Сергей Трахимёнок
Груз небесный

© Трахимёнок С.А., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Читатель! Перед тобой роман и ничего более, не считай автора книги его героем.

Майн Рид. Квартеронка

Глава первая

– Комиссар, а комиссар, – бубнит Силин, поправляя накинутую на плечи шинель, – ты еще не загнулся? Не загнулся, я спрашиваю? Молчишь? Ну молчи, молчи…

Комвзвода-один Силин – крепкий, как березовый комель, прапорщик с плоским носом – мечтой боксеров и шевелюрой цвета прелой соломы – сидит за обшарпанным столом и, мучаясь от безделья, листает книгу без корок. Негреющее ноябрьское солнце, заглянувшее в грязное окно, нимбом сияет у него над головой, окрашивая волосы взводного в гнедой цвет и освещая убогую обстановку нашей «штаб-квартиры», где, кроме стола, четыре табурета с прорезями в сиденьях (служившие срочную помнят такие), вешалка с двумя десятками металлических крючков (мы позаимствовали ее в роте), пара двухъярусных коек, заправленных солдатскими одеялами, и обогреватель, но… о нем позже.

На нижнем ярусе одной из кроватей лежит, укрытый шинелью, замполит роты лейтенант Малых, он же – комиссар, он же – обладатель распространенного заболевания с обобщенным названием ОРЗ.

Это к нему обращался в очередной раз Силин и в очередной раз не получил ответа: лейтенанту не до него. У лейтенанта заложен нос, слезятся глаза, саднит в глотке. Его трясет не то от жара, не то от холода: «субчики» из сантехбатальона никак не подключат отопление, а самодельный обогреватель – «козел» – сооружение из нихромовой спирали и асбоцементной трубы, стоящее на двух силикатных кирпичах, не обеспечивает комнатной температуры. «Козел», включенный в сеть в нарушение всех правил пожарной безопасности, – единственный источник тепла. Он же – источник неприятностей, и, увы, не единственный. Согласно теории «полосатой жизни» и уверениям Силина, именно благодаря «козлу» началась очередная черная полоса нашей жизни в Моховом…

Так же, как все,
как все,
как все, –

поет Силин, стараясь подделать свой баритон под голос Пугачевой, –

Я по земле хожу,
хожу.
Так же, как все,
как все,
как все,
Счастья себе прошу…

«Что ж, с этим нельзя не согласиться», – думает лейтенант и натягивает шинель до самого носа. Силин, «заботясь о покое начальства», умолкает, но тишины не наступает: тридцативосьмиградусная кровь продолжает стучать в виски, убеждая больного в непреложной истине: как все, как все, как все…

* * *

«Память человеческая чем-то похожа на зрение. Равнодушным взглядом кочевника скользит она по равнине ничем не примечательных дней и оживляется, натолкнувшись на то, что причиняло когда-то радость или боль, чаще боль: именно она оставляет самый глубокий след, именно она – тот шрам-ухаб, уродующий дорогу прожитых лет, на котором немилосердно тряхнет всякого, кто совершает путешествие в прошлое».

Сравнение это принадлежит перу моего друга молодого литератора Володи Сугробова. Им он начинал свою повесть «К торжественному маршу». Повесть писалась долго и тяжело, окончена была летом семьдесят девятого и тем же летом перестала существовать, оставив в памяти лишь эту ключевую фразу. Случилось это после разгромной рецензии на нее Кленова – моего с Сугробовым земляка, писателя и местной знаменитости. Кленов имел литпсевдоним Степняк, жил в Ленинграде и в Черноводск наезжал раз в два года. Я был знаком с ним и поэтому рискнул выступить посредником между молодым автором и мэтром. Кленова-Степняка я считал человеком мягким и доброжелательным, но, видимо, ошибался: рецензентом он оказался жестким, суждения его были резки и категоричны. С его слов повесть была «композиционно рыхла» и представляла собой «набор ни на чем не основанных фантастических и сюжетно не связанных друг с другом картинок из жизни армии», но самая главная ее погрешность была в том, что в ней «не просматривалась авторская позиция по отношению к описываемым явлениям».

Автор, узнав мнение профессионала, вспылил, изорвал рукопись в клочья и выбросил в мусорное ведро. Уничтожить ее более достойным образом, в традициях русских писателей, он не мог: камин в квартире отсутствовал, а печь была электрической.

