Маргинал с голубыми глазами
Рассказы
Наталия Журавлева

© Наталия Журавлева, 2023

ISBN 978-5-4496-0166-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РАССКАЗЫ

Быдло

Вера Семёновна ловко выкроила из старой кожаной сумки две заплаты. Она поставит их на протёршиеся рукава тоже старого, но ещё вполне добротного велюрового пиджака мужа. Сумку не спасти: ручки сносились до дыр, изящный замочек сломался, а потёртости уже не замаскировать ни фломастером, ни йодом. А вот на заплатки мягкая, хорошо выделанная кожа вполне сгодится!

– Смотри, Петя, какие локти будут на твоём пиджаке! Все обзавидуются! – весело сказала Вера Семёновна и потрясла в воздухе заплатками.

Пётр Иванович оторвался от газеты и грустно взглянул на жену.

– Ну да, ну да, – пробормотал он, – обзавидуются. Кошмар какой-то! На дворе конец двадцатого века, весь мир идёт вперёд семимильными шагами, а мы заплаты на локти из сумок вырезаем! – Он с досадой отбросил газету.

– Вот ты, Верочка! Тебе пятьдесят лет, ты – профессор химии, уважаемый человек, а вынуждена днём торговать в палатке, потому что твою кафедру закрыли, а тебя сократили, а вечером вырезать из сумки заплаты на мой пиджак! Сашенька, жена Аркаши, – учитель, педагог от Бога, – ездит убирать хоромы новоявленных богатеев! Работает уборщицей! – Пётр Иванович вскочил с места, выпрямился и гневно погрозил кому-то пальцем.

– Ни работы приличной, ни денег! – продолжал обличать он. – Куда мы катимся?! Инфляция сумасшедшая, в магазинах ценники в у.е.! – он безнадёжно махнул рукой и опустился в кресло.

Вера Семёновна отложила в сторону пиджак, подошла к мужу и обняла его сзади.

– Ну что ты горячишься? Да, работаем не по специальности. Но ключевое слово здесь – работаем! А Сашенька, кстати, уже не ездит на вызовы, она на телефоне, заказы принимает. Высшее образование свою роль сыграло! – Вера Семёновна усмехнулась и погладила мужа по плечу.

– Ничего, Петенька! Всё будет хорошо! Ты скоро работу закончишь, деньги получишь. Большие деньги! 2000 долларов, это же какие деньги, Петенька! Сыну поможем… А там, глядишь, молва о тебе пойдёт, приглашать начнут. Выкрутимся!

Пётр Иванович горько усмехнулся:

– Молва… Раньше известность была, на весь Советский Союз, а теперь молва… Стыдно мне, Верочка. Я, мастер-краснодеревщик высочайшей квалификации, реставратор, работавший почти во всех музеях страны, – и делаю пол «новому русскому», безграмотному мужику с бычьей шеей – господину Бабенко! И какой пол! Паркет из десяти – именно десяти, ни больше ни меньше! – ценных пород дерева, с инкрустацией! Вот скажи мне, – повернулся он к жене, – скажи, как ты думаешь, зачем этому элементу такой пол?

Вера Семёновна пожала плечами.

– Не знаю, – улыбнулась она, – наверное, в красоте жить хочет, как в музее!

– В красоте! В музее! Да он в музее ни разу в жизни не был! – фыркнул Пётр Иванович. – Нет, дорогая, он хочет утереть нос Антохе, Коляну и Серому, таким же, прости меня, быкам. На Новый год пригласить компанию, и чтобы все «сдохли от зависти»! – Пётр Иванович обессиленно замолчал.

– Ну и что, Петенька, – спокойно сказала Вера Семёновна. – Ну и что. Пусть себе развлекается. А у тебя зато работа есть. Скоро закончишь заказ и свои деньги получишь! Об этом думать надо. И, кстати, не забудь дать ему визитку организации, где Сашенька работает. За полом-то уход потребуется!

– Фирмы, Верочка, фирмы, а не организации! Учись говорить правильно! – хохотнул Пётр Иванович.

– Да бог с ней, с этой фирмой! Пойдём чай пить, милый. Я печенье овсяное сегодня купила.

И Вера Семёновна лёгкой походкой направилась на кухню. Муж с удовольствием посмотрел ей вслед. Его Верочке никто никогда не даёт её возраста! Невысокая, но удивительно пропорциональная, стройная, с белокурыми вьющимися волосами, она выглядела лет на сорок, не больше. А её белозубая улыбка и большущие серые глаза могли свести с ума любого мужчину! Пётр Иванович слегка ревновал свою жену… да ко всем! Он-то вовсе не красавец, нет. Хоть и вышел ростом, да фигура какая-то угловатая, нескладная. Волосы совсем седые, благо, хоть не поредели, а то хорош бы он был с плешью-то! И выглядел он на свои пятьдесят три, и ни днём меньше. Ну, красавец-не красавец, а серебряную свадьбу с любимой женой отметил! Пётр Иванович потёр нос и, улыбаясь, пошёл на кухню пить чай с овсяным печеньем.

Утром за ним заехал друг и коллега Аркадий, Аркаша, как ласково называла его Верочка. Аркаша был на одиннадцать лет моложе Петра, но разница в возрасте не мешала им крепко дружить ещё со времён совместной работы в реставрационной мастерской, куда юный Аркадий пришёл после института и попал под начало Петра Ивановича. Тот быстро рассмотрел в симпатичном широкоплечем брюнете с карими выразительными глазами большой талант реставратора и взял его под свою опеку. Так и подружились, а когда Аркадий женился, стали дружить семьями. И сейчас, в трудные времена, Аркадий и Пётр держались друг друга и все редкие заказы выполняли вместе, честно деля пополам заработанное.

Аркадий приехал на видавшей виды «шестёрке» – машине верной и трудолюбивой. По утреннему городу до работы добрались быстро: октябрь стоял тёплый и сухой, дороги были чистые, а яркая и радостная красота золотой осени соответствовала их настроению: сегодня они сдавали готовую работу заказчику. Ни Аркадий, ни Пётр Иванович дома об этом не говорили, им хотелось сделать жёнам сюрприз: явиться вечером и выложить на стол долгожданные, честно заработанные две тысячи долларов. Каждый по две тысячи!

Деньги большие, но и работали они за эти деньги больше двух месяцев!

Аркадий и Пётр вошли в подъезд семиэтажной «сталинки», поднялись на третий этаж и открыли дверь в огромную квартиру, которая получилась из объединённых соседних «двушки» и «трёшки»*. Здесь, в тридцатиметровом холле жилища «нового русского», они и делали паркетный пол. Делали-делали и наконец-то сделали! Мастера застыли на пороге, придирчиво и восхищённо разглядывая чудо, сотворенное собственными руками. Под их ногами расстилался настоящий ковёр, изысканно и утончённо выполненный из десяти разных ценных древесных пород. В центре, где требуется наибольшая твёрдость дерева, паркет набирался из необычной, крепкой древесины пурпурно-розового и фиолетового бразильского амаранта, из прочной бразильской вишни, сияющей оттенками от оранжево-коричневого до красновато-коричневого с белой, серой и розовато-коричневой заболонью.* Весёлый жёлтый цвет обеспечивал стойкий и твёрдый ироко из Африки, соседствующий в рисунке с желтоватой оливой с пёстрой, мраморной текстурой. Желтизну оттеняли детали рисунка, выполненные из мербау – малайзийского дерева светло-коричневого оттенка и и индонезийского палисандра с древесиной редкого красно-коричневого тона

Не забыты были и родные отечественные породы дерева. В паркетный ковёр гармонично вписались и белая древесина клёна, и прочный дымчатый бук, и розовая груша. Не обошлось, конечно же, без дуба с его неповторимо красивой текстурой, пригодилась и своя, российская, желтовато-розоватая вишня… Все эти деревянные детали, тщательно подобранные по прочности, текстуре, совмещаемости и оттенкам, и составляли великолепный, полностью готовый паркетный ковёр, дважды пропитанный шелковистым маслом, и сияющий теперь в свете роскошной хрустальной люстры под трёхметровым потолком.

