Усть-Лабинские зарисовки
Людмила Гущина

Виктория Чебанова Дизайнер обложки

© Людмила Гущина, 2019

© Виктория Чебанова, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4496-0197-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

«Писать мемуары – все равно, что показывать свои вставные зубы», – говорил Гейне. Я скорее дам себя распять, чем напишу книгу «Сама о себе». Не раз начинала вести дневник, но всегда уничтожала. Как можно выставлять себя напоказ? Это нескромно и, по-моему, отвратительно.

Ф. Раневская

Меня, как и многих взрослых, не оставляют воспоминания, связанные с детскими годами. Моё беззаботное детство прошло на кубанской земле.

В начальных классах школы нас повели в историко-краеведческий музей. Женщина-экскурсовод, подведя группу ребят к диораме с фигурками питекантропов, подчеркнула, что это далёкие наши предки.

Я была потрясена. Пристально всматриваясь в одинаковые кукольные лица обезьянолюдей, я пыталась понять, который из них мой.

– Вот этот мой! – вдруг сказала подружка Ирка, показывая на явного вожака, которого я уже выбрала. – У него волосы как у меня – рыжие.

Я опешила от такой наглости. Не ожидала, что подруга отнимет у меня моего прапра-.

– Нет, этот мой! Он с палкой! Он вооружён, а значит, казак! – Я не могла, не хотела отдавать своего родственника даже лучшей подруге.

Дома попыталась всё связно рассказать, объяснить маме с бабушкой, отстоять свою точку зрения.

Бабушка сходила со мной в музей, осмотрела диораму, старательно приглядываясь и прищуриваясь. Всю жизнь она обходилась без очков. И сказала: «А нашего немае. Мабуть он в схроне як есаул».

Я была горда и счастлива. Я узнала, я нашла своего далёкого предка. И это осталось моей маленькой детской тайной.

Жизнь – странная, непонятная штука, похожая на картину.

Есть только миг между прошлым и будущим…

Чистый холст, чистое пространство. Это ты пришёл на Землю, ты родился, ты начинаешь свой путь на этой Земле. Возможно, в очередной раз.

Падают листья осеннего сада, в землю ложится зерно.

Что преходяще, а что остаётся – знать никому не дано.

Беглый мазок на холсте безымянном, вязи старинной строка.

Что остаётся, а что преходяще – тайна сия велика.

Это мой обожаемый Юрий Левитанский. В самую точку.

Картина загрунтована – повседневные не запоминающиеся будни. Их много, столько, сколько отпущено каждому Господом.

Жизнь наносит на холст мазки: робкие, несмелые, уверенные, размашистые. Воспоминания приходят в бессонные ночи, когда уже не хочется «считать верблюдов или баранов». В ночи болезни, горя, тревог, ожиданий – воспоминания приходят толпой незваных просителей, независимо от того, хочешь или не хочешь ты этого. Они настойчивы и не всегда доброжелательны и деликатны.

Мазок за мазком, картина окончена. Обсуждена, осуждена, обнародована и спрятана в зависимости от заслуг – у кого-то в музей-мавзолей, у кого-то в запасники, а у кого-то – в сырой подвал.

Бывали в жизни неблаговидные поступки – мои и чужие: предательство друзей, близких, когда ты продавал душу, шёл на сделку с совестью. Бывали у всех, но не каждый осознаёт и сознаётся. Только все предают по-разному: кто-то перешагивает с революционной решимостью, кто-то помалкивает, сжав зубы, а кто-то сводит счёты с жизнью.

Мазок, мазок, и краска высыхает. Полотно закончено.

Казачий быт детскими глазами

В музеях эта экспозиция зовётся казачий быт. Он знаком мне с детства, он в моих воспоминаниях.

Я рисую. За окном – фиолетовый, с налётом седины, виноград с зелёными резными листьями. Я знаю, его зовут «Изабелла». Он покрыт тонкой серебристой паутинкой, а в ней живут маленькие шустрые паучки. Я пока ни одного не поймала, как ни пыталась. И сейчас я рисую портрет паучка. Думаю, получится неплохо. Хотя ни одного паучка я еще не видела вблизи. Виноград заплёл весь двор. Совсем не видно неба, и даже дождь не проходит сквозь густую виноградную крышу.

Папа подарил мне большую коробку цветных карандашей и толстый альбом. Я знаю все цвета, люблю рисовать и обязательно стану известным художником.