С той поры наши с Сугробовым пути разошлись… Содержание повести я напрочь забыл, и только фраза о сходстве памяти со зрением врезалась в мозг, как песчинка в тело жемчужного моллюска, врезалась и постоянно беспокоит, напоминает о себе…

И каждый раз, совершая экскурс в прошлое, я убеждаюсь в точности сугробовских рассуждений… И наверное, поэтому, вспоминая события десятилетней давности, я прежде всего вижу комнату в недостроенном ДОСе[1], Силина, разглаживающего тяжелым кулаком книгу без корок, и лейтенанта-двухгодичника, лежащего в одежде на заправленной солдатским одеялом кровати.

* * *

Мне жаль лейтенанта: я знаю, как чувствует себя человек, которому на одном блюде подали службу и ОРЗ. Я знаю это, потому что лейтенант, укрытый шинелью, – я.

Два месяца назад меня призвали в армию из запаса. А две недели назад судьба забросила меня под Моховое, где начиналось строительство нескольких сооружений с таинственным и ничего не говорящим названием – Объект. В задачу нашей роты, а точнее, полуроты, входила отделка девяностоквартирного ДОСа для будущих строителей и эксплуатационников Объекта.

Восемьдесят человек личного состава разместили в клубе части, к которой мы были прикомандированы. Командование роты осталось, как говорил Силин, на «самообеспечении». Жить нам было негде, и тогда комроты капитан Шнурков, необычайно тощий человек, больше похожий на высохшую мумию, чем на офицера, приказал отделать комнату в сдающемся ДОСе и там поселиться. Так и сделали. Но «субчики» затянули с подключением тепла, и мы, чтобы выжить, соорудили «козел»…

У солдата выходной,
пуговицы в ряд…..
Ярче солнечного дня
золотом горят… –

не то ноет, не то поет Силин. – И-эх, – продолжает он, потягиваясь, – ш-щас бы «полевку» послушать, а? Как считаешь, комиссар?

– Отстань, – отвечаю я, – займись чем-нибудь, если делать нечего, на производство загляни…

– Как это нечего, – обижается Силин, – очень даже есть чего: расход на кухню дать – каптерщик белье в прачкомбинат повез, раньше четырех не вернется; порядок в подразделении проверить; территорию посмотреть… да и разделение у нас…

Точно, у нас разделение. Я не забыл об этом. Неделю назад, переходя на «осадное положение», я сам согласился на разделение обязанностей. Было это в день отъезда Шнуркова. Он уехал на следующий день после комсомольского собрания, которое прошло двадцать седьмого октября. День тот мне хорошо запомнился, но не собранием, а тем, что произошло потом.

После собрания мы дали роте отдохнуть, а сами, уединившись в «штаб-квартире», занялись своими делами: Шнурков набрасывал «строевку», намереваясь послать ее с оказией в часть, – посасывая «Приму», он прикидывал, сколько взысканий за совершенные проступки показать начальнику штаба, чтобы не быть в «передовых» по нарушениям дисциплины, но и в «отстающие» не попасть; я помогал сержанту Тумашевскому, секретарю ротной комсомольской организации, править постановление; Силин валялся на койке, продолжая изучать книгу без корок, – сосредоточенно сдвигал к переносице брови и морщил лоб, пытаясь глубже проникнуть в ее содержание.

Все были заняты делом, и только командир второго взвода прапорщик Гребешков – двадцатидвухлетний парень с куриной шеей и раскосыми глазами, за которые Силин звал его потомком Чингисхана, валял дурака: слонялся по комнате, как арестант, заложив руки за спину. Он первый заметил гостей и срывающимся голосом, похожим на крик молодого петушка, закричал:

– Товарищи офицеры!

Через секунду все в комнате стояли в строевых стойках, а Шнурков, в мгновение ока отыскавший шапку, представлялся высокому, чуть ли не двухметровому полковнику. Высокого полковника я видел на активе стройуправления в ОДО[2]. У него была фамилия, соответствующая его габаритам, – Громада. Вместе с Громадой в комнате появились: командир нашего УНРа[3] подполковник Кравчук, самый молодой из начальников этого ранга, о нем завистники говорили – «широко шагает – штаны порвет», прораб майор Толоконников – толстый мужик с выпученными, как при базедовой болезни, глазами и неизвестный нам полковник, чистенький, аккуратненький, с общевойсковыми эмблемами и ясными васильковыми глазами, в которых не было проблем, день и ночь терзающих офицеров-строителей.

«Представитель заказчика», – подумал я, а выражение почтительного подобострастия на лицах Кравчука и Толоконникова подтвердило мое предположение.

Шнурков еще не опустил руку от шапки, а все уже поняли – грозы не миновать.

– Где люди? – не дослушав ротного, спросил Громада.

Шнурков тоже понял, откуда ждать неприятностей, и раздельно произнес: «Готовятся к завтрашнему дню… комсомольское собрание… указание политотдела…»

Ротный не первый год служил в армии и знал, что ответить, но Громаду уже невозможно было остановить, как невозможно остановить спущенный курок. Полковник оглядел всех стоящих перед ним и, не найдя ничего предосудительного, стал шарить взглядом по комнате и, конечно, зацепился за обогреватель. «Что это?» – прорычал он. Вопрос носил неопределенный характер и не требовал ответа, это была риторическая фигура, принятая у великих ораторов и большого начальства, но Шнурков о риторике не слышал.

– Коз… обогреватель… ТЭН, – сказал он.

– Убрать, – приказал Громада и добавил, проявляя заботу о подчиненных, – а то сгорите все к чертовой матери…

– Есть, – ответил Шнурков и вдруг побелел, как перед дракой, – уберем, конечно, вы правы… лучше замерзнуть, чем сгореть…

В комнате запахло жареным. Кравчук выпучил глаза и стал похож на прораба, прораб же открыл рот, но не произнес ни звука, а офицер от заказчика, не по-военному улыбнувшись, вышел из комнаты, не желая присутствовать при экзекуции. За ним, нарушив субординацию, юркнул прораб. Кравчук, выходя последним, чуть задержался в дверях и так, чтобы не видел Громада, покрутил пальцем у виска. Жест адресовался Шнуркову и всем присутствующим был понятен.

– Идиот, – говорил этим жестом Кравчук, – мог бы сдержаться, и все было бы в порядке… Сам понимаешь, Громада привез представителя заказчика, а людей на производстве нет: он взъярился. Но ты-то его знаешь – пошумел бы, пошумел и уехал, и оставайся ты со своим «козлом» хоть до весны… Кому ты нужен, герой…

Несколько секунд Громада жестко смотрел на белое лицо Шнуркова, а потом медленно проговорил:

– Я… замкомандующего… день и ночь нахожусь на объектах, а вы… капитан… развели здесь гадюшник… распустили личный состав… работы срываете… десять суток ареста…

– Есть десять суток ареста, – ответил ротный, покрываясь красными пятнами, однако дух противоречия крепко сидел в нем, и он добавил: – С содержанием на гауптвахте…

Фраза эта имела для присутствующих скрытый смысл. Из горла Громады вырвался звук, похожий на клекот орла, он еще раз как-то частями осмотрел Шнуркова, словно примеривался, за сколько раз он может проглотить этого недоноска, затем повернулся и в четыре огромных шага вышел из комнаты, задев папахой притолоку.

Несколько минут все молчали. Первым заговорил Силин. «И-эх, жизнь наша бекова», – произнес он, взял со стола книгу и плюхнулся на кровать.

– А кто виноват, что мы живем в гадюшнике? – запетушился Шнурков, лицо его перестало быть пятнистым, а стало багровым, как обложка партбилета.

– Идите в роту, – приказал я Тумашевскому, – завтра допишем.

– Есть, – ответил сержант, сложил бумаги в папку, аккуратно завязал тесемки и ушел, тихо прикрыв дверь, настежь распахнутую Громадой.

За два месяца службы я видел, слышал и даже получал не один начальственный разнос и мог твердо сказать, что изысканностью и тактом они не отличались, но то, что устроил Громада Шнуркову, не лезло ни в какие ворота.

С уходом Тумашевского в «штаб-квартире» установилась тишина: молчал Силин, улегся на кровать и задымил своей «примой» Шнурков, сел за стол я, бесшумной тенью заметался по комнате Гребешков – все переваривали случившееся и примеривали на себя его возможные последствия.

Мне строптивость ротного ставила крест на поездке в Черноводск. С первого дня службы командование части в лице «большой тройки»: командира отряда – «бати», его заместителя по политчасти – «большого замполита» и начальника штаба, которого все звали коротко, по-военному, «энша», внедряли в мое сознание одну фундаментальную истину: воскресенье – день политработника. Из этого должна была вытекать другая истина – выходные замполиту положены в будние дни, но… логика командования имела свои законы, и получить выходной в рабочие дни было так же сложно, как и в воскресенье. То нужно срочно оформлять ленкомнату (чтобы она соответствовала последним указаниям политотдела), то готовить очередное мероприятие с личным составом, то «дыру» на производстве заткнуть, то загулявшего ротного подменить, то на дежурство по части заступить взамен «без вести пропавшего» кадрового офицера… да мало ли как можно использовать замполита-двухгодичника в обычный день, тем более, он всегда под рукой, живет в вагончике при части.

«На гражданке отдохнешь, – говорил мне “энша” – майор Балаян, ему, хихикая, вторили подпевалы: зам по тылу майор Машинович, имевший “в миру” прозвище “Молодой человек”, и командир четвертой роты, любимец “большой тройки” старший лейтенант Крон – офицер настолько правильный, что даже не имел прозвища. – Не на двадцать пять призвался, – продолжал Балаян, – да и какие у тебя могут быть дела вне части, все твои дела здесь». – При этом он не спеша расчесывал пластмассовой расческой свои усы и волосы, поглядывая в маленькое зеркальце, которое всегда носил с собой. В свои сорок пять «энша» был вполне доволен жизнью и положением второго человека в отряде. Первым, как ни странно, был «большой замполит» – капитан Шабанов. Командир части подполковник Трубин в «большой тройке» занимал место почетного члена: отслужив в армии тридцать пять лет, он много времени проводил в госпиталях, отпусках, в верхах, в части появлялся редко, поговаривали, что он вот-вот уйдет на пенсию, «вот-вот» длилось уже пять лет.

Шнурков, зная об этих разговорах, меня успокаивал:

– Не бери в голову, комиссар, уедем в командировку – там мы сами себе хозяева, домой смотаешься на те выходные, что не использовал.

Обещание ротного позволяло мне «стойко переносить тяготы и лишения воинской службы», предвкушая шестидневное пребывание дома: два выходных я все-таки вырвал и потратил на поездку в Н-ск, где в областной молодежной газете ждал меня неполученный перевод на тринадцать рублей, мой последний гонорар.

И вот все рушилось: ротный будет сидеть на «губе», а я замещать его здесь, хотя… у меня теплилась надежда, что весь этот спектакль был разыгран для представителя заказчика и не будет иметь печальных последствий.

Лицо Шнуркова наконец приобрело свой обычный цвет. Он докурил сигарету, встал с кровати.

– Не горюй, комиссар, – сказал он, хлопнув меня по плечу, – еще не было случая, чтобы командира роты отделочников в ноябре – декабре отправили в отпуск или посадили на гауптвахту… что одно и то же… Да только я туда поеду, меня с полдороги с матюками обратно вернут, да еще и дезертиром обзовут, потому что последние месяцы перед сдачей дома хуже всякой губы, сам в этом убедишься…

Шнурков не ошибся в своих рассуждениях. На гауптвахту он действительно не попал: на следующий день (небывалая оперативность для «большой тройки») пришла телефонограмма, предписывающая ротному немедленно прибыть в часть.

– Ничего, ничего, комиссар, – приговаривал Шнурков, собирая в чемодан свои вещи, – ты парень молодой, ноги у тебя быстрые… справишься, все на себя не бери – надорвешься, поделись с командирами взводов… На Силина положиться можно, хоть и ботало он. Ну, а с Гребешковым… сам знаешь…

На сборы, инструктаж, передачу ротной документации, хранившейся у Шнуркова в портфеле из кирзовой кожи – таком же сморщенном, как он сам, – ушло полчаса. После этого я проводил командира до дороги, ведущей на электричку, и простился с ним и с надеждой побывать дома до праздников.

Еще не выветрился запах от сигарет ротного, как ко мне строевым шагом подошел Гребешков и, вытянув шею, попросил разрешения обратиться, а затем начал путано говорить о необходимости срочно съездить в Н-ск, так как у него заболела жена, а теща, недолюбливающая зятя, считающая его тюфяком и недостойной партией для дочери, никогда не простит ему того, что он не навестил больную жену…

Таким образом, мне нужно было срочно спасать от распада одну из ячеек советского общества, хотя меня так и подмывало спросить взводного: «Где ты был раньше? Скажем, час назад, когда Шнурков еще был здесь?» Но я сдержался и, как настоящий политработник и знаток человеческих душ, «не заметил», что Гребешков хитрит. Мало того, я вспомнил суворовскую заповедь: сам погибай, а товарища выручай, и дал Гребешкову двое суток без учета дороги. Получив «добро», комвзвода-два тотчас исчез, а я пошел по подъездам дома в новом качестве – исполняющего обязанности командира роты.

– Где Гребешок? – спросил Силин, разыскав меня в одной из квартир. Он был без шинели и даже без шапки. – Хочу его в Моховое с бойцами отправить: опять три извещения на посылки пришли… заколебали перед праздником.

– Отпустил я его… жена приболела…

– Жена? – удивился Силин. – Насколько я знаю, жена от него ушла полгода назад… и правильно, между прочим, сделала. Кто с таким вахлаком жить будет… ни украсть, ни покараулить… А ты доверчивый мужик, комиссар, и за это еще наплачешься: восемьдесят гавриков на двоих в условиях командировки – эт-то много…

Комиссаром он назвал меня впервые. Раньше так, полушутя-полусерьезно, ко мне обращался только Шнурков. «Комиссар» в устах сорокалетнего Шнуркова звучало совсем иначе, чем у Силина, который был моим ровесником, – чуть заметный оттенок превосходства слышался в нем, но я не стал одергивать прапорщика, а он, видя, что я никак не отреагировал на «комиссара», как ребенок, освоивший новое слово, стал пользоваться им к месту и не к месту.

– Комиссар, – сказал он в очередной раз, когда мы вышли из столовой и пошли в роту, – обстановочка серьезная, праздники на носу, надо п-переходить на «осадное положение», а чтобы друг другу не мешать, надо обязанности поделить… Я буду за тряпки отвечать, а ты за производство и все остальное. К-к-как?

Я согласился. За старшину остался он, за ротного и замполита – я. На подъемы и вечерние поверки договорились ходить по очереди.

Глава вторая

Опыт – великая вещь, и быстрыми ногами его не заменишь. То, что ротный делал за восемь часов, я не успевал за шестнадцать. Шнурков, словно предвидя это, рассказал перед отъездом анекдот о мастере, который пришел к клиенту ремонтировать телевизор. Мастер вскрыл у телевизора стенку, ткнул куда-то паяльником, и телевизор заработал.

– С вас десять пятьдесят, – сказал он.

– Как? – возмутился клиент. – За один тычок десять пятьдесят?

– Нет, конечно, – ответил мастер, – за тычок пятьдесят, а десять за то, что знаю, куда ткнуть.

Я не знал, куда нужно «ткнуть» в первую очередь, и дисциплина в роте стала падать. Личный состав почувствовал неопытную командирскую руку и, как говорят срочники, начал борзеть.

На второй день своего командирства я заметил, что в бригаде Тумашевского не видно Козлова, щуплого военного строителя весеннего призыва.

– Только что был здесь, – ответил на мой вопрос Тумашевский, – он с Володиным полы настилает во втором подъезде.

Я зашел в «штаб-квартиру» и поднял с кровати Силина. Тот почесал затылок, сказал: «Либо, либо…» – и ушел в засаду.

Через час меня разыскал боец из бригады Мамедова-второго:

– Тыбя старшина зовет, – сказал он.

– Вас, – поправил я его.

Он согласно кивнул и произнес, как бы извиняясь: Тыбя…

В комнате, понурив голову, стоял Козлов. Перед ним на табуретке сидел Силин, на столе красовалась бутылка водки.

– Вот, – не без гордости сказал прапорщик, показывая рукой не то на бутылку, не то на Козлова, – поймал на дороге из Мохового… у-у-у… алкаши…

– Погоди, – вмешался я, зная: если Силина не остановить, его черт-те куда занесет, – ты полагаешь, он сам в Моховое пошел…

– Да знаю, – ответил Силин. – Кто тебя за водкой послал, – сказал он, обращаясь к Козлову, – кто?

Козлов молчал. Старый бушлат, прослуживший в армии на несколько лет больше, чем его хозяин, пузырился на спине. С какого богатырского плеча достался он Козлову? И где это плечо сейчас? Наверное, уже на гражданке, а его бушлат, вместе со стройбатовскими традициями, до сих пор носит Козлов, торчащий из него, как черепаха из панциря.

– Ты что молчишь? Забыл, как семнадцатого в кочегарке прятался? – вышел из себя Силин. – А это началось с бутылки, с бутылки, ты знаешь…

– Знаю, – тихо говорит Козлов, и его прыщеватое лицо слегка розовеет.

– Дак почему сам в петлю лезешь? – уже спокойнее говорит Силин. – Кто? Володин?

Козлов переступает с ноги на ногу и продолжает молчать, но по тому, как он отворачивает голову и прячет глаза, ясно – Володин.

– Возвращайтесь в бригаду, – прерываю я этот бесполезный разговор, – и будьте потверже, вы же военнослужащий, защитник Родины… нельзя же в девятнадцать лет быть таким бесхребетным…

Мне хочется как-то поддержать Козлова, но других слов в моем командирском наборе нет, и я снова повторяю ему прописные истины о том, каким он должен быть, а затем говорю: «Идите».

– Есть, – вяло отвечает Козлов и некоторое время стоит, вспоминая, через какое плечо ему поворачиваться, наконец поворачивается через правое и уходит.

– Защитник, – говорит вслед ему Силин, – наберут молодежь в Красную Армию…

– Сходи к Тумашевскому и пригласи Володина, но осторожно, а то «спалишь» Козлова и володинские дружки ему «мозговок» наставят, – прошу я прапорщика, путая нормальную речь со стройбатовским сленгом.

– Обижаешь, комиссар, – отвечает старшина и идет искать Володина…

Володин – мосластый парень с лошадиной физиономией, имеющий в роте кличку «Костегром», стоит перед нами и криво на одну сторону улыбается, показывая коронку зуба из желтого металла и собственную неуязвимость. Володину – двадцать четыре. Со своим годом он не служил из-за судимости. На тыльной стороне его кисти синеет наколка – восходящее солнце и надпись «Сибирь», хотя к Сибири он никакого отношения не имеет: вырос в Орловской области, срок отбывал там же.

– Встань как следует, – рычит на него Силин. Чувствуется, что он решил повоспитывать Володина, отыграться за то, что тот дразнит его. Силин, когда волнуется, начинает заикаться. В обычной обстановке это не заметно, но Володин заметил, и на вечерних поверках, проводимых старшиной, слыша свою фамилию, отвечает, заикаясь, «й-й-й-а», а вслед за ним и друзья его Кошкин, Литвяков и Копач говорят «я» тем же способом. Силина это злит, и он начинает заикаться по-настоящему под злорадный смешок роты.

– Так, – продолжает Силин, – руки на место поставь, пяточки вместе, носки врозь – в «старики» метишь, а стоишь, как черпак без ручки…

Володин принимает подобие строевой стойки, продолжая, однако, криво улыбаться.

– Где был Козлов? – тихо, спокойно, почти ласково спрашивает Силин.

– А я знаю? – бурчит Володин.

– Где был Козлов? – говорит Силин, словно не слышал ответа подчиненного.

– Не знаю, я за ним не слежу… к собачьей работе не приучен…

– Выходит, я приучен, – почти ласково спрашивает Силин, – так?

Но Володина голыми руками не взять. Он делает вид, что не расслышал вопроса старшины.

– Так где был Козлов?

– Не знаю, только что рядом крутился, а потом пропал… ну я ему, салабону…

– Ты послал его за водкой? – прерывает володинские причитания прапорщик.

– Чуть чё, сразу я, – закрутил Володин, – он, чё ли, сказал?

– Если б он, – говорит Силин, прикрывая Козлова, – ты б уже рядом с «губой» был.

Здесь Силин перебрал, и Володин усмехается: знает, что гауптвахта далеко, да и кто его туда повезет – все заняты, а на другие взыскания ему наплевать, Чем можно наказать военного строителя, работающего в конце года по двенадцать часов в сутки и без выходных?

– Володин, – вмешиваюсь я, – и семнадцатое, и сегодняшняя водка твоих рук дело.

– Докажите.

– Не беспокойся, это не так трудно, как тебе кажется, докажем.

– Ага, это вы можете, – кривится Володин, намекая на мое юридическое образование.

– Станешь борзеть – будешь служить в другом месте, – говорит Силин.

– Чуть что, сразу «в другом месте», а я его не боюсь: я там уже был… там лучше, чем у вас…

– А тебя и не пугают, – строжится старшина, – разъясняют, чтобы потом слез не было… со мной не работали, не разъясняли, что молодежь обижать нельзя…

– Да нужны они мне… пусть живут, – тянет Володин, делая скучное лицо, показывая, что мы ему смертельно надоели…

Препирания в том же духе продолжаются, и ему понятно, что воспитательной беседы у нас не получилось.

– Идите на производство, Володин, – говорю я к неудовольствию Силина, который все еще не теряет надежды «поставить Володина на место», – и имейте в виду: этот разговор последний. – Хотя прекрасно знаю, что никакой он не последний и сколько еще будет таких разговоров.

Володин идет к дверям, а Силин, сердито посмотрев на меня, бросается вслед за ним. Я знаю, что в коридоре он прижмет Володина к стенке, поднесет к носу свой тяжелый кулак и скажет: «Я т-т-тебе не замполит, п-п-понял?»

– П-п-понял, – ответит Володин.

Future[4]

Веригин стоял у окна и ждал, когда из-за угла главного корпуса появится первый караул.

– Тух, тух, – глухо ухала колотушка большого барабана в оркестре, игравшем «Прощание славянки».

– Хрясь, хрясь, – раздавался одновременно с ней удар о мокрый асфальт плаца нескольких сотен сапог.

Развод караулов проходил вне видимости Веригина, но он ясно представлял себе идущих мимо дежурного по караулам сослуживцев, их четкие повороты головами после команды «равнение направо», их прижатые к бокам руки и знакомое всем, кто ходил в строю, ощущение такой же прижатой к бедру руки своего товарища.

Судя по времени, первый караул уже миновал дежурного и перешел на «вольно», вот он, а вслед за ним и другие караулы сворачивают с плаца, чтобы идти к спортивным площадкам, рядом с которыми их ждут крытые брезентом ЗИЛы. Вот оркестр прервал игру, это значит, что последний караул прошел мимо дежурного, а сам дежурный двинулся вслед за колонной, чтобы чуть позже дать команду «По машинам». Команда эта прозвучит минут через десять, и тогда вновь грянет «славянка», откроются зеленые ворота части и первым на улицу выедет уазик с синей мигалкой и сиреной, похожими на милицейские, за ним потянется вся колонна грузовиков с уезжающими на выполнение боевой задачи однополчанами Веригина. А сейчас из-за угла здания покажется первый караул…

– Рядового Веригина к командиру роты, – истошно кричит из глубины расположения дневальный свободной смены.

Веригин по-прежнему смотрит в окно, но первый караул почему-то задерживается.

– Оглох, что ли? – спрашивает его дневальный, стоящий у тумбочки, – к ротному тебя…

Веригин бросает последний взгляд на улицу, поворачивается и идет в канцелярию роты. Постояв какое-то время перед дверью, он открывает ее, делает шаг вперед и оказывается в крошечной комнате, где с трудом помещались стол, шкаф для одежды и несколько стульев.

В канцелярии находилось три человека, впрочем, если верить ротным острякам, не три, а два человека и один писарь. Писарь сидел за столом и с преувеличенным вниманием читал какую-то бумагу, делая вид, что визит Веригина его совершенно не волнует. Люди же, а ими были капитан и старший лейтенант, не сидели, а стояли. Старший лейтенант смотрел в окно, а капитан рассматривал вошедшего так, будто видел его впервые либо увидел в нем что-то новое. Капитана Веригин знал хорошо – это был его командир роты, неплохой в общем мужик, если, конечно, его не доводить до белого каления. Старлей был ему не знаком, но так и должно быть, поскольку тот не служил в полку, а был офицером другой части. Старлей продолжал смотреть с высоты третьего этажа на сквер, в котором молодые мамаши катали детские коляски, и появление Веригина, казалось, его не интересовало.

«Из дальнего гарнизона, – мелькнула в голове у Веригина мысль, как-то объясняющая поведение старшего лейтенанта, – изголодался по цивилизации…»

Веригин делает еще один шаг вперед, насколько ему позволяет пространство канцелярии, щелкает каблуками так, как это могут делать строевики, докладывает о прибытии.

Ротный не останавливает его, как обычно, выслушивает рапорт до конца. Веригин понимает, капитан дает ему возможность показать себя и произвести таким образом благоприятное впечатление на старшего лейтенанта. Но старшему лейтенанту не до строевой выучки Веригина: он весь там, за окном. Так, наверное, глядят на свободу люди, вырвавшиеся из тюрьмы на несколько часов.

– Вот, Дима, – между тем произносит ротный, дружеским тоном, не принятым в обычном обращении офицеров части с подчиненными, – поедешь со старшим лейтенантом… Ты не переживай особенно. Ну не получилась у тебя служба здесь, надо сделать так, чтобы она получилась в другом месте… Иногда полезно немного обжечься… Сам знаешь. Суворов говорил, что за одного битого двух небитых дают… Документы твои у сопровождающего, поедешь с ним, понятно?

– Так точно, – почти кричит Веригин и достигает цели. Старший лейтенант отрывается от окна и смотрит на него, правда без особого интереса.

Веригин же в свою очередь смотрит на старлея, и тот ему не нравится. Однако Дима не может понять почему, то ли из-за брезгливого высокомерия на лице, то ли от непривычных эмблем и черных петлиц на шинели.

«Соляра[5], – думает о старлее Веригин, – что такие понимают в службе и людях…»

– Вопросы к рядовому Веригину, – обращается к старлею командир роты, и даже писарь отрывает глаза от бумаги и с любопытством смотрит на старшего лейтенанта, надеясь узнать его реакцию. Но тот не опускается до вопросов к рядовому Веригину.

– Пять минут на сборы, – говорит он и снова поворачивается к окну.

Через четверть часа Веригин в сопровождении старшего лейтенанта вышел из расположения батальона. Возле спортплощадок уже никого не было: машины уехали, и даже оркестр успел уйти в свое расположение.

«Не проводил ребят в караул», – пожалел Веригин, и сердце его сжалось.

Когда они миновали КПП и вышли на улицу, старлей оглядел Веригина с ног до головы, словно оценивая, и, оценив, заявил:

– Пойдете впереди меня, и чтоб без шуток, шагом марш…

«Пижон», – мысленно обругал сопровождающего Веригин.

Сам он почти год служил в армии и прекрасно знал такую породу офицеров, чаще всего нестроевиков. Впрочем, кого еще могут послать за одним бойцом, как не офицера, не загруженного службой, то есть не имеющего в своем подчинении «любимого личного состава».

Под «конвоем» сопровождающего Веригин добрался до Ярославского вокзала. Здесь старший лейтенант долго смотрел расписание электричек, шевелил губами, записывал что-то в записную книжку, а потом приказал Веригину следовать в зал ожидания. Там они уселись на желтые пластмассовые кресла и Дима заметил, что взгляд сопровождающего и все его поведение стало не таким строгим и официальным, как раньше. Старлей даже предложил ему закурить. Но Веригин отказался, и не потому, что не курил, – баловался в последнее время и даже носил при себе пачку сигарет, для возможного установления контакта с себе подобными, а потому, что не было искренности в предложении сопровождающего, значит, это была подачка, а на подачки, уважающие себя военнослужащие бросаться не должны.

Видя, что Веригин не клюнул на предложение, старлей тоже не стал курить и попытался найти подход к нему по-другому.

– Слушай, – сказал он, – как тебя зовут?

– Никодим, – ответил Веригин, а про себя обозвал старлея идиотом, ведь контакт можно было установить еще в канцелярии или, на худой конец, по дороге на вокзал, а не тогда, когда офицеру что-то от него понадобилось…

– Никодим, – повторил вслух сопровождающий, – а ты не врешь?

– Я никогда не вру, – заметил Веригин.

– А почему тебя командир роты назвал Димой?

– Козе понятно, – ответил Веригин, – сокращенный вариант имени… Дима – значит Никодим, как Мила, к примеру, – Людмила, а Лина – Ангелина…

– Вот как, – удивился старлей, и сделал это настолько неискренне и неестественно, что Веригин еще раз убедился: вся внимательность сопровождающего имела под собой некий скрытый смысл, который вот-вот должен был проявиться. Так оно и вышло.

– Послушай, Дима, – начал старлей, – мне тут в одно место забежать надо…

– Святое дело, – ответил Веригин, не дав сопровождающему договорить, и неожиданно для себя понимающе ухмыльнулся.

Ухмылка испортила дело. Выражение лица старлея мгновенно изменилось, в глазах его мелькнул праведный командирский гнев, и он произнес сквозь зубы:

– Ладно… Переходим в зал для военнослужащих…

Пока шли к залу военнослужащих, Веригин несколько раз пожалел, что поступил столь бестактно. Но сделанного не воротишь, да и не извиняться же за какую-то ухмылку. Однако он все же попытался установить со старлеем если уж не добрые, то вполне нормальные, по армейским меркам, отношения.

– Поезд у нас когда? – спросил он дружелюбно, объединяя словом «нас» себя и сопровождающего.

– Разговорчики! – ответил старлей. Из чего Веригин понял, что контакта с сопровождающим у него не получится.

В зале для военнослужащих людей было немного: в углу сразу на десятке кресел расположился капитан-летчик с вещами, женой-блондинкой и дочкой, девчонкой лет трех-четырех; поодаль от них группировались несколько срочников, видимо отпускников, да два лейтенанта стояли у окошечка с надписью «дежурный помощник коменданта вокзала».

Сопровождающий плюхнулся в одно из кресел, то же самое проделал и Веригин. Помолчали, однако Дима чувствовал, что старлею не сидится, ему мешает внутренняя напряженность, какая бывает у человека усиленно ищущего выход из трудной ситуации. Здесь не нужно быть ясновидцем, чтобы понять – старлей хочет провести время в Москве с пользой для себя, но боится оставить его одного: сбежит, не отмоешься. Конечно, Веригин может сбежать и просто так, но в этом случае старлей, что называется, не при чем, мало ли что может случиться в армии – солдата на цепь не посадишь, тогда, как в первом случае вся вина ляжет на старлея: начальники любят выявлять «причины и условия, способствующие совершению дисциплинарных проступков». Старлей это хорошо знает.

Так они просидели около пяти минут, пока сопровождающий не сказал Веригину:

– Будь здесь, – и направился в сторону кабинета дежпома коменