дети нужны не волку, а той, кто водит волка на поводке. Мы ж не дураки, да голубоглазый говорил, дескать, и волк-то сам – ейная жертва.

Рихтер провел рукой по волосам и о чем-то задумался.

– Ты хочешь сказать, что ничего не изменилось и эти зайцы все равно окажутся в лапах Амелии?

– И так будет до тех пор, пока хозяйка Лисьей дубравы не решит иначе.

Здесь, дорогой мой друг, я прерву свое повествование, ибо даже ведьмы Рогатого Пса устыдились бы той грязи и погани, источаемой устами нашего несчастного Рихтера. Упав на колени, он покрывал отборной матерщиной короля, королеву, их свиту и каждого герцога Гриммштайна. Он кричал так громко и выражался так крепко, что, кажется, снег прекратил сыпаться с небес. Крыса прошелся по каждому знатному человеку своей родины, обложил каждого рыцаря, ландскнехта и пехотинца. От проклятий не спасся и Господь с его апостолами, и, когда дело дошло до «Лесной потаскухи», а именно так он назвал Амелию и был совершенно точен в высказываниях, злость придала ему сил.

Убегая с Весенней поляны, он знал, что ни одна сила на свете не заставит его вернуться обратно. Стирая до крови босые стопы, Крыса слышал крик Хозяйки. Амелия кричала глотками тысяч ворон и воронов, обитавших в дубраве. Она завывала порывами ледяного ветра и журчаньем ледяных ручьев. Весь лес кричал об одном: «Я выпью тебя до капли. Ты будешь умирать мучительно и долго. Клянусь выпить каждую каплю твоей поганой крови! Ты предал Дороги Охоты! Ты предал замысел Рогатого Пса! Будь проклят, вор, убийца, предатель!»

– У тебя есть масло? – решительным и почти несвойственным ему тоном произнёс Рихтер. Узнав о том, что сельский мужик располагает лишь заправленным на четверть фонарём, самостоятельно нашёл интересовавший его предмет и потребовал к фонарю огниво. – Это лишь малая плата за спасение вас от чудовища, – прорычал Рихтер.

– Куда ты?

– В дубраву, – уходя, буркнул вор, – пора положить конец бесчинствам.

– Ты глупец.

– Возможно, – вор развернулся к мужику и, вырвав из его рук бутылку водки, ответил: – Да нет, так и есть, но даже глупцу ясно – так больше продолжаться не может. Развози своих сопляков по домам и скажи всем, что дубрава отныне безопасна для людей. Если же вновь начнутся неурожаи, убирайтесь прочь от дубравы. Просто так она от вас не отстанет.

Мужик присел на край телеги и признался в том, что им, крестьянам, уже не впервой слышать подобные заверения, веры в которые нет ровным счетом никакой.

– Ты правильно говоришь, – улыбнулся Рихтер, – и я догадываюсь, что детей до леса ты все-таки доставишь. Если через пару дней дети воротятся домой, знай – впервые вам не соврали.

– Ежели так, назови своё имя, дабы мы знали, за спасение чьей души молить Господа.

Он не знал, как принято отвечать на подобные вопросы, а лишь понуро уставился себе под ноги и медленно, словно провинившийся ребёнок, побрел в сторону леса.

– Вор, предатель и убийца. Мое имя Крыса, – ответил он, надеясь на то, что его не услышат.

Дед родом из крохотного, Богом забытого села Вихры услышал эти слова и, потрепав младшего сына по голове, произнес:

– Слыхал, сынок? Только крысы за нас и готовы постоять.

Их пути разошлись навсегда. Староста правил свою телегу на место встречи с голубоглазым, а Рихтер, трясясь от ужаса и одновременно злобы, брёл навстречу погибели.

7

Войдя в дубраву и бросив под ноги пустую бутылку, он обнаружил едва припорошенный снегом обломок стрелы.

– Вот так удача, – прошептал вор. Бегло оглядевшись по сторонам, без труда нашёл позаимствованное у барона Рутгера добро, извлёк на свет заботливо перевязанную торбу и, зубами ослабив узел, переложил драгоценности Амелии к остальной добыче. Взгляд парня остановился на шкатулке – самом ценном из того, что у него было. – Теперь осталось найти тот клятый меч.

Глядя на своё отражение в пробитой стрелой миске, вор грустно покачал головой. Из отражения на него глядел седой человек с окончательно опустошенными глазами.

– Ну что, родимая, – во весь голос обратился он к лесу, – надевай свое лучшее платье.

8

Наконец он вышел на Весеннюю поляну. В левой руке вор нес лампу, в правой держал меч. На зазубренном лезвии клинка, играя в лучах холодного солнца, блестел яд, коим Крыса аккуратно обработал своё оружие. Эта отрава среди знающих толк людей называлась жмуха, так же, как и поганки, из которой её варили. Одна лишь капля отправляла людей к праотцам, а на своё оружие вор потратил целую склянку. Экономить было уже ни к чему. Парень считал, что, если Амелия переживёт и это, убить тварь попросту невозможно. Жмуха была не самым дорогим ядом, но лишь она обладала мгновенным действием. «Яд дуболомов и простаков», – так говорили о нем сведущие люди.

Нутро вора горело огнем. Водка была что надо, но не в одной водке дело. Взгляд Рихтера стал безумен, а отчаяние переросло в истерическое веселье.

Он задрал голову и обратился к стае ворон, соглядатаям Амелии:

– Растопи камин, родная. Жди гостей. Составим друг другу компанию, все, как ты хотела.

Рихтер разбил фонарь об арку о переплетенных дубах. Высек из огнива искру и захохотал, глядя на то, как пламя поглощает сухое дерев.

– Не взломаю – так сломаю, – бросил он и сделал шаг навстречу смерти.

Она была все так же прекрасна, ее глаза все так же горели золотом. Амелия напала стремительно, стоило Рихтеру появиться на пороге.

Быстра, словно ветер, и разрушительна, что ураган. Она благоухала мёдом и корицей, а ее голос был красивейшим из всех женских голосов, вот только сейчас она молчала.

Крыса не сдвинулся с места. В его положении то было достаточно непростой задачей, и он попросту не стал пытаться. Для вида занес клинок, но не успел нанести удар.

– Болван! – закричала она, поймав вора за руку. – Ты так и не понял, кто перед тобой! У тебя не хватило ума осознать, какой чести тебя удостоили! – Хозяйка сомкнула свои тонкие и ледяные пальцы на его запястье, и кость треснула. Так трещат сухие ветки, когда на них наступают. Меч с грохотом повалился на пол. Вор взвыл.

Было до смерти обидно осознавать, что удача кончилась. Тварь была в сотню раз быстрее и в тысячу крат сильнее любого из тех, с кем ему приходилось драться..

Дочь Рогатого Пса не выпускала ладонь Рихтера, но, потянув парня к себе, она исчезла в россыпи золотой пыли.

Вор бы упал, но ему не дали. Острые когти впились в горло, и он затылком почувствовал горячее дыхание.

– Я верна своему слову, – прошептала Амелия. – Ты убедишься в этом.

Схватив вора за волосы, она повалила его на пол и, надавив коленом на грудь, словно дикая кошка, принялась драть несчастного когтями.

– Мы должны были пройти Дорогой Охоты. Мы должны были сделать это втроем! Моя стая!

– Ты баба… – прохрипел Рихтер. На его губах пузырилась кровь. – Ты баба и…

Она приподняла колено, дабы он смог вдохнуть:

– И?

Однажды за жизнью Рихтера приходил человек из Псарни – цеха наемных убийц из Златограда. По слухам, Крыса был первым, кому удалось уйти с подобной встречи на своих двоих, но чести в том было мало. Сейчас он вспомнил фразу, которой его пытался оскорбить убийца, и ему отчего-то захотелось её повторить. Изложить свою мысль развернуто он уже не мог, но задеть тварь ему очень хотелось. Слова Псаря подходили для такого дела как нельзя лучше. Они были грубы, просты и глупы, но что-то, по мнению Крысы, в них было. Что-то прямиком из трущоб. Родом из детства.

– Ну. Что же ты молчишь?

– Ты баба, Амелия, – он зашелся кровавым кашлем, но закончить сумел: – Ты мочишься сидя.

Подобного Хозяйка Лисьей дубравы прощать не привыкла. Она и не умела прощать. Расплата за сказанное последовала молниеносно. Тварь вцепилась клыками в его глотку и начала жадно лакать кровь, присосавшись к прокусанной шее, словно пиявка.

В тусклом свете камина он мог бы увидеть, как нарумянились её щеки. Мог, но не стал. Рихтер ждал, когда все это, наконец, закончится, а закончиться должно было совсем скоро.

– Ты омерзителен. Твоя кровь смердит спиртом и болезнями, – поднявшись, она облизала алые губы и поморщилась, – но я обещала выпить тебя досуха и сдержу своё слово. Что с тобой? Чего же ты молчишь? Ты отравил свою кровь? – спросила она у покойника. – Ловко ты это провернул. – Торжество быстро сменилось страхом. На прекрасном лице возникла гримаса ужаса. Увлеченная местью Амелия не заметила синюшных вен жертвы, расширившихся зрачков. Не обратила внимания на опухшие руки. Она заигралась, и теперь, глядя на перемешанную с кровью пену, что валила изо рта Рихтера, дочь Рогатого Пса приняла поражение.

Рихтер ослеп раньше, чем его сердце перестало биться, но он слышал, как Хозяйка Лисьей дубравы мечется в агонии, как крушит убранство своей обители и зовет Рогатого Пса, братьев и сестер. Он слышал, как она молит какого-то Кухара о помощи, как просит его прийти и излечить. Затем шли проклятия, а после них в пропитанном колдовством доме воцарилась тишина. Им суждено было провести друг с другом вечность и, возможно, немного дольше. Вор, волк и Хозяйка Лисьей дубравы. Все, как того хотела Амелия, но немного иначе.

Поздней осенью, когда пруды и канавы успевают покрыться тонкой коростой льда, а первый снег все ещё не решается припорошить землю, жители сел и деревень близ Лисьей дубравы приходили в село Вихры, дабы поклониться памятному камню и вслух произнести высеченные на нем слова. Приходили, чтоб выпить горькой водки за вора, негодяя, убийцу и отравителя.

Путешествие в приятной компании

Часть 1

Дорогой мой друг, зачином к моим историям служит мое пребывание в тех или иных местах. Понимаю, слушать это весьма утомительно, однако, рассказывая, я в определенной мере переживаю лучшие дни своей жизни – дни, когда твой покорный слуга был молод и ясен, словно летний день. Я видел и каменные изваяния, кои и по сей день напоминают нам о величии полководцев прошлого, видел и более скромные монументы, предназначение которых – увековечить в памяти людей те или иные этапы истории, я попадался в капканы посреди обезлюдевших улиц. Много разного случалось со мной, и, подобно пауку, я вплетал в кружева нашего с тобой наследия истории из своей жизни. Надеюсь, ты сможешь мне это простить. Иначе я просто не умею.

Так уж вышло, что несколько раз мной было названо имя одного известного в те времена человека, да, друг мой, речь идет о Яне Снегире. Будучи молодым, но безмерно талантливым парнем, этот человек написал великое множество песен, среди которых были баллады, хулительные оды, застольные песни. Его произведения разлетались по Гриммштайну, словно журавли; их пели на пирах аристократы нашего славного отечества, пели солдаты во время марша и на стоянках, они звучали в трюмах стоящих на рейде кораблей, эти простые, но западающие в душу песни исполняли за работай прачки, кухарки, трубочисты и плотники. Одним словом, Снегиря знали все, и то непродолжительное время, которое он числился в штате служителей Музы, Гриммштайн буквально дышал его поэзией.

По твоему взгляду, дорогой мой друг, я вижу – ты смекаешь, к чему все идет. Безусловно, ты уже ждешь историю, которая приключилась с Яном и была пересказана ведьмами Рогатого Пса. Иначе и быть не может, однако спешу тебя огорчить. Ян Снегирь лишь вскользь упоминался в некоторых из них и никогда не был их центральной фигурой.

В те славные годы, когда твой покорный слуга стирал свой зад о седло, разъезжая по городам и весям нашего отечества, поэзия Снегиря вновь вошла в моду, да и интерес к самому автору с течением времени лишь возрос.

Была ранняя осень, и, отправившись по долгу службы в город Чадск, что в Огневском княжестве, некогда находившемся в вассальном подчинении у Трефов, я встретил одного прелюбопытнейшего господина, и, к моей великой радости, оба мы двигались в направлении названного ранее Чадска. Господин сей был одет достаточно скромно, но не без лоска, если не сказать – щегольства, и, даже невзирая на свой почтительный возраст, он, следуя заведенному в молодости ритуалу, каждое утро накручивал свои русые с проседью волосы на бигуди. Он представился Генрихом Чайкой, и лишь дурак не провел бы аналогию. Замечу, что, несмотря на свои причуды, Генрих был крайне интересным собеседником, к тому же весьма образованным, если не сказать больше – Генрих преподавал словесность в Златоградском университете, и, как он изволил выразиться, предметом его ученого интереса как раз таки и была жизнь и творчество Яна Снегиря. То, что я знаю о Профессоре Чайке, я знаю лишь с его собственных слов, и после нашего расставания я ни разу не подвергал услышанное сомнению.

Светало. Мы вышли из боксов корчмы «Аистова свирель», в которой нам и посчастливилось познакомиться минувшим вечером за игрой в кости и распитием пенного напитка.