– Ох, и красота же, Аркаша! – восторженно проговорил Пётр Иванович, подталкивая друга в бок. – И мы с тобой – создатели этой красоты! А помнишь, как мы отговаривали этого… заказчика от бамбукового паркета!

– Помню! – засмеялся Аркадий. – Кто-то ему нашептал, что бамбук – это круче крутого! И поди докажи, что бамбук – не дерево, и через пять-семь лет в копеечку влетит его реставрация!

– Можно подумать, этот пол ему по дешёвке достался, – усмехнулся Пётр Иванович, – за копейки. Страшно представить, в какие деньжищи материал обошёлся!

– А то ты не знаешь, Петя, в какие! Из нашей мастерской деревяшки-то! Почти всё скупил, бандюган…

– Да ладно тебе, Аркаша. Ну бандюган. Ну ворует металл, за границу гонит. А кто в наше время не ворует, если есть возможность что-то украсть?! Да что мы опять об этом! Давай лучше переобувайся, и ещё раз всё проверим, все стыки посмотрим, попрыгаем-потопаем, пока… работодатель не пришёл.

Последняя тщательная проверка пола подходила к концу, когда дверь открылась, и на пороге возник хозяин квартиры – невысокий, плотно сбитый, почти квадратный тридцатилетний мужчина с маленькими острыми глазками и наголо обритой головой.

– Ну, что, работяги-доходяги, готов мой пол? – весело гаркнул он вместо приветствия. – Надеюсь, брак не гоните, а то бошки-то поотрываю и в ваше же ведро с гайками засуну!

И он оглушительно захохотал над своей шуткой, подразумевая под «ведром с гайками» «Жигули» Аркадия.

– Паркет готов, Виктор Николаевич, – сухо ответил Пётр, внутренне поморщившись, – посмотрите сами: всё в порядке.

– Да уж вижу, не слепой! – гоготнул Виктор Николаевич. – Знатная работа, клёвый пол сбацали! Я так пацанам и сказал: Витёк знает, кого нанимать! Мои мастеровые лучшие, ложили пол в самом Эрмитаже… ведь ложили, верно?

– Да, – сдержанно подтвердил Аркадий. – Было дело, работали мы в Эрмитаже на реставрации.

– Вот я и говорю! – обрадовался Витёк. – Ну, значицца, всё в ажуре, так?

– Так, Виктор Николаевич, – ещё раз уверил заказчика Пётр. – Позвольте, я вам визитку фирмы дам, где хорошо умеют за паркетом ухаживать.

И Пётр протянул довольному хозяину квартиры визитку фирмы, где работала жена Аркадия.

– Ну-ну, давай!

Визитка утонула в широкой короткопалой ладони.

– А теперь, доходяги-работяги, держите баксики! – и Витёк вручил Петру доллары.

– Но… здесь только две тысячи, Виктор Николаевич, – недоуменно проговорил Пётр Иванович, пересчитав деньги. – Мы же договаривались на две тысячи каждому!

– Договаривались. А я решил по-другому!

– Но почему?! – возмущенно воскликнул Аркадий. – Разве мы плохо выполнили свою работу?!

– Классно выполнили, не спорю! – расплылся в широкой ухмылке Витёк. – Но кто вы есть? Наемная сила, быдло! – Его взгляд из наигранно-добродушного стал жёстким и презрительным.

– Быдло! – со вкусом повторил он понравившееся слово. – А быдло не может и не должно получать так много!

…Вера Семёновна с тревогой поглядывала на часы: скоро уже десять вечера, а Пети всё нет! Аркадия тоже не было дома – Сашенька только что звонила, волновалась. Вера, как могла, её успокоила, но собственную тревогу было не унять. В голову лезли самые мрачные мысли: они попали в аварию! у Пети случился инфаркт! их ограбили!.. Совсем изведя себя подобными предположениями, она пошла на кухню заварить себе чаю, и в это время раздался странный, прерывистый звонок в дверь.

– Милиция! Случилось страшное! – похолодела Вера Семёновна и дрожащими руками отперла замок. За дверью стоял… едва стоял! совершенно пьяный Аркадий, с трудом удерживая повисшего на нём Петра.

– Вот, Верочка… мы дойст… дафст… до-ста-ви-лисссь… – заплетающимся языком выговорил он и опасно покачнулся. Остолбеневшая Вера Семёновна очнулась и начала действовать. Через сорок минут раздетые друзья крепко спали на широкой кровати, с каждой стороны которой были предусмотрительно поставлены эмалированные тазики, а Вера Семёновна торопливо набирала номер Сашеньки. Ещё через полчаса та уже звонила в дверь.

– И вот, понимаешь, Саша, он им заявляет, вы, мол, быдло, и больших денег не достойны! И заплатил только половину… А наши герои от обиды пошли и нарезались. Во всяком случае, я Аркашу так поняла. Мой-то удалец только мычать мог…

Женщина устало замолчала. Сашенька тихо плакала. Вера Семёновна с жалостью смотрела на подругу. Она хорошо знала, как рассчитывала Саша на эти деньги! Да и она, что греха таить, уже планы строила… Но знала Вера и другое: плакала Аркашина жена вовсе не из-за денег. Обида и оскорбление вызвали эти слёзы! Она и сама не смогла удержаться и всплакнула, пока ждала Сашеньку. А теперь в её душе поднималась злость! Злость на распоясавшегося хама и желание отомстить.

– А Петя ещё хотел подарить ему косметику для паркета из своих запасов! – всхлипнула Саша. – Хорошо, Аркадий отговорил! Нечего, мол, разбазаривать, лучше продать…

– Лучше-то лучше, только – кому? – вздохнула Вера, окидывая взглядом эмульсии, спреи, лаки и масла для паркета, выстроившиеся на большой полке возле двери. – Хотя… Ну-ка, прекращай реветь! Давай ставь чайник, доставай печенье. А я конфеты принесу, на Новый год припасла… Бабенко, значит… Шевелись, подруга! Надо кое-что обсудить!

Саша послушно вытерла слёзы, поднялась и засуетилась у плиты. Своей высокой и тонкой, к сорока годам сохранившей гибкость фигурой, она больше походила на балерину, нежели на строгую учительницу математики. А нежная белая кожа лица, зелёные глаза и пушистые русые волосы придавали её облику такое очарование, что даже ученики между собой называли свою учительницу Сашенькой, не говоря уже о близких, любящих её людях.

Чайник быстро вскипел, но крепкий чай, налитый в большие кружки, остался невостребованным: Вера Семёновна и Сашенька так увлеклись обсуждением своего плана, что забыли и про чай, и про печенье…

… – Эх, хорошо! Красотень! – Витёк, или Виктор Николаевич Бабенко, удачливый «предприниматель», поднявшийся на продаже ворованного металла, окинул довольным взглядом тяжёлую мебель, выгруженную из фургона доставки: массивный диван, журнальный столик, два кресла, огромный круглый стол и шесть стульев с мягкими сиденьями. Вся мебель была выполнена из красного дерева, но его благородный цвет почти полностью скрывался под пошлыми золочёными пластмассовыми завитушками, в изобилии налепленными на гнутые ножки, вычурные подлокотники и резные спинки. Но Витёк был в восхищении! Это то, что надо, под стать потрясному дорогущему полу в его новой квартире! Ну теперь-то братва точно передохнет от зависти! И он радостно захохотал, вспомнив сияющее великолепие паркета, сменившего тусклый и драный линолеум.

Завтра все пацаны будут у него в гостях. Тогда-то и посмотрим на их перекошенные физиономии! Не, он, точно, везунчик! И обе квартиры купил по бросовой цене, добровольно-принудительно переселив их обитателей в спальный район в две «убитые» двушки, и с мебелью ему подфартило: взял прямо со склада, без магазинной наценки, и с полом повезло, работа в полцены обошлась! Правда, чуть было не остался без законной, заранее заказанной натирки-затирки… Идиоты сидят в этой фирме с визитки мастерового! Целый день прождал уборщиков, а они не пришли! Пришлось звонить, а там!.. Заказ его, видите ли, кто-то аннулировал! Слово-то выдумали… Он даже и не понял сначала, что за хрень ему на уши вешают. Потом уже та овца на телефоне пояснила: отменили, говорит. И никакой возможности до Нового года уже нет! очередь плотная у них! Ничего, он ещё разберётся, кто там что ан-ну-ли-ро-вал… Но судьба, любя его, подсуетилась и послала ему тех двух тёток! Как по заказу, объявление на лобовое стекло под дворники засунули, курицы…

А ничего такие тётки, хоть и в возрасте. Особенно одна, помоложе и повыше которая, с глазищами зелёными. Он умудрился её за задницу ущипнуть, так и бровью не повела, усмехнулась только. А с виду обе интеллигентки, с высшим образованием, небось! Ну и что оно им дало? На карачках ему, школу с трудом закончившему, три часа паркет натирали! С целым ящиком разных баночек явились, старались, бедолаги! Угождали ему всячески: и про температурный режим рассказали, и как правильно проветривать, и про влажность воздуха что- то бухтели… Та-то, что постарше, коротышка, но стройненькая, поначалу выпендриться решила: средства, говорит, у нас дорогие, будут ли вам по карману, уважаемый? И сразу заткнулась, покраснела, когда он ей двойные «бабки» выкатил, немалые, надо сказать. То-то, интеллигенция, знай наших! Кто из нас теперь быдло? Кто кому ботинки чистит?

Но самое главное его везение заключалось не в этом. Главное везение было в том, что к нему завтра придут не только Серый, Антоха и Колян. К нему на новоселье напросился Тополевский! Сам Тополевский – местный олигарх, захапавший сначала несколько городских химических предприятий, а потом протянувший свои щупальца и к металлам, и к бензину, и чёрт его знает к чему ещё: у него везде были свои интересы, свои люди. Собственно, и новоселье-то пришлось в спешном порядке делать потому, что Тополевский намекнул, типа, поскорее бы хотелось… Витёк был в его обойме, не очень, правда, высоко летал, но это пока! Ведь заметил же его босс – значит, он, Виктор Бабенко, что-то из себя представляет!

Витёк самодовольно гоготнул и скомандовал бригаде грузчиков: «Чего застыли? Заноси!» Сам подхватил два стула и бодро потопал на третий этаж. Там неторопливо, с чувством торжества в душе открыл дверь, вошёл в квартиру, любовно окинул взглядом сверкающий паркет и рявкнул на грузчиков, вознамерившихся было внести тяжёлое кресло:

– А ну, стоять! Сначала разуться и тапки напялить! Нечего мне паркет портить!

И презрительно проворчал себе под нос: «Темнота! Быдло, оно и есть быдло…»

На новоселье олигарх Тополевский пришёл, ко всеобщему удивлению, один. То есть, совсем один – и без охраны, и без девушки. Подруги Коляна, Антохи и Серого, увидев такое, сначала обомлели, не веря своему счастью, а потом начали томно закатывать глаза, громко хихикать и приставать к олигарху с тупыми вопросами. Витьку хотелось надавать дурам затрещин и вытолкать их за дверь! Тополевский же был неимоверно галантен с глупыми тёлками: подносил огонь к сигареткам, наливал шампанское, произносил тосты и хохотал над их идиотскими шутками. Пацаны сидели, насупившись, и даже водку не пили, глотали сладкую шипучку, криво улыбаясь время от времени. А Витёк с волнением ждал своего звёздного часа! Ведь не просто так пришёл к нему на новоселье олигарх! Не просто так подарил ему огромную напольную вазу! Нет, что-то Тополевскому от него надо… Теперь бы только не продешевить!..

А коварный олигарх, не подозревая о душевных мучениях хозяина новой квартиры, вальяжно развалился в кресле с бокалом шампанского в руке и с игривой улыбкой посматривал на извивающихся под быструю музыку раскрасневшихся девиц. Наконец танец кончился, и три вспотевшие от усердия «козы» (подружка Витька́ сидела смирно рядом с ним!) под аплодисменты дорогого гостя опустились на свои места.

– Ну-у, за что-о вы-ыпьем? – капризно протянула одна из них.

– Предлагаю за эту замечательную просторную новую квартиру, за великолепный, бесподобный, потрясающий паркет! – громко провозгласил олигарх. – Скажите, господин Бабенко, как это вам удалось такую неимоверную красоту заиметь? – обратился он к надувшемуся от гордости Витьку́. Господин! Его, если честно, и товарищем-то редко когда кто называл, всё больше – гражданин, а бывало, что и осужденный…

Отогнав не вовремя пришедшие в голову воспоминания, Витёк с готовностью начал рассказывать, не жалея красок и крепких выражений, без которых не обходилась ни одна фраза. Сначала с хохотом поведал, как удачно удалось запихнуть этих «лохов», бывших жильцов, в «убитые хаты», потом, лопаясь от собственной значимости, перешел к рассказу о паркете.

– А я им и говорю: вы, б.., кто? Быдло! А быдло, на.., не может столько получать! – закончил он и торжествующее оглядел присутствующих. Девицы восторженно ахали и кокетливо прижимали наманикюренные пальчики к щекам, пацаны молчали, уважительно глядя на гордого Витька. Тополевский крутил в пальцах пустой бокал и тоже молчал, прикрыв глаза тяжёлыми веками, и было в его молчании что-то нехорошее. Витёк откашлялся и неуверенно произнес: «Это… выпьем, что ли?..»

VIP—гость поставил бокал на журнальный столик и медленно поднялся с кресла.

– Успеете выпить, господин Бабенко, – сказал он таким тоном, что Витьку немедленно захотелось в туалет. – Успеешь выпить, – неторопливо повторил Тополевский, переходя на «ты». – А пока объясни мне, непонятливому, кто тебе разрешил беспредельничать? Кто тебе, гнида, разрешил реставраторов «обуть», не заплатить им за работу?! – в голосе Большого Босса явственно звякнул металл. – Быдло, говоришь? Хозяином себя возомнил? А на зону вернуться не хочешь, ушлёпок? На нары – из этой вот расчудесной квартирки? О ней мы ещё отдельно поговорим! – олигарх подошёл плотную к вжавшемуся в кресло Витьку́ и вперил жёсткий взгляд в его мокрое от испарины бледное лицо.

– Значит, слушай сюда, убогий! Мастерам деньги вернёшь до копеечки, с извинениями.

Витёк с готовностью закивал, радуясь, что легко отделался. Но радость тут же угасла, потому как зловредный капиталист продолжил, медленно прохаживаясь по сияющему паркету:

– И компенсацию за моральный ущерб не забудь!

Витёк испугался, что до туалета может и не дотерпеть: из последней фразы он не понял ни слова… Тополевский поморщился и пояснил:

– На счётчик я тебя поставил! За каждый просроченный день – двести баксов! Понял?!

Витёк обморочно кивнул.

– Вот и славненько! – гадко улыбнулся проклятый олигарх. – Сколько дней уже прошло, говоришь? Двадцать? Двадцать пять? Или месяц?

Витёк безостановочно кивал, боясь только одного: выпасть из обоймы и оказаться предоставленным самому себе в это мутное время…

– Надеюсь, вам всё ясно, господин Бабенко? – проникновенно спросил Тополевский, сладко улыбаясь.

– Й-й… й-й… ясно, С-сергей Андреевич, – выдавил из себя уничтоженный Витёк, мечтая провалиться от страха и позора сквозь свой великолепный, бесподобный, потрясающий паркет.

– Вот и славненько, – весело повторил безжалостный финансовый воротила и окинул взглядом честну́ю компанию. Побледневшие девицы притихли и съёжились на массивных стульях, братки́ же, напротив, оживились и начали злорадно переглядываться.

– Желаю хорошо повеселиться, господа! – издевательским тоном проговорил дорогой гость и вышел, тихонько затворив за собой стальную дверь.

– Странно заканчивается этот год, Верочка, – Пётр Иванович сделал осторожный глоток горячего крепкого кофе и зажмурился от удовольствия. – Очень странно! Кто бы мог подумать, что всё так обернётся?

И он пристально посмотрел на жену, которая штопала шерстяной носок и, не поднимая глаз от рукоделия, нарочито равнодушно спросила:

– А что странного, Петя? По-моему, ничего особенно странного не произошло.

– Ты считаешь, что ничего особенного нет в том, что «новый русский бык» добровольно вернул нам с Аркадием деньги?! Да ещё и с извинениями?! С компенсацией за моральный ущерб?!

Пётр Иванович отставил кружку с кофе и возбуждённо пристукнул кулаком по столу. Вера Семёновна отрезала нитку, расправила носок на колене и взглянула на мужа:

– А что такого, мой дорогой? Этот хам вам с Аркашей должен был! Тем более, пришёл-то он не сам, курьера прислал с деньгами и запиской… Совесть, наверное, проснулась, стыдно стало!

Пётр насмешливо взглянул на жену.

– Совесть?! Я тебя умоляю! Совесть для данной особи – совершенный анахронизм, признать свои ошибки его может заставить только страх!

– Да ну тебя! – рассмеялась Вера. – По-твоему, он так испугался вашей мести, что дрожал целый месяц, прежде чем осмелился долг вернуть?!

– Ай! – безнадежно махнул рукой муж. – Бесполезно с тобой спорить! Хорошо, а что ты скажешь о внезапно свалившемся на нас с Аркашей приглашении на работу? Тоже в порядке вещей? Сейчас, в наше время, когда всё разваливается?

– Петя! – сердито воскликнула Вера Семёновна. – Чем ты недоволен, позволь спросить? Что странного в том, что в новый антикварный магазин приглашают работать лучших специалистов? Ты же сам говорил, там работы – непочатый край! Одной только мебели реставрировать на полгода хватит!

– Да доволен я, Верочка, доволен! И перспективы там, и реклама, и деньги… Но только, – задумчиво повторил Пётр Иванович, – странно всё это…

– Всё, хватит! – Вера решительно встала и отобрала у мужа кружку с остывшим кофе. – Ты ещё меня и Сашку в колдовстве заподозри: а как же, сумели мастику втридорога продать! Хватит глупыми сомнениями голову забивать. Пошли ужинать, а то «Тему»* провороним.

После ужина до любимой программы оставалось ещё около получаса. Сытый глава семьи похрапывал на диване, а Вера, уютно устроившись в кресле перед телевизором и рассеянно глядя на экран, невольно вспоминала недавние события…

… – Ну-ка, прекращай реветь! Давай, ставь чайник, доставай печенье. А я конфеты принесу, на Новый год припасла… Бабенко, значит… Шевелись, подруга! Надо кое-что обсудить!

Саша послушно вытерла слёзы, поднялась и засуетилась у плиты. Вера Семёновна прошла в гостиную и достала из серванта коробку таллинских конфет, предназначенных для новогоднего стола. Но Новый год ещё далеко, а сегодняшний стресс требует сладкого! Да и голова лучше соображает, если её подкормить вкусненьким!

Но и чай, и печенье, и конфеты остались невостребованными, настолько увлёк женщин их заговор.

– Значит, Саша, твоя задача – узнать адрес этого Бабенко. Сама понимаешь, ни у Пети, ни у Аркадия мы спросить не можем. А как только он к вам обратится, ты его заказ аннулируешь потихоньку, адресок запишешь, и тут уж мы начнём действовать!

Вера Семёновна довольно хлопнула ладонью по столу и откинулась на спинку стула.

– А если он не в нашу службу обратится? – с сомнением спросила Сашенька. – Мало ли подобных контор по городу!

– Ни за что! – уверенно возразила Вера. – Мне Петя его детально описал, я этот типаж хорошо знаю… Он будет злиться, спрашивать у приятелей телефончик, но никогда не станет утруждать свою персону листанием справочника! Он пользуется только тем, что само в руки падает, ничего искать не приучен.

– Да как же он тогда на наших мужей-то вышел?! – изумилась Сашенька.

– А случайно. Он так же поканючил среди своих друзей-приятелей, те и подсуетились, отыскали объявление в газете. Помнишь, мы с тобой купон заполняли из газеты, то ли «Из рук в руки», то ли «Шанс», не помню…

– Точно! «Шанс» это был! И ни одного звонка… Я уже и забыла про это объявление… – грустно произнесла Саша.

– Ну вот, а Витёк позвонил! Мне Петя рассказывал… Ладно, пойдём спать, я нам в гостиной на диване постелила. Не ехать же тебе домой среди ночи! Тем более, что твоё сокровище тоже здесь, – засмеялась Вера Семёновна и обняла подругу за плечи. – Пошли-пошли, поздно уже!

А потом потянулись дни ожидания. Впрочем, не очень-то долгими они и были: господин Бабенко позвонил на пятый день и заказал полотёров через три недели. Вот они-то как раз тянулись медленно! Правда, за это время им удалось вычислить машину Витька́. Для этого пришлось несколько раз к его дому съездить, подежурить-покараулить, но, в конце концов, удача им улыбнулась.

И вот настал час, когда Сашенька вежливо сообщила господину Бабенко об аннулировании его заказа. На другой день с раннего утра подруги уже были на месте. Пачку отксерокопированных за небольшие деньги объявлений они быстро рассовали под дворники стоящих во дворе машин: надо, чтобы всё выглядело правдоподобно. Телефончик там, правда, был указан «липовый», но… Извините, господа, – опечатка! Около десяти часов утра их ожидание было вознаграждено. Завидев выходящего из подъезда Витька, женщины метнулись к его машине и начали пристраивать своё объявление, по очереди приподнимая дворники. Витёк с криком бросился к машине, грозя запихнуть им в пасть их поганые бумажки. Но натуральный испуг, смятение и смирение на лицах довольно-таки симпатичных тёток смягчили грозное сердце «предпринимателя», и вскоре Вера и Сашенька были наняты для натирания паркета…

Вера Семёновна тихонько хихикнула, вспоминая, как она, набравшись наглости, заломила несусветную цену за средства для паркета – отличные, импортные, но с истекающим сроком годности, – как усомнилась в платежеспособности клиента, и как потом ей стало неловко, почти стыдно, когда Витёк немедленно заплатил вдвое!

Сашенька, хорошо зная свою подругу, вовремя ткнула её кулачком в бок и почти неслышно шепнула: «Даже не думай! Вспомни Петю!» А когда наглый Бабенко ущипнул Сашу за попу, Вера пришлось успокаивать подругу таким же неслышным шёпотом и теми же словами: «Вспомни Аркашу!» – и только это и спасло Витька от заслуженной тяжёлой оплеухи.

Зато, получив деньги за работу (не очень-то и трудную, надо сказать! Изучать теорию по этикеткам на банках было гораздо сложнее), они дали себе волю и хохотали, и дурачились, как девчонки, вспоминая и заново переживая свою авантюру. Настроение зашкаливало весельем, и Сашенька предложила:

– А что, Вер, пойдём, в кафешке посидим? Возьмём чего-нибудь вкусненького, заслужили!

И Вера немедленно согласилась:

– Заслужили! И пойдём! Но только не здесь. Давай на Невский рванём!

– Ты что? – оторопела Саша. – Ты знаешь, какие там цены?!

– Не знаю! А вот поедем и узнаем! – раззадорилась старшая подруга. – Не жадничай! Мы ведь хорошо заработали, да ещё Витёк за мастику отвалил вдвойне. Ну, Сашка, поедем!

И они «рванули» на Невский. И вот там-то, в дорогущем кафе, названия которого ни одна из них не запомнила, и случилось совсем уже удивительное…

Вера и Саша с весёлым изумлением изучали запредельные цены на примитивные салатики и выпечку без фантазии, когда рядом с ними кто-то обрадованно воскликнул: «Вера Семёновна! Это вы!» Вера удивлённо подняла глаза. Над их столиком возвышался красавец-брюнет лет тридцати пяти, с ярким голубым взором и белозубой улыбкой.

– Тополевский! – радостно воскликнула Вера и неуверенно добавила, – Серёжа?

– Юра я! – захохотал красавец. – Не узнали!

– Но как же, Юрочка, как же… у тебя ведь на щеке… – растерянно забормотала Вера, – родинка была…

– Бородавка это была, Вера Семёновна, самая натуральная! Свёл я её. Теперь мы с братцем неотличимы! Здравствуйте же, дорогая вы моя! – раскрыл Вере объятия брюнет. И Вера, ничуть не смущаясь подруги, вскочила с места и бросилась ему на грудь! Саша сидела, ничего не понимая, молча хлопая ресницами.

– Ой, Сашенька! – опомнилась пятидесятилетняя ветреница. – Познакомься! Это Юра Тополевский, мой бывший студент. Юра, это – Саша, моя лучшая подруга.

– А я вас помню! – радостно заявил Юрий. – Вы стали ещё красивее, чем были десять лет назад!

– Но как… когда… – залепетала Саша, – не понимаю…

– А мы встречались с вами у Веры Семёновны, я к ней приходил со своими проблемами, когда в институте учился, в аспирантуре… Вернее, мы с братом приходили, с Серёгой. Двое из ларца, помните? – подмигнул Саше брюнет.

– Близнецы! – ахнула Сашенька, вспоминая. – Помню! Мы несколько раз у Веры пересекались!

– Ну, раз мы друг друга вспомнили, значит, можно общаться! – весело проговорил Юрий, присаживаясь к ним за столик. – Вера Семёновна, дорогая, как вы поживаете? Всё так же преподаёте? Помню ваши лекции – восторг!

И бывший студент осторожно поднёс руку Веры к губам.

– Да будет тебе, Юра! – засмущалась Вера Семёновна. – Какой там восторг… В палатке торгую… Сократили меня, милый!

– Та-а-ак… А вот с этого места поподробнее, пожалуйста! Нет… сначала сделаем заказ. Официант!

Разговор растянулся на два долгих часа. Расслабившись от хорошего вина и вкусной закуски, которая всё-таки была в кафе, Вера и Сашенька выложили Юрию все свои горести. Он слушал их очень внимательно, изредка задавая вопросы. Наконец Вера опомнилась:

– Юрочка, хватит! Что же это мы всё о себе да о себе! Как ты-то живёшь? Как Серёжа?

– Серёжа? Серёжа – очень хорошо! У него, знаете ли, жилка коммерческая обнаружилась, талант предпринимательский. Наверное, слыхали – Тополевский? Бизнесмен, благотворитель, миллионер и прочая, – ослепительно улыбнулся Юрий.

– Да ла-а-а-дна-а, – недоверчиво протянула Сашенька. – Тот самый Тополевский – твой брат? Не однофамилец?

Они перешли на «ты» после тоста Юрия «за прекрасных дам».

– Представь себе, мой брат! Мало того, мой брат-близнец! – довольно засмеялся молодой мужчина. – И это нам на руку! Серёжка сейчас в Германии по делам, но я уверен, что он будет не против, если мы проучим это быдло… тьфу ты! – скривился Юрий. – Вот ведь – заразно! Простите, дамы… Знаю я таких витьков, насмотрелся… Шестерёнки, возомнившие себя хозяевами жизни! К сожалению, они тоже часть нынешнего мира бизнеса… Ничего, девушки, разберёмся! – ободряюще улыбнулся он притихшим женщинам. – Найдём на него управу, есть у меня идея. Сейчас я вместо брата. Так-то я больше по производству, на химзаводах руковожу… Всецело ваша заслуга, Вера Семёновна! – Юра галантно поклонился в сторону Веры. – Но и в финансах соображаю неплохо, братцу помогаю, а у него интересы разносторонние. Кстати, Вера Семёновна! Мы же недавно новый антикварный магазин открыли! Деньги большие ходят, людям руки жгут, вот и скупают всё старьё без разбора… Думаю, Пётр Иванович и Аркадий будут ценным приобретением для этого бутика, как вы считаете?

Женщина молча кивнула: у неё от волнения перехватило горло.

– Вот и хорошо! А теперь поговорим о нашем деле. Смотрите, милые дамы, план у меня такой…

…Вера Семёновна вздрогнула, заслышав позывные любимой передачи, и легонько потрясла мужа за плечо: «Просыпайся, соня! „Тема“ началась».

После программы пили чай, и Вера осторожно спросила мужа:

– Скажи, Петя, ты не будешь против, если к нам на днях кое-кто в гости придёт?

– А это смотря кто придёт. Надеюсь, не господин Бабенко? – и Пётр Иванович хитро улыбнулся.

– Нет уж, уволь! – засмеялась Вера Семёновна. – Мои бывшие студенты хотят заглянуть, мальчики-близнецы, Юра и Серёжа, помнишь?

– Помню, конечно, как не помнить, – усмехнулся Пётр. – Худющие, вечно голодные мальчишки, съедавшие по две тарелки твоего бесподобного борща и по три котлеты с макаронами вдогонку… А ты им ещё и деньжат втайне от меня подсовывала, думала, я не вижу… Хорошие были мальчишки!

– Да что ты, какие там деньжата! – смутилась Вера. – Так, мелочь… Трудно им было, в общежитии жили, на стипендию, сам знаешь. А какие талантливые мальчики! И аспирантуру с блеском закончили! А кто Юрке куртку новую кожаную отдал, когда у него своя развалилась, а? И подарочки им на каждый праздник делал? Не ты ли? – лукаво посмотрела женщина на мужа.

– Было дело! – не стал отпираться тот. – Они её потом по очереди носили… И что они, Верочка? Работают? Сколько им лет-то уже?

– Всё хорошо у них. Работают, мальчики взрослые, по 35 годочков стукнуло… Так пусть приходят, да, Петенька?

– Конечно, милая, конечно! Пусть приходят… Погоди, я сейчас…

Пётр Иванович торопливо прошёл в гостиную и скоро вернулся с двумя конвертами в руке.

– Вот, Верочка, – смущённо проговорил он, – мальчиков с наступающим поздравишь. Здесь по сто долларов, из тех, за моральный ущерб… Мы же сыну не всё отдали. Молодым сейчас трудно, им нужнее… А я ещё заработаю, ты не думай!

Вера Семёновна с нежностью смотрела на мужа. Её Петенька не любит новости и ничего не знает о миллионерах новой России… А мальчики будут держать язык за зубами.

*Двухкомнатная и трёхкомнатная квартиры.

*Заболонь – наружные молодые физиологически активные слои древесины, примыкающие к образовательной ткани – камбию. Отличается от ядра древесины более светлой окраской.

По причине меньшей прочности заболонь некоторых пород дерева, например, дуба, принципиально не используется. Однако у таких пород, как, например, вишня, вопрос использования решается, исходя из визуальных характеристик заболони.

*Помните? «Тема» – одна из первых российских программ в жанре ток- шоу. В студии зрители и гости программы обсуждали актуальные проблемы современности, вели разговор о том, что интересно всем. Производилась телекомпанией ВИD с 31 января 1992 по 4 марта 2000 года, и первым её ведущим был Владислав Листьев. Потом он ушёл в программу «Час пик», и ведущей стала Лидия Иванова. Её на короткое время сменил Дмитрий Менделеев, а с октября 1996 года и до закрытия ведущим был Юлий Гусман.

ноябрь-декабрь 2017

Любашина любовь

Многие годы никто не догадывался, что Любаша влюблена… нет, любит! — его. Она никогда и никому не говорила, что сердце её занято, никуда не ходила и никем не интересовалась, и все давно решили, что Любаша – синий чулок, потенциальная старая дева, посвятившая себя науке. И только когда она уволилась из университета, спрятала в стол два диплома о высшем образовании и, подняв все наработанные связи, устроилась домработницей к нему в семью, её немногочисленные друзья поняли: случилась беда. «Ты сошла с ума! – орали на неё профессор философии Званцев и муж доцента Токаревой Сергей Сергеич. – Ты что, думаешь, он на горничную внимание обратит? Да он сто лет женат на Эльзе Морозовой, ты это понимаешь? Какая ба… женщина роскошная! И рост, и фигура, и глаза! Какой талант! А он любовницу себе завёл, артисточку хорошенькую! Куда ты-то лезешь?!» «Любашенька, ну, влюбилась, бывает, – увещевали потерявшую разум подругу доцент Токарева и начальник отдела кадров Танечка Милованова. – Увольняться-то зачем? Уборщицей идти работать – зачеееем?! Любаш, ну посмотри на него! Толстый, лысый! Старше тебя почти на четверть века! Да, талантливый, конечно… Но тебе же ничего не светит, понимаешь?..»

И крики, и сюсюканье Любаша слушала молча, обхватив голову руками и плотно зажмурив глаза. Она для себя всё решила: её место – там, рядом. Она должна быть рядом! Любовница, скандалы – это ведь так тяжело…

На новую работу Любаша пришла в сером брючном костюме, мешком сидевшем на её ладной фигурке, в голубой линялой блузке со старомодным гипюровым жабо и в синих туфлях без каблуков. Свои роскошные пепельные волосы она спрятала под страшненьким беретиком двадцатилетней давности, решив, что непременно обрежет их позже: Любаша не хотела, чтобы его жена, гениальная Эльза Морозова, увидела в ней соперницу. Его не было дома, а гениальная Эльза, которая принимала в огромном холле леденеющую от страха быть не взятой в домработницы кандидата филологических наук, поняла всё с первого взгляда: её не обманул наивный Любашин маскарад. «Что, любишь? – с холодной усмешкой негромко проговорила она, глядя в пылающие Любашины глаза. – Ну-ну… Турнуть бы тебя сразу, да рассердится наш барин… Любишь?» – снова пытливо спросила она своим неповторимым голосом с чуть заметной хрипотцой. «Не ваше дело! – неожиданно для себя самой тонко выкрикнула Любаша, тут же испугавшись этого выкрика. «Простите, – неслышно шепнула она, – простите…» Эльза уколола её ледяным взглядом прозрачных серых глаз, резко развернулась и пошла через холл к высокой резной дубовой двери, постукивая каблучками бархатных домашних туфель. «Дура… Во дура-то! – услышала растерявшаяся пунцовая Любаша. – Завтра приходи. С вещами! Жить будешь у нас».

«Жить будешь у нас!!!» – на все лады повторяла счастливая Любаша, кружась по тесной комнатке своей однушки в хрущёвке с бокалом дорогущего шампанского в руке. А что! У неё сегодня праздник! У неё сегодня радость! Такая же пузырчатая и пьянящая, как это шампанское! Отныне она всегда будет рядом, будет охранять и лелеять любовь своей жизни, защищать от неприятностей! Как она это будет делать, Любаша не знала, да и не задумывалась всерьёз: время покажет, жизнь научит.

И жизнь учила. Любаша была способной ученицей и вскоре сумела стать невидимой и неслышной, но незаменимой, предугадывающей любые желания и хозяина, и его жены. А их желания всё чаще не совпадали. Эльзе хотелось уютной и спокойной семейной гавани, а Горецкого подолгу не бывало дома: съёмки, командировки, встречи с нужными людьми…

Но время шло, и всё реже эти нужные люди интересовались его сценариями, всё реже приглашали сниматься, сошли на нет его творческие встречи со зрителями и почитателями… Закончился бурный, длящийся более десятка лет, скандальный роман с «хорошенькой артисточкой», ей на смену пришла другая, потом третья, потом ещё одна… Он всё чаще приходил домой под утро пьяным, агрессивным, громко хлопал дверью и кричал что-то повелительным тоном.

Но Любаша всегда была начеку. Она первая встречала его у двери, волокла в ванную, где молниеносно избавлялась от улик, сдирая с Горецкого испачканную губной помадой рубашку, извлекая из карманов сомнительные сувениры в виде чулочков, трусиков, кружевных надушенных платочков. Потом она заталкивала едва стоящего на ногах, помятого и потрёпанного мужика в душевую кабину, подчас прямо в брюках, чтобы смыть посторонние запахи. Уничтожив следы похождений, Любаша шла к Эльзе и с честными глазами вдохновенно врала ей о лёгком подпитии и немеренной усталости непутёвого супруга. Её божество не должно было страдать от всего этого! Эльза верила или делала вид, что верит, и скандала удавалось избежать. Но что самое удивительное, Горецкий никогда не сопротивлялся Любашиным усилиям. Громким успехом у дам, девушек и почти девочек, в изобилии кружившихся вокруг его известности и денег, он словно пытался компенсировать творческие неудачи. И при этом смертельно боялся потерять свою холодную надменную Эльзу, которую, казалось, совсем не трогали его романы и похождения. Так казалось всем, кроме Любаши. Она одна знала, что творится в душе несгибаемой и неприступной Эльзы Морозовой.

Это случилось апрельским поздним вечером, почти ночью. Наконец-то утихли непрекращающиеся телефонные звонки, весь день донимавшие бедную Эльзу. Каждый, кто хотя бы однажды сталкивался с ней лично, не говоря уже о близких знакомых, считал своим долгом сообщить ей новость, и так не сходившую с телеэкранов: Велемир Горецкий официально признал близнецов, родившихся у молодой и подающей большие надежды актрисы. Два мальчика, Пётр и Егор, будут носить его фамилию! Звонивших раздирало любопытство: как реагирует Эльза? знала ли она об этой связи? будет ли развод?! Но эти животрепещущие вопросы замирали на губах доброжелателей, когда они слышали в трубке ледяное Любашино «Алло! Говорите!» Следующая фраза «Эльза Валерьевна в Германии на съёмках и подойти к телефону не может!» начисто отбивала охоту общаться, никого при этом не удивляя: Эльза была востребована. Сам Горецкий дома не появился: где-то отсиживался, трусливо отключив телефон. Любаша знала это точно, потому что звонила ему каждые 15—20 минут. «Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение…» Любаша весь день тревожно суетилась на кухне, готовя то куриный супчик, то спаржу под лёгким соусом, то любимый Эльзой яблочно-сельдерейный сок. Но напрасно. Бледная Эльза, неподвижно застыв в глубоком кресле, что стояло в холле у окна, едва уловимым покачиванием высоко поднятой головы отвергала все попытки накормить её. А седьмую чашку крепчайшего кофе Любаша ей не дала, попытавшись заменить её стаканом тёплого молока с мёдом. И тогда это случилось.

С глубоким, каким-то животным стоном Эльза выбила стакан с молоком из Любашиных рук, вскочила с кресла и, задушенно вскричав: «Боже мой, боже!» бросилась в свою спальню. И там, упав ничком на кровать, разразилась рыданиями: некрасиво, с подвываниями, затяжными прерывистыми всхлипами, сморканием в полотенце и хриплыми повизгиваниями. Любаша стояла рядом и ждала. Она понимала: мраморной Эльзе нужно прореветься, чтобы не угодить в больницу с нервным срывом. Минут через двадцать силы и слёзы у измученной женщины кончились, и она отдалась во власть Любаше: икая, покорно пила успокоительное и травяной чай, дала себя умыть и уложить и, ещё изредка судорожно вздыхая, уснула под совсем немелодичное Любашино пение про чёрного кота… А в самый сумрачный и тяжёлый предрассветный час у несчастной женщины случился приступ: подскочило давление, заколотилось-затрепыхалось в самом горле сердце, тошнота перехватила дыхание. Любаша была на страже. Обошлось без «Скорой», но пришлось поволноваться: давление снижалось с трудом…

Поздним утром опухшая, растрёпанная, слабая и гордая Эльза, мучительно стесняясь вчерашнего своего срыва, язвительно выговаривала невыспавшейся Любаше: «И что ты со мной возишься, позволь узнать? Суетилась тут с каплями, таблетками, а ради чего? Ушла бы потихоньку, а я, глядишь, и загнулась бы, дорогу тебе освободила, а? И – вот он, бери тёпленьким!»

«Дура, – спокойно констатировала Любаша, с тайным удовольствием отомстив за давнее незабытое унижение и понимая, что сейчас это сойдёт с рук. – Дорогу она освободит… Кого брать-то, Эльза Валерьевна? Да он без вас – полутруп. Жить он без вас не сможет, вы уж мне поверьте! Да ладно, не будем об этом. Вам нужно в порядок себя привести, у вас на завтра съёмки на телевидении запланированы. Мыться идите!» – прикрикнула она на бледную Эльзу. Но та не слушала Любашу. «Жить без меня не сможет… Не смо-о-о-жет, правильно! А я вот смогла бы, доведись ему помереть. Смогла бы, слышишь! Смогла-а-а!» – громко, визгливо крикнула она и закрыла лицо ладонями. «Опять?!» – с ужасом подумала Любаша, но Эльза через минуту опустила руки, спокойно встала с кровати и лёгкой походкой направилась в ванную.

Через день явился Горецкий. С огромным пошлым розовым букетом и с очередным кольцом с огромным пошлым бриллиантом – комментарий Эльзы. У Любаши было другое мнение, особенно о бриллианте, но кто ж его спрашивал-то, её мнение! Неверный блудный муж валялся в ногах у жены, громко плакал, целовал ручки и молил о прощении – вот это, по мнению Любаши, было пошло. А Эльза выглядела довольной и через два дня слёз и клятвенных обещаний «простила дурака». Бонвивана хватило примерно на месяц. Дальше всё пошло своим чередом: кутежи с девочками, уже даже не с артисточками, а с откровенными… ну… вы понимаете, приходы домой под утро в пьяном угаре, следом – униженное выпрашивание прощения у Эльзы. А той, казалось, происходящее начинало нравиться: она получала своеобразное удовольствие, мучая Горецкого непрощением, презрением и игнорированием. Простив же, долго бывала бледна больше обычного, молчалива и отрешённа, оживляясь только в театре, на радио и на своих музыкально-поэтических вечерах: талантливая актриса самозабвенно любила искусство и себя в нём. Изменилось ещё одно: теперь Любаша обыскивала карманы Горецкого не для того, чтобы избавиться от непристойных сувенирчиков, а проверяя у него наличие таблеток. Да, таблеток! Желания жизнелюбивого режиссёра, сценариста, актёра и писателя перестали совпадать с его возможностями: сердце стало болеть, сбиваться с ритма, и грозный диагноз «аритмия», дамокловым мечом повисший над Велемиром, изрядно портил ему жизнь. Спасительные же таблетки он постоянно терял, забывал где-то, выбрасывал спьяну. И Любаша зорко следила, чтобы тоненький блистер с маленькими белыми шариками всегда был у Горецкого и в кармане, и на тумбочке возле кровати в спальне. А приступы повторялись всё чаще, но на уговоры лечь в клинику практически не бывающий трезвым Горецкий отвечал криком, бранью и, случалось, агрессией.

Любаша хронически не высыпалась. В постоянном внимании нуждалась слабеющая Эльза, только Любаша могла утихомирить буянящего Велемира. Кроме того, на ней лежало всё хозяйство: Эльза давно уволила и кухарку, и приходящую домработницу. Кандидат филологических наук смертельно устала. Ей не раз хотелось бросить всё и уйти, хлопнув дверью так, чтобы со стен упали фотографии её мучителей. Но идти было некуда: квартиру она сдавала, а её никому не понятная любовь якорем удерживала Любашу в этом неуютном доме.

И однажды усталая женщина уснула так крепко, что не слышала, как ввалился домой пьяный хозяин, как едко высмеивала его надменная Эльза, как в ответ он орал оскорбления – ничего этого Любаша не слышала. Она проснулась от странных звуков: как будто кто-то наносил свистящие размеренные удары по… телу?! В ночной рубашке выскочила Любаша в холл и, цепенея от ужаса, увидела страшную картину: озверевший Горецкий тонким кожаным ремнём избивал скорчившуюся на полу недвижимую Эльзу. Её густые светлые волосы были в тёмной, начинавшей уже густеть крови. Рядом валялся узкий и длинный хрустальный графин для воды. С истошным визгом Любаша набросилась на невменяемого алкоголика и с невесть откуда взявшейся силой оттолкнула его от Эльзы. Горецкий рухнул на пол и тут же отключился.

Муж не убил Эльзу. Графин глубоко рассёк кожу на голове, удар лишил сознания. Ремень оставил на её теле багровые болезненные полосы, кое-где сочившиеся кровью. Лицо, как ни странно, не пострадало. Врача вызывать не стали, но ближайшие выступления и съёмки пришлось отменить. А потом умер Горецкий. В одну из пьяных ночей у него случился сильнейший приступ аритмии, а заветных таблеток на тумбочке не оказалось.

Похороны были пышными, проститься с безвременно почившим пришли многие. Велемиру Горецкому мгновенно простили все его грехи, слова над гробом звучали проникновенные и благодарные. Любаша и здесь была незаменима: она договаривалась обо всём, что касалось скорбного мероприятия, отвечала на телефонные звонки, куда-то звонила сама, распоряжалась на церемонии… А после похорон с ней приключилась тяжелейшая истерика. Теперь уже Эльза хлопотала над ней, подавала таблетки и капли, поила травяным чаем, нежно гладила по голове и щекам, убеждённо повторяя, что Любашиной вины в смерти пьяницы нет, и пела своим неподражаемым голосом колыбельную. Когда Любаша успокоилась и задремала, Эльза на цыпочках ушла к себе и долго смотрела в зеркало на свои ставшие вдруг розовыми щёки и блестящие глаза, а в уголках её губ таилась неуловимая улыбка.

Любаша же после ухода Эльзы открыла глаза, села в кровати и что-то достала из-под подушки. «Вот и всё, – шептала она в прижатый ко рту кулак, – вот и всё… Всё кончилось, девочка. Твои муки, страдания, позор – всё кончилось. И дорогу я тебе освободила, и ещё не поздно! Ты будешь счастлива, милая, и я буду счастлива… с тобой рядом». Любаша улыбнулась и медленно разжала стиснутый до боли кулак. На её ладони лежал тоненький блистер с маленькими белыми шариками.

февраль 2016 г.

Смерть помещицы

Марфа Митрофановна Пучкова, грозная и властная вдовая помещица в возрасте далеко за шестьдесят, умирала от чахотки. Каким образом она могла заполучить эту злую хворь, оставалось загадкой и для неё самой, и для семейного врача – обрусевшего немца Карла Францевича, почтенного толстенького господина с пепельными усами и острой бородкой и золотым пенсне на длинном носу. Всю жизнь Марфа жила в живописном селе над рекой, дышала свежим, напоённом природными ароматами воздухом, потребляла здоровую деревенскую пищу и парное молоко… тем не менее, неизлечимый недуг поселился в её крепком теле и вёл свою разрушительную работу уже в течение двух с половиною лет. Марфа Митрофановна отчаянно боролась с врагом, выполняя все предписания Карла Францевича, кроме одного: она категорически отказалась ехать и на воды, и к морю.

– Нет уж! – решительно заявила она удручённому немцу. – Ишь, удумал: на море! Чего я там не видела, на море этом? Воздух? А у нас что, воздуха нету? Ты сходи-ка в сад, понюхай синели* да яблони – какое море с этим духом сравнится?! Да и хозяйство я на кого оставлю? На тебя, что ли? – гневно вопрошала помещица притихшего врача. – Не поеду, и точка!

И точка на море была поставлена. Собственно, и на водах тоже. Болезнь же потихоньку делала своё чёрное дело, силы старухи таяли, и, в конце концов, бороться за жизнь она устала и решила сдаться.

– Помирать буду! – однажды объявила она Карлу Францевичу и замахала рукой в ответ на его протестующие слова. – Ну что ты, как маленькую, меня утешаешь? Иль сам не видишь, в кого я превратилась?

И Марфа Митрофановна отбросила в сторону старинное серебряное зеркало, принадлежавшее ещё её матери. Преданный немец тяжело вздохнул и ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Некогда полное, даже тучное тело его пациентки исхудало, на бледных щеках горел нездоровый румянец, серо-зелёные глаза лихорадочно блестели из-за постоянной температуры. Приступы жестокого кашля уже неоднократно вызывали кровотечения… словом, старуха умирала и понимала это, и возразить Карлу Францевичу было нечего. Единственное, чего не коснулась болезнь, были длинные седые волосы помещицы. Они, то ли под влиянием лекарств, то ли из-за травяных снадобий, которые Марфе готовила деревенская ведунья, становились всё гуще и крепче. Старуха подумывала было их обрезать, а потом решила оставить.

– Буду в гробу с косой лежать, что девица красная! – подмигивала она крепостной девке Дуняше, исполнявшей при ней обязанности горничной и усердно каждое утро чесавшей богатые волосы госпожи. Дуняша испуганно ойкала и послушно поддакивала, не в силах оценить барынин юмор. Тему косы в гробу поддерживал лишь Карл Францевич, неизменно предлагавший своенравной больной ленточку в косу – то алую, то чёрную, то белую – в зависимости от настроения и темы разговора. Марфа сочно хохотала в ответ и, что удивительно, никогда при этом не кашляла. Коварная хвороба, казалось, щадила непокорную женщину и насылала приступы преимущественно в первой половине ночи, а никак не днём, поэтому домочадцы не становились очевидцами её мучений, что было бы для гордой старухи нестерпимым.

Итак, Марфа Митрофановна решила умереть и оповестила об этом всех. В поместье началась печальная суета. Был позван священник для исповеди, соборования и причащения, извещены дочери, жившие замужем в соседних имениях, дабы успели приехать попрощаться, прислуга бегала по дому, приводя его в идеальный порядок. Дворня справляла домашние дела споро и молча, бабы украдкой вытирали слёзы, мужики сурово хмурились. Грозную и властную барыню любили и почитали. Она, хоть и велела частенько пороть своих людишек, не злобствовала попусту и наказывала за дело, для их же пользы. Зато и жилось им при ней куда как хорошо! А теперь что будет?..

Марфа Митрофановна возлежала в кровати, одетая в новую кипенно-белую ночную сорочку и кружевной чепец, под который были убраны её серебряные волосы. Приходской священник отец Никодим, молодой, высокий и худощавый, быстро, но не суетливо проверял стол, покрытый чистой скатертью. На столе должно быть всё необходимое для Таинства, и там уже стояло блюдо с зёрнами пшеницы, в центре которого был установлен сосудик в форме лампады, дабы освятить елей, водружены семь ватных палочек и семь свечей, рядом с блюдом находился стаканчик с красным вином. Батюшка достал флакончик с чистым елеем, положил на стол святое Евангелие и Крест, подошёл к двери, возле которой толпилось собравшееся вместе по печальному поводу большое семейство, и закрыл её. Таинство началось… Две старые девы – младшие сёстры умирающей, приживалка, три дочери, зятья и многочисленные внуки терпеливо дожидались возле опочивальни, когда можно будет зайти попрощаться с Марфой Митрофановной – такова была её воля, ослушаться которую никто не смел. Наконец дверь отворилась, и отец Никодим пригласил родню прощаться.

– По одному заходить! – строго велел он, вовсе не надеясь на послушание, и встал у изголовья рядом с доктором. Началась церемония прощания. Старуха у всех просила прощения, наставляла, как дальше без неё жить, каждому что-то шептала на ухо. Её сёстры зашли вместе первыми и вышли обратно вместе же, с поджатыми губами и дрожащими подбородками, смахивая с глаз мелкие слезинки: умирающая сестра позаботилась о будущем любимых «девочек», солидным документом закрепив их право проживать в родовом имении, в Осиновке, да и денег им оставила изрядно. Сухонькая старенькая приживалка прятала лицо в измятый промокший платок, рыдая от горя и признательности: благодетельница назначила ей щедрое содержание. Дочери, тоже войдя к матери все вместе, тихо плакали и целовали мамины руки, и, покинув покои, бессильно рухнули на стулья: в сей тяжёлый момент их мало интересовало материальное, им нужна была живая мама. Над ними захлопотала прислуга, а мужья по очереди пошли прощаться со своей властной тёщей. Выходили они со скорбно-задумчивыми лицами, пряча в глазах довольную искорку: тёща дала понять, что они заслужили её благосклонность, и вознаграждение будет очень достойным. Разновозрастные внуки шли в покои, испуганно оглядываясь на родителей, и возвращались с мокрыми глазами, крепко сжимая в ладошках золотые монеты – прощальный бабушкин подарок.

Наконец остался последний внук – десятилетний Петруша. В отличие от братьев, сестёр, кузенов и кузин, он нисколько не боялся идти к бабушке. Напротив, ему было любопытно, к тому же мальчик очень хотел получить золотую монету. Петруша смело вошёл в комнату и выжидающе посмотрел на лежащую в постели старуху. Марфа Митрофановна, полулёжа в подушках, устало взглянула на своего самого любимого внука. Она уже весьма утомилась от прощания с родственниками, у неё болело в груди, испарина покрыла лоб и всё тело, а покашливания становились непрестанными. Лёгкий кружевной чепец сдавливал голову, и старуха сняла его. Шустрая Дуняша, вызванная доктором, ловко заплела тяжёлые волосы в толстую косу, покоившуюся сейчас на груди умирающей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.