А. П. Сковородников
Экология русского языка Монография

Предисловие

Ровно четверть века тому назад академик Д. С. Лихачев сказал знаменательные для нашего исследования слова: «Кажется, именно сейчас стал особенно актуальным вопрос о защите русского языка, о его охране. Это в интересах не только русских, но и всех, кто пользуется и будет еще долго пользоваться русским языком наряду со своим родным» (ЛГ. 30.10.1991). В наше время забота о русском языке как о национальном и государственном продолжает быть не менее актуальной, так как в условиях не всегда удачных социальных преобразований и информационной войны увеличилось количество угроз для России и всего Русского мира. Под угрозой оказался и русский язык, который стал одной из мишеней направленной против России холодной войны. Это обстоятельство, а не только исследовательский интерес, стало одной из причин, побудивших меня написать эту книгу, в которой использованы некоторые материалы моих публикаций прежних лет, а также результаты новых поисков и наблюдений.

Основные целеустановки книги – показать остроту общественного заказа на лингвоэкологические исследования и соответствующую социальную практику; сформулировать адекватное этому заказу определение лингвоэкологии как особого междисциплинарного научного направления (а в идеале – научной дисциплины); охарактеризовать в общих чертах его предметную область, выделив наиболее злободневные, с моей точки зрения, проблемы, и наметить некоторые пути их решения. Эти задачи обусловили структуру книги, тематику ее глав и некоторые особенности, на которые считаю нужным обратить внимание читателей.

1. Философия, «работающая» на высоком уровне абстракции и «схватывающая» самую суть вещей, рассматривается мной как одно из методологических оснований лингвоэкологии. Этим объясняется частое обращение к суждениям философов, содержащим продуктивные идеи или подтверждающим правильность тех или иных положений и выводов.

2. Поскольку язык является коллективной собственностью народа-языкотворца, я учитываю мнения не только профессиональных лингвистов, но и непрофессиональных носителей русского языка, озабоченных его судьбой. Множественность и однонаправленность суждений таких людей о языке и определяет то, что обычно называют социальным заказом, а также вектор этого заказа. Этим объясняется значительное количество предъявляемых показательных цитирований.

3. По своей природе лингвоэкология аксиологична, так как главный решаемый ею вопрос: что в языке и речи экологично, а что не экологично. В научном исследовании такая оценочность должна быть объективной, то есть строиться на основе убедительного количества достоверных фактов и логически безупречных аргументов. Я старался последовательно соблюдать это непреложное правило. Но поскольку русский язык – это мой родной язык и речь идет о его судьбе, я не мог быть абсолютно бесстрастным аналитиком изучаемых фактов, что обусловило известную долю допущенной мною публицистичности. Надеюсь, читатель отнесется к этому с пониманием.

Выражаю глубокую благодарность моим уважаемым рецензентам, взявшим на себя труд прочтения моего не малого по объему текста, за конструктивные замечания и полезные советы; благодарю также кафедру русского языка, литературы и речевой коммуникации и руководство Института филологии и языковой коммуникации СФУ за предоставленную мне возможность подготовить и опубликовать мою книгу. Буду признателен всем, кто сочтет целесообразным высказать о ней свое мнение в той или иной форме (skapnat@mail.ru).

А. П. Сковородников

Список сокращений

АиФ – «Аргументы и факты»

АН – «Аргументы недели»

ВС – «Вокруг смеха»

КГ – «Красноярская газета»

КК – «Красноярский комсомолец»

КО – «Книжное обозрение»

КП – «Комсомольская правда»

ЛГ – «Литературная газета»

ЛР – «Литературная Россия»

МК – «Московский комсомолец»

МКК – «Московский комсомолец в Красноярске»

МН – «Московские новости»

НГ – «Новая газета»

НУЖ – «Новая университетская жизнь»

РВ – «Русский Вестник»

РГ – «Российская газета»

РНЛ – «Русская народная линия»

СГ – «Сегодняшняя газета»

СК – «Советская культура»

СР – «Советская Россия»

ТД – «Твой Додыр»

УГ – «Учительская газета»

Глава 1
К философским основаниям понятия и предметной области лингвоэкологии

Везде, где есть язык и есть человек, человек этот не только возвышается или уже возвысился над натиском мира, – но эта свобода от окружающего мира есть вместе с тем свобода по отношению к именам, которыми мы наделяем вещи, о чём говорится в Книге Бытия, сообщающей, что Адам получил от Бога власть давать имена вещам.

Х. Г. Гадамер

Философия, как религия, во все входить должна, и парения ее возвышают, подвигают все отрасли науки. <…> Лучи философии везде; везде она светит или согревает; следовательно, и от академической деятельности отнимать ее не должно.

А. И. Тургенев

1.1. Философия как методологическая база лингвоэкологии

Лингвоэкология, называемая иногда эколингвистикой, – сравнительно молодая область междисциплинарного знания и научного поиска (родоначальником считается американский лингвист Эйнар Хау-ген [Haugen 1972], в России получила развитие в начале 80-х годов), в отношении предмета которой нет единого мнения у ее адептов, на что справедливо указывают многие (см., напр. [Бернацкая 2014; Ильинова 2010; Кравцов 2012; Полухин 2009; Потеряхина 2014; Сковородников 2013а; Соллогуб 2010]).

А. А. Бернацкая в статье «В поисках философии лингвоэкологии» справедливо замечает, что путем обращения к истории философии можно «наметить онтологические и методологические ориентиры формирования философии формирующейся дисциплины “лингвоэкология”» [Бернацкая 2014: 74]. Соглашаясь с этим, полагаем, что для более или менее обоснованного решения такой актуальной задачи, как определение контуров лингвоэкологической предметности и их основного наполнения, представляется целесообразным обратиться к философии, дающей общее видение мира, «на основе которого строятся видения частнонаучного характера как элементы более широкого целого – философского осмысления реальности» [Кохановский 1999: 197]. В своих «Прелюдиях» В. Виндельбанд по этому поводу заметил, что «в основе всех логических форм лежит идея связи частного с общим, зависимости первого от последнего. Все наше познание состоит в соединении наиболее общего с наиболее частным при помощи промежуточных звеньев, создаваемых размышлением» [Виндельбанд 1904: 227–228]. Об этом же говорит и В. В. Розанов: «Будучи цельным мировоззрением, она (философия. – А. С.) может дать созерцание и того частного, что предстоит исследовать, потому что частное всегда отражает в себе целое, имеет нечто аналогичное в своем строении и в своей сущности с этим целым, никогда не может быть чем-то совершенно разнородным с ним» [Розанов 2008а: 131]. Ср.: «Что же касается частных наук, то философский метод, будучи примененным в комплексе с другими методами, способен помогать им в решении сложных, фундаментальных проблем, “участвовать” в их предвидениях. Важное значение имеет участие философии в создании гипотез и теорий» [Алексеев, Панин 1998: 15]. С суждениями ученых Нового времени о роли философии совпадают и мысли древних мыслителей, выражаемые иногда в образной форме: «Те, кто пренебрегает философией, занимаясь частными науками, похожи на женихов Пенелопы, которые, добиваясь ее, совокупляются с ее служанками» (Горгий Леонтинский, 483–375 гг. до н. э.). Ср.: «Но что же может вывести на путь? Ничего, кроме философии» (Марк Аврелий, 121–180 гг.).

Важно также учесть, что мы живем в эпоху всеобщей нестабильности, в том числе расшатанности языковых и нравственно-поведенческих канонов, системы общечеловеческих и национальных ценностей, а в такие периоды «идут интенсивные споры о языке. Причем язык становится объектом не столько лингвистических исследований, сколько философских дискуссий. Споры о языке неизбежно становятся философскими спорами» [Елистратов 1998: 59].

Все сказанное выше делает не только целесообразным, но и неизбежным обращение к философии при решении лингвоэкологических проблем.

Опираться следует прежде всего на так называемую предпосылочную функцию философии, которая понимается как «понятийная, или категориальная, поддержка науки», обеспечение ее «определенными содержательными представлениями, исходными тезисами» [Ушаков 2005: 13].

Таким образом, перед нами стоит задача так прочитать философские тексты, чтобы увидеть в них глазами лингвиста основу для определения статуса лингвоэкологии и обоснования или постановки той или иной лингвоэкологической проблемы.

Полагаем, что выводы о предмете лингвоэкологии, сделанные с опорой на суждения философов, должны быть основаны на так называемой строгой аналогии, которая стремится к тому, «чтобы было схвачено и выражено действительное, а не кажущееся сходство сопоставляемых объектов. <…> Информация о сходстве должна быть того же типа, что и информация, распространяемая на другой объект» [Горский и др. 1991: 13–14]. Другими словами, лингвоэкологическая интерпретация философского текста должна базироваться на принципе онтологического изоморфизма общего и частного.

В этой связи уместно обратить внимание на то, что обращение к философии помогает минимизировать роль субъективного фактора в исследовании, поскольку, как заметил Л. И. Шестов, «убеждения, столь необходимые в повседневной жизни, в философии допустимы лишь условно. Величайшая прерогатива философии – это свобода от убеждений, и без этой свободы вы никогда не проникните в мир сущности» [Шестов 1993: 268].

Заметим также, что под философами мы понимаем не только профессионалов в этой области, но и известных мыслителей вообще, в том числе выдающихся общественных и религиозных деятелей, писателей, ученых и т. д. Так, применительно к России следует иметь в виду, что русская философская мысль выражается часто не только в собственно философских работах, но и в художественных и публицистических текстах. Выдающийся русский философ XX века А. Ф. Лосев пишет об этом так: «Среди русских очень мало философов par excellence: они есть, они гениальны, но зачастую их приходится искать среди фельетонистов, литературных критиков и теоретиков отдельных партий. В связи с этой “живостью” русской философской мысли находится тот факт, что художественная литература является кладезем самобытной русской философии. В прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме» [Лосев 1991: 213–214].

Сходные мысли находим у В. В. Розанова: «И, нам думается, насколько именно литература, а не школа и все школярское, есть деятельно просвещающая сила в нашей стране, – русская “философия” насколько она есть, есть (курсив Розанова. – А. С.) не в магистерских и докторских диссертациях, этом невольном литературном приложении к устному университетскому экзамену, но вот в таких и подобных этим маленьких, бесформенных, но полных “взрывчатости” книжках» [Розанов 2008б: 151]. Ср. с аналогичными суждениями других известных ученых, например, А. С. Панарина [Панарин 2002: 222], Ф. И. Гиренка [Гиренок 2012], В. В. Варавы [Варава 2013].

Для нашего исследования методологически значимой является также мысль М. Минского о том, что метафоры и аналогии «дают нам возможность увидеть какой-либо предмет или идею как бы “в свете” другого предмета или идеи, что позволяет применить знание и опыт, приобретенные в одной области, для решения проблем в другой области» [Минский 1988: 291].

В связи со сказанным нельзя пройти мимо следующих размышлений И. А. Ильина: «Тот, кто желает исследовать познание истины и установить, что есть верное знание предмета, – посвящает себя проблеме очевидности (здесь и далее курсив Ильина. – А. С.) и приступает к теории познания; он должен осуществить и накопить обширный и разносторонний опыт очевидности. <…> Акт очевидности требует от исследователя дара созерцания и притом многообразного созерцания, способности к вчувствованию, глубокого чувства ответственности, исследовательского сомнения и вопрошания, упорной воли к окончательному удостоверению и живой любви к предмету» [Ильин 1994: 500–501]. И далее: «Созерцать значит приблизительно то же самое, что “наблюдать”; но созерцание есть такое наблюдение, которое вчувствуется в самую сущность вещей. Созерцание можно было бы условно охарактеризовать, как “воображение”; но только созерцать – значит взирать интенционально; поэтому созерцание призвано вживаться в образы мира или в объективный состав каждого предмета – ответственно и сосредоточенно» [Там же: 543].

Этот «метод опыта очевидности», постулируемый философом, обязывает лингвоэколога обеспечить количественную достаточность и качественную достоверность собранных для исследования фактов, как и их объективный анализ и оценку с точки зрения приемлемости/неприемлемости этих фактов, явлений и тенденций для языка как такового и языкового сознания его носителя и творца – народа. Последнее обстоятельство обязывает исследователя выработать аксиологические критерии, соответствующие принципам объективности и междисциплинарности (поскольку язык является системой, обслуживающей все аспекты жизни социума). Этот метод опыта очевидности предполагает, что определение лингвоэкологии и ее проблемного поля, как и обоснование актуальности этой проблематики, должны опираться на значительный массив суждений как специалистов-лингвистов, так и представителей других профессий, озабоченных состоянием русского языка и речи. Таких суждений много в лингвистической литературе (см., напр. [Буряковская 2013: 322–323; Караулов 1995: 13–23; Костомаров 2012: 17–18; Васильев 2003: 119–126; Васильев 2010: 20–23; Сиротинина 2006: 5–14; Сиротинина 2011: 54–58; Русский язык и культура речи 2002: 5–12; и т. д.]), причем тревожную оценку состояния культуры русской речи, грозящего ущербностью русскому языку, находим, естественно, и в литературе собственно лингвоэкологического содержания (см., напр. [Савельева 1997; Хазагеров 2013; Юдина 2010; Соллогуб 2010; Ильинова 2010; Никонов, Бианки 2011; Шаховский, Солодовникова 2013 и др.]). Что касается публицистики, то в центральной прессе постоянно появляются статьи и заметки о бедственном положении русского языка и русской литературы. Приведем несколько выдержек из характерных газетных публикаций, подчеркивающих разные аспекты общей проблемы и принадлежащие людям разных профессий: «…Чуткое ухо ученого, да и просто любящего свой язык человека с горечью заметит идущую ныне варваризацию речи, ее огрубление и обеднение, искажение смыслов и значений многих слов (здесь и далее выделено мной. – А. С.)» (ЛГ. 2011. № 36); «Опасность, которую несет в себе глобализация, многократно возрастает при “языковой болезни”, а она, на мой взгляд, в нашем обществе налицо. Основные ее симптомы: низкая культура речи, падение “языкового авторитета”, резкое снижение языковой компетенции. <…> Небрежение нормой начинает носить иногда характер демонстративный, а декларируемая свобода речевого поведения выражается в отказе от каких-либо табу. Ярким (но далеко не единственным) показателем этого является беспримерное расширение зоны употребления обсценной лексики» (ЛГ. 2012. № 6); «Разрушение традиций классического образования, недооценка роли русского языка, русской литературы, русской истории в образовательном процессе <…> несет не только угрозу статусу России как интеллектуального и научного центра мира, но и реально понижает его» (Завтра. 2012. № 24).

«Сейчас идет процесс разрушения единого культурного и языкового пространства (вернее – культурно-языкового, если помнить неразрывную связь языка и культуры), полифония превращается в какофонию, – пишет профессор МГУ им. М. В. Ломоносова В. В. Красных. – Не хочу никого пугать, но если этот процесс завершится, то это приведет к краху страны как единого целого. Как целостного историко-, социо-, культурно-языкового образования, имя которому Россия» (ЛГ. 2012. № 28); «Я 20 лет даю диктанты, но такого никогда не видела, – пишет Анастасия Николаева, доцент кафедры стилистики русского языка факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова. – По сути дела, в этом году мы набрали инопланетян… Это национальная катастрофа!.. ЕГЭ уничтожил наше образование на корню. Это бессовестный обман в национальном масштабе… Дети не понимают написанного друг другом. А это значит, что мы идем к потере адекватной коммуникации, без которой не может существовать общество» (МК. 16.11.2009); «Как заявил глава Комитета Госдумы РФ по делам СНГ и связям с соотечественниками за рубежом Леонид Слуцкий (фракция ЛДПР), “За последние двадцать лет в мире число людей, владеющих русским языком, уменьшилось с 350 до 270 млн человек. Русский язык активно и целенаправленно вытесняется не только из бывших союзных республик с их этнократическими политическими режимами (разумеется, за исключением Республики Беларусь, но это исключение, лишь подтверждающее общее правило) – он активно вытесняется из международной жизни вообще и из российской жизни в частности» (Завтра. 2013. № 16). Журналист Леонид Радзиховский в статье «Геолингвистика» пишет: «Русский язык – основное национальное достояние России. <…> Наша минимальная обязанность – хотя бы не до конца растерять это богатство. Сохранить и передать хоть часть наследства русской культуры внутри страны» [Радзиховский 2008]. Владимир Толстой, советник Президента РФ: «Допущенное наступление на основу национальной идентичности – русский язык – стало, пожалуй, самой большой ошибкой. В результате наши дети говорят на чудовищной смеси жаргона социальных сетей и не вполне нормативной русской лексики. Мы рискуем получить поколение информированных потребителей, лишенных богатства русского языка, неспособных воспринять ничего из мировой и отечественной классической культуры, презирающих и прошлое, и настоящее своей страны и не связывающих с ней свое будущее. Возможно, именно так по чьему-то замыслу должны выглядеть граждане мира, но подлинными гражданами своей страны – России – они при этом точно не станут» [Толстой 2013]. XVIII Всемирный русский народный собор в своем итоговом «Соборном слове», отметив ряд угроз государственному единству России: конструирование квазиэтносов («поморский», «сибирский» и тому подобные), псевдоисторических концептов, раскалывающих русских, противопоставляющих их друг другу; ослабление русского национального сознания, русской идентичности; отсутствие возможностей для полноценного этнокультурного развития русских; табуирование самого слова «русский» в официальной риторике и государственном документообороте; неуместное противопоставление русской национальной и российской общегосударственной идентичности, – призвал преодолеть допущенные ошибки, напомнил о «стратегической значимости русской культуры» и необходимости «всемерной поддержки русского языка как родного для русских людей» (выделено мной. – А. С.) [Соборное слово…].

Наконец, Президент России: «Повторю, забота о русском языке и рост влияния российской культуры – это важнейший социальный и политический вопрос» [Послание Президента… от 26 апреля 2007 г.].

Высказывания подобного рода можно продолжать цитировать, как говорится, до бесконечности. Даже если считать, что в цитированных текстах трагизм ситуации с русским языком несколько преувеличен, социальный заказ на лингвоэкологию очевиден, и он обращен и к лингвистам, и к государственным структурам, и к культурной части общества в целом. А исследователям лингвоэкологической проблематики философия дает общую ориентацию для выполнения этого заказа.

1.2. О предмете и дефиниции лингвоэкологии

У большинства пишущих на лингвоэкологические темы предмет этой формирующейся дисциплины связывается преимущественно с негативными процессами, происходящими в языке и речи, и, соответственно, только с идеей сохранения и защиты языка, а не его творческого развития (см., напр. [Полухин 2009; Кравцов 2012; Потеряхина 2014; Соллогуб 2010; Никонов, Бианки 2011; Бернацкая 2014 и др.]), что, естественно, отражается и в дефинициях лингвоэкологии (см. [Сущенко 2011: 57–60]). Поэтому возникает вопрос: насколько оправданно данное мной ранее такое определение лингвоэкологии, которое включает не только проблематику защиты и сохранения языка, но и его совершенствования и развития [Сковородников 1992, 1996, 2013а]. Для прояснения этого вопроса обратимся к философскому тексту.

Мартин Хайдеггер в книге «На вершинах нигилизма», сочувственно рассуждая о введенных Фридрихом Ницше ценностных понятиях «сохранение» и «возрастание», пишет: «Ницше проясняет: ценности по сущности своей – точки зрения, а потому одновременно всегда и условия сохранения, и условия возрастания. <…> Условием чего же служат ценности в качестве точек зрения, если в одно и то же время они должны обусловливать и сохранение, и возрастание? Сохранение и возрастание характеризуют неотрывные друг от друга основные тяготения жизни. Сущность жизни немыслима без желания роста, возрастания. Сохранение жизни всегда служит возрастанию. Если жизнь ограничивается самосохранением, она деградирует» (выделено мной. – А. С.) [Хайдеггер 1993: 185].

Если это общее суждение о жизни, т. е. бытии, применить к частной сфере бытия – жизни языка, то логично заключить, что предметная область лингвоэкологии должна включать в себя и аспект сохранения, и аспект возрастания, то есть развития, совершенствования.

Не лишним будет обратиться и к «Письму о гуманизме» Мартина Хайдеггера, а именно к его известной метафоре «Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек» [Хайдеггер 1998: 301]. Эту метафору М. Хайдеггера можно развить и вывести такое следствие: обитатель «дома бытия», homo loquens, и прежде всего лингвоэколог, может ограничиваться бережением и охраной своего обиталища, а может, как рачительный хозяин, прилагать усилия к совершенствованию своего дома – языка, разумеется, с учетом специфики его онтологии и закономерностей функционирования.

Идея необходимости не только сохранения, но и развития постулируется философами и для других сфер человеческой деятельности. Так, С. Н. Булгаков в своей «Философии хозяйства» утверждает, что содержанием творческой хозяйственной деятельности человека является «защита и расширение жизни (выделено мной. – А. С.), а постольку и частичное ее воскрешение» [Булгаков 1993:

131–140]. А Э. Фромм в книге «Революция надежды. Избавление от иллюзий», говоря об изучении системы «человек», обращает внимание на то, что «состояние благополучия человека можно объяснить эмпирически и объективно, как и состояние его неблагополучия; условия, способствующие благополучию, можно характеризовать точно так же, как и те, которые ведут к неблагополучию как физическому, так и умственному. <…> Мы должны взять в свои руки контроль над экономическими и социальными системами, а воля человека, направляемая его разумом и желанием быть оптимально активным, должна привести к желаемым результатам» [Фромм 2005: 114–115]. Спрашивается, разве язык не одна из подсистем системы «человек»? И если это так, то разве не имеет отношение к языку идея необходимости контроля за этой подсистемой для ее сохранения и развития? В наиболее обобщенном виде идея сохранения и развития всего сущего выражена в философии общего дела Н. Ф. Федорова в следующих словах: «Природа у нас начинает не только сознавать себя, но и управлять собою; в нас она достигает совершенства или такого состояния, достигнув которого она уже ничего разрушать не будет, а все в эпоху слепоты разрушенное восстановит, воскресит. Природа, враг временный, будет другом вечным, когда в руках сынов человеческих она из слепой, разрушительной силы обратится в воссозидательную. Задача сынов человеческих – восстановление жизни, а не одно устранение смерти (курсив Федорова. – А. С.). В этом – задача верного слуги, задача истинных сынов Бога отцов, Бога Триединого, требующего от Своих сынов подобия Себе, братства или многоединства» [Федоров 1994: 272].

Таким образом, философия, на наш взгляд, склоняет нас к признанию целесообразности включения в целевую и предметную область лингвоэкологии проблематики совершенствования языка и его речевого воплощения, включая изучение и популяризацию языкового творчества.

Такая точка зрения на содержание лингвоэкологии подтверждается и суждениями ученых о предмете и функциях социальной экологии, частью которой, по сути дела, является лингвоэкология. Так, Л. А. Зеленов и его соавторы видят у социальной экологии четыре базовые функции: сохранение природы, восстановление природы, совершенствование природы и защиту человека от пагубного воздействия природных явлений [Зеленов и др. 2008: 374]. Полагаем, что все четыре функции социальной экологии, выделенные данными авторами, органичны для лингвоэкологии и могут и должны найти свое обоснование и практическое воплощение в лингвоэкологических исследованиях.

Мысли философов и социологов подтверждаются суждением авторитетного лингвиста-русиста, доктора филологических наук Л. И. Скворцова, одного из зачинателей лингвоэкологического направления в России: «В беспрерывном своем обновлении и развитии русский язык и обогащается, и обедняется одновременно. В наши дни охрана языка от порчи, искажения, стилистического снижения и усреднения (нивелировки) перерастает в подлинно экологическую проблему – в заботу о формировании и поддержании здоровой, нормально развивающейся “языковой среды обитания”» [Скворцов 1991: 20].

Интересно отметить, что прокламируемые здесь задачи лингво-экологии отчасти совпадают с академическим подходом к языку в самом его зарождении. Так, созданное при Академии наук в 1735 году «Российское собрание» было учреждено «для поощрения и усовершенствования российского языка как в прозе, так и в стихах»; точно так же и «Вольное Российское собрание» было основано в 1771 г. «для исправления и обогащения Российского языка» [Успенский 1981: 12–13].

1.3. О разграничении понятий «экология языка», «экология речи» и «культура речи»

Этот непростой вопрос требует специального обсуждения. Сейчас же выскажу предварительное суждение, которое можно свести к следующему.

Экология языка исследует факты и процессы, негативно или позитивно влияющие на состояние и развитие языка как знаковой системы. Экология речи (или – точнее – экология речевого общения), в отличие от экологии языка, по своему объекту совпадает с культурой речи, понимаемой широко – как проблематика качеств речи, норм и компетенций речевого общения в их совокупности, но отличается от культуры речи аспектно. Если культура речи призвана заниматься данной проблематикой без определения того, к каким последствиям для языковой системы и ее носителей могут привести изучаемые речевые явления, то экология речи рассматривает эти процессы как раз с ориентацией на указанные последствия. Так, например, спор Смердякова и Григория в романе «Братья Карамазовы» можно анализировать с позиций культуры речи как образец демагогического спора с выделением соответствующих речевых тактик и языковых средств (что, кстати говоря, составит отличный тренинг); диалог Смердякова с Марьей Кондратьевной можно рассматривать как образец речевой культуры мещан определенной эпохи с выделением соответствующих языковых признаков этой культуры [Достоевский 1991: 144–148, 251–253]. Однако можно рассмотреть эти фрагменты романа как репрезентацию социальной болезни, получившей название «смердяковщины», которая, в частности, проявляется в отрицании значимости религиозной и национальной идентичности, что, как свидетельствует и наше время, имеет одним из следствий пренебрежительное отношение к родному языку (в данном случае – русскому), доходящее иногда до степени языковой русофобии. А это уже проблема не только экологии речи, но и экологии языкового сознания, а следовательно, и языка.

Или возьмем в сравнении фрагменты философских размышлений о языке и речи. Вот, например, максима 38 из знаменитых «Афоризмов житейской мудрости» А. Шопенгауэра, которая гласит: «Не оспаривай ничьих мнений, – помни, что если бы мы захотели разубедить кого-либо во всех нелепостях, в какие он верит, то можно было бы дожить до Мафусаиловых лет, не добившись этого.

Надо также воздерживаться в разговоре от всех, хотя бы самых доброжелательных, поправок: ибо задеть людей легко, исправить же трудно, если не невозможно.

Когда какой-нибудь нелепый разговор, при котором нам случится присутствовать, начинает раздражать нас, мы должны представить себе, что перед нами разыгрывается комическая сцена между двумя дураками. Это испытаннейшее средство. Кто явился в мире, чтобы серьезно наставлять его в важнейших вопросах, тот может почитать себя счастливым, если ему удастся уйти целым и невредимым» [Шопенгауэр 1993: 337]. Содержание этой максимы А. Шопенгауэра целиком относится к области культуры речи (культуры речевого общения) или, если угодно, к области практической риторики, но не экстраполируется в лингвоэкологический контекст.

Иное дело – воспоминания И. А. Ильина о послереволюционном юморе в Советской России: «Кто из нас не помнит этого неистощимого, отчаянного юмора, которым русские люди пытались преодолеть безумие и лишения первых лет. <…> Из уст в уста передавались хлесткие частушки: ходила по рукам бойкая “поэма”: “Маркс в России”, кончавшаяся тем, что Маркс публично плевал своему огромному памятнику в лицо; и самая смерть обозначалась словами “сыграть в ящик”… Отовсюду подмигивал людям юмор висельника…» [Ильин 1993: 220]. Это наблюдение И. А. Ильина имеет лингвоэкологическую составляющую, так как содержит информацию об изменении в лексико-фразеологическом составе выразительных средств русского языка, причем таком, которое закрепилось в его системе (см., напр., фразеологический оборот «в ящик сыграть» в [Большой словарь… 2004: 753]).

Таким образом, если культура речи сосредоточивает свое внимание на вопросах языковой нормы, оптимальной организации речи, ее коммуникативной эффективности и соответствующих компетенциях языковой личности, то лингвоэкология – на условиях и факторах благоприятного или неблагоприятного существования и развития языка как сложной полифункциональной системы и языкового сознания его носителей.

Основание для включения языкового сознания в компетенцию лингвоэкологии можно усмотреть в философских сочинениях, например, в таком утверждении: «Сознание и язык – две важнейшие составляющие человеческой личности, которые могут быть раскрыты только через познание друг друга, так как одно определяет развитие и существование другого. И все теории языка так или иначе проливают свет на развитие сознания, становление которого происходит в языке и благодаря языку. <…> Изучая воздействие языка на мышление, можно сказать, что как язык вызывается мышлением, так и мышление развивается через язык» [Лобанова Н.И. 2010: 82–84]. Этот аргумент становится еще весомей, если учесть, что главным образом «в языке и благодаря языку» формируется и сохраняется национальная ментальность и представление о национальной идентичности человека. Рассуждения на эту тему можно встретить и в современной российской прессе. Так, отвечая на вопрос корреспондента «Литературной газеты» о связи русского языка с сознанием русского человека, филолог, профессор Е. А. Костин говорит: «…для начала приведу примеры некоторых русских слов, которые во многом передают своеобразие мышления человека русского мира. Описывая, пытаясь понять (осознать) генезис и содержание таких русских слов (суждений/высказываний), как “душа”, “тоска”, “правда”, “истина”, “любовь”, “надежда”, “воля”, “совесть”, “честь”, “грех”, “вина”, “судьба”, “рок”, “жизнь”, “смерть”, “грусть”, “веселье”, “терпение”, “дума”, “святость”, “старец”, “заступник”, “красота”, “странник” и ряда других, понимаешь, что они не только непереводимы в полном объеме и адекватно на другие языки, но и то, что в них имеется содержание, раскрывающее характер ума человека русского языкового сознания, его ментальность» (ЛГ. 2016. № 38).

В последнее время в связи с возникновением эмотивной лингво-экологии, основанной на постулате о «необходимости учета влияния эмоционального слова на здоровье человека посредством установления взаимосвязи между лингвоэкологией и валеологией» [Панченко, Штеба 2013: 5–7] и выделением таких категорий, как «экологичность/неэкологичность мышления», «экологичность/неэкологичность языка», «экологичность/неэкологичность речи», возникло такое ответвление науки о связи лингвистики и экологии, как языковая экология (в терминологии М. Халлидея), которое занимается изучением «эргономического аспекта влияния информационных потоков на здоровье человека <…> при котором языки и тексты рассматриваются с точки зрения их “экологичности” для человека и общества» [Ионова 2011: 190–192]. Суть этого направления можно выразить такими номинациями, как «терапевтическая лингвоэкология» или «лингвовалеология».

1.4. Определение лингвоэкологии и ее предметных рамок

В подавляющем большинстве существующих отечественных исследований в определении понятия «лингвоэкология» (эколингвистика) ключевыми являются слова «озаботиться», «забота», «охрана», «защита», «оздоровление» и под. (см. [Сущенко 2011: 57–60]). Однако, имея в виду, что язык нужно не только охранять, но можно и нужно способствовать его развитию, я в разное время дал несколько дополняющих одна другую дефиниций лингвоэкологии [Сковородников 1992: 110; 1996: 46; 2003: 293–294]. Не отказываясь в принципе от данных определений, но продолжая линию их уточнения, предложу следующее определение: лингвоэкология − это область и направление междисциплинарных исследований языка и речи с экологических позиций, тесно взаимодействующие с рядом лингвистических дисциплин (таких как социолингвистика, этнолингвистика, этнопсихология, психолингвистика, лингвокультурология, юрислингвистика, лингво-конфликтология, политическая лингвистика), а также с философией, политологией, общей историей и историей конкретных народов. Предметом лингвоэкологии является исследование состояния языка как сложной семиотической системы, обусловленное качеством среды его обитания и функционирования, а также языкового сознания его носителей. Соответственно, конечная задача лингвоэкологии – поиск или выработка средств и методов защиты языка, речи и языкового сознания от негативных воздействий, с одной стороны, и источников, методов и средств их обогащения и развития, с другой.

Широкое понимание лигвоэкологии позволяет выделить такое ее «валеологическое» ответвление, как эмотивная лингвоэкология, основная задача которой – изучение влияния языка и речи на физическое и психическое здоровье человека.

Особенностью подхода к фактам языка и речи с позиций лингво-экологии является их социально-экологическая оценка с учетом исторических условий и тенденций развития данного языка, факторов системы и нормы, критериев социокультурного, политико-экономического, этического и эстетического порядка. Здесь необходимо сделать два замечания. Во-первых, неслучайно в определение лингвоэкологии включено понятие «языковое сознание социума». Представляется, что травма языку может быть нанесена только в том случае, если травмировано сознание народа, говорящего на этом языке. Это подтверждается фактами и суждениями специалистов. Так, например, В. С. Елистратов (доктор культурологии, филолог-русист, лексикограф, писатель) пишет: «…А насчет засорения-незасорения отвечу так, как ответил бы любой лингвист: засорить язык нельзя, можно засорить и опошлить свою речь, а затем неизбежно − мозги и сердце. Свои и того, кто тебя слушает» [Елистратов 2012]. Полагаю, что эту мысль в нашем контексте следует дополнить таким образом: «…а засорение и опошление мозгов неизбежно отразятся не только на качестве речи, но и на качестве языка, потому что язык и сознание – взаимообусловленные сущности». Вспомним слова философов: «Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [Маркс, Энгельс 1955: 29]. Ср.: «Человек, живущий в мире, не просто снабжен языком как некоей оснасткой – но на языке основано и в нем выражается то, что для человека вообще есть мир. <…> Язык, в среде которого вырастает человек, определяет вместе с тем его связь с миром и отношение к нему» [Гада-мер 1988: 263]. Следовательно, лингвоэкология с неизбежностью должна заниматься не только сбережением и развитием национального языка, но и сбережением и развитием национального языкового сознания, национальной языковой картины мира. На практике эти идеи соответствуют, в частности, требованиям сохранить в преподавании русского языка и литературы функцию формирования гражданской и национальной идентичности, национального культурного кода, прозвучавшим на заседании Ассоциации учителей русского языка и литературы в Общественной палате РФ 24 июня 2014 года (см. статью Александра Николаева «Литература как доблесть» // ЛГ. 2014. № 27).

Во-вторых, никакая, даже самая совершенная, дефиниция лингвоэкологии не может дать конкретного представления о ее предметной области в силу многоаспектности последней. Поэтому целесообразно дополнить дефиницию лингвоэкологии перечнем хотя бы основных проблем, на решение которых нацелена эта дисциплина. Более или менее полная инвентаризация и классификация этих проблем – задача специального исследования, в том числе перманентного мониторинга, ввиду динамики состояния и развития языка. Не претендуя на решение такой глобальной задачи, перечислим темы и вопросы, которые представляются экологически значимыми авторам привлеченных нами публикаций.

Начну с того, что еще в 1992 году на основе немногочисленной тогда лингвоэкологической литературы и личных наблюдений я выделил ряд «болевых» участков речи/языка, многие из которых не потеряли актуальности. Были затронуты такие вопросы, как забвение семантически ценных слов и фразеологизмов; семантическая ущербность словоупотребления, в некоторых случаях получившая отражение в словарях; синдром заимствований; утрата знаковой целесообразности в сфере аббревиации; проблема идеологических речевых штампов, связанная с мифологизацией общественного сознания; эвфемизация речи как одна из примет тоталитарного общества; производство и «навешивание» политических ярлыков как проявление языковой агрессии; проблема «канцелярита»; распространение сквернословия в публичных сферах речевого общения; технократизм и негуманистичность социальной мысли, порождающие языковой цинизм («лингвоцинизмы»); жаргонизация и вульгаризация речи, поставившие в повестку дня проблему так называемой демократизации языка;

вопрос о реабилитации и реставрации утраченных языковых ценностей в связи с проблемой «языкового расширения», поставленной А. И. Солженицыным [Русский словарь… 1990: 3–6]; исследование творческих механизмов языка и их популяризация [Сковородников 1992: 104–111]. Не возвращаясь в целом к обсуждению перечисленных проблем, считаю необходимым сделать некоторые краткие добавления к этому перечню с учетом «текущего момента» (подробнее некоторые вопросы будут рассмотрены в следующих главах).

1. Оскудение словарного запаса в языковом сознании значительной части русскоговорящих особенно проявляется сейчас в так называемом устаревании некоторых книжных слов и выпадении из лексикона многих (очень многих!) фразеологизмов (проблема лексико-фразеологических лакун).

2. В связи с этим проблема лексико-фразеологической «реанимации», то есть восстановления в качестве функционирующих единиц слов и фразеологизмов, действительно вышедших из употребления даже носителей элитарной речевой культуры, но представляющих определенную семиотическую ценность.

3. Феномен развития идеологической и оценочной амбивалентности в осмыслении и толковании ключевых слов-концептов российского общественно-политического дискурса. В нем функционирует целый набор слов и словосочетаний терминологического типа, содержание которых понимается и оценивается противостоящими идеологическими группами по принципу «наоборот», в противоположных аксиологических планах.

4. Манипулятивное использование общественно-политических терминов, состав которых со временем частично меняется. Проследить устойчивость этого явления можно, обратившись, например, к газетным публикациям последних лет, к текстам радио, телевидения, интернета.

5. Проблема так называемой информационной войны, изучение ее языкового аспекта – одна из задач лингвоэкологии, без решения которой нельзя обеспечить информационную безопасность страны.

6. Проблема полезных и вредных символов и мифов в их языковом выражении, а также проблема именования и переименования исторических и географических объектов.

7. Проблема языковой русофобии, представляющая собой часть русофобии как таковой.

8. Экология русской классической литературы как неотъемлемой части экологии русского языка и национального самосознания.

9. Лингвоэкологический аспект проблемы коммуникативных компетенций и типов речевой культуры.

10. Лингвоэкологически взвешенный подход к решению таких «вечных» вопросов, как иноязычные заимствования и жаргонизация речи.

11. Проблема языкового постмодернизма и конфликт языковой/речевой этики и эстетики.

12. Лексические и фразеологические новации в контексте лингвоэкологических критериев приемлемости/неприемлемости.

13. Место и роль церковнославянского языка в развитии современного русского литературного языка.

14. Языковой пуризм. Языковой модернизм. Языковая мода. Языковое табуирование.

15. Языковые фетиши и языковые ярлыки.

16. Плюсы и минусы эвфемизации речи.

17. Изменения в коннотативных характеристиках социально значимых слов. Пополнение инструментария языковой оценочности.

18. Расширение старых и образование новых синонимических рядов, рост дублетности.

19. Возникновение лексико-семантических фикций (денотативной неполноценности слова).

20. Стилевая и жанровая эклектика и диффузия.

21. Лингвистический цинизм как отражение социального цинизма.

22. Языковой стандарт и языковая экспрессия: динамика соотношения. Развитие системы выразительных средств языка.

23. Проблема становления лингвоэкологической понятийно-терминологической системы.

24. Совершенствование языковой политики государства на основе лингвоэкологических идей.

25. Формирование у граждан России лингвоэкологического мировоззрения. Создание лингвоэкологической концепции преподавания филологических дисциплин в средних и высших учебных заведениях.

Разумеется, представленные выше тезисы не исчерпывают проблематику лингвоэкологии вообще и в применении к современному русскому языку в частности. В публикациях собственно лингвоэкологической тематики, а также в таких, которые имеют то или иное отношение к речевой культуре, можно найти большое количество указаний на проблемы лингвоэкологического свойства, которые отчасти перекликаются с вышеозначенными. Перечислим лаконично те, которые попали в поле нашего зрения при подготовке настоящей главы: создание «охранной службы языка» [Караулов 1995: 20], «переименование этноисторического пространства», «искажение антропонимических традиций», «обрыв традиции речевого этикета», «проблема лингвистического просвещения населения» [Савельева 1997]; отсутствие продуманной и действенной языковой политики [Горбаневский и др. 1999: 11–15]; несовершенство стилистических помет в словарях [Шапошников 1998: 223–232]; языковая личность политического деятеля [Колесов 1999: 154–262]; языковая мода, языковой вкус, «либерализация языка», «расшатывание нормы», «повышенная вариативность языка» [Костомаров 1999: 127–306]; феномен «олбанского языка», «тенденция к диффузным значениям <…> в ущерб “разведению” синонимов», недостатки в лексикографической кодификации норм [Сиротинина 2011: 56–57]; необходимость модификации концепции культуры речи в связи с изменениями языковой концептуализации мира [Шмелев 2011: 92–94]; семейное воспитание языковой личности, связь экологии языка и речи с «экологией духовной культуры, экологией культурно-исторических традиций» [Журавлев 2003: 70–71, 75];

роль лингвоэкологических факторов в преподавании языка [Хроленко 2004: 126]; недостаточность русского речевого этикета [Руделев 2012]; в том числе тенденция к устранению отчества из наименования людей [Формановская 2012: 67–77]; проблема языковой представленности этических ценностей [Этика речевого поведения… 2009]; поиск оптимального баланса между лингвистическим многообразием и языковой интеграцией [Юдина 2010: 215–219]; гламурная стилистика в СМИ [Куницына 2008]; эколингвистические проблемы современного города [Шарифуллин 1997]; «жажда экспрессии» и ее неоднозначные последствия [Солганик 1996]; проблемы идеологизации языка СМИ [Клушина 2008: 98–203]; лингвоэкологическое воспитание личности [Скворцов 1996: 16]; криминализация языка [Кара-Мурза 2012б: 487];

разработка специальной эколингвистической методологии [Полухин 2009]; организация эколингвистического мониторинга [Шамне, Каря-кин 2011]; выявление принципов и условий экологичности общения [Ильинова 2010]; проблема разграничения предметного содержания макроэколингвистики и микроэколингвистики [Потеряхина 2014];

языковые права человека, Интернет как фактор «разрушения естественного лингвистического разнообразия» [Леонтович 1994]; «вопрос о роли эмоциональной составляющей и ее влиянии на экологическую/неэкологическую коммуникацию» и здоровье человека [Панченко 2012; Шаховский 2007]; «речевое убийство», «речевое хулиганство», «речевое воровство», «речевое мошенничество»; «экологический кризис и экологическая катастрофа в сфере языка», исчезновение неконкурентных языков, описание форм языковой интеграции, языковая толерантность, разработка принципов межкультурной коммуникации, изучение энергетического потенциала языка и создаваемых на нем речевых произведений [Ионова 2010]; проблема законотворчества о языке [Васильев 2006].

Перед нами неполный и неструктурированный по какому-либо основанию перечень лингвоэкологических проблем разной степени теоретической и практической значимости. Важная задача лингвоэкологии как «молодой» научной дисциплины – составление по возможности более полного перечня наиболее существенных собственно лингвоэкологических проблем, а также его периодическое обновление в связи с тем, что лингвоэкологическая ситуация со временем изменяется. Таким образом, определение предметной области лингво-экологии – вопрос принципиально не закрытый, а подлежащий постоянной корректировке. Кроме того, этот перечень должен быть структурирован, по крайней мере, по двум основаниям: по степени теоретической значимости и разработанности лингвоэкологических проблем (для ориентации лингвоэкологов-исследователей) и по степени социальной значимости (для лингвоэкологов-практиков: учителей, преподавателей, журналистов и людей других профессий повышенной языковой ответственности).

С проблемой определения предметной сферы лингвоэкологии связан вопрос становления терминологии этой науки, поставленный мной в 1996 году [Сковородников 1996: 46–47]. Он нашел свое развитие в создании пока единственного «Словаря-справочника лингвоэкологических терминов» [Сущенко 2011], в котором, наряду с собственно лингвоэкологическими терминами, содержатся термины из других областей языкознания, а также разные материалы, полезные для людей, озабоченных совершенствованием своей речевой культуры. Очевидно, что словарь собственно лингвоэкологических терминов может быть создан после того, когда будет с достаточной полнотой определено и тематически структурировано предметное поле лингвоэкологии. Предварительные соображения по поводу лингвоэкологической терминологии изложены в последней, 11-й, главе.

Проблема дефинирования лингвоэкологии, определения ее целеполаганий и предметной области связана с вопросом о том, как правильнее назвать эту область исследований. Единства мнений по этому вопросу нет: используют либо термин лингвоэкология, либо термин эколингвистика. Причем одни под этими терминами подразумевают одну и ту же исследовательскую область, другие – разные. Эта терминологическая дилемма и направления современной науки об экологии языка довольно подробно охарактеризованы в ряде публикаций (см., напр. [Бернацкая 2003; Ионова 2010; Курашкина 2016]).

Поэтому, не вдаваясь в подробное рассмотрение этих различий, объясню, почему я не отождествляю эти терминопонятия и предпочитаю использовать в качестве названия формирующейся дисциплины термин лингвоэкология.

Логика здесь такова. Смысловым аналогом термина лингвоэкология является словосочетание экология языка (иногда синонимом последнего выступает языковая экология), смысл которого заключается в том, что речь идет о таком ответвлении (направлении) экологии, объектом изучения которого является язык (ср.: лингвокультурология). По аналогии термин эколингвистика должен был бы обозначать такое ответвление (направление) лингвистики, объектом изучения которого является экология в своем языковом аспекте (ср.: медиалингвистика). Кстати, замечу, что в связи с чрезвычайной важностью экологии для выживания человечества вполне возможно появление такой науки в ближней перспективе. Что касается термина лингвоэкология, то выбор его демонстрирует также уважение к сложившейся в России терминологической традиции, заложенной в 80-х годах прошлого века.

Еще вопрос, на который мне хотелось бы обратить внимание читателей, это вопрос о научной легитимности лингвоэкологии, поскольку она до сих пор находится в состоянии полупризнанности. Это обстоятельство является следствием разного понимания лингвистами сущности языка: «Лингвист, принявший концепцию об имманентной сущности языка или <…> поставивший себе целью описать организацию его внутренней структуры, не станет обращаться к фактам и аргументам внеязыковой сферы, полагая их несущественными для данного типа исследования <…>. Напротив, языковед, рассматривающий свой объект как систему, которая функционирует во времени, в пространстве и в обществе, будет стремиться учесть это взаимодействие и иначе определит существенность фактов и явлений, отбираемых для описания и теоретического осмысления» [Степанов 1988: 55].

Кроме того, существует распространенная точка зрения, рассматривающая язык как саморегулирующуюся и, следовательно, самоочищающуюся систему. Отсюда у лингвистов разные точки зрения на экологическую ситуацию с русским языком, подчас противоречащие одна другой, например: «Для нас сейчас актуально лишь то, что и в разговорном, и в книжном языке много избыточности, устаревающего и новейшего, необходимого и ненужного, прекрасного и отвратительного. <…> Борьба за однозначную, устойчивую норму стала казаться бесперспективной, суетной, кроме разве чисто учебных ситуаций. Коварство вольнолюбиво-освободительных устремлений покушается на объединяющую роль твердого канона конкретных слов, форм и других единиц выражения, который только и способен удержать язык от рыхлости и развала, блюсти историческую преемственность, взаимопонимание, национально-языковое сплочение» [Костомаров 2012: 14–17]. Ср.: «Язык – это самонастраивающаяся система средств (лексических, морфологических, синтаксических, стилистических). Она живет по своим законам, хотя и подвержена непрямому действию внелингвистических факторов. Непрямому – потому что языковая система представляет собой фильтр, причем очень надежный. Его преодолевает только то, что соответствует структуре и законам самого языка, то, что целесообразно с этой точки зрения, а не с позиций нашего вкуса и предпочтений» [Константинова 2014].

Иногда подобного рода противоречивые суждения оказываются в одном и том же тексте. Так, в учебном пособии А. Т. Хроленко и В. Б. Бондалетова «Теория языка» (М.: Флинта: Наука, 2004), в главе 17 «Экология языка» можно прочесть такие суждения: «Сейчас много размышляют о причинах деградации русской речи. Циничное использование языка для пропагандистских целей лишило язык жизни. Именно в официальных письменных текстах наиболее очевидна деградация русского языка» (С. 397); «Русский язык попрежнему “велик и могуч”, его лексический инвентарь, запас выразительных средств и возможностей колоссальны и продолжают расти. Русский язык (выделено авторами цитируемого текста. – А. С.) как коммуникативный феномен не требует никакой защиты – ни юридической, ни моральной. <…> Моральной, филологической, а иногда и юридической защиты требует наша речь» (С. 399); «Защита языка – дело коллективное, национальное, но эффективной она может быть только при условии личной активности каждого носителя языка» (С. 400).

Эти разночтения не отменяют того факта, что в конце концов системные изменения в языке происходят под влиянием изменений в речи, когда последние приобретают массовый и долговременный характер, а состояние речи, в свою очередь, зависит от состояния творящего эту речь социума. В силу всего сказанного выше полагаю, что ситуация с русским языком и русской классической литературой, сложившаяся в современной России, не дает оснований для безмятежного существования филологов-русистов. Думаю также, что количество и уровень имеющихся лингвоэкологических исследований побуждают согласиться с теми, кто считает, что «сегодня о лингвоэко-логическом направлении (“эколингвистике”) можно говорить не в терминах гипотетического будущего времени, как о лакуне в лингвистике, а как о научной отрасли, заявившей свои права на самостоятельное существование и занявшей определенную лингвистическую нишу» [Панченко 2012: 124–125]. Причем соглашусь с тем, что «экологический подход правомерен не только в предельных, критических ситуациях. Он может рассматриваться как необходимая гарантия от возникновения таких ситуаций, когда лингвисту не остается ничего иного, как констатировать гибель языка. <…> Лингвоэкологический подход актуален и в плане языковой прагматики, где имеют место современные проблемы информационной безопасности и языкового насилия» [Шапошников 1998: 226].

В заключение хочу обратить внимание читателей на то, что, рассуждая о состоянии русского языка и перспективах его развития, лингвисты обычно обходят вниманием вопрос о его творце и основном носителе – русском народе, факт угасания которого достаточно очевиден (критическое положение русского народа на протяжении последнего столетия стало предметом обсуждения во многих публикациях. См., напр.: [Сорокин 1994: 418–491; Шафаревич 1991: 503–515, 541–548; Распутин и др. 1993: 27–59; Солженицын 1998; Кара-Мурза 2012б; Орлова 2007: 66–93 и др.]).

Спрашивается, можно ли гарантировать сохранение и успешное развитие русского языка при таком состоянии русского народа? Ясно, что ответ на этот вопрос выходит далеко за пределы лингвистики, но поставить его – не только задача, но и моральный долг лингвистов-русистов. И каким бы ни был ответ на этот вопрос, становится еще более несомненной значимость лингвоэкологических исследований как в теоретическом, так и в практическом отношении, так как эти исследования могут и должны служить базой для формирования научно обоснованной языковой и национальной политики в законодательстве, СМИ, образовании, градостроительстве и т. д.

Некоторые выводы

Подводя итог всему сказанному в этой главе, можно сделать, по крайней мере, такие выводы. Обращение к философским, лингвистическим, публицистическим текстам как источникам лингвоэкологических идей позволяет:

1) определить лингвоэкологию как междисциплинарную науку с доминирующим лингвистическим ядром и такими задачами, как сохранение и развитие языка, языкового сознания и, как следствие, здоровья их носителей;

2) уточнить и расширить предметные рамки лингвоэкологии;

3) обосновать уже найденную наукой лингвоэкологическую проблематику, а также наметить в этой научной дисциплине новые проблемы и аспекты исследования;

4) предложить предварительное решение вопроса о разграничении таких понятий и соответствующих направлений научного поиска, как экология языка, экология речи, культура речи;

5) утвердиться в наличии и актуальности мощного социального заказа на лингвоэкологические исследования.

Завершая главу, замечу, что некоторые исследователи считают, что «важнее оценить практическую полезность и перспективы некоторой теории или модели, чем углубляться в онтологические дебаты относительно ее обоснованности» [Баксанский, Кучер 2004: 54]. С этой мыслью можно согласиться, если речь идет о теории или научном направлении, которые обрели уже статус общепризнанности. Что же касается лингвоэкологии, то ей еще предстоит завершить этап научной легитимизации и определиться в границах своей предметности.

Теперь перейдем к рассмотрению наиболее актуальных частных проблем лингвоэкологического характера с учетом их философского обоснования.

Глава 2
Лексико-фразеологические утраты в языковом сознании носителей современного русского языка и некоторые источники его обогащения

Жизнь упрощается, потому что упрощается самый дух человеческий: история, вся культура становится элементарна <…>. Все слишком глубокое, слишком сложное, слишком нежное и деликатное в идеях, в желаниях, в ощущениях непонятно и трудно стало для человека; и от этого такими усилиями выработанное в истории неудержимо опадает с него.

В. В. Розанов

Если современный человек населяет обедневшие воды рек тучами рыб, то языководство дает право населять новой жизнью, вымершими или несуществующими словами оскудевшие волны языка. Верим, они снова заиграют жизнью, как и в первые дни творения.

Велимир Хлебников

2.1. О неоправданных лексико-фразеологических утратах

Конрад Лоренц обратил внимание на одну из отличительных черт современной цивилизации: «Разрыв традиций. Он наступает, когда достигается критическая точка, за которой младшему поколению больше не удается достигать взаимопонимания со старшим, не говоря уже о культурном отождествлении с ним» [Лоренц 1998: 59]. Этот разрыв с традицией распространяется, естественно, и на язык, на что обратил внимание лингвист, академик РАО, профессор В. Г. Костомаров, сказав, что «уже слышны жалобы старших носителей литературного языка, перестающих понимать младших» [Костомаров 2012: 17]. К этому следует добавить, что и младшее поколение перестает понимать, а следовательно, и наследовать культуру и моральные ценности старших. Это создает непосредственную угрозу национальной безопасности народа в целом: «Устрани общительность, и ты разорвешь единство человеческого рода, на котором покоится жизнь человека» (De benef., IV, 18) [Антология мировой философии].

Ситуация языкового отчуждения поколений возникает не только вследствие появления в речи молодого и среднего поколения большого количества новых слов (в том числе англоязычного происхождения), но и потому, что в силу ряда причин (порочная система образования, потеря культуры чтения, влияние внедряемой по разным каналам массовой культуры потребления, негативная роль рекламы и т. д.) многие слова и фразеологизмы, особенно книжного происхождения, выпали и продолжают выпадать из языкового сознания новых поколений. Этот процесс, в частности, отражается в многочисленных прямых и косвенных высказываниях на эту тему в «перестроечной» и «постперестроечной» прессе. Например: Я рада буду ежемесячно вносить средства на такой счет. По-моему, наши люди откликнутся. Хотя некоторые считают, что благотворительность устарела (здесь и далее выделено мной. – А. С.) (СК. 09.04.1987); Сироты, больные, страждущие… Разве их нет у нас? Мы как-то отучились от милосердия (Там же); Мне хотелось бы вступиться за старое русское слово «благотворительность». <…> С некоторых пор оно незаслуженно стало употребляться лишь с ироническим оттенком (Там же); …Или вот еще пропали понятия чести и греха. То есть их уже давно не было, но сейчас даже не вспоминается, что не было (МН. 20.10.1991); Испоганены и опошлены понятия – гуманизм, социализм, совесть, душа, бог, правда, честь, истина, жалость. И что же – нам от них отказаться навсегда? (ЛР. 14.04.1989); Скромность объявляется комплексом неполноценности, целомудрие – позором. <…> Необходима скорейшая реабилитация таких вековых национальных ценностей, как трудолюбие, совестливость, нестяжательство и любовь к Отечеству (ЛР. 10.06.1994); Кто-то в его присутствии сказал по поводу «путешествия дилетантов»: «Не понимаю, что это за проза». И Юлий ответил: «Ну как вы не понимаете, это же возрожденный жанр милосердия» (выделено автором цитируемого текста. – А. С.). Слово «милосердие» я услышала тогда впервые. До этого лишь читала его в романах ХIХ века» (выделено мной. – А. С.) (КО. 1989. № 16); Еще, кажется, недавно можно было услышать: «Стыдно-то как, господи!», «Со стыда сгореть можно!». Теперь не сгорят, не воспламенятся. <…> Прежде бытовало выражение «совесть заела». Если бы сейчас совесть стала заедать, она бы не счесть скольких сожрала! Но, судя по всему, ожидать этого пока не приходится (выделено автором цитируемого текста. – А. С.) (АиФ. 26.02.2015); Когда-то было в нашем народе удивительное слово – «приголубила»… (Русский Дом. 2014. № 5); Но, размышляя о причинах и следствиях всех этих бед, невольно опять обращаешься к нравственному, а точнее – все более безнравственному состоянию нашего общества. Само слово-то это, нравственность, давно уж почти не звучит у нас в общественном обиходе, и многим, особенно молодым, наверное, кажется абсолютным анахронизмом (выделено мной. – А. С.) (ЛГ. 2015. № 16).

Как видим, в газетах констатируется не только факт забвения многих слов этического содержания, но и делаются попытки объяснить социальные причины этого процесса. Так или иначе, дело дошло до того, что постулат «Любой язык сохраняет от забвения историческую традицию» [Уайтхед 1990: 365] в данном случае дает сбой.

«Бег человечества наперегонки с самим собой, подстегивающий гибельное для нас все ускоряющееся развитие техники, делающий людей слепыми ко всем подлинным ценностям и не оставляющий им времени для подлинной человеческой деятельности – мышления» [Лоренц 1998: 15] создает вакуум этических понятий и соответствующих им слов. О духовном обеднении личности прямо высказываются такие философы, как И. А. Ильин, А. Н. Бердяев: «…Люди Нового времени изощрились в изучении материальной природы и в технических изобретениях и незаметно оказались в состоянии детской беспомощности в вопросах духовного опыта, духовной очевидности и духовных умений» [Ильин 1996: 65]; Технократизм, характерный для нашего времени и обычно сочетающийся с идеологией потребления, порождает односторонность развития человеческой психики с преобладанием прагматического рационального начала над эмоциональным и духовным, то есть здесь мы имеем дело с личностью, деградирующей духовно, ибо «личность есть категория духовная, а не натуралистическая, она принадлежит плану духа, а не плану природы, она образуется прорывом духа в природу» [Бердяев 1994: 296]. Страдает личность человека, коль скоро «… личность есть самость, как она стоит перед лицом высших, духовных, объективно значимых сил и вместе с тем проникнута ими и их представляет» [Франк 1990: 409].

Духовная деградация человека, то есть утрата духовных ценностей, влечет за собой и деградацию так называемой языковой личности. Особенно эта деградация духовности заметна в сфере этических понятий и соответствующей лексики. Зададим себе вопрос: «Когда я последний раз слышал(а) в молодежной (и не только!) среде, сформированной массовой культурой, такие слова, как благоговение, благодать, верность, воздержание, грех и греховность, добродетель, духовность, искупление, кротость, миролюбие, незлобивость, нестяжание, ответственность, откровение, покаяние, почитание, праведность, преображение, раскаяние, святость, сердечность, скромность, служение (в отличие от службы), смирение, совесть, созерцание, созидание, сострадание, умиротворение, целомудрие и т. п.?» Думаю, что ответить положительно на этот вопрос будет очень непросто. А ведь перечисленные слова обозначают ценности национальной (и более того – общехристианской) этической культуры, значимость которой для благополучия социума нельзя переоценить (см. об этом в [Вышеславцев 1931]). Но если «уходят» слова, то уходят и выражаемые ими понятия, а значит, «съеживается» и этическое сознание тех, для кого эти слова перестали существовать.

В данном ракурсе весьма интересны наблюдения доктора философских наук Леонида Когана, опубликованные в разгар «перестройки» (1986 г.): «Нельзя не пожалеть, что сравнительно редко и не во всей своей масштабности, многомерности употребляются теперь в обиходной и литературной практике наряду с понятиями “дух” и “душа” такие производные от них слова и словосочетания, как душевность, задушевность, одухотворенность, великодушие, прямодушие, совестливость, чистосердечность, непосредственность, искренность, откровенность, сокровенность, беззастенчивость, возвышенность (духовная высота), духовная жажда, окрыленность, душевный покой, душевная глубина, душевный порыв, душевное горение. <…> Реже, чем хотелось бы, встречается ныне и гнездо слов, группирующихся вокруг понятия “добро”: доброжелательность, добросердечие, добродушие, добропорядочность, добросовестность, добронравие, добродетель и связанные с ними человеколюбие, милосердие, отзывчивость, участливость, жалость, сострадание, приязнь, признательность, верность, постоянство, деликатность, учтивость, укоризна, стыд (в противоположность бесстыдству), раскаяние, искупление.

<…> Не очень, пожалуй, заметное место занимают понятия доброты и в шкале нравственных ценностей, которыми оперируют профессиональные этики-философы. То же относится к родственной группе слов, восходящих к корню “благо”: благожелательность, благосклонность, благорасположение, благотворность, благодеяние, благодарность, благородство, благоразумие, благовоспитанность, благопристойность, благоговение и др. Редкое использование этих и других близких им слов-значений не только обедняет наше повседневное общение, но и приглушает, обесцвечивает духовно-душевную палитру, возможности нравственного воспитания и самовоспитания» [Коган 1986].

Заметим, кстати, что большая часть вышеприведенных слов по происхождению являются церковнославянскими или образованы по церковнославянской модели с использованием соответствующих «строительных элементов».

Об обеднении словаря современников говорит писатель Андрей Битов: «Слова умирают, слова замирают <…>. Бледнеет словарь с утратой и исчезновением тех подробностей, для которых язык когда-то находил достойные их слова, но еще хуже, если утрачивается сама способность понимать и постигать написанное, когда обедненный язык начинает идти на поводу у им же воспитанного читателя» [Битов 2009: 30].

Иллюстрацией обеднения словаря современников может служить эпизод из жизни, рассказанный заместителем председателя Совета Федерации Вячеславом Штыровым: «Недавно прочел в интернете сетования одной молодой мамаши. Ее сыну – второкласснику – задали выучить отрывок из стихотворения Пушкина “Осень”. Всего восемь строк. Но уже с первой строчки начались проблемы: пришлось объяснять, что такое “очей очарованье”. Дальше – хуже. Непонятными оказались “увяданье”, потом – “багрец”. А во второй строфе таких “непреодолимых” слов стало еще больше. “В их сенях”, “мглой волнистою”, “отдаленные седой зимы угрозы”. Кое-как отрывок выучили. А на следующий день было плановое родительское собрание. Но оно превратилось в бурное осуждение школы, учителей, самой русской литературы. “Как можно такое задавать детям? – кричали наперебой родители. – Это же нереально выучить!”

Учительница, как могла, объясняла родителям, что в стихотворении ничего сложного нет. Все слова можно легко объяснить, к тому же они есть в словаре в конце учебника. А в том, что дети не понимают и не запоминают, не Пушкин виноват.

Это действительно так: не великий поэт виноват, что его не понимают. А кто? В сообщении о переживаниях второклассников и их родителей молодая мамаша пишет: “Пока я сидела на собрании, погуглила тренд”. Вот он и ответ на тревожный вопрос. Сначала отказываемся от родного языка, потом – от отчества, а в конце концов – от Отечества» [Штыров 2013]. В. Штыров справедливо замечает: «Стоит ли удивляться, что в России вырастает поколение, для которого становятся непонятными тексты, написанные Пушкиным, Чеховым, Буниным» [Там же].

Да, язык литературной классики для молодого поколения наших соотечественников стал недоступен, только причина этого не только, а может быть, даже не столько в экспансии английского языка (об иноязычных заимствованиях речь пойдет в следующей главе), сколько в тотальном отлучении молодого (и не только) поколения от национальной культуры в целом, включая литературную классику и ее язык. Последнее проявилось, в частности, в искусственном исключении из культурного оборота Библии и многих литературных произведений православно-христианской направленности.

2.2. О выпадении церковнославянизмов из языкового сознания носителей русского языка

Наиболее заметным является выпадение из языкового сознания молодого поколения библейских образов и символов, воплотившихся во фразеологизмах, крылатых словах и выражениях, которые вошли в русский литературный язык и в плоть наших классических литературных текстов. Между тем А. Ф. Лосев придавал большое значение устойчивым библейским оборотам в культуре русского языка. В уже упоминавшейся статье «Русская философия» он пишет: «Рассудок создает только схемы. Живую связь бытия и его скрытую сущность нельзя постигнуть с их помощью. Только в образах можно достичь истинного познания» [Лосев 1991: 218]. Он обращает наше внимание на Библию как на важнейший источник символов, сочувственно цитируя фрагмент работы В. Ф. Эрна «Сковорода Г. С. Жизнь и учение»: «Символы Библии “открывают” в нашем грубом практическом разуме второй разум, тонкий, созерцательный, окрыленный, глядящий чистым и светлым оком голубицы. Библия поэтому вечно зеленеющее плодоносящее дерево. И плоды этого дерева – тайно образующие символы» [Там же: 219].

На основании результатов устных собеседований со студентами обнаружилось непонимание ими многих библейских цитат, реминисценций и аллюзий, используемых в современных газетах, например, в таких контекстах: …Союз пророчествующей церкви с «нищими духом» против сильных и наглых (ЛГ. 2007. № 47–48); Что же до комедий, то кто сегодня в них «бросит камень»? (ЛГ. 2006. № 49); Получается, Владимир Владимирович применительно к самому Анатолию Борисовичу довел аргументы последнего до абсурда <…>. Вслед за чем и почил в день субботний от трудов праведных, сказав, что это хорошо… (Завтра. 2006. № 34); Много званых, но мало избранных (Завтра. 2007. № 49) – заголовок; В XX веке мы всем народом взошли на Голгофу… (Завтра. 2007. № 42); И все дружненько пытаются налить молодое вино революции в старые мехи прежних представлений об общественном устройстве (Завтра. 2009. № 53). Вопрос, «что есть истина?» применительно к СМИ, поставленный в дискуссии Александром Мелиховым в статье «Спасительные грезы», просто смешон. Он заявляет: «Что выпускает колбасная фабрика, то и есть колбаса». А я говорю вам: Это вряд ли. Он говорит: «Нет объективных законов мышления – есть физиология деятельности мозга». А я говорю вам: привет Бюхнеру и Молешотту. Это ведь они писали, что мозг выделяет мысль так же, как печень выделяет желчь. Мелихов утверждает: «Нет истины, есть иллюзии». <…> А я говорю вам: русские всегда различали правду-истину и правду-справедливость и очень дорожили именно второй (ЛГ. 2007. № 17). Ср. в Нагорной проповеди: Вы слышали, что сказано древним: «не убивай; кто же убьет, подлежит суду». А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду. <…> Вы слышали, что сказано древним: «не прелюбодействуй». А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. <…> Вы слышали, что сказано: «око за око и зуб за зуб». А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую <…> (Евангелие от Матфея, гл. 5).

Оказывается, что в языковом сознании молодого поколения зияет лакуна, что подтверждают данные пилотажного эксперимента, проведенного со студентами первого курса СФУ (в эксперименте участвовали 102 человека в возрасте 17–20 лет). Студентам были даны 20 фразеологизмов-библеизмов, используемых в русской классической и современной художественной и публицистической литературе: петь аллилуйю, аредовы веки, взыскующие града, глас вопиющего в пустыне, каинова печать, альфа и омега, петь Лазаря, бесплодная смоковница, блаженны миротворцы, блудница вавилонская, вавилонский плач, вавилонское столпотворение, бросать камень, валаамова ослица, ветхий Адам (человек), вложить персты в язвы, выпить чашу до дна, идти на голгофу, гробы повапленные, блудный сын – и предложено составить с каждым фразеологизмом осмысленное высказывание (предложение). Результаты эксперимента показаны в табл. 1.

Таблица 1

Как видим, только единицы понимают значения хотя бы половины данных фразеологических выражений и могут их правильно использовать. По пятибалльной системе фразеологическая компетенция студентов, вчерашних школьников, равна 0,17 балла.

С результатом такого эксперимента соотносимы показания фразеологических словарей русского языка, например «Энциклопедического словаря библейских фразеологизмов» К. М. Дубровиной [Дубровина 2010]. Автор этого словаря справедливо замечает, что «судьба библейской фразеологии русского языка довольно драматична. В православно-христианской России изучение Закона Божьего было обязательным во всех русскоязычных учебных заведениях. Поэтому не только высокообразованные, но и просто грамотные люди (например, учившиеся в сельских приходских школах) хорошо знали многие библейские притчи, изречения, афоризмы. Русская интеллигенция была буквально “пропитана” библеизмами, широкое распространение которых в русском языке может быть подтверждено многочисленными примерами из художественных, публицистических и эпистолярных произведений.

Будучи весьма распространенной во всех сферах русской речи до 1917 года, библейская фразеология значительно сократилась в объеме и утратила былую употребительность за годы советской власти, когда Библия находилась под запретом. <…> Естественно, что подавляющее большинство людей, родившихся и живших в советскую эпоху и получивших атеистическое воспитание и образование, не было знакомо с книгами Священного Писания» [Там же: 7–8].

Драматизм ситуации еще и в том, что в так называемое постсоветское время Священное Писание так и не допущено в школу не только в виде Закона Божьего, но и в качестве компонента светского филологического образования хотя бы в рамках программ по изучению русского языка и литературы. Поэтому неудивительно, что в языковом сознании нескольких поколений бо́льшей части нашего народа библейский компонент отсутствует.

Вернемся к показаниям словаря К. М. Дубровиной. Из 538 фразеологических единиц устаревшими признаны 119. Все они иллюстрированы примерами из художественной литературы и публицистики. Для большей показательности мы взяли только те фразеологизмы с пометой «устар.», которые снабжены тремя и более речевыми иллюстрациями из русской художественной литературы и публицистики (в том числе – современной). Таких фразеологизмов 49. Вот примеры некоторых из них:

• Во время о́но [во времена о́ны]: примеры из произведений В. В. Жукова, В. В. Крестовского, М. Ю. Лермонтова, Д. В. Григоровича, П. И. Мельникова-Печерского, Ю. С. Крымова, Н. С. Лескова, А. П. Чехова (два), Ф. М. Достоевского.

• Возвышать [возвысить] голос: примеры из произведений М. Ю. Лермонтова, В. Г. Короленко, Ю. Н. Лебединского, газеты «Сегодня».

• Все в руце Божией: примеры из произведений В. Ф. Тендрякова, Ю. П. Германа, В. С. Шефнера, газеты «Правда».

• Геенна огненная: примеры из произведений П. И. Мельникова-Печерского (два), А. П. Чехова, И. И. Гарина, Ю. П. Германа, В. Еременко, В. Славянина, А. Н. Островского, газет «Трибуна» и «Правда».

• Гроб повапленный [гробы повапленные]: примеры из произведений В. Г. Белинского, Г. И. Успенского, В. И. Ленина, М. Ю. Лермонтова, Н. Карташева, газет «Петербургский Час Пик» и «Итоги».

• Египетская работа [египетский труд]: примеры из произведений С.Т. Аксакова, А. А. Марлинского, А. П. Чехова (два), Ф. А. Абрамова.

• Как птица небесная [Божия]: примеры из произведений М. Ю. Лермонтова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, Н. Д. Телешова, Н. С. Лескова.

• Медь звенящая, кимвал бряцающий [звенящий, звучащий]: примеры из произведений В. Г. Белинского, В. А. Жуковского, М. Е. Салтыкова-Щедрина, А. С. Пушкина, Ив. Иванова, В. В. Ерофеева.

• Ныне отпущаеши: примеры из произведений М. Е. Салтыкова-Щедрина (три), А. И. Герцена, В. В. Маяковского, В. В. Ерофеева.

• Грех тебя [меня, его, ее, нас, вас, их] возьми [побери, дери, подери]: примеры из произведений А. С. Грибоедова, А. Ф. Писемского (два), М. А. Шолохова.

• Раб Божий [раба Божья]: примеры из произведений А. С. Пушкина (два), И. Шульженко, М. Е. Салтыкова-Щедрина, П. А. Вяземского, журнала «Огонек».

• Хамово отродье [племя]: примеры из произведений А. Ф. Писемского, И. С. Тургенева, А. И. Эртеля, А. П. Чехова, А. С. Грибоедова, К. Г. Паустовского.

• Чающие движения воды: примеры из произведений В. Г. Белинского, М. Ю. Лермонтова, А. М. Герцена, М. Е. Салтыкова-Щедрина (два), В. В. Стасова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, А. А. Соколова.

Особенно удивляет отнесение к устаревшим фразеологизма «Ныне отпущаеши», который известен миллионам верующих как начало «Песни Симеона Богоприимца», вошедшей в состав молитв всех основных христианских церквей: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему съ миромъ…». Важно также отметить, что помету «устар.» в этом словаре получают главным образом фразеологизмы, имеющие в своем составе церковнославянскую лексику и/или грамматические формы, а также то, что в состав устаревших фразеологизмов попали такие прецедентные высказывания, как «заповеди блаженства», составляющие суть учения Иисуса Христа: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему [подставь ему] и другую [и левую]; Блаженны миротворцы, <ибо они будут наречены сынами Божиими>; Блаженны нищие духом, <ибо их есть Царство Небесное>» [От Матфея святое… 1991].

Трудно представить, что люди, владеющие полнофункциональной (элитарной) речевой культурой, не знают и не употребляют упомянутых выше фразеологизмов. Скорее всего, помета «устар.» часто (в том числе и в данном случае) является показателем деградации языкового сознания большой (скорее всего – бо́льшей) части русскоязычного социума, а также свидетельством недооценки категории полнофункциональной речевой культуры как ориентира в деле повышения языковой и речевой культуры общества.

Спрашивается, почему такие фразеологизмы считаются устаревшими? В указанном словаре пояснений на этот счет нет. Повидимому, понятие «устаревшей» языковой единицы ориентировано не на высококультурную часть социума, т. е. на представителей полнофункциональной речевой культуры, а на носителей ее низших страт, которые, как пишут В. Е. Гольдин и О. Б. Сиротинина, все «в большей или меньшей степени “ущербны” с точки зрения возможностей полноценного и творческого использования языка» [Гольдин, Сиротинина 1997: 414].

Обнаруженная фразеологическая лакуна в языковом сознании молодежи объясняет одну из причин, почему это поколение не читает классическую литературу: язык этой литературы для нынешнего молодого поколения стал чужим и малопонятным, причем в области не только фразеологии, но и книжной лексики в целом. Об этом свидетельствует следующий эксперимент, в котором участвовало 106 студентов первого курса институтов гуманитарного профиля. Студентам было дано задание составить осмысленные высказывания с десятью словами и выражениями из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (книга 5, глава «Великий инквизитор»): горние силы, пред престолом Божиим, в конце времен, аутодафе (автодафе у Достоевского), небытие, пренебречь хлебом земным для небесного, вытерпеть крест свой, акриды, всемирность соединения людей, антропофагия. Результаты эксперимента отражены в табл. 2.

Всего было получено 285 правильных ответов из 1060 возможных, что составляет 26,9 %. В пересчете на пятибалльную систему – 1,3 балла, что соотносится с результатами первого эксперимента.

Таблица 2

Отметим, что дело не только в языке как таковом; очень много библейских легенд, образов, сюжетов стало основой неисчислимого количества произведений светской европейской культуры: литературы, изобразительного искусства, музыки, – без знания которых не может быть культурного человека.

2.3. О сокращении лексического фонда выражения эмоций

Немаловажное место в общем контексте лингвоэкологии должно принадлежать изучению вербализации эмоций, что также получает философское обоснование: «Часто язык отождествляют с разумом или подлинным источником разума. Но такое определение, как легко заметить, не покрывает все поле. Это pars pro toto; оно предлагает нам часть вместо целого. Ведь наряду с концептуальным языком существует эмоциональный язык, наряду с логическим или научным языком существует язык поэтического воображения» [Кассирер 1988: 30]. Между тем в сфере осмысления и языкового выражения эмоций обнаруживаются существенные пробелы.

По сути дела об этом пишет Конрад Лоренц в статье «Восемь смертных грехов цивилизации» [Лоренц 1998: 59]. Одним из восьми «грехов цивилизации» Лоренц считает «исчезновение всех сильных чувств и аффектов вследствие изнеженности». Он пишет: «Развитие техники и фармакологии порождает возрастающую нетерпимость ко всему, что вызывает малейшее неудовольствие. Тем самым исчезает способность человека переживать радость, которая дается лишь ценой напряженных усилий при преодолении препятствий. Волны страдания и работы, сменяющие друг друга по воле природы, спадают, превращаясь в незаметную зыбь невыносимой скуки» [Там же]. Еще более определенно на эту тему высказывается Эрих Фромм: «Не более и не менее как Чарльз Дарвин предупреждал о тех трагических последствиях, которые может принести человечеству отчужденный, чисто научный интеллект. В автобиографии он писал <…>: “Мне кажется, что мой разум превратился в своеобразную машину, которая из массы данных и связей выбирает лишь общие закономерности… Утрата интереса к искусству – это утрата счастья, от которой страдает, возможно, и интеллект, а уж вне всякого сомнения – моральная сторона личности, ибо ослабляется эмоциональная сторона нашей натуры” (Дарвин 1957. С. 148). Процесс, описанный Дарвином, в наше время происходит в невероятно ускоренном темпе; отрыв интеллекта от сердца наблюдается почти повсеместно» [Фромм 2012: 229].

Свидетельством процесса «дистрофии мира эмоций» у «рыночной личности» может служить, в частности, мини-эксперимент, в котором участвовали в качестве экспертов 20 человек с высшим филологическим образованием – магистранты, аспиранты и молодые преподаватели филологического отделения Института филологии и языковой коммуникации СФУ. Респондентам было предложено 120 слов, обозначающих эмоции и эмоциональные состояния, взятые из монографии Е. П. Ильина «Эмоции и чувства» [Ильин 2001], с заданием распределить эти слова по трем рубрикам: часто употребляемые, редко употребляемые и вовсе не употребляемые – с учетом языковых предпочтений респондентов и их социального и профессионального окружения. При обработке анкет существенными считались только те количественные показатели, которые предъявлены не менее чем 50 % респондентов.

Результат эксперимента таков: 44 слова из 120 (то есть 36,7 %) оценены суммарно как редко употребляемые или не употребляемые вообще. Стилистически эти слова характеризуются следующим образом (с учетом стилистических помет в [Толковый словарь… 2011]). Слов стилистически нейтральных – 31: возгордиться, возненавидеть, добросердечный, кроткий, ликовать, млеть, мука, негодование, неистовствовать, неприязнь, неудовольствие, обожествлять, ожесточение, озлобиться, почтение, превозноситься, предубеждение, преклонение, робеть, разобидеться, рассвирепеть, растрогаться, скорбеть (устаревшим и высоким считается в указанном словаре употребление этого глагола с предложно-именным сочетанием «по комчем»), сокрушаться (считается разговорным употребление этого глагола с союзом «что»), смирение, смягчиться, умиление, упоение, уныние, устыдиться, хандра. Слов с пометой «разг.» – 4: взорваться, жалостливый, обозлиться, расчувствоваться. С пометой «книжн.» – 4: благожелательный, благосклонный, одухотворенный, экстаз. С пометой «высок.» – 2: благоговение, гордыня. С пометой «устар.» – 1: приязнь. Слово «кручиниться» охарактеризовано в словаре как принадлежащее «народной словесности». Слово «эмпатия» в указанном словаре отсутствует и толкуется в терминологических словарях (см., напр. [Большой психологический… 2003: 625; Стариченок 2008: 710]).

Конечно, интерпретировать этот результат как свидетельство того, что эти слова отсутствуют в языковом сознании участников эксперимента, нет достаточных оснований. Тем не менее можно сделать вывод о том, что эти слова и соответствующие им понятия находятся не в актуализированной сфере языкового сознания, а в его пассивной части. Оценка этого факта относится к компетенции экологии речи, однако при длительном существовании этой, по сути, негативной тенденции она может стать предметом экологии языка (о разграничении понятий «экология речи» и «экология языка» см. в Главе 1).

Указание на одну из причин возникновения рассматриваемой проблемы содержится в книге Э. Фромма «Иметь или быть?»: «Высшей целью рыночной личности является полнейшее приспособление к требованиям рынка. Человек этого типа больше не имеет своего эго (курсив Фромма. – А. С.). <…> Ибо он меняет свое я постоянно, исходя из принципа: “Я таков, каким ты хочешь меня купить”. <…> Рыночная личность не умеет любить и ненавидеть. Эти “старомодные” чувства не умещаются в ее структуру, которая функционирует исключительно на рассудочном уровне и поэтому избегает как положительных, так и отрицательных эмоций. <…> Преобладание механического, манипулятивного мышления сопровождается атрофией мира эмоций. Поскольку считается, что чувства не помогают, а скорее препятствуют оптимальному функционированию системы, сфера чувств не развивается и остается на инфантильном уровне. Вследствие этого “рыночная личность” отличается удивительной наивностью в области чувств» (выделено мной. – А. С.) [Фромм 2012: 225–230]. Говорит философия и о том, как важно человечеству сохранить способность к эмоциональным переживаниям, чтобы не превратиться в роботоподобных существ: «Наши эмоции и наши чувства как раз и являются той последней оставшейся в нас территорией человеческого, зияние которого будет свидетельствовать о наступившей ночи мира. Этот скудный остаток человеческого существования хочет забрать у нас ХХI век. Быть романтиком в ХХI веке значит защищать эту территорию вопреки всему фактическому, вопреки логике, полагаясь на силу абсурда» [Гиренок 2013].

Следовательно, логично предположить, что в обществе рыночных личностей, бедных эмоционально, не могут успешно развиваться те сферы и стили языка, в которых органично востребован мир тонких и высоких эмоций, а именно поэзия высокого пафоса и высокие стили и жанры прозы. Что мы и имеем в сегодняшней российской действительности.

Ситуация описанных выше лексико-фразеологических утрат зафиксирована лингвистами-русистами. Так, В. С. Елистратов замечает: «На какое-то время создается ощущение, что общество и нация теряют ценностные и нравственные ориентиры и соответственно язык – ориентацию в поле стилей. “Высокое” и “низкое” легко меняются местами