– Друг мой Волкер, – обратился ко мне Генрих. – Известно ли вам что-нибудь о заведении, в котором нам довелось коротать ночь?

– Кроме того, что их повар – криворукий болван, который позорит профессию, пожалуй, ничего, – ответил я, забравшись в седло, и добавил: – Еще там замечательное пиво, горчит, но это не беда.

– Как приземленно вы рассуждаете, – Генрих пригладил усы и, закрывшись ладонью от утреннего солнца, посмотрел вдаль. – Ни облачка. Дождя не было уже неделю, это не может не радовать.

Я согласился и, глядя на холодное небо, задумался о своем и опомниться не успел, как наши с Генрихом скакуны шли аллюром бок о бок. Подобное – не редкость, когда большую часть жизни ты проводишь в дороге и действие, которое ты повторяешь изо дня в день, успевает забыться прямо в момент своего совершения.

– А между тем, – вновь начал Генрих, и я, признаюсь, не сразу сообразил, о чем он. – Хозяин корчмы, скорее всего, – порядочный человек.

– С чего ты это решил?

– Я убежден, что поэзия Снегиря близка лишь чутким сердцам.

– И при чем же здесь Ян Снегирь? – уточнил я, не подозревая, что до самого вечера давно умерший поэт станет единственной темой наших бесед, а точнее, выездной лекцией профессора Чайки, как я прозвал позже своего приятеля. – Уж не в честь ли персонажа какой ни то песни была названа та корчма?

– Вы догадливый молодой человек, хотя мне лично кажется, что незнание собственного культурного наследия является смертным грехом.

– Возможно, – ответил я. – Но до сего дня мне удавалось жить праведно. Если то, о чем ты действительно говоришь, – правда, тогда мне немедленно следует узнать о собственной культуре больше.

– Да кем я буду, если не исправлю сложившейся ситуации?! – воскликнул профессор Чайка. – С вашего позволения, я и познакомлю вас с этой забавной песенкой.

Мимо нас медленно проплывали луга, там, на линии горизонта, виднелся лес, и его успевшая пожелтеть кромка напоминала о неотвратимом приближении зимы. В небольшом отдалении от большой дороги я увидел яблоневый сад и стайку деревенских детишек, сбивающих яблоки палками.

– Ничего не имею против, – ответил я и, признаюсь, слукавил. Яблочный промысел на тот момент занимал меня куда сильнее песен. – Пойте, ежели вам так угодно. За песней и работа, и отдых пролетают быстрее, чего уж говорить о путешествии.

– Особенно когда путешествия и есть работа. Не так ли?

– В яблочко.

– «Аистова свирель», дорогой мой студент, – одно из ранних произведений Яна Снегиря. По легенде, он впервые исполнил его на лютне в возрасте тринадцати лет. Пел он, если мне не изменяет память, не то на Златоградской, не то на Братской ярмарке. Я обязательно уточню сей момент или вспомню, но чуть позже. Горожанам эта песенка не пришлась по духу, а вот жители деревень, присутствовавшие на ярмарке, подхватили, запомнили и разнесли по Гриммштайну её незатейливый мотив и текст.

– Прежде мне казалось, что в жизни происходит все в точности до наоборот.

– Вы тоже придерживаетесь мнения, что горожане более просвещённые, в отличие от жителей сел и деревень?

– Я предпочитаю не думать об этом, – улыбнулся я. – Моя голова, как правило, занята иными думами. Вы хотели петь песню, – напомнил я своему спутнику.

На голову одного из мальчишек упало яблоко. Я готов спорить, что услышал треск, хотя это было и невозможно. Дети захохотали. «Шишка будет. Так тебе, сорванец!» – подумал я и издал короткий смешок – случайно, готов поклясться. Генрих принял смешок на свой счет и демонстративно отвернулся от меня.

– Не обижайтесь, – принялся я утешать своего обидчивого спутника. – Я смеялся не над вашим желанием сделать из меня образованного.

– Точно?

– Клянусь, – поклялся я в очередной раз. – Я жажду услышать песенку, которую полюбила чернь.

– Эти ваши архаизмы… Чернь! Классовое деление – пережиток прошлого, – начал он и, вспомнив, что я человек короля, тут же закрыл эту тему, решив, что спорить со мной не о чем. – Я спою, но если только вы очень сильно попросите.

– Очень сильно прошу! – воскликнул я и отвесил комичный поклон. – Пойте же, менестрель.

Вышло и глупо, и смешно. Мы дружно захохотали.

– Ладно, друг мой, слушайте, мне не жалко, – гордо подняв голову, произнес он. – Это действительно мило и наивно. – И он начал петь:

Как много птиц, чьи голоса —
Отдохновенье слуха,
Но есть и тот, кому сей дар
Пришелся не по духу.

То было сотни лет назад,
Земля людей не знала,
Но был Господь, и Божья рать
С лукавым враждовала.

Однажды утром, в ранний час
Сидел на ветке Аист,
Он пел, и пение его
По лесу разлеталось.

«Уж больно сладко ты поешь! —
Той птице Дьявол молвил. —
Так петь нельзя, ведь голос твой
Силой Творца исполнен».

Ему ответил Аист: «Сгинь!
Не нравится – не слушай.
Я буду петь, а ты, подлец,
Набей-ка глиной уши!»

Диавол сильно осерчал
И, Аиста схватив,
Прекрасный голос храбреца
Он на корню сгубил.

«Так лучше! – Дьявол хохотал. —
Сиди и щелкай клювом!
Так будет с каждым наглецом,
Что мне дерзить удумал!»

Недолго Аист горевал,
Не пала птица духом.
Он смастерил себе свирель
И музыку придумал!

– Удивительно, – произнес я, понимая, что сейчас мне придется объяснять, что именно меня удивило. – Весьма…

Как и ожидалось, профессор Чайка вопрошающе посмотрел на меня и задал предсказанный мной вопрос.

– Очень… Религиозно.

– Друг мой, а как иначе? – профессор Чайка, равно как и я, мыслил на опережение. – Вы же понимаете, что речь идет об эпохе, названной tempus tenebrae, иначе говоря…

– Время тьмы, – закончил я за Генриха. – Я слышал об этом.

– И что же вы слышали?

– Только то, что мне рассказывала бабушка.

– Вы же не считаете, что ваша бабушка, – он покрутил пальцем у виска, – немного того. Не считаете же?

– У меня не было причин сомневаться в душевном состоянии своей бабушки, однако мне кажется, что в её словах было много… – я на мгновение задумался, увидев вдалеке повозку, одиноко стоящую на дороге. Позади повозки мелькали фигуры людей, и я невольно задал себе вопрос, а не разбойники ли это? Служба гонца приучила меня остерегаться подобных ситуаций, ведь я, как и все люди моей профессии, знал об участившихся случаях нападения на перевозчиков ценной информации. Нащупав на поясе рукоять клинка, который я приобрел сразу после нападения разбойников под Братском, прикинул, смогу ли дать отпор противнику, и сразу же ответил на него словами своего приятеля:

– Быстрые ноги подчас полезнее острого меча.

– Ваша бабушка не преувеличивала, а пересказывала вам то, что слышала от своей матушки. – Чайка тоже увидел стоящую на дороге повозку, но не придал тому никакого значения. – Вы знакомы с таким фундаментальным трудом, как «Природа тьмы»?

– Слышал, но не читал, – коротко ответил я, и все мое внимание обратилось на повозку. Голос Генриха скорее раздражал, нежели отвлекал, но я из вежливости не стал его обрывать.

– Вы многое потеряли. Этот труд повествует о тех временах, когда Гриммштайн терзали междоусобицы, а людей – чудовища, как бы дремуче это ни звучало сейчас.

– Люди и есть чудовища, – я не сводил глаз с людей у повозки. Двое мужчин и еще кто-то внутри. – Не все, но монстров среди них хватает.

– Вы правы, но в «Природе тьмы» говорится именно о чудовищах. Это не метафора, если вы понимаете.

Я не знал, что значит метафора, но и разбираться особого желания не было.

– Там описываются разные твари… От тех, кого принято называть русалками, до племени мышеобразных людей.

Я прыснул.

– Ну, или человекообразных мышей.

– О человекообразных людях там говорится?

– Волкер, друг мой, это наука, а не шутки у костра. Не оскорбляйте меня, ради Бога.

– Простите, профессор.

– Так вот, в университете много мудрых людей, и «Время тьмы» долгое время считалось шуткой… Глупым и незатейливым бредом, который был написан во время существования одной небезызвестной религиозной секты.

– Ведьмы Рогатого Пса?

– Именно. Отношение к содержимому упомянутой прежде книги сильно изменилось, сильно.

Мы приблизились к повозке на полсотни шагов, и теперь мне стало очевидным, что нет никакой опасности.

– Господа, – поприветствовал я мужчин, – что приключилось с вами и отчего вы такие поникшие?

– Кобыла подвернула ногу, и мы не можем продолжить путь, милостивый государь, – ответил старший из них.

– Вам нужна какая-то помощь?

– Нет, милостивый государь. Мой старший сын уже ушел к свату и скоро должен вернуться с ослом.

– В таком случае – счастливо, – закончил я разговор. – Друг мой, продолжайте.

Чайку разговор занимал куда сильнее проблем голытьбы, а голытьбу Чайка не занимал вовсе.

Мы успели удалиться от странников на приличное расстояние, и, лишь когда их повозка скрылась из виду, Генрих заметил, как безжалостно я лишил его возможности завести новые знакомства. Он назвал меня ревнивцем, что лично мне показалось слегка оскорбительным, а после лекции об этике и вежливости он поведал об одном интересном случае. Мои замечания о том, что сам-то Генрих не спешил заговаривать с людьми, собеседник пропустил мимо ушей.

– Один из профессоров моей альма-матер всерьез увлекся чтением «Природы тьмы». Не буду ходить вокруг да около, но одна из глав сего труда рассказывает о некоем Густаве, который жил себе в деревне Заречье и в ус, как говорится, не дул. Одной весной он обнаружил своих коров мертвыми и не на шутку перепугался. Густав молил Господа, чтобы несчастье не постигло и его соседей.

– Обычно люди молят Господа об обратном, – заметил я. – Но это я так, не обращайте внимания.

– Обычно – да, но наш-то Густав был человек порядочный. Это в историях ведьм Рогатого Пса все действующие лица сплошь гнусы да мерзавцы.

– Не все, – ответил я. – Есть одна история… «Атаман и его ганза», если мне память не изменяет…. Да и не только она.

– Не слышал, – грустно ответил Чайка. – Теперь вы, друг мой, поставили меня в неловкое положение.

– Не волнуйтесь. До Чадска мы доберемся лишь завтра вечером, а это значит, что вечер у костра и под звездами у нас не за горами. К сожалению, мне так и не довелось рассказать Чайке эту историю, да и в нашем разговоре, друг мой, этому сюжету, увы, места нет. Коли даст Бог и мы встретимся вновь, спроси меня о ней, и, коль буду в здравии, расскажу, не утаив ни слова.

– Под звездами? А как же постоялые дворы?

– На этом участке дороги лишь Аистова свирель. Так вышло, что человек, коего вы назвали порядочным, действительно таким и является, с одним лишь исключением – он порядочный мерзавец.

– Никогда бы не подумал.

– Да, этот старый пройдоха надоумил своего шурина сжечь постоялый двор, в котором мы могли бы заночевать.

– Откуда вы это знаете?

– Так говорят, – ответил я. – Земля слухами полнится.

– Тогда у меня для вас плохие новости. Не всему, что говорят, можно верить. Люди поговаривают о призраке, что бродит по этой дороге, но, сколько бы я ни путешествовал этим маршрутом, так ни разу его и не повстречал…

– Вы, профессор, рассказывали про Густава, а до этого про Снегиря. Давайте вернемся хотя бы к одной из тем.

– Мы вернемся к каждой из них. – Чайка на мгновение задумался и отогнал от своего лица назойливую муху. Тщетно, надо заметить. Муха улетать не собиралась. – Так вот, участь скота Генриха разделил и соседский скот, а после и скот людей из соседних деревень. Не буду ходить вокруг да около. Люди обнаруживали следы, что вели от разоренных хлевов к реке Излучина. Эта река пересекает весь Гриммштайн, и её берега, безусловно, видели много страшного, увидел и Густав. Пойдя по следам, мужики, вооруженные верой и каким ни то незамысловатым оружием вроде вил и серпов, вышли к гроту.

– Что же они там обнаружили?

– Страшное.

– Я весь внимание.

– Колонию нелюдей. Человекообразных мышей, если быть точным. Одна из историй ведьм Рогатого Пса рассказывает о подобных тварях, но там, если мне не изменяет память, речь шла об обращенных в чудовищ людей.

– Я слышал эту историю от человека из Псарни.

– Они еще существуют?

– Я тоже весьма удивился. В Ржавой Яме была одна мышь… Её, кажется, звали Рогг. Она была настоящей, а не заколдованным человеком.

– В «Природе тьмы» говорится о целом племени. Представьте себе.

– Звучит страшно, если бы это действительно имело место быть.

– Этим же вопросом задались и люди из университета. Дело в том, что в сей книге очень четко указано географическое местоположение сего грота.

– Занятно.

– Не то слово, – торжествующе воскликнул Чайка. – В книге говорится о том, что крестьяне завалили грот вместе с его обитателями. Так Густав и его компаньоны решили свою проблему и, знаете, весьма эффективно.

– Эффективно?

– Да. Это слово значит, что когда…

– Я знаю, что оно значит. Откуда известно о том, что проблема была решена?

– Так ведь была целая экспедиция. Ученые мужи из университета отправились к гроту, и тот, вообразите, был действительно завален. Грот вскрыли и обнаружили там останки, коих было порядка двадцати-тридцати. Сырость сделала свое дело, но то, что черепа и само строение скелетов имели мало общего с людской природой, – непреложная истина.

– О как!

– Именно! А теперь вернемся к Снегирю. Вы говорите о том, что песенка очень религиозна, но как иначе? Люди жили бок о бок с теми, чья природа была им необъяснима, страшна, и не отрицаю, что суть её была тьма и к их сотворению приложил руку сам Диавол. Его, как мне кажется, в те времена называли Рогатым Псом, но в документах того времени и Диавол упоминается тоже… – Чайка задумался. – До Рогатого Пса я, увы, добраться не успел, но, если вы будете в Златограде и у вас будет время, проведите его в библиотеках. Изучите вопрос, обещаю, будет увлекательно.

– Сами изучайте. Мне платят не за то, чтобы я просиживал зад за книгами.

– Разумно. Жаль, однако, что к гибели Снегиря не приложило руку ни одно чудовище, хоть он, безусловно, раз-другой – а на них натыкался.

– Думаете?

– Уверен. Во многих его стихах рассказывается о существах нечеловеческой природы. Едва ли он выдумывал их самостоятельно. В «Природе тьмы», кстати, также упоминаются монстры, о которых пел песни Ян.

Чайка пел ладно, и я, пользуясь случаем, ненавязчиво намекнул ему на то, что было бы хорошо спеть мне еще одну песню, но он то ли не понял намека, то ли понял, но проигнорировал. – Ну же, не лишайте меня удовольствия!

– Только если вы очень сильно попросите.

– Очень сильно прошу.

– А как же поклониться?

Делать было нечего, и я, привстав на стременах, повторил свой поклон:

– Очень прошу!

Он по-доброму улыбнулся.

Близ города, близ славного,
Что имя Карла носит,
Под летним солнцем, под луной
Искрится серебро.

Хрустальной клеткой нарекли
Недаром это озеро.
Его за лигу объезжать
Негласный есть закон.

Близ города, близ славного
К воде никто не ходит,
Ведь дев, что в озере живут,
Страшится стар и млад.

Хрустальной клеткой нарекли
Недаром это озеро.
В воде чудовища живут,
Так люди говорят.

Близ города, близ славного,
Что имя Карла носит,
Под летним солнцем, под луной
Костьми усыпан брег.

Хрустальной клеткой нарекли
Недаром это озеро.
Под ярким солнцем, под луной
В нем обитает смерть.

– И что же? В хрустальной клетке ваши ученые мужи также обнаружили скелеты с рыбьими хвостами?

– К сожалению, нет, но, раскапывая песчаный берег, ученым мужам удалось обнаружить множество останков, по которым было установлено, что своей смертью на берегах озера не умирал никто.

– Как и Снегирь, – заметил я. – Он тоже умер не своей смертью, ведь так?

Генрих тяжело вздохнул и какое-то время молчал, очевидно, собираясь с духом для продолжения разговора.

– Вам известно, как умер этот человек?

– Нет, – честно ответил я. – Расскажете? Множество разных слухов и домыслов на сей счет я, конечно же, слышал, но никогда не вдавался в детали.

– Вас не интересует личность человека, положившего начало современному стихосложению?

– Меня интересует, как бы моя кобыла не споткнулась, как бы поспать в тепле и поесть горячего. Не кривите лицо, ведь я не кривлю душой.

– Я понимаю…

– И осуждаете?

– Когда я только закончил обучение, – Чайка искренне улыбнулся, – я придерживался мнения, что настоящими людьми являются лишь те немногие, кто умеет жить, не обращая внимания на житейские хлопоты, и всего себя без остатка посвящает науке, поискам истины, так сказать.

– Занятная мысль.

– И не говорите, друг мой. Сколько книг вы прочли за свою жизнь?

– Ни одной, – сообщил я профессору Чайке. – Чтение утомляет меня, да и читаю я скверно.

– Как и многие наши соотечественники. Это не беда и не недостаток. Господь подарил каждому из нас свой собственный путь. Вы вот пошли своим и стали гонцом, я… Надеюсь, я все-таки стал ученым. Молодости свойственны заносчивость и категоричность, в какой-то степени я даже счастлив, что она прошла.

– Отчего же?

– Оттого, друг мой, что по молодости я бы никогда не стал общаться с неучами и тем более воспринимать их всерьез. Когда подобные убеждения отпали, словно шелуха, я пришел к пониманию творчества сами догадались кого.

– Снегиря?

– В точку.

– Но Снегирь был образован и, по слухам, весьма богат.

– Бред сивой кобылы, – мой спутник ухмыльнулся. – Это легенда, которой снабдили его снобы того времени, дабы отвлечь себя от правды. Понимаете, друг мой, герцогу не пристало сидеть за одним столом с крестьянским сыном и тем более внимать каждому его слову, запоминать каждую спетую крестьянином песню, дабы потом петь её своим детям.

– То есть Ян Снегирь не имел за своей спиной знатных родителей? А как же герб?

– О чем вы?

– По долгу службы я часто бываю в кабинете советника короля, – я осекся, дабы не сболтнуть лишнего, и, тщательно взвесив каждое слово, продолжил: – Я видел картину. Старую картину, на которой изображен Снегирь. На этой картине также изображен герб короля – олень о золотой короне на белом поле.

Генрих Чайка не ответил ничего, вместо этого мой спутник зашелся хохотом.

– Я говорю чистую правду! – не желая того, я начал защищаться. – Я готов поклясться на прахе моих родителей!

– Я охотно вам верю, – выдавил из себя Чайка, вытирая шелковым платком собравшиеся в уголках глаз слезы. – Нет никаких сомнений, что вы видели портрет Снегиря и королевский герб, но, уверяю вас, подобные портреты висят и в Гнездовье, и в Братске, и знатных Трефов. Думаю, и в Мигларде найдется пара таких. Как и в других славных городах Гриммштайна. На одном портрете – герб с оленем, на другом – с вороном, на третьем, безусловно, – лилии.

– Иными словами…

– Иными словами, чуть ли не каждый знатный род бахвалится тем, что его генеалогическое древо украшает известный поэт.

– Вот оно что.

– Вот оно что, – повторил мои слова профессор Чайка. – Вы попали в паутину мифа. Да, друг мой, именно так.

Я не находил слов и посему решил отмалчиваться до тех пор, пока мой собеседник не продолжит разговор сам, и спустя непродолжительное время так и случилось, а до тех пор я наблюдал прекрасные холмы, замершие под безжизненным осенним небом. Есть, друг мой, в этом небе что-то пугающее и навевающее тоску, не могу сказать, что именно, но мне всегда казалось, что осенью умирает не только природа, но и небо. Я хотел поднять сей вопрос и узнать мнение Чайки на данный счет, но, к моему сожалению, до этого так и не дошло.

– Говорят, что Снегиря убили в самом начале войны Трефов и Вранов, – начал Генрих, утомившись слушать завывания ветра и шепот луговых трав. – Бытует мнение, что поэт, путешествуя по Врановому краю, случайно вышел к лагерю армии Трефов и был там убит.

– Трефы напали внезапно, не объявляя войну, – подтвердил я слова Генриха. – Это похоже на правду, и то, что его могли убить, дабы сохранить продвижение войск в тайне, кажется мне логичным.

– Но это не так, – возразил Генрих. – Есть достоверная информация о том, что Снегирь действительно наткнулся на лагерь, но был принят там как друг и более двух дней прожил в одной палатке с командиром Янтарных Скорпионов Вагнером из рода Иакова. Я понимаю, что абсолютно все можно поставить под сомнение, но это правда.

– Да?

– Да. Сия встреча и эти дни были записаны молодым священником, который пребывал в компании Скорпионов и позднее, переписывая писание, записал свои впечатления от общения с матерыми бойцами и поэтом.

– Янтарные Скорпионы – это элитное подразделение Трефов, которое исчезло после войны с Вранами?

– Именно.

– Я слышал о них. Говорят, что их жестокости не было равных.

– Война оправдывает любые зверства, – Генрих ухмыльнулся и сплюнул. – Самое распространенное заблуждение.

– Стало быть, Скорпионы не убивали Снегиря?

– Конечно, нет. Иначе как бы он написал песнь о поражении Трефов?

– У него и такая есть? Спойте, прошу.

– Петь не буду, – нахмурился профессор Чайка. – Думаете, я не вижу, как вы подавляете смех во время моих попыток взять высокие ноты? Вижу, я не слепец.

– Вы ошибаетесь. Я бы с удовольствием слушал вас хоть весь день.

– Я прочитаю её как стих. Петь вы меня больше не заставите.

– Идет, – ответил я. – Читайте, коли вам так угодно.

И Генрих начал читать. Справедливости ради стоит отметить, что читал он стихи куда лучше, чем пел их же.

Молочный край дышал росой, прохладой быстрых рек.
Глаза не видят красоты под гнетом красных век.
Солдаты шли с войны домой, несчастней не сыскать.
В краю врага Вранов войска сумели их сломать.

Они сражались, словно львы, в лесах насквозь гнилых.
Погиб от рук врага тогда сын герцога Марик.
Но благородный рыцарь Карл из рода Возняка
Кричал, роняя кровь: «Друзья, нам отступать нельзя!»

Тогда еще никто не знал, что с алою зарей
Конница Вранов в ранний час вела смерть за собой.
Из боя в бой, из ночи в день они несли свой стяг.
Из благородных на ногах остался лишь Исаак.

Копье насквозь пробило грудь, упал с лилией щит.
Исаак не выпал из седла, но головой поник.
Молочный край дышал росой, им было наплевать,
Солдаты шли с войны домой, несчастней не сыскать.

– Вот это мне нравится куда больше, чем предыдущие.

Я повторил про себя эту песню и, убедившись, что запомнил каждое её слово, решил поговорить на более досужие темы и перевел наш разговор в совершенно иное русло. До заката мы чесали языками на совершенно пустяковые темы, пересказывать которые я не стану хотя бы по той причине, что они попросту не отложились в моей памяти.

К вечеру мы добрались до леса святого Августина, который был назван так потому, что в былые времена ныне канонизированный отшельник вел здесь затворнический образ жизни и вышел в мир лишь тогда, когда Господь обратился к своему слуге и наставил его нести людям Божье знание и, соответственно, свет.

Ночь обещала быть теплой, и мы с профессором Чайкой разбили небольшой лагерь близ дороги, запалили костерок и готовились отужинать добытым мной зайцем. Жир шипел, стекая в огонь, и россыпи золотых искр медленно поднимались к темному небу. В быту Генрих оказался столь же комфортным человеком, сколь и в общении. Иначе говоря, Чайка не мешал мне обустраивать лагерь.

– Скажи, друг мой, – глядя, как я ломаю об колено сухие ветви, обратился ко мне Чайка, – ты же едешь в Огневские земли по долгу службы?

– Все именно так.

– Но какого рожна ты тратишь время на болтовню со мной? Разве не должен ты загонять своего коня, дабы быстрее ветра и в кратчайшие сроки передать послание? Так сказать, волю короля.

– Я еду по весьма деликатному делу, – ответил я своему приятелю. – У меня нет никакого желания сообщать господину, имя которого в тайне, информацию, которая его сокрушит. Пусть лучше он узнает сию скорбную весть от кого-то другого, нежели от меня.

– Иными словами, ты боишься порки.

– А кто ее не боится?

– Резонно… – Генрих уселся на овчину и, подперев спиной массивный ствол дерева, вырванный из земли не то бурей, не то гневом Господним, отхлебнул из своего бурдюка и поморщился, затем отхлебнул еще и протянул свое снадобье мне. – Угостись, дорогой мой.

Не имея свойства отказываться от предложений залить за воротник, я с радостью угостился напитком, который оказался не чем иным, как водкой с перцем. Из глаз непроизвольно потекли слезы, но вместе с ними по телу растеклось блаженное тепло.

Уплетая зайчатину и прикладываясь к бурдюку Чайки, я и заметить не успел, как наши языки развязались и под пение ночных птиц мы стали травить разного рода байки и каждую из них Чайка так или иначе сводил к своему любимому поэту.

– Ты говоришь, что всякий боится смерти. Говоришь ведь? – щеки Генриха пылали, взгляд, еще днем сосредоточенный, стал мутным и рассеянным. – Говорил же?

– Совершенно верно, но я говорил о порке. Я имел честь общаться с одним ландскнехтом, и тот рассказал, что перед боем каждый без исключения боец, будь то рыцарь из знатных или же алебардист из ополчения… – я попытался подыскать слова помягче, но тщетно. – Серут дальше, чем видят.

– Все верно, – поддержал меня Генрих. – Так оно и есть. Я хоть в бою и не был, но тоже это слышал. Бояться смерти свойственно даже тем, кто уже был гостем чертогов забвения.

– Каких чертогов?

– Тех, куда уходят умершие после… того, как отживут свою земную жизнь.

– И что, много тех, кто вернулся из этих чертогов?

– Есть несколько…

– Дай угадаю, – я выпил еще и, утерев с щек слезы, не то захохотал, не то закашлялся: – Ты же про своего Снегиря, так?

– Все верно! – Генрих Чайка принял вид благородный и, даже несмотря на то, что уже изрядно захмелел, задумчиво морщил лоб, словно собираясь открыть мне одну из тех тайн, что Господь оберегает от людей. – Знаешь ли ты, друг мой, что Ян Снегирь умер дважды?

– Нет, не знаю. И, признаться, не думаю, что готов в это поверить.

– И тем не менее тебе придется.

– В таком случае выкладывай.

– Э, нет. Не все так просто. Слыхал ли ты историю об игре в три болта?

– Бабушка рассказывала мне такую, но когда это было?

– Сюжет в общих чертах тебе известен?

– В общих – да.

– Так вот, бытует мнение, что героем сей истории был Ян Снегирь, – довольно процедил Генрих. – Я написал прекраснейший материал для лекции, и мои коллеги из университета согласились, что я изложил мысль вполне разумно. Хочешь ли ты выслушать её?

– Нет, – честно ответил я, – мне интересно лишь то, почему мальчик Волдо стал вдруг Яном.

– А почему бы и нет?

– Как так, почему бы и нет? Меня зовут Волкером, но я даже при всем желании не стану вдруг… Карлом, да. Груша не станет яблоней. – Мои рассуждения забавляли.

Мой собеседник раскраснелся пуще прежнего и, кое-как поднявшись на ноги, продекламировал, размахивая при этом руками: – Ты, ограниченный пес на привязи короля, слыхал ли о том, что человек может взять себе любое имя? Любое, слышишь меня!

– Но груша не станет яблоней.

– А такой балбес, как ты, никогда не станет умнее! Это называется псевдонимом!

– Ты хочешь сказать, что Волдо вырос и сменил имя?

– Именно так, и я костьми лягу, дабы доказать, что именно так оно и было!

– Бред какой-то, – с умным видом парировал я и вновь напомнил про грушу. Я прекрасно понимал, что Генрих изрядно набрался и благоразумнее было бы заткнуться, дабы не доводить человека до истерики, но я не мог остановиться, ибо сам был не трезвее профессора.

– Ты разочаровал меня, молодой человек, – усаживаясь на прежнее место, сообщил он и, махнув рукой, отвернулся. – Хороших вам снов.

Чайка закутался в плащ и, уже отходя ко сну, проворчал:

– Хотя я надеюсь, что тебе будут сниться кошмары.

Он захрапел, а я, лежа под усыпанным звездами небосклоном, думал о сказанном моим спутником и, вспомнив как следует историю про Волдо, был вынужден согласиться с Чайкой. Усталость сделала свое дело, и твой покорный слуга отправился в страну снов вслед за пожилым преподавателем златоградского университета.

Игра в два болта

1

Война покинула окрестности Алого Креста, лишь полностью выпотрошив эти забытые Богом земли на востоке Гриммштайна. Уходя, войска Трефов оставляли позади себя разоренные селения, сожженные города. Ветра срывали с земли клубы пепла, и каждому было ясно: еще не скоро в этих полях вновь заколосится рожь. Крестовское герцогство прозвали Грошевыми землями, ибо взять с них было более нечего.

Война, как говорили старожилы, справедлива к каждой своей жертве. Приходя, она забирает что-то у каждого, действует безжалостно и является великим уравнителем. Война, как говорили старожилы, – сука во время гона, а за ней бродят три её верных кобеля: голод, болезнь и смерть.

Волдо смотрел, как по большой дороге в сторону их села идет, понуро опустив голову, тощая кобыла, запряженная в телегу. На телеге с вожжами в руках стоял парень в драной кольчуге, которую он, скорее всего, стащил с валявшегося в канаве мертвеца. Подобным в Грошевых землях никого уже не удивить. Парня звали Лотаром. Копна рыжих волос вздымалась вверх всякий раз, когда колесо телеги наезжало на кочку. Сквозь стоящую столбом пыль появились четверо всадников, равнодушно взирающих с седел на ручей, задорно журчащий своими водами, на лес, до которого было полдня пути пешим шагом. Один из них – Сик, разглядывал древко копья и рисовал наконечником невидимые узоры впереди головы своего белого в яблоках скакуна. «В лесу живет олень, – подумал он. – Жили до войны, вдруг и сейчас вернулся в родные места?» Он предпочитал не смотреть на жителей села, в которое их отправил отец. Предпочитал не думать об этом. Его младший брат Лотар и старший Гуннар были рядом, но большой братской любви он к ним не питал, скорее чувствовал себя в безопасности, держась рядом с ними.

Гуннар с интересом наблюдал за Лотаром и не понимал, в кого тот вырос таким… «Мерзавцем», – подумал он, наконец подобрав подходящее слово.

Люди их отца – двое верзил, молчали. Они были для верности, но особой нужды сыновья Хладвига в охранниках не испытывали.

– Парни, – заговорил Сик, – айда охотиться, как сладим дела.

– Рано загадываешь, – равнодушно произнес, словно плюнул, Гуннар, – нам еще восемь сел и девять деревень объехать надо. А потом отец соберет больше людей и двинем по городам.

– В каком-то смысле мы уже на охоте, – сквозь смех отозвался с телеги Лотар. – Или я не прав?

– Мы восстанавливаем законность в этих землях, – перебил брата Гуннар. – Тебе следовало внимательнее слушать отца.

– Ты правда веришь в это? – боясь разозлить брата, спросил Сик. – Мы просто помогаем отцу стать… богаче.

– Наш отец – барон Грошевых земель, и тебе стоит заткнуться, брат, – Гуннар метал взглядом молнии и был готов сорваться на любого, кто оспаривал титул его родителя, хотя и знал, что его папашка не кто иной, как разбойник, заселившийся в дом местного барона, коего своими же руками и удавил. – Наш отец – хозяин этих земель!

– Как же, – насупился Сик. – Себе ты можешь не врать.

Старик Яцек схватил Волдо за шиворот.

– Нечего тебе на это смотреть, сопливый, – прорычал он и, волоча мальчугана по пыльной дороге, бормотал что-то на том языке, который не положено знать детям. «Грязные слова для грязных языков», – говорила об этом языке Иренка – бабушка Волдо.

Старик ногой толкнул дверь избы, в которой некогда жила большая семья, состоящая из достойного мужчины, доброй женщины, её старухи-матери и четверых детей. Война пришла и в этот дом.

Старуха Иренка глядела в окно и тревожно переминала свой залатанный, но опрятный фартук, и, когда дверь отворилась, она вздрогнула:

– Едут?

– Едут, старая, приглядывай за своим молокососом.

Дед ослабил хватку, и Волдо тут же бросился к бабушке. Крепко обнял её.

– Спасибо тебе, Аццо, – она пригладила копну русых волос внука и тревожно взглянула в окно. – Теперь и бароновы сыновья приехали…

– Сукины дети, – ответил старик и, оглядевшись, вспомнил, какой видел эту избу до прихода в Крестовские земли Трефов. Зажиточная была семья, большая. Теперь пустая хата да бабка с сопливым мальчишкой. – Здесь забирать уже нечего…

– Найдут, – произнесла Иренка. – У этих ума хватит.

– Вот тебе совет, подруга… – Лицо старика, испещренное сетью морщин, выдавало тревогу, но говорить он старался спокойно, тихо и предельно размеренно. – Спрячься сама и спрячь мальчугана.

– Грядет страшное?

– Посмотрим, – Аццо откашлялся в кулак. – Бог милует…

На проселочную дорогу вышла группа мужчин. Решительных мужчин, уставших бояться. Шесть человек с палками, вилами, цепами и еще кое-чем в грубых, с самого рождения обрабатывающих землю руках. Впереди группы шел Урлик. Высокий и жилистый юноша, дезертировавший из Крестовского войска в день решающей битвы и затаившийся в родном селе.

– Будем терпеть и издохнем, как псы, – прорычал он и крепче сжал древко вил. – Будем биться и умрем, как мужчины.

– Завязывай языком чесать, – ответил ему кто-то из собравшихся. – Мы тебя поняли.

Гуннар жестом приказал своим спутникам остановиться. Он не сводил глаз с арки на въезде в село.

– Чует мое сердце, нам тут не рады, – он ткнул острием копья распятую на арке кошку.

– Что это значит? – Лотар так же пристально, как и его старший брат, разглядывал убитое животное. – Они там совсем из ума выжили?

– Это значит, что делиться своими пожитками сельские не намерены. – Сик, в отличие от братьев, смотрел на идущих к ним людей. Наконец он нашел силы посмотреть на тех, кого они должны обворовывать, и то лишь потому, что назревала драка и в такие моменты совесть среднего сына самопровозглашенного барона засыпала крепким и безмятежным сном. – Лотар, спрячься пока. Отец нам голову оторвет, если с тобой что-то случится.

– Да пошел ты, – прорычал Лотар, вытаскивая из соломы полуторный меч с лилией Трефов. – Я буду биться плечом к плечу с вами.

– Лотар! – взревел Гуннар. – Живо за телегу!

– Но… – принялся было возражать брату Лотар и осекся, видя, как раздуваются вены на шее Гуннара.

– Ладно.

Он не выпустил из рук меч, но послушно спрыгнул с телеги и встал позади нее.

Четверо всадников медленно продвигались по проселочной дороге. Люди во главе с Урликом шли им навстречу.

– С кем из вас мне говорить, псы шелудивые? – произнес старший сын барона. – Снимите с арки кошку и не рискуйте лишний раз своими жизнями. Вы нужны отцу. Отец вас ценит.

– Разверни свою кобылу и проваливай ко всем чертям! – прокричал Урлик. – Ваши люди были здесь на прошлой неделе. У нас уже ничего не осталось!

– Это не вам решать.

– Кроме вас есть и другие бандиты, – Урлик вышел вперед. – Нас обирают сразу три барона-самозванца, и более мы терпеть не станем!

– Я тебя услышал, – коротко и пугающе спокойно сказал Гуннар и надвинул на лицо забрало. – Именем барона Хладвига приговариваю вас к смерти. Положите оружие на землю.

– Пошли вы! Пошел Хладвиг! – гаркнул Урлик и повел своих людей на верную смерть.

Бабушка крепко прижимала к себе Волдо, и тот, не замечая сам, уснул.

– Черный, как ночь. Белый, как день. Блеклого мира яркая тень. Шелест листвы, белизна нежных рук. Всё – твое имя, во всем ты, Лу-ух, – почти нараспев прошептала Иренка и, не отпуская крохотную ручонку внука, подняла взгляд к окну. На улице происходило страшное.

В те страшные для Грошевых земель годы присказка про Лу-уха читалась чуть ли не в каждой крестьянской хате по той лишь простой причине, что, приняв истинного Господа, не всякий простолюдин перестал верить в его предшественников. Да, друг мой, не стоит забывать о том, в какие времена жили люди и почему их называли темными. Если верить историям ведьм из культа Рогатого Пса, Лу-ух был одним из сыновей последнего, и, ежели иные дети древнего существа были кровожадны и злы к людям, Лу-ух, наоборот, людей любил. Он обитал в тех далеких краях, куда не могли попасть ни члены его древней семьи, ни короли, ни цари и иные лорды. Дорога Лу-уха была закрыта для всех, и в то же время её врата были всегда открыты для детей. Он был везде и сразу: в Гриммштайне, Исенмаре. Лу-ух и спящий в нем Гриммо были везде. Его копыта высекали звезды из камней берега Стенающих ветров, он мчался по обезлюдившим улочкам Златограда, и его блеяние можно было услышать над полями Памяти Алебардиста. Лу-ух жил в мире с миром и за его чертой, ибо он являл собой воплощение Дороги Грез и узурпатором Тропы Кошмаров.

В тот час, когда деревенские мужчины решили дать отпор сыновьям барона Грошевых земель и пролили свою кровь на сухую, позабывшую о дожде, но помнящую дыхание огня землю, Лу-ух услышал голос старухи и, стоя посреди избы, не сводил глаз со спящего мальчика. Лу-ух смотрел на старуху, по морщинистому лицу которой текли слезы, но она была ему неинтересна. Копытом он едва коснулся лица спящего, и тот, открыв глаза, вышел из собственного тела.

– Идем, Волдо, – произнес баран и, мотнув головой, указал рогами на запертую дверь избы. – Идем, друг.

Волдо был знаком с Лу-ухом. Каждый ребенок знал черно-белого барана с золотыми глазами и был его лучшим другом, но каждый, просыпаясь, забывал о случившемся, и их знакомство повторялось раз за разом. Лу-ух дарил детям того времени ту роскошь, которую мог подарить своему чаду далеко не каждый родитель – счастье. Пусть скоротечное, но настоящее.

– Ты Лу-ух?

– Да.

– Бабушка рассказывала о тебе.

Лу-ух вновь посмотрел на старуху и вспомнил, как катал ее на своей спине по хладным гладям рек над ночным небом. Вспомнил звонкий смех совсем еще юной Иренки, но, переведя свои бараньи глаза на мальчишку, всем своим видом показал, что бабушка Волдо больше ему не интересна.

– Когда-то, – проблеял баран, – мы дружили с ней.

– Вы поссорились?

– Нет.

– Тогда почему вы больше не дружите?

– Она предала меня, – ответил Лу-ух, направляясь к двери. – Она отвернулась от меня.

– Бабуля сделала тебе больно?

– Да.

Он шел за бараном и уже на улице схватил Лу-уха за рог.

– Прости её! – произнес Волдо. – Она не нарочно!

– Поздно, – баран смотрел сквозь молочную пелену сна, которую разлил по проселочной дороге, дабы Волдо не видел изуродованные тела своих односельчан. Дабы ребенок не видел, как младший сын барона-самозванца колотит голову уже мертвого Урлика камнем. – Идем, друг. Нас ждет путешествие по местам, которые без меня ты никогда не сможешь увидеть.

– Я никуда не пойду, Лу-ух.

Баран замер. Сыновья барона пошли по домам, дабы отыскать и отобрать последнее. Они называли это налогом, и Лу-ух не понимал значения сего слова.

– Никто не отказывается от путешествия, – произнес он и ударил копытом. – Почему, мальчик?

– Потому, что ты не говоришь, в чем виновата моя бабушка. Если вы враги, то и ты мне враг.

– Это не так, дорогой мой. Если я скажу, ты пойдешь?

– Да.

– Почему тебе это так важно?

– Потому, что я люблю бабушку.

– И я любил.

Лу-ух смотрел сквозь Волдо на избу, дверь которой была выбита ударом ноги. Сик, сжимая в руках меч, ввалился в дом Иренки, и кровь стучала в его висках, словно барабаны войны.

– Хлеб, мясо, яйца… – прорычал он и опустил оружие. Добрый по своей природе Сик стоял перед пожилой женщиной, прижавшей к своей груди спящего ребенка.

– Да что ж такое… – выдохнул парень. Иренка, не поднимая головы, что-то произнесла. Он не разобрал слов. Что-то о шелесте листьев и белизне рук. «Спятила», – подумал он и оглядел избу.

– Уходи, Сик, – проблеял баран. – Ты был добрым мальчиком, не порть свою кровь.

Из груди сына барона-самозванца вырвался глухой звук, который походил скорее на дальний раскат грома, нежели на стон:

– Прости, бабка. Жизнь… такая, – он махнул рукой, будто отмахиваясь от наваждения, и выбежал на улицу.

Лу-ух ткнулся своей массивной головой в грудь Волдо.

– Пойдем, – вновь попросил он. – Пойдем видеть хорошие места, добрых людей. Пойдем есть вкусную еду.

Гуннар кричал о том, что они – новый этап величия Грошевых земель. Старика, который увел Волдо с дороги, тащили к арке.

– Новая власть, сукины дети! – выл Гуннар, размахивая копьем. – Новая власть!

– А петь песни мы будем?

– Ты любишь песни?

– Люблю, – улыбнулся Волдо беззубым ртом. – Но пою плохо.

– Я научу, – сказал баран. – Только пойдем.

– Сперва скажи, чем тебя обидела бабушка.

Лу-ух про себя подметил, что, хоть изо рта парнишки и не выпала большая часть молочных зубов, торгуется он, как заправский восточный купец, только что не сидит на ковре и не курит дурманящие травы из залитых молоком колб.

– Хорошо, – ответил он. – Твоя бабушка выросла.

– И это все? – удивился Волдо. – Она этим тебя обидела?

– Этого достаточно.

Под дружный хохот опьяненных боем грабителей в петле дергался старик Аццо.

– Это вам урок! – хохотал Лотар. – Урок! Власть надо уважать!

Иренка старалась не слушать, но слышала все. Старалась не поднимать глаз, но это было невозможно. Прямо сейчас на улице произошла настоящая резня, которая лишь чудом обошла их с Волдо дом. Бандиты перебили добрую половину сельских. Удавили сварливого, но доброго старика, и Бог знает, чего еще наделали, и лишь одно дарило ей надежду на будущее и веру в Господа – улыбка на лице внука. «Он с Лу-ухом», – подумалось тогда старухе.

2

К зиме сыновья барона Хладвига закончили свой поход по землям отца. Сам Хладвиг говаривал, что летом он выпустил на волю птенцов и не мог даже надеяться на то, что обратно вернутся ястребы. На деле же только Хладвиг и не замечал, как поход по Грошевым землям изменил его сыновей. Ежели ты, дорогой мой друг, не слышал о плачевном финале жизни Хладвига, я расскажу тебе о нем и не возьму с тебя платы.

Хладвиг встретил старость, будучи богатым и состоятельным человеком. Он заручился поддержкой короны и аристократии, наладил торговлю и чудом пережил нашествие армии Исенмара, а после нее поднял дважды на его веку разоренный край. Такой он был человек. Многим правителям, имеющим в своих венах голубую кровь, было чему у него поучиться. Он воспитал отважных по большей части сыновей, но тут судьба сыграла с ним злую шутку. Невзирая на жестокость, присущую многим правителям, особенно на первых порах правления, бывший атаман, вздернувший не один десяток людей, оказался весьма расчетливым и прозорливым человеком. Когда сыновья вернулись с войны под знаменами Секарей, Хладвигу более не приходилось пачкать руки в крови, ведь с этой задачей превосходно справлялись его преемники. Шли годы, состояние барона увеличивалось, и среди Грошевых Секарей, дружины его сыновей, пошла молва о том, что Хладвиг уже изрядно задержался на этом свете и в скором времени его место займет один из парней, а посему нужно трезво оценить обстановку и занять сторону сильнейшего, дабы не угодить в немилость. Сильнейшим было принято считать Лотара, у которого к тому моменту было трое прекрасных дочерей и один незаконнорожденный сын, которого Лотар держал в дружине. Гуннар детей не имел, а про Сика к тому моменту вспоминать уже было не принято. Не нужно быть провидцем, чтобы угадать судьбу пожилого Хладвига. Однажды утром он не проснулся, не встал с ложа и не потребовал позвать своего виночерпия. Сыновья ли помогли ему отойти в иной мир, или же время сыграло свою роль – не столь важно, ибо место его в конечном счете не занял никто, а в усадьбе Хладвига и на прилегающих к ней территориях поселилась тишина и замогильный покой. Потравили ли сыновья друг друга или просто перерезали, уже не имеет значения. Важно и памятно лишь то, что случилось это еще до того, как тело Хладвига было предано земле. Но до этого, друг мой, было еще очень далеко.

Снег хрустел под сапогами Сика. Средний сын барона преклонил колено и, зубами стянув рукавицу, провел указательным пальцем по оленьему следу.

– Зверь вернулся! Я же говорил! – радостно прокричал он и, увидев недовольство на лицах его братьев, насупился. Сик не мог узнать Гуннара, ибо летние кровопролития превратили его в молчаливую тень прежнего себя. Гуннар замкнулся и теперь во всем соглашался с Лотаром. Чудовища с каменными сердцами: сопливый садист и стервятник на его плече – такими он теперь видел братьев, и казалось, что эти прозвища не отражали и трети их природы.

– Холодает, – равнодушно сообщил Гуннар. – Пора домой – к огню, вину и бабам.

– Дай нашему Сику поиграть в охотника, – ответил старшему младший. – До обеда, Сик. У тебя времени до обеда. Потом возвращаемся домой.

– Валите хоть сейчас, – прорычал Сик. – У меня нет желания смотреть на ваши кислые рожи.

– Как скажешь. Лотар, что будем делать?

– Мы будем греться у огня и наблюдать фиаско нашего брата, – довольно процедил рыжий. – Гуннар, пойди к нашим парням и вели разбить лагерь, скажи, что в лесу мы задержимся до вечера.

– Ты же собирался закончить охоту в обед. – Сик сообразил, что младший затевает какую-то издевательскую игру и в очередной раз участвовать в ней не намерен. – Нечего тебе себя изводить. Не любишь охоту, убирайся.

– Закрой рот, – Гуннар положил руку на яблоко меча и сделал шаг вперед. – Думай, как и с кем говоришь. – Теперь он никогда не расставался с оружием. Даже сейчас на его ватнике можно было разглядеть засохшие следы крови, а ватнику тем временем не было и двух недель с момента приобретения.

– На брата с мечом полезешь?

– На труса и слабака. На человека, который боится вести себя, как мужчина.

– Как же Лотар тебя выдрессировал… Прямо-таки пес на привязи, – Сик начал гавкать, передразнивая манеру брата вести разговоры. Он знал, что Гуннара это злит, и также знал, что имеет все шансы начистить ему рожу, как говорится, до кровавого блеска.

– Падла! – рявкнул Гуннар и собрался уже достать клинок. Он обернулся в сторону младшего, ища поддержки, но, не увидев оной, опустил руки. – Живи, вша.

– Ага, – буркнул Сик и, натянув рукавицу на начавшую замерзать ладонь, пошел по оленьему следу. – Когда захочешь помочиться, спроси разрешения. Вдруг у Лотара иное на этот счет мнение.

Та зима была скупа на снег, и потому Сик без труда пробирался по лесной чаще. Вороны султанами восседали на голых ветвях и равнодушно наблюдали за тем, как самый благоразумный из сыновей Хладвига крадется по лесу, не зная, что преследует оленя, задранного волчьей стаей несколько дней тому назад. Да, Сик был плохим охотником, и присущая молодости бравада лишь усугубляла положение дел.

Выйдя наконец к обглоданной оленьей туше, средний сын барона-самозванца обложил всех и вся грязной руганью, несвойственной обладателям голубой крови, а присущей скорее голытьбе. Выругавшись, он пнул то, что волки оставили ему от оленя, и пошел в сторону лагеря. Вороны кричали так, словно смеялись над ним и это еще только затравка. Он знал, что вскоре и братья будут заняты тем же.

Лотар, Гуннар и их люди не проявляли никакого интереса к охоте. Они драли свои луженые глотки; их смех, крики и ругань разлетались по лесу, спугивая и без того робкую дичь. Казалось, что лишь воронам присутствие в этих краях человека было абсолютно безразлично. Именно здесь и сейчас рыжую голову Лотара посетила идея, впоследствии прочно вписавшая его имя в историю Гриммштайна, принесшая его имени славу и прижизненные почести. Глядя на пламя костра, младший из сыновей барона и придумал словосочетание – Грошовые Секари. Возможно, родись Лотар в иной семье, состоятельной и благородной, парень нашел бы себе иное применение. Может быть, он бы стал, скажем, живописцем или поэтом. У него бы это получилось, поверь мне, дорогой друг. Я знаю, о чем говорю. Раздумывая над своими Секарями, парень уже знал, чем будет заниматься его вымышленный отряд. Ожидая своего братца, он видел не разбитый в сердце леса лагерь, а вражеские земли и себя во главе отряда теней. Видел себя идущим по непроходимым чащобам в сторону ничего не подозревающего противника, дабы обезглавить лиса в его же норе. На лице Лотара появилась улыбка, во взгляде заиграли огни, в сравнении с которыми жар костра казался жалкой искрой, неспособной разжечь настоящего пламени.

Гуннар боялся своего брата. Боялся страхом еще небитой собаки и потому для себя решил, что лучше ему стать верным союзником для сопляка, нежели его врагом. Он презирал Сика, ведь тот никогда не потакал желанием младшего, не старался угодить ему в самых простых и до безобразия смешных мелочах. Презирал и почти ненавидел, ибо не мог позволить себе такого поведения. Гуннар отхлебнул из бурдюка крепкой браги, занюхал выпитое рукавом накинутого на плечи тулупа из козьей шерсти и, выдыхая изо рта облака пара, бубнил что-то себе под нос. Этот год изменил их, даже Гуннару сей факт стал очевидным.

– Гуннар! – прокричал Лотар и жестом предложил брату составить себе компанию у огня. – Гуннар, брат, мне нужно кое-что с тобой обсудить.

– Иду… – отозвался старший сын барона-самозванца и, незамедлительно исполнив волю Лотара, присел на ствол поваленного дерева, наспех очистив оный от снега. – Что такое, брат?

– Я кое-что придумал.

Их люди сидели у другого костра. Дружной компанией мужчины с лицами простаков рассказывали друг другу какие-то небылицы и смеялись, корча рожи, сопровождая гримасами особенно забавные эпизоды историй.

– Посмотри на них, – произнес Лотар, поправляя съехавшую набок бобровую шапку. – Что ты видишь?

– Верных людей.

– Их вера рождена на страхе и желании прикормиться у барского стола.

– Возможно. – Гуннар соглашался с братом и лишь в редких случаях обдумывал им же сказанное. – Но других у нас нет, потому и…

– Я знаю, – иссохшая ветка лопнула в руках Лотара и полетела в огонь. – Так будет не всегда.

– А как будет?

– У меня будут Секари.

– Секари?

– Не вникай, брат. Просто по нраву звучание.

– Ты что-то придумал?

– Да. Я хочу отправиться на Исенмарские острова.

– Ты спятил? – Гуннар поднял глаза и встретился взглядом с Лотаром. – Зачем?

– Затем, брат мой, что я хочу узнать о берсерках.

– Спроси отца, кажется, он уже заговаривал об этом.

– Отец рассказывал с чьих-то слов.

– Тебе недостаточно?

– Нет. Я хочу понять, как человек становится столь же неистовым, словно медведь или вепрь.

– А когда узнаешь, что будешь делать?

– Вернусь с этим знанием домой и стану обучать берсерков, если это окажется возможным.

– Не проще ли нанять уже обученных? Если ты получишь титул… – он осекся. Рыцарский титул для Хладвиговых детей был чем-то из области грез и несбыточных мечт. – …То и ландскнехтов заимеешь.

Услышав про титул, Лотар поморщился.

– Нанять проще. Но мой замысел несколько сложнее, чем ты об этом думаешь.

– Я внимательно тебя слушаю. – Гуннар откупорил бурдюк и вновь приложился к браге. – Что ты хотел обсудить со мной?

– Твое участие в моем замысле.

– Продолжай.

– Когда я покину дом и отправлюсь к кальтехауэрам, ты тоже должен будешь оставить отца и брата.

– Но… – начал было Гуннар и смекнул, что сейчас с Лотаром лучше не спорить. – Продолжай.

– Ты проделаешь великое путешествие по Гриммштайну и привезешь в наш дом лучших егерей, коих сможешь найти.

– Для чего?

– Для того, чтобы к моему возвращению мы собрали по Грошевым землям сирот и за их воспитание взялись те, кто знает леса и равнины нашей родины лучше любого следопыта. Вместе с тем я буду лепить из щеглов берсерков. Если, конечно, это делается так, как я себе воображаю.

– Я не понимаю, в чем тут смысл.

– Тебе и не нужно. Это наш путь к славе, и, если ты доверяешь мне, просто следуй моему замыслу.

– Нет уж, братец. Сдается мне, что ты просто потратишь время. Если тебе нужны бойцы, знающие земли вдоль и поперек, проще обратиться к наймитам. Да, они дерут втридорога, но… Да возьми любого любого мужика, живущего близ этого леса, и он на пальцах растолкует тебе, где и какая коряга тут лежит.

– Наш брат как раз такой сопляк. Сик никогда не выезжал за пределы Грошевых земель и, взяв олений след, даже не сообразил, что тому уже несколько дней.

– Сик – другое дело… Сик болван, сам знаешь.

– Одно, брат, я знаю наверняка: спорить с тобой бесполезно. Ты тоже в какой-то степени баран, и тебе надо все на пальцах объяснять, – Лотар поднялся на ноги и подозвал к себе первого попавшегося на глаза человека. – Я докажу тебе, что прав. Если так случится, ты будешь мне помогать?

– Да, но, если случится иначе, я тоже кое-что у тебя попрошу.

– Что угодно, – отмахнулся Лотар. – Можешь просить что угодно.

– Может, сперва выслушаешь меня? – Гуннар был рад тому, что не пришлось предлагать братоубийство, но боялся, что Лотар неверно его понял. – Может быть, ты…

– Нет. Прогоним его, если я продую в споре.

– Прогоним так прогоним…

Прежде чем выйти к лагерю, Сик успел трижды замерзнуть и многократно пожалеть о том, что зашел так далеко в лес. Возвращаясь к братьям без добычи, он ожидал насмешек и укоров. Невозможно описать, каким было его удивление, когда, усевшись, наконец, у огня и сбивая рукавицей снег с сапог, Сик не обнаружил у братьев никакого интереса к себе и своей неудаче.

Согреваясь, он внимательно следил за тем, как Лотар объясняет что-то одному из их людей. Смотрел, как Гуннар бездумно кивает после каждого слова и каждой фразы их младшего брата. По большому счету разговор, в который его решили не посвящать, не очень-то и интересовал парня, но крохотное чувство обиды успело поселиться в его душе и пустить там корни.

– Ты все понял? – По тону Лотара Сик сообразил, что речь идет о чем-то серьезном. – У тебя не так много времени, – добавил младший, – если мне придется торчать здесь до ночи, я высеку тебя и твою семью.

– Если не понял, высеку, – пригрозил Гуннар, – но ты же понял?

– Да, – подтвердил мужчина, – все сделаю, как надо.

– Коня моего возьми. Ну, чего встал? Вали давай!

Ослепшее зимнее солнце было в зените в тот час, когда братья потешались над Сиком, а человек с ужасным прошлым во весь опор гнал коня по еще не заметенной дороге в сторону ближайшего к лесу села, дабы привести в исполнение замысел младшего из сыновей Грошевого барона. Шел снег.

3

Волдо нес в каждой руке по ведру. Одет он был в тулуп отца, который висел на нем мешком и походил скорее на платье, нежели на верхнюю одежду. Так думал мальчишка. Бабушка не стала укорачивать и перешивать, решив, что вещь прослужит еще не одну зиму. Иренка оставила все как есть, на вырост, лишь подвернув рукава. За поясом мальчишки сидел топорик, которым он колол на реке лед. День был ясен, и падающий хлопьями снег почему-то поднимал Волдо настроение. Он медленно брел домой, стараясь не расплескать воду, и насвистывал какую-то мелодию, которую, как ему казалось, он услышал во сне.

Вороний грай заставил его обернуться. Волдо видел, как стая черных птиц вспорхнула с ветвей чернеющего вдалеке леса. Парень поставил ношу на мягкую перину снега и, прислонив к лицу ладонь, прикрыл глаза от слепящего солнца. Из леса вышел некто, ведущий под уздцы коня. Некто проворным движением запрыгнул в седло и более был для Волдо неинтересен. Взяв ведро и продолжив насвистывать мелодию, он ускорил шаг.

Произошедшее после, дорогой мой друг, не требует длительного описания, ибо жестокость, как правило, можно уложить в несколько фраз. Исполняя волю своего хозяина, всадник явился в первое подвернувшееся на пути село, объявил о том, что в лесу заблудился человек знатного рода, и, пообещав вознаграждение за помощь в поисках, обвел взглядом вышедших из домов крестьян. Среди сельских не было молодых мужчин: обескровленное вначале войной, а затем и летним объездом – это место почти пустовало. Перед человеком Лотара стоял непростой выбор. Привези он старика или, не дай Бог, женщину, хозяин исполнит обещанное, и плеть сдерет кожу не только с его спины (это можно было стерпеть), но и со спин его матери, отца и жены, а такого допустить он не мог ни в коем случае. Конь хозяина стучал копытом о промерзшую землю, а жители деревни не торопились оказывать помощь заблудившемуся в лесу человеку.

– Смерды! – прокричал он, привстав в стременах. – Вы, твари, совсем страх потеряли или от голода из ума выжили? Вам будут дадены деньги! Может, еще чего, коли в лес со мной отправитесь. Ну же, кто из вас лес знает? Мужик нужен!

Смерды, опустив глаза, молчали. Не потому, что им не нужны были деньги. Потому, что чувствовали обман. Да и опыт подсказывал им, что верить пришельцам в этих землях следует в последнюю очередь.

– Мой хозяин заблудился в лесу! – голос слуги Лотара сорвался на хрип. – Вас отблагодарят. Суки, ну кто же, а?!

– Твой хозяин – садист и убивец! – беззубый старик поднял вверх клюку и грозно потряс ей. – Собака, ты думаешь, мы не знаем, кому ты служишь?

– Закрой пасть, старый!

– Убирайся вон! – поддержала старика вышедшая из дома Иренка. – Твои хозяева не умеют благодарить ничем, кроме хлыста, и то лишь в лучшем случае!

– Никто не поможет тебе, а если они действительно заблудились, то пускай там разбойники и остаются!

Человек, стоящий в стременах, огляделся.

– Плохо дело, – прорычал он себе под нос и, оглядевшись по сторонам, увидел мальчишку, идущего к въезду в село. «Мальчуган сойдет», – решил он и, резво повернув коня, пришпорил.

Волдо не успел сообразить, что к чему. Он сошел с припорошенной снегом дороги, дабы пропустить несущегося во весь опор ездока. Мысли его были заняты совсем иным, и, когда всадник схватил его за загривок, он выронил ведра.

– Не барахтайся, сука! – гаркнул ездок. – Переломаешься только! – Он, не сбавляя хода, втащил Волдо к себе и еще раз пришпорил. Перепуганный мальчик попытался укусить своего похитителя, и тот не раздумывая ударил его по лицу. Мальчишка потерял сознание и обмяк.

– Так-то лучше, – произнес всадник и, увидев топор за поясом своей жертвы, извлек его и отшвырнул в сторону. – Так-то лучше.

Когда Волдо пришел в чувства, первыми, кого он увидел, были сыновья барона, склонившиеся над ним. Огонь костра с треском пожирал хворост, непродолжительный снегопад кончился, но его хватило для того, чтобы серый лес нарядился в тонкую белую шаль. Его положили на шкуры, и по пробуждению старший из братьев протянул ему бурдюк с брагой:

– Хлебни, щегол. Согреешься.

– Что со мной будет? – испуганно хлопая глазами, спросил Волдо. – Зачем я вам?

– Ничего с тобой не будет, – сказал Сик. – Развлеклись – и хватит. Вставай и иди к родителям.

– Мы уже обсуждали это, – голос Гуннара был холоден и отстранен. – О том, чтобы отпустить его просто так, не может быть и речи.

– Он ребенок!

– И что? – в разговор вступил Лотар. – Как тебя зовут, оборванец?

– Волдо.

– Волдо, ты знаешь этот лес?

– Знаю.

Лицо Гуннара просияло улыбкой.

– Хорошо знаешь? – спросил он.

– Хорошо.

– Лотар, проси, что хочешь, – Сик умоляюще глядел на младшего брата, осознавая, что от остальных людей, собравшихся здесь, помощи и поддержки ожидать не следует. – Лотар, это просто жестоко! То, что ты вытворял во время объезда, еще можно понять, но не это.

– Заткнись! – Гуннар, не сдержавшись, врезал хлесткую пощечину брату, но тот не отреагировал на нее и продолжил, приложив ладонь к налившейся алым щеке: – Лотар, я прошу тебя. Не надо этого делать.

– Братец, ты же хотел поохотиться. Хотел же зверька какого-никакого загнать.

– Сучара, это не охота!

На сей раз Гуннар крепко и исподтишка приложил брата в солнечное сплетение. Не помог даже тулуп. Брат бил сильно и наверняка. Сик упал и, тщетно пытаясь продохнуть, хрипел, лежа на снегу. Люди, глядевшие на все это действие, молчали. «В конце концов нам платит их отец», – думал каждый.

– Еще слово – и ты окажешься на месте сопляка, – прорычал Гуннар. – Хватит скулить, это всего лишь голытьба.

– Мальчик, – Лотар присел на шкуры и положил руку на плечо пленника. – Ты такой тощий. Недоедаешь, видимо.

Волдо не отвечал. На глаза наворачивались слезы.

– Отец не в состоянии прокормить семью?

– Мы с бабушкой одни живем.

– Вот как. В таком случае я предлагаю тебе вот что. Слушаешь?

– Да… – Волдо не отрываясь глядел на корчащегося в перепачканном пеплом снегу человека, но, поймав направление его взгляда, Лотар аккуратно положил руку ему на темечко и повернул голову к себе.

– В глаза смотри, – велел рыжий. – Если все пройдет гладко, я заберу тебя и твою старуху из села и отвезу к нам в усадьбу. У твоей старухи будет крыша над головой и возможность служить при нашем дворе. Тебе я тоже найду применение. Хорошо звучит, не правда ли?

– А если нет?

– Не соглашайся! Лучше уж пусть сразу убьют, чем будут мучать, – прошипел Сик и, поднявшись на ноги, тут же бросился на Гуннара.

Их тут же разняли.

– Если ты послушаешься моего непослушного братца, я удавлю твою бабку и заставлю тебя смотреть.

От этих слов парнишке стало больно и до слез обидно. Он мечтал стать героем сказки, стать богатырем и вколотить каждое слово этому гаду обратно в пасть.

– Да, – вместо этого коротко ответил Волдо, понимая, что выхода у него нет. – Я согласен…

Гуннар прижал Сика к земле и, схватив за волосы, бил лицом о замерзшую землю. Не так чтоб убить, а скорее, дабы проучить. Так он это видел и понимал.

– Твари, – хрипел средний сын. – Звери.

– Смотри, – Лотар положил перед Волдо три арбалетных болта. – Знаешь, что это?

– Знаю.

– Отлично, парень. Раз ты знаешь лес, проблем с этим не возникнет. Мы дадим тебе время убежать и, выждав, отправимся за тобой. Ты же играл в прятки? Тут история такая же.

Сик, слыша это, взвыл:

– Мамка бы тебя слышала! Драный ты выбл… – Гуннар не дал брату договорить и снова ударил о землю, поднял голову и ударил снова. У Сика к тому моменту уже был сломан нос и разбиты губы. – Вы кем себя возомнили?!

– Никак не успокоишься, а?

– Гуннар, гони его нахер отсюда. Свяжи и посади на коня. Даст бог, доберется до дома, а нет – ну на то Божья воля. – Лотар вновь повернулся к Волдо, и на его лице вновь была улыбка. – Теперь мы играем в два болта. Так даже лучше для тебя. Каждый из нас выпустит по одному болту. Если к наступлению ночи ты останешься на ногах, считай, победил. Если каждый из нас промахнется, считай, одержал верх. Все просто, не так ли?

Волдо трясло от ужаса, и, стараясь не разрыдаться, он покачал головой.

– На том и порешили! – довольно произнес Гуннар. – А теперь вставай, щенок, и дуй отсюда нахер. Мне еще братца воспитывать.

Повторять дважды не было необходимости. Волдо вскочил на ноги и побежал прочь. Он знал это место, знал, как выйти из леса, и под бешеный бой сердца ринулся в лесную чащу.

– Сик, – Лотар поднялся и принял у слуги арбалет с взведенной тетивой. – Коли до дома доедешь, чтоб я тебя там больше не видел. Ты меня услышал? Скажешь хоть слово отцу, считай, тебе конец.

Средний из сыновей барона-самозванца молча кивнул.

– Ну что ж, брат! – довольно прокричал Лотар. – Сыграем же в два болта!

– Удачной охоты… – прошептал Гуннар, в глубине души надеясь, что Волдо удастся уйти живым. – Начинаем.

– Какая же ты падаль, – прохрипел Сик, умываясь кровью, – Гу-у-уннар…

Сик плакал.

4

Иренка нашла внука у самой кромки леса. Старуха считала, что за свою долгую и полную боли жизнь она успела выплакать все глаза, но она ошибалась. Мальчишка сидел, прислонившись спиной к стволу дерева, и, тяжело дыша, смотрел на нее из-под полуприкрытых век.

– Бабушка, – прохрипел он, и от уголка его рта медленно побежала вниз алая нить. – Все хорошо. Сейчас отдохну только, и пойдем домой.

Волдо попытался подняться, но не смог. Боли и правда не было, он не врал. Перед его глазами стояла погоня, которая оборвалась столь же стремительно, как и началась. Он миновал ручей, пробежал через поляну, на которой по весне растут ландыши, преодолел стену из припорошенного снегом валежника и, остановившись, дабы перевести дух, был сбит с ног. Закричал от резкой и нестерпимой боли. Обернулся по сторонам, дабы понять, кто ударил его, но, кроме огромного валуна, прозванного в народе Собачьим камнем, никого рядом не было. Волдо поднялся на ноги, терпя боль, и сделал еще несколько шагов. Новый удар пришелся в руку, и, увидев стальной наконечник, торчащий из отцовского тулупа, мальчик зарыдал. Тогда ребенок понял все.

– Стреляй, Гуннар, – донеслось до слуха мальчишки откуда-то сзади. – Бери еще болт, игра сыграна. Добей его.

– Нет. Не буду, – ответил Гуннар брату. – Жаль сопляка…

Что-то пронеслось рядом с лицом мальчика и с треском засело в стволе молодой ели. Сейчас он даже не мог вспомнить, что это было, помнил лишь долетевший до его ушей крик:

– Лотар! Зачем?!

– Ой, ладно тебе… – отмахнулся от Гуннара рыжий. – Все равно мне кажется, – Лотар отдал арбалет своему старшему, – что я все тебе доказал.

– Да, доказал… Я помогу тебе с этой твоей идеей.

Они стояли на стене валежника и не отрывали глаз от ползущего по снегу Волдо. Смотрели, как он борется за жизнь, и понимали, что она вот-вот оборвется. Кровавый след, оставляемый парнишкой на снегу, не привел Гуннара в чувства, но был первой к тому ласточкой. Многими годами позже он, но не его брат, будет корить себя за этот поступок и молить Господа о возвращении Сика домой. Этого не произойдет.

Иренка знала, что, стоит ей вырвать засевший меж ребер внука болт, он тут же истечет кровью. По испещренному морщинами лицу катились крупные горькие слезы. В унисон с её рыданиями в полях выли злые ночные ветра.

– Не плачь, бабушка, – Волдо улыбнулся ей, и его улыбка ножом иссекла сердце женщины. – Говорю, уже не больно. Скоро домой пойдем.

Кровь ребенка уже растопила снег и теперь попросту смешивалась с грязью.

Её руки тряслись. Она гладила волосы внука, мечтая лишь об одном – чтобы все это оказалось страшным сном, который растает с первыми лучами солнца.

– Шапку потерял, да? Растяпа, – дрожащим голосом прошептала она сквозь слезы, застившие её глаза. – Как я без тебя?..

Мальчик закрыл глаза и захрипел. Детское тело лихорадочно затрясло. Иренка еще крепче прижала его к себе и взвыла от осознания того, что теперь она одна и теперь ей уже незачем бороться за жизнь, думать, где найти краюшку хлеба, волноваться, из чего сварить похлебку и как поставить внука на ноги. Она никогда не бранилась, а теперь на это уже не было сил.

– Черный, как ночь. Белый, как день. Блеклого мира яркая тень, – её голос дрожал. – Шелест листвы, белизна нежных рук. Всё – твое имя, во всем ты, Лу-ух. Подари моему сокровищу прекрасный сон.

Черно-белый баран стоял позади Иренки и, не сводя глаз с Волдо, ждал, когда тот наконец уснет.

– Друг мой, не бойся. Я провожу тебя до дороги Мертвых, – проблеял он. – А по пути мы увидим чудесные земли, добрых людей и попробуем вкусной еды.

Когда Волдо умер, его душа покинула тело, и, подойдя к Лу-уху, мальчик грустно улыбнулся.

– Это конец? – спросил он, и слова эти ранили душу сына Рогатого Пса. – Я больше не проснусь, да?

– Да, – ответил Лу-ух, – к сожалению, это так, но не думай об этом. Смерть в какой-то степени лишь начало.

Волдо молчал. Сейчас он помнил о каждой их встрече. Помнил каждый миг их недолгой дружбы.

– Ужасный настрой для путешествия, – проблеял Лу-ух. – Я редко предлагаю что-то своим друзьям, ведь дарю им больше, чем кто-либо, но ты, Волдо, можешь попросить меня о чем-нибудь.

Случалось так, что сын хозяина Дороги Грез и узурпатор Тропы Кошмаров провожал детей к Ауру. Каждый подобный случай приближал пробуждение Гриммо, и каждый раз Лу-ух подолгу плакал, уткнувшись мордой в объятья Амелии. Знал, что будет плакать и в этот раз.

– Проси, что угодно, – пообещал он, не подумав.

– Почему?

– Потому, что мне больно, – ответил Лу-ух. – Потому, что мой брат Гхарр советовал мне не привязываться к людям и я, кажется, понимаю, почему он дал мне этот совет.

– Не надо приключений, добрых людей и вкусной еды.

– Почему?

– Не хочу.

– А чего же ты хочешь, друг мой?

– Хочу, чтоб бабушка не плакала.

– Вот как… – Глаза Лу-уха уже блестели от слез. Он сделал первый шаг туда, где пожилая женщина захлебывалась слезами, так до конца и не веря в случившееся. Лу-ух прикоснулся копытом к бледному как мел лицу покойника и произнес: – Я отдаю тебе часть себя и всего себя, не заставляй мою подругу плакать.

Глаза мертвеца, которые Иренка мгновение назад закрыла, широко распахнулись.

– Господь милосердный, – прошептала она. – Волдо…

– Пообещай, что вырастешь хорошим человеком, – проблеял Лу-ух. – Пообещай, что не заставишь других детей плакать. Пообещай, что будешь лучше.

– Я обещаю, – прошептал Волдо до того, как сделал новый первый вздох, – Лу-ух.

– Жаль, что я не вправе оставить тебе эти воспоминания, – сказал он на прощание. – Ты не сможешь с этим жить. Ты забудешь это прямо сейчас. Спи.

Та часть бараньей шерсти, что была бела, как первый снег, тлела и, медленно опадая к ногам мальчика, исчезала в тусклом свете луны.

Иренка еще сильнее прижала внука к груди. Она видела, как снежинки вновь тают, падая на лицо мальчика. Бледный диск луны застыл над полем, и казалось, что его робкий умирающий свет на мгновение стал ярче и от деревьев поползли длинные, похожие на змей тени. Волдо уснул и сквозь сон обратился к Иренке:

– Слушай меня, женщина, – произнес Гриммо устами Волдо. Голос срывающийся его был ужасен, как крадущиеся в ночи тени, как липкий страх, притаившийся за колодцем в безлунном мраке. – Когда он очнется, ты не расскажешь ему, что произошло. Ты не понимаешь, как это важно для меня и… Как было важно для моего брата.

– Хорошо, – старуха не понимала, что происходит, но теперь была согласна на все, лишь бы был жив её внук. Сейчас ей было не важно, Божий или Дьяволов промысел вершит её судьбу. Сейчас было важно совсем иное. – Обещаю.

Тело Волдо изогнулось так глупо и неестественно, что хруст костей, должно быть, разнесся на мили окрест. Из него медленно выползли арбалетные болты. Иренка видела, как они падают на снег. Тяжело и отчего-то совсем беззвучно.

Тьма. Удары сердца все еще приносили невероятную боль. По телу растекалось тепло. Он открыл глаза. Луна скрылась за облаками, но теперь он видел её сквозь окно, лежа завернутый в одеяла. Бабушка сидела рядом и крепко сжимала его руку, он чувствовал на себе её взгляд и был рад тому, что она рядом.

– Лу-ух умер, – прошептал он, считая, что Иренке стоит знать об этом. – Лу-ух умер, и теперь его место занял Гриммо.

Старуха сжала его ладошку еще сильнее.

– Тебе просто приснился сон, – произнесла она.

– Почему холодно?

– Ты простыл, наверное, когда за водой ходил…

Она уже поговорила с сельскими и рассказала им, где нашла внука, но умолчала о том каким.

– Что такое сыграть в два болта? – спросил мальчик, ощупывая бок. – Что это за игра?

– Не знаю, Волдо. Должно быть, тебе это приснилось.

Часть 2

На рассвете мы с Генрихом Чайкой вновь двинулись в путь, и, лишь выезжая из леса святого Августина, мой спутник, прежде не проронивший ни единого слова, пробормотал, глядя при этом куда угодно, но не на меня:

– Волкер, друг мой.

– Я слушаю вас, профессор.

– Простите великодушно за мое поведение.

– Ничего.

– Скажите честно: вы же затеяли тот спор о псевдонимах лишь ради того, чтобы позлить меня?

– О чем вы?

– Бросьте дурачиться, – он резко повернул голову и грозно взглянул на меня из-под густых бровей. Глядя на то, как Чайка мечет в меня молнии своим взглядом, я невольно захохотал.

– Отвечайте на вопрос!

– Давайте оставим эту тему. Мы оба пили водку с перцем…

– В самом деле? Вы так хотите это оставить?

– В самом.

– И вам ничуть не обидно, что я вот так от вас отвернулся и что наговорил лишнего?

– Я негордый.

– Ну-ну.

– Генрих, – я пригляделся к виднеющимся вдали башням Чадска, накинул на голову капюшон. – Я думал над тем, что было в истории о двух болтах. Думал всю ночь.

Мелко моросил дождь. Чайка не произнес ни слова, ожидая, пока я наконец разрожусь вопросом. Признаюсь, друг мой, мысли даются мне с особым трудом в утренние часы и по сей день, но, взяв волю в кулак, а мысли в кучку, я таки заговорил:

– Ну, допустим, Волдо был убит сыновьями барона Хладвига.

– Так, – Чайка утвердительно кивнул головой. – Пока все верно.

– Допустим, Лу-ух отдал свою жизнь ради того, чтобы Волдо ожил.

– Тебя это смущает? – Чайка ухмыльнулся. – Как, впрочем, и многих.

– М-м?

– Не каждый понимает, ради чего Лу-ух отдал жизнь.

– Бред какой-то, согласитесь.

– Нет, не соглашусь, – Генрих воздел руки к небу и тоном многомудрого наставника произнес фразу, смакуя каждое её слово: – Не пытайтесь понять и осмыслить поступки тех, чьи жизни лежат в иных плоскостях. Не думайте, что сможете понять замысел кошки или же кусающей её блохи. Не думайте, что вам доступно понимание замыслов Господа или Диавола. Нам, людям, – он говорил медленно, – доступно лишь понимание собственных мыслей, замыслов и реже поступков. И то не всегда.

– Проще говоря, Лу-ух поступил так потому, что поступил?

– Именно. Действие свершилось. Его жизнь стала дровами в костре новой жизни. Человеческой. Сила его жизни разожгла потухший костерок…

– Я понял, – перебил я Генриха. – Но все равно… Глупо.

– Может, да, а может, и нет. Лу-ух прожил многие сотни лет, и, если уж решил поступить именно так, значит, на то были свои, не понятные для нас причины. К тому же Лу-ух дал слово.

– Хорошо. Мне нравится про слово. Редко такое встретишь, чтоб, пообещав, шли до конца.

– Это все, что вы хотели узнать?

– Нет, – ответил я, – далеко не все. И более того – свой вопрос я пока так и не задал.

– Я жду, не томите.

– Как вы вышли на то, что Волдо и есть Ян?

– О! Я рад, что ты спросил! Волкер, я ждал этого вопроса! – Генрих Чайка захлопал в ладоши и чуть было не выпал из седла, но, успев вовремя ухватиться за луку, удержал равновесие. – Глупо бы вышло, упади я в грязь и…

– Лошадиное дерьмо, – я помог ему договорить. – Что вас смущает?

– Не припомню, чтобы кто-то ехал впереди нас.

– Нет, тут вы ошибаетесь, профессор Чайка. Вы еще спали, когда мимо нашего лагеря проехал всадник.

– Я вижу на вашем лице ухмылку. Что вас так радует?

– Я говорил вам о своем деликатном дельце, по которому я еду в Чадск.

– Ох. Тот господин едет с дурными вестями, думая, что вы их уже сообщили?

– Именно, – произнес я. – Именно так, друг мой. Не мне сегодня быть битым. Не мне, а этому подлецу Хеймо. Он же, пес сутулый, поехал поглядеть, как меня будут наказывать.

– А вы хитрый лис.

Но я уже не слушал Чайку и не особо-то глядел на дорогу. Я живописал себе картину, как Йохан въезжает на постоялый двор, в котором остановился господин, имя которого я унесу с собой в могилу, и скажет: «Ну что, братец мой Барт. Поди, уже слыхал о том скандале, что приключился с твоей блудливой женой и сыновьями заморского купца? Ох и стонала она той ночью. Ох и горькие слезы лила на следующее утро». Услыхав это, Бартоломью, скорее всего, опрокинет стол, за которым будет в тот час сидеть, и проломит Йохану череп. Так и будет, но с моим недругом Йоханом, а не со мной. Как говорится, не рой яму ближнему своему…

– То было очень давно, – профессор заговорил, так и не дождавшись моего ответа. – Так же давно, как и события, описанные в историях ведьм из круга Рогатого Пса. Да-да, братец, те далекие годы, те темные времена не то что вписаны, нет, они высечены в истории нашей родины. Я уже говорил тебе о «Природе тьмы». Припоминаешь?

– История о крестьянах, заваливших грот?

– В «Природе тьмы» я наткнулся на предсмертную исповедь одного купца. Кажется Юрек. Он-то и рассказал, что был знаком с Яном Снегирем, и назвал его имя. Вот так все просто. Не возьму в толк, почему никто не натыкался на это прежде, но я не позволил никому опередить себя в исследовании и вырвал ту страницу. Молод я был и глуп… Теперь уж никто не узнает правды.

– Вы потеряли её, – сообразил я. – Но почему не рассказываете о том своим ученикам?

– Рассказываю всякий раз. Другое дело, что слушают меня в последнее время редко.

– Вы хорошо говорите, друг мой, – сказал я. – Вас интересно слушать, а студенты ваши – дураки.

Генрих грустно улыбнулся:

– Вы читали историю о Даме Треф?

– Я слышал о ней.

– Будет время – перечитайте. Будет время – сопоставьте её с летописями. Многое откроется вам, дорогой мой студент. Глядишь – и вас послушают охотнее, нежели меня.

– Обещаю, – ответил я, думая, что вру. – Так и сделаю.

Генрих издал смешок. Не злой, скорее ироничный.

– Вы тоже лентяй, – произнес он. – А между тем какие знания я вам предлагаю! – он махнул рукой и отвернулся.

– А как умер Снегирь? Вы так и не ответили.

Совершенно незаметно для меня мой конь остановился и, протяжно фырча, уставился на стоящих посреди дороги солдат.

– А с чего вы, Волкер, взяли, что он умер?

– Лет-то сколько прошло…

– И что же? Ян живее всех живых.

Я увидел потрепанную временем дозорную башню, мимо которой мне уже доводилось проезжать прежде. Все те же камни, поросшие мхом, все те же штандарты, треплемые осенними ветрами, и все те же угрюмые мужчины в кольчугах и мятых котах, чьи лица видели бритву лишь несколько раз в год, да и то перед великими церковными праздниками.

– Спасибо за то, что составил мне компанию, – произнес профессор Чайка. – Давненько не случалось со мной столь душевной поездки.

– Рад знакомству, – ответил я, не сводя глаз с идущего ко мне солдата. – Я-то думал, что вам нужно в город.

– Ты это мне? – произнес дозорный. – Ежели да, то не заговаривай мне зубы, показывай грамоту и проезжай. Если грамоты не имеешь, – солдат замялся, – можешь подкинуть мне на выпивку, а моим деткам на печеные яблоки, и я сделаю вид, что грамота у тебя имеется.

– Нет, я говорю со своим спутником, – ответил я и, обернувшись назад, дабы обратить внимание заспанного бойца на своего собеседника, увидел лишь уходящую в сторону леса святого Августина дорогу. – Когда он успел уехать? Вот же пройдоха!

– Парни! – закричал часовой. – Парни! Отправляйтесь в город за священником!

– Для чего? – удивился я, глядя то на солдата, то через плечо, стараясь обнаружить скрывшегося за холмами Генриха. – Я не понимаю.

– Ты не первый, кто видит здесь призрака, – ответил боец, вырывая из моих рук грамоту. – Каждую осень такое случается. Однажды… – Боец присмотрелся к печатям, украшавшим пергамент. – Грамота в порядке, можешь проезжать. Однажды и мой тесть видел его, да полно народу.

– Что ты такое говоришь? Какой призрак?

– Самый настоящий. Ограбили тут одного ученого прохиндея. Я от деда эту историю узнал. Ехал, мол, к нам в город один мужик башковитый, да так и не доехал. Ограбили, убили, а тело в лесу скинули. Никто понять не может, что его душа все никак к Господу не отправится. Волындает тут по полям, людей пугает. За священником надо – дорогу освящать. Зло, как говорится, изгонять.

Я молча взял протянутую грамоту и, скатав её в трубочку, спрятал обратно в кожаный футляр.

– Ты не разговаривал с ним? Людям строго-настрого запрещается говорить с мертвыми.

– Нет, – ответил я. – В основном я слушал.

Ржавая Яма

1

Всякий раз, когда по долгу службы я оказывался на севере Гриммштайна, а именно в герцогстве, именуемом Врановым краем, я сталкивался с рядом местных обычаев, суть которых не сразу давалась моему осмыслению, а подчас не давалась и вовсе. Вранов край, дорогой мой друг, – место удивительное, и, ежели у тебя появится охота разузнать о нем больше, настоятельно советую забыть о фолиантах, что хранятся в главной златоградской библиотеке. Я нисколько не умаляю заслуг монахов, трепетно фиксирующих каждое событие в истории нашего дорогого отечества. Прошу лишь помнить о том, что монах – человек избирательный и в вере своей непоколебимый. Ни для кого не секрет, что, будь люди в рясах чуть более снисходительны к прошлому, людям будущего было бы известно значительно большее количество народных песен, поэм, вис и былин, но вышло, как вышло, и все наследие наших предков в одночасье стало ересью, а значит, оказалось недостойным быть запечатленным на пергаменте. Да, друг мой, ежели у тебя появится интерес к истории края Вранов, не раздумывая седлай коня и отправляйся на север.

Говоря о традициях, мне вспомнилась одна история, и ты удивишься, но её я узнал не от своей бабушки. Человек, занимавшийся моим воспитанием, не стал бы рассказывать мне о так называемой Гончей. Оно и к лучшему. То, что я собираюсь тебе рассказать, сам я услышал во Врановом крае, но, как и иные, она относится к историям ведьм круга Рогатого Пса. Действие её разворачивалось во времена жизни уже знакомого тебе Рихтера Крысы, стало быть, во времена, нареченные Темными.

Однажды мой горячо любимый правитель отправил меня со срочным поручением во Врановы земли. Поездка из Златограда была долгой и утомительной, но, поскольку копыта моего рысака стучали о вытоптанную землю торгового тракта, путь оказался легок, а главное, безопасен. Передав послание герцогу Августу Вранову – сыну Дитриха Вранова, и получив ответ, я должен был сменить коня и немедля отправиться обратно в Златоград; так бы я и поступил, но злоключение перечеркнуло все планы твоего покорного слуги.

Ответ герцога я получил лишь вечером и, решив не ломать коню ноги, принял решение задержаться в Гнездовье на одну ночь. Обрадовавшись тому, что в кои-то веки мне представилась возможность выспаться на приличной койке, я решил отметить удачу кружечкой темного пива и, не теряя времени, убыл в корчму «Сизый перепел», что находится на пересечении Скобяной и Чернильной улицы. Публика, собравшаяся в «Перепеле», была веселой, шумной, но безобидной, ибо корчмарь Колман не терпел пьяных мордобоев и при необходимости в компании сыновей мог выбить дурь из каждой буйной головы, потерявшей контроль над нравом. Надо сказать, что время, проведенное в компании мастеровых, торговцев и других горожан, пролетело так же стремительно, как стрела на турнире Святого Хартмута, а потому я покинул корчму уже поздней ночью, пребывая в изрядном хмельном блаженстве.

В час, когда я явил свое великолепие в корчму, на улице было до омерзения душно, и потому, что дышать становилось все труднее и труднее, я сделал вывод – ночью будет гроза и лучше бы мне вернуться под крышу до её начала. Увы, вышло, как вышло. Не видя ни зги, я пошатываясь брел вверх по улице, то и дело поскальзываясь на мокрой брусчатке. Лило, одним словом, как в судный день, и ни о какой надежде просушить к утру вещи не шло и речи. Ты, дорогой мой друг, думаешь, что, говоря о злоключении, я имел в виду подхваченную в ту ночь хворь? Нет, я неспроста заговорил о традициях. Будь я немного трезвее или же слегка внимательнее, я бы узнал о том, что летними ночами, а особенно дождливыми ночами, жители Гнездовья предпочитают сидеть по домам или же встречать рассвет там, где их застала ночь. Мои приятели, с коими я пил пенный нектар, не пытались меня задержать, наоборот, они с погаными ухмылками провожали твоего покорного слугу взглядами. Я полностью признаю свою вину и с тех пор отношусь к традициям и негласным правилам со всем необходимым трепетом.

Не буду затягивать утомившую тебя историю, скажу лишь одно: пробираясь сквозь стену дождя, я вымок настолько, что брел по пустынным улочкам, не различая дороги. Так бы продолжалось и дальше, но, наступив в лужу, я почувствовал острую боль и, громко бранясь, рухнул на брусчатку. Придя в себя, я обнаружил, что угодил в капкан. Представляешь? Я вот не представлял. В тот поздний час я во весь голос вопрошал, каким же надо быть выродком, чтобы совершить подобное коварство. Ливень заглушал мои крики. В свете тусклых фонарей я видел, как лужа подо мной окрашивается в алый цвет.

Волею судеб и проведением Господа я был услышан. Человек в дорогой кожаной куртке склонился надо мной, извлек из-за голенища боевой нож. Страху моему не было предела. Я живо представил, как утром мое бездыханное тело находит какой ни то мальчишка-подмастерье. Я представил крики перепуганных женщин и лицо корчмаря Колмана, который, жуя седые усы, произнесет:

– Гнездовский душегуб вспорол очередную глотку. Нет на злодея управы!

Я представил, как мое тело скидывают в холодную яму, а после мой господин, да хранят ангелы Его Величество, спросит:

– Где гонец Волкер?! Найти бездельника и выпороть!

А советник Вильгельм, будь неладна эта коварная сорока, ехидным голосом ответит:

– Так ведь издохла ваша дворняга.

На мои глаза навернулись слезы, и, представив, как король отвечает Вильгельму: «Лучше дохлый гонец, чем глупый», я взвыл и решил дать сей чудовищной несправедливости решительный бой.

Капли дождя скатывались по приближающемуся лезвию, и времени на раздумья не оставалось. Неистово размахивая руками, я молил о пощаде и призывал Господа снизойти на нашу грешную землю и если не избавить меня от погибели, так хоть даровать мне безболезненную смерть.

– Чего ты разорался, дурной? – спросил мой мучитель и, подняв из воды мою ногу, ножом поддел незамысловатый механизм капкана. – Не дрыгайся.

– Ты не убьешь меня?

– Конечно, нет, – буркнул незнакомец, и капкан, отцепившись от моей ноги, с плеском упал в воду. – Вставай, с тебя пиво.

Теперь мое воображение рисовало иные картины.

– Трус, – сказал и сплюнул корчмарь.

– Дурак, – согласился с ним мой хозяин, да хранят короля ангелы.

– Ужасный гонец, – подытожил довольный Вильгельм.

Лишь по возвращении в «Сизый перепел» мне удалось как следует разглядеть своего спасителя, и ты, дорогой мой друг, едва ли сможешь представить мое удивление. На помощь попавшему в беду человеку пришло само зло, иначе говоря, наемник из артели «Псарня». О да. Я вижу застывшее на твоем лице удивление, невзирая на испортившееся с течением времени зрение. Сейчас, друг мой, я бы воспринял подобную встречу с хладным равнодушием, но тогда я был молод, а слухи о так называемых Псарях все еще блуждали по закоулкам городов Гриммштайна. Я слышал, что артель сия была полностью уничтожена во времена войны с Кальтэхауэрами. Тогда многие вздохнули с облегчением, стоит заметить. Поговаривали, что убийцы работали на короля и потому были под его защитой…

Отъявленный негодяй из воскрешенного цеха отъявленных негодяев выручил меня из беды, попросив за то лишь кружку пива. Наемник осмотрел мою рану и продал твоему покорному слуге какую-то мазь, рецепт которой пожелал сохранить в тайне. Когда наконец моя нога была перевязана, а пивная пена переместилась из кружек на наши усы, у нас завязался разговор. Оба мы смертельно устали от бесконечных перемещений по стране, обоим нам казалось, что денег за наш нелегкий труд мы получаем меньше, нежели хотелось бы. Одним словом, у нас оказалось куда больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Дождь все еще лил, а беседа ладилась. Тогда-то я и спросил, не знает ли мой приятель, почему в залитой водой выбоине меня поджидал капкан. Псарь лишь улыбнулся и, отхлебнув пенного, заметил, что в дождливые летние ночи капканы поджидают добычу чуть ли не в каждой луже Гнездовья. Такова, мол, традиция. Я не стал выпытывать у собеседника подробности, но, будучи стреляным воробьем, я знал, что, если человек надолго замолкает и притом морщит лоб, глядя в одну точку, – значит, он готовится выложить какую-то информацию. Тогда, как, впрочем, и всегда, я оказался прав, и, стоило мне взять еще пива, а к ним сухари и квашеную капусту, мой приятель заговорил:

– Ты, Волкер, когда-нибудь слышал о ведьмах Рогатого Пса? Я говорю о ведьмах, которые перед массовым сожжением успели зафиксировать в достаточно свободной манере все известные им сказочки.

– Да, – без раздумий ответил я. – Моя бабуля воспитывала меня на этих историях.

– Прекрасно, – Псарь отхлебнул пива и принялся за капусту. – Ты сильно удивишься, если узнаешь, что некоторые из них правдивы?

– Ну, это смотря о какой истории идет речь. Если ты хочешь сказать, что история о воющем в старом замке Треф призраке правдива, то я скорее поставлю все свои деньги и буду биться об заклад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.