Тётушка Валя, папина сестра, принесла новые краски и кисточку. Она сказала, для того, чтобы стать настоящим художником, мне надо научиться писать портреты, а для этого необходимо быть очень наблюдательным человеком. Она сама великолепно вышивает гладью, крестиком. У нас на стенах в каждой комнате висят её вышивки. Все её работы очень яркие, сочные и праздничные. Эти «живые картины» создают красоту в нашем доме.

Маму с братиком положили в больницу. Бабушка была занята на огороде, а тётушка и папа с утра до ночи пропадали на работе. И мне предложили такой вариант, вернее, вариант напрашивался сам собой. Я буду сопровождать папу в рейсах на элеватор, ему как раз надо возить зерно с тока, и у него до сих пор нет напарника. Теперь я – его напарник. А с сентября я начну учиться, но только не в школе, а в детском садике.

И вот мы едем с напарником на грузовике. Меня разбудили рано, я хотела ещё поспать. Жарко. Сиденье очень горячее, хочется пить. Компот в бутылке уже закончился. И всё в кабине пропахло бензином, горячей расплавленной резиной.

Меня совсем разморило. Папа открывает окно в кабине, но только возле себя, чтобы меня не продуло. Вместо прохладного свежего ветерка в кабину врывается раскалённый воздух, но мне уже всё равно. Спать, спать… А машина всё едет и едет, и не видно конца и края этой бесконечной дороге.

Мы делаем уже третью ходку на элеватор. Как я узнала недавно, это такая высокая башня, в которой хранится зерно. Наверное, в башне живёт прекрасная принцесса. Конечно, кто же еще может жить в таком замечательном месте? Только прекрасная принцесса, в ожидании рыцаря, который освободит её из заточения и увезёт в тридевятое королевство. А пока храбрый рыцарь ещё в пути, принцессе ничего больше не остается, кроме как ждать, грустить и охранять зерно.

Как только я вернусь домой, то обязательно нарисую всё, что сегодня увидела. И огромную башню без окон и дверей, и прекрасную принцессу.

Альбом и цветные карандаши остались дома, а в кабине у папы не нашлось даже маленького листочка бумаги. И я вглядываюсь в горизонт, пытаясь запомнить картинку до малейших деталей, чтобы потом ничего не забыть и не упустить. Надо быть очень наблюдательной, чтобы со временем стать известным художником.

Жёлтая-жёлтая степь, синее-синее небо. Голубой воздух звенит и поёт, зеленые деревья призывно машут мне ветвями. А белое лохматое облачко одно в большом небе. Оно улыбается мне с высоты и все больше напоминает воздушную мыльную пену в тазу. Мне очень хочется домой. Подбежать бы к цинковой ванне и окунуться в прохладную воду. Но до дома ещё далеко, и я снова засыпаю.

– Обед! – едва слышно доносится до меня голос папы. – Просыпайся, напарник!

Я вылезла из душной кабины и присела рядом с ним на ватник. Папа развернул узелок. Бабушка собрала в дорогу харчи. Харчи – это наша еда: яйца, хлеб, огурцы, сало, помидоры и лук.

Неожиданно из-за акации показалась подвода. На ней восседал маленький старичок, похожий на сказочного гномика: «А вот и холодная водичка, работнички!»

У гномика нет, наверное, половины зубов. И тётушка сказала бы, что с ним надо серьёзно поработать.

На подводе стоит огромная бочка с деревянной крышечкой, ведро и маленький ковшик. Я беру ковшик, черпаю воду. От холодной воды болят сразу все зубы, трудно дышать. Наверное, зубы выпадут, и я тоже стану гномиком. Но я продолжаю пить, пью и не могу напиться. Потом, оторвавшись от ковшика, обливаю плечи, спину и ноги.

В бочке плавают длинные зелёные нитки бус.

– Папа, а зачем здесь эти бусы? Их потеряла принцесса, а добрый дедушка-гномик спрятал в бочке, чтобы их не украли? – Я вопросительно смотрю на папу.

– Вот выдумщица, – смеётся он. – Это «чёртов орех». Его кидают в бочку, чтобы вода не выплескивалась, когда этот скакун пойдёт рысью. А ты зачем облилась? Водица – студёная криница, близко до больницы. Теперь заболеешь, напарник.

– Дык, и по стерне ходила, смотри, все ноги до колен поцарапала, – погрозил мне пальцем весёлый водовоз. – Тута змеи есть, они мышек-полёвок гоняють. Их комбайны растревожили. А у тебя и платье-то с подпояской, попадёт чего за пазуху, так не вытрясешь ужо.

Мне становится страшно, и я больше не хочу гулять по степи и трясти «ужо».

Лошадь в упряжке машет мне хвостом, а я глотаю слёзы. Я не люблю, когда меня ругают, а лошадь меня жалеет. Лошадь старая, облезлая, вся шкура в пятнах. Вокруг нее роятся мухи. Я плачу еще громче. Теперь мне жалко не только себя, но и лошадь.

– Погоняй слепней, деточка. Заели, проклятые, Лысуху. – Старичок протягивает мне большую колючую ветку акации. На ней красивые гроздья белых цветов. Это кашка, она вкусно пахнет.

Я стучу по спине лошадку. Не больно? Нет, лошадке нравится. Она фыркает и бьёт копытом. Слепни – это, наверное, слепые голодные волки из лесопосадки. Очень злые. А дедушка – добрый. Папа называет его водителем кобылы.

– Да не кобыла это, а мой напарник, – смеётся «водитель», и Лысуха важно кивает головой. Дедушка даёт папе целую кошёлку маленьких пёстрых яичек: «Это Перепёлкины, она не вернулась в гнездо».

– Сегодня по такой жаре мы и перепелов будем выводить в машине! – Папа весело подмигивает старичку. А мне жалко Перепёлкину мать. Придёт в гнездо, а деток нет. И я опять начинаю плакать.

– Внучечка, не плачь, – вздыхает дедушка и гладит меня по голове. – Оплошал я маленько. Это ж специальнаи яйца для еды, – он подмигивает папе. – Перепёлка их в ларьке купила. А пишла сбирать цветы, да и оставила за ненадобностью, тута я на них и набрёл.

Вот это мне нравится. Я вытираю слезы и бегу собирать полевые цветы. Синие васильки, красные маки, белые ромашки. Добавляю в букет жёлтые колосья ячменя с усами, мохнатый сиреневый клевер, лиловую медуницу. Я бегу к машине, а за мной летят пчёлы. Хотят отнять сорванные цветы.

– Извините, пчёлки, – строго говорит папа. – Что с возу упало, то пропало. Букет теперь наш. У вас ещё гречихи да акации много. Варите степной мёд. Ждите в гости!

Так вот кто, оказывается, вкусный мёд варит! А я думала, что его цыгане на базаре делают или тётушка стряпает. Она частенько приносит мне разный мёд в баночках. И липовый, и горный, и цветочный. Белый и жёлтый я люблю, а чёрный горный мед – горький и совсем несъедобный. Но очень полезный и лечебный, как говорит тётушка. Теперь я знаю, что его варят чёрные полезные пчёлы.

Машина увозит меня все дальше от Лысухи. И вот на пригорке снова показалась башня «без окон и без дверей».

– Ну-ка высаживай свой подарочек, – кричит весёлая девушка в платочке. – А то ещё полтонны добавим к весу.

– Вот пересмешница! Шла бы лучше, работала! – ругает её добрая тётенька, подоспевшая к папе на подмогу. – Сиди, дитятко. Намаялась, поди, по жаре да в чаду. Уже пятую ходку делаете. А тебе, Лёшка, и твоей принцессе кавуны привезли, забирай!

Так, значит, принцесса все-таки выйдет из башни, и мы вместе с ней будем есть сладкие арбузы?

Какие они разные, эти арбузы. Есть маленькие, тёмно-зелёные, с малюсенькими чёрными косточками. Даже я могу поднять такой арбуз. А есть огромные светло-зеленые полосатики. Такие арбузы папа берет в руки только по одному.

Долгожданная принцесса к нам так и не вышла. Видно, у нее много дел или она не любит арбузы.

И мы отправились домой, нас с папой очень ждут с работы.

– Принимайте жареную красавицу с жареным букетом! – кричит папа, заходя в хату.

– Да вона уся сожглася, – охает сердобольная бабушка. Меня мажут сметаной и на лоб кладут смоченный ледяной водой платочек.

Я заболела. Поднимается температура, и клонит в сон. Мне снится степь, мышки-полёвки, лошадка Лысуха и Перепёлка в магазине, полном специальных яиц, предназначенных для еды.

– А где тут моя больнушечка? – В комнате появляется тётушка. – Добытчица ты наша, сколько арбузов заработала. На всех хватит! Будем тебя лечить и заберем маму с братиком из больницы домой. Они уже поправились.

Ну, вот мама и братик Вова дома. Температура спала, и я снова рисую. Это мой папа. Его зовут Алексей Андреевич, но все называют его просто Лёша или Лёха. А ещё – «парень из нашего города» и «чубчик кучерявый». Он у меня очень сильный и весёлый. У нас большая семья. Бабушка, мама, братик, тётушка. А ещё овцы, козы, поросята, птица и «анчиболы».

– Ишь, опять анчиболов развели! – так говорит бабушка, когда сердится. Это она про папиных голубей и кроликов.

Мне так хорошо. Бабушка сидит на кухне у окна. В углу под потолком на узорной полочке божница, много икон. Они смотрят строго, укоризненно, не улыбаются, словно следят за нами и осуждают.

– Ликами зачернелись, беда будя, – печально вздыхает бабушка и крестится. В комнате горит лампадка. Кого-то поминают или готовятся к празднику. Приятно пахнет воском и ладаном. Горят тонкие жёлтые свечки. Из-за большой иконы Николы Чудотворца, покровителя всех казаков и нашей семьи, торчат веточки вербы и сухие головки мака.

Я люблю исподволь смотреть на иконы и слушать, как бабушка по вечерам читает им молитвы и рассказывает, как прошел день.

Она такая добрая и маленькая, моя бабушка. Кланяется иконам, крестится. «Да святится имя твоё…» Она долго перечисляет имена всех живых, которые нуждаются в божьей помощи, и ещё дольше – имена умерших, которым тоже надо помочь.

Я тоже молюсь тихо, лежа в кровати.

– Ижеесинанебеси, аминь, – шепчу я и крещусь под одеялом. Я не понимаю, что говорю, хотя бабушка учит меня разным молитвам и я ношу крестик.

Я тоже прошу Боженьку о помощи: «Пусть у нас будет еда, пусть в доме будет тепло, пусть в семье никто не болеет! Но больше всех, Боженька, помоги моей бабушке!»

Корова ударила бабушку копытом по голове, когда та ее доила. И теперь у бабушки постоянно болит голова.

Бабушку зовут Пелагея Тихоновна, но станичники называют её просто – Тиховна.

Она лучшая стряпуха нашей станицы. Её приглашают на свадьбы, юбилеи и другие семейные праздники. Она не любит ходить только на похороны и поминки, но всё равно ходит.

Про мою бабушку говорят, что если Тиховна испекла молодым на свадьбу шишки – это такие булочки для свадьбы, – то они никогда не уйдут друг от друга.

Готовясь стряпать на очередной праздничный стол, она всегда берет с собой парадный фартук да разные травки-приправки: «Ежели дело гарное деется, надоть скупаться, помолитеся да и за дело».

А еще она немного колдунья. Гладит меня по голове и шепчет: «Расти, дитятко. Я тэбе на свадьбу таки гарны шишки спеку, вовек в коханье житии будешь».

Я частенько хожу вместе с бабушкой в церковь. И очень устаю. Идти далеко, стоять долго, в маленькой церкви очень тесно и душно. Вокруг меня одни юбки да дошки. Больше я ничего не вижу. Потом мне дают просвирку. Она невкусная и жёсткая, и бабушка забирает её у меня. Ещё дают выпить из ложки что-то сладкое, похожее на виноградный сок.

– Тело и кровь Христова, пей, дитынька, – шепчут бабушки и пропускают меня вперёд.

Папа запрещает водить меня в церковь, и мы ходим, когда он отправляется в дальний рейс.

Сейчас бабушка прядёт. Одной ногой нажимает на досочку, колесо крутится, а другой успевает качать люльку, похожую на деревянное корыто на дугах.

В люльке спит мой братик Володя. Он недавно родился, ему всего три месяца. Его крепко завернули в моё одеяло. Никаких свободных ручек-ножек. Мне не жалко одеяла. А еще я положила братику в люльку своего клоуна. Игрушек у меня немного, и бабушка делает разных куколок из лоскутков. Они забавные и мягкие. С ними так удобно спать. Их всех зовут «куколя». Бабушка и меня так называет.

В обед мы с бабушкой носим братика к маме на работу, чтобы она его покормила. Это очень далеко. Он ещё сосёт молоко и громко плачет, когда голодный.

Мама работает начальником цеха на пищевом комбинате. Готовит вкусный лимонад, варенье, соки.

Пока она кормит братика, я пою тётенькам-работницам песню про «ландыши – светлого мая привет». Я почему-то всегда пою одну и ту же песню, хотя знаю много: и про рябину кудрявую, и про парней холостых. Мама говорит, что пою я хорошо, только вот медведь мне на ухо наступил.

Тётеньки радуются моему приходу, улыбаются и дают мне яблоко или грушу. А еще – картинки, которые приклеивают на банки и бутылки. Картинки я оставляю себе, а грушу и яблоко забираю домой – братику, вдруг он тоже захочет попробовать.

– Деточка, приходи к нам работать, – в шутку предлагают они мне. – А мама пусть дома посидит с братиком.

Дома с детишками, которые только народились, долго оставаться нельзя. Надо выходить на работу. Раньше маленьких детушек в поле с собой брали, да одних дома оставляли.

– Серденько кровушкой обливалося, на них глядючи. Немного в живых осталося, – вздыхает бабуля. Я плачу, мне жалко бедных детушек.

Бабушка снова прядёт. Из пестрых клубочков она навяжет мне и шапок, и рукавичек, и носков. У неё целых шесть спиц, но она в них не запутывается. А я умею вязать только крючком. Меня научила моя тётушка.

Её зовут Валентина Андреевна. Она врач. Дома делает нам уколы и ставит банки, а на работе лечит всем зубы.

Тётушка работает на эфиромасличном комбинате.

Там много цветов – розы, жасмин, касатики. Растут и деревья. Их называют очень забавно – катальпы. У катальпы такие большие листья, что из них можно смастерить парус для кораблика или сделать шляпу. А из длинных семян-палочек – игрушечные сабли.

Там всегда очень вкусно пахнет. Тётушка говорит, что на комбинате делают из цветов духи. Ей нравится, когда я называю её крёстной любимой мамочкой.

Крёстная мамочка очень красивая. Все зовут её «шамаханская царица», как в сказке «про золотого петушка». Она похожа на цыганку: чёрные волнистые волосы, чёрные глаза, вся такая тонкая, изящная.

Тётушка говорит, что только с хорошими зубами можно стать зубным врачом.

Я люблю, когда она по утрам приходит к нам домой, колотит в ставню и кричит: «Эй, вы, сонные тетери! Отворяйте брату двери!»

Крёстная всегда приносит с собой сладости: горький шоколад без сахара и зелёный яблочный зефир. Мама с папой говорят, что она «шехеризада» и может исполнить любое наше желание.

Тётушка не носит ни серьги, ни бусы для красоты, как цыганки на базаре, но когда мы идём вдвоем по улице, прохожие оборачиваются вслед и цокают языками: «Вай-вай!»

У неё много духов. Особенно я люблю «Красную Москву» в пузырёчке из Кремля и «Красный мак» в жёлтой коробочке с красной кисточкой. Я могу с ними играть, это мои сокровища, и она отдаёт мне пустые флакончики, когда духи заканчиваются.

У мамы другие духи: «Рижская сирень», «Уральские самоцветы». Они пахнут не хуже тетушкиных, и мама тоже не носит серьги. И платья они шьют у одной портнихи – Титовны. Но на тётушке они смотрятся лучше.

Крёстная за шалости меня никогда не ругает, только смеётся и называет «Буля», что значит «цибуля». Это большой толстый белобрысый лук. Я не обижаюсь. Она моя крёстная мама, и ей всё можно.

Моя тётушка недавно вышла замуж. Муж у нее красивый, Григорием звать. А еще с ними живут родители Григория – Манька да Гордей. Я их видела. Они почти не покидают свою комнату и всё время молятся. Бабушка говорит, что они старообрядцы. И Вале надо помочь построить отдельный дом и съехать от них вместе с мужем. Я их боюсь. Они машут на меня руками и кричат: «Тикай, тикай, дивонька, отселя». Я тоже буду помогать маме с папой строить новый дом для Вали и её Григория.

Я люблю, когда бабушка прядёт. Колесо скрипит, веретено крутится. А еще я очень боюсь за бабушку. Мама читала мне сказку про Спящую Красавицу. Она нечаянно укололась веретеном и заснула на долгие годы. И я смотрю, чтобы бабушка не уснула за работой, а то она зевает, потому что рано встаёт, топит печку и готовит на всю семью.

Овечья шерсть такая колючая, вся в репьях да в череде. Потому овец бабушка стрижёт вместе с папой. А козий пух – мягонький, его вычёсывают с козочек мама и тетя. Из шерсти и пуха прядут нити, а потом вяжут на спицах.

Возле печки суетятся крохотные «жёлтые одуванчики» – цыплята. На полу рассыпано пшено, приготовлено блюдце с водой, а сверху перевёрнутый стакан, чтобы пили только по краю. Они ещё маленькие, глупые, могут облиться, простудиться и заболеть.

В углу комнаты стоят ухват, кочерга и совок. Они нужны для нашей печки. Сама печка – красивая, белая, на ней синькой нарисованы цветы «мальвы» или «рожи», как называет их бабушка и её подруги.

Подруги частенько забегают к бабушке в гости. Зовут друг друга «бабочки», «сеструшки» или «кумочки». Бойкие на язык и такие весёлые. Только вот песни поют грустные. И я не всегда понимаю, о чем они, эти песни. Поют и на мамином языке, и на том чудном, на котором говорит бабушка.

На печке в большом горшке булькает тыквенная каша с пшеном. Я не люблю такую кашу, но бабушка сажает в огороде много тыкв. Они вырастают размером с бочку и все, кроме меня, радуются хорошему урожаю – сытая зима будет.

Ещё я не люблю мамалыгу. Это кукурузная каша. Её режут ножом как хлеб. Но взрослые говорят, что она сытная и питательная.

Мне не нравится и бабушкин холодный борщ. Там щавель, крапива и варёное яйцо со сметаной. Его варят по весне, когда появляется первая зелень. Я выбираю из него только яйца.

Папа тоже не любит холодный борщ: «Опять пустохлёб сварили! Зелёные борщи – хоть портянки полощи».

А бабушка всегда с ним спорит: «В горшке не пусто и в брюхе густо».

Я очень люблю настоящий кубанский борщ. Бабуля знает много секретов и учит меня с малолетства.

Лучшее мясо – говядина с чёлушкой! Сельдерей – волшебная приправка, «утеха для желудка», и без неё никак. А ещё корень петрушки, бочковые помидоры, с перцем да с хреном.

– Да смотри, бери не свёклу кацапскую, а бурачок наш, полосатенький, чтобы добела зажарился, – подсказывает бабуля. – Обжаривай на смальце, чтобы свининкой пропахло, всё посытнее будет.

Я киваю головой. Мне и так всегда сытно. Если борщ на хранение, в погребец, то сметану подают отдельно. А если сразу на стол, то кладут в борщ, и горшок на припечек – томиться.

Меня разморило, клонит в сон. В духовке топится молоко. Уже каймак на целый палец. Достать да слизать, но духовка ещё горячая, печка трещит и сыплет искрами, хотя поддувало давно закрыто.

– Вьюшки-то, вьюшки, запамятовала! А ты што молчишь? – вопрошает бабушка.

– Знать бы, что такое «вьюшки». Может, мы съели их уже, вместе с каймаком, – думаю я.

Бабушка делает «варёнку» из топлёного молока. Сверху – вкусный каймак. Мама называет его «варенцом», а папа – кислятиной. Печёт блины-кружевницы. Блинчики получаются очень тонкие, и папа берёт их сразу стопкой: «Визьмишь в руки, маешь вещь».

В доме вкусно пахнет хлебом. Он лежит на полке, за ситцевой занавеской. Бабушка испекла его по утру. К поду прилипли капустные листья, на которые кладут тесто, когда пекут хлеб.

Она достаёт караваи из печи деревянной лопатой и бросает на лавку. Стелет поверх чистый фартук и садится на них. Затем сымает фартук, и булки поднимаются как надутые шарики. А ту, которая остаётся смятой, забирают на двор, кормить живность.

– Бабушка, дай хлебца, – канючу я. – Ну хоть горбушку, хоть мякушку.

– Неча кусочничать. Сбирутся усе, та и зараз сядом вечерять, а то в пузо накидаешь попусту, – добродушно ворчит она. – И то опара поспела.

В большой глиняной макитре «живёт» опара. Иногда она вылезает из макитры и ползёт по стенке. «О, побёгла, горемычная, не дождалася свово часу».

Большое сито летает в бабушкиных руках словно мячик. Она подметает стол птичьим крылышком. Насыпает муку горкой и вбивает туда яйца и сыворотку. «Мучица воздухом напитаться должна, справнее тесто будет».

Пирожков бабушка печёт два ведра: с фасолью, с горохом, с капустой, с картошкой, и с печёнкой. Бабушкины пирожки всегда разной формы, их не перепутаешь. А когда не хватает начинки, смазывает тесто маслом с яичком. Получается вкусная пышка – «лепендик». Лепендики всем нравятся!

Но самая вкусная еда, конечно же, лапшевник. В начале бабушка раскатывает тонкие круги теста. Они сохнут по всей комнате: и на столе, и на кровати. Затем скатывает их и нарезает лапшу. Её варят и запекают в духовке с яйцами и маслом.

А когда папу продувает в кабине за рулем, бабушка готовит пышку по особому рецепту: наливает на нее скипидар и обматывает папину спину. К утру папа становится бодрым и веселым.

А ещё бабуля умеет стряпать «бобышки». Она печёт толстые пышки, затем жарит на сковороде мак, крутит его на мясорубку и разводит мёдом. И в этот «маковый мёд» обмакивает каждую пышку. Папа говорит: «Так вкусно, что ум отъешь!»

На ужин она делает вкусные вареники с разными начинками, а потом обжаривает их на сале.

Я папу, маму и тётушку зову «господа», а бабушку и брата – «товарищи»: «Господа-товарищи, пошли вечерять!»

В сенцах на полатях стоит здоровенный тазик с холодцом. Его варят всегда «на косточках», так вкусно потом их обсасывать.

– Тю, грец вас визьми! И мослы обглодали, як в голодный год, ироды, – ругается бабушка на того неведомого «ирода», который их обглодал. Наверное, это братик или коты.

Котам нельзя жить в хате, их не пускают на порог. И живут они в клетушке в сарае. А если кто и забегает, Тиховна кричит: «Носются як оглашенные и сраму не имут». Наверное, не имут, потому что крутятся всегда под ногами, норовят утащить то, что плохо лежит.

В глиняной макитре с узким горлышком – квас. Горлышко затыкают кукурузным початком. В квас добавляют и виноград-кишмиш, и хрен. Папа зовёт его «горлодёр» и фыркает, когда пьёт. Бабушка тоже пробует и ругается: «Чаво привередничать, не ндравится – не пей, за шиворот лей».

– Ну, разошлась Тиховна, – смеётся папа. – А нам всё по ндраву, да, Люська?

В сенцах – ведро с колодезной водой, накрытое дощечкой. Ковшик. Ящики с салом. Я люблю на него смотреть и нюхать его. Здесь и молодое, свежее, розовое, с прослойками мяса, и старое, желтое. Старое сало пахнет уже не так вкусно, но с хлебцем есть можно.

Бабушка вовремя спохватывается: «Архаровцы, усё утащили! С голодухи не пухнете? На зажарку хочь оставьте, на суп степской».

Это очень вкусный суп. Его варят на полевом стане, на костре, заталкивают травками со старым салом и разбивают туда яички.

Больше степного супа я люблю только «шахматку»: кусок масла жёлтого, кусок масла белого, и так до самой пенки. Эту шахматку папа покупает у старого дедушки, который пасёт своих коров на разных лугах. Он живёт возле самого яра.

Я думаю, что он добрый Дед Мороз. Длинная седая борода, палка в руках. Птицы подлетают к дедушке очень близко, он кормит их прямо из рук. Да и злые пчелы его не кусают.

– Моим бурёнкам, что пчёлкам, разные травки пахучие нужны. Коровки тоже толк понимают, не едят осот да пырей. У меня не балуют. И масло сливочное дают разноцветное да пахучее, – улыбается дедушка.

В сенцах на полу ютятся цыплята-подзимки. У многих уже пробились белые перья. Цыплята проклевали один мешок с пшеницей, и она тонкой струйкой течёт на земляной пол. Самый прыткий, видно, атаман, запрыгнул на бидон с маслом.

Масло бывает разное. Есть льняное, рапсовое и кукурузное. Но самое вкусное – это подсолнечное, «солнечное», как называет его бабушка.

Подсолнечное масло делают из жареных семечек. Тюря – одно из любимых блюд на Кубани. Настоящее лакомство. Кусочки чёрного хлебца надо посолить, подлить воды, а потом и масла. Папа добавляет перец, зелёные стрелки лука и чеснок.

На тюрю берём масло из белого бидона, а другими заправляем «коганец», светильник такой, когда не бывает света.

– Ишь, графья каки, – возмущается бабушка таким расточительством, – а без энтого баловства зубы повыпадають? И хто таку тюрю царскую делае?

Но сама с удовольствием обмазывает мякушкой пустую тарелку. Тот, кто всю жизнь прожил в голоде, умеет ценить еду. На тарелке нельзя ничего оставлять.

Цыплята «дырявят» ещё один мешок, скинув шубу, наброшенную поверх мешка для защиты.

– И полперденчик не помогае, – сокрушается бабушка, поднимая с полу старую шубу.

Теперь посыпалась кукуруза. Я очень не люблю её молоть. Два жернова. Ручка. В ямку насыпаешь зерно, а из-под камня высыпается мука. Пусть склюют хоть весь мешок, не надо будет крутить эту проклятую ручку.

– Ироды, спасу на вас нема! – У бабушки заканчивается терпение.

«Ироды» с перепугу сбиваются в тесную голенастую кучку.

В хату заходит папа. Я узнаю его по запаху. Когда он возвращается из рейса, от него пахнет «Шипром», «Беломором», бензином и машинным маслом.

На сковороде уже шкворчит сало с жареной картошкой, бабушка бьёт туда яйца.

– Десяток бей, – кричит ей папа с порога. – Я голодный! Вечерять, так вечерять!

У папы много друзей. Сегодня он ездил в Чечню к своему другу Шамилю.

– Я привёз «Красную Розу», как ты просила, – папа протянул бабушке сверток, – можно сажать. Шамиль передал.

Я развернула сверток в надежде увидеть розу, но там была только картошка. Папа и бабушка долго смеялись.

А ещё папа частенько навещает в Хатукае дядю Аслана. Его мама посылает нам пироги с овечьим сыром и зеленью, кислую фасоль «туршу» и красивые цветные носки – «джурабы».

Мама уже забрала братика, а я лежу на бабушкиной кровати и жду, когда папа позовёт вечерять. А потом достанет из кармана кулёчек с подушечками. Это конфеты с начинкой из повидла, а бывают и совсем пустые. Без начинки.

И вот я за столом. Наливают взвар. Это настоявшийся компот из сушёных груш и яблок. За целую грушу в компоте у нас с папой идёт самая настоящая война. Папа съедает мою грушу, и я плачу. А он из-за спины, жестом фокусника, достаёт сразу две и отдаёт их мне. Я открываю рот.

– Смалились с дитяткой! – защищает меня бабушка. – Одна шея цыплячья, жиру немае.

Всё готово к ужину, а отец заснул за столом, положив под голову пудовые кулаки. И меня клонит в сон.

– Бабушка, расскажи про старое, – ною я сквозь дрёму.

– Ну, тадыть бачу про Чахлика Невмирущщего да Видмидика Клишиногова, – нараспев произносит бабушка.

Это я люблю. Это про Кощея Бессмертного и про Мишку Косолапова.

Тикают ходики. Бабушка подтягивает гирьки. Котик на часах подмигивает глазками. Спать, спать…

Скоро застучат подводы, зацокают копыта лошадей, станичники поедут на базар.

Завтра – воскресенье, а значит, мама останется дома.

Лениво, сытно, тепло, надёжно, радостно.

Очень надёжно и радостно.

На всю жизнь.

Мой детский сад

Второй день шумит весь город – из детского сада убежали двое мальчишек. Спрятались от воспитателя, пролезли через дыру в заборе и пешком отправились к папе одного из них на работу.

Почему такое стало возможным? Не нравится детский сад, воспитатель? Нет друзей? Или нет такого человека в этом детском саду, к кому хочется бежать ранним утром?

Детский сад, в который меня устроила тётушка, принадлежал богатому комбинату и находился довольно далеко от нашего дома. Тётушка работала на комбинате врачом, и по утрам отводила меня в садик. Нам было по пути, и время для нас пролетало незаметно.

Новый садик меня потряс, если можно так сказать, с первого взгляда. Дом, вернее, дворец, белый, двухэтажный, с огромными колоннами и широкими ступеньками. Я не знаю, в каком архитектурном стиле был построен этот дом и кому он раньше принадлежал, но почему-то сразу подумала, что он остался от «прошлой жизни» и жила в нём царская семья. И к этому огромному чистому крыльцу подъезжали кареты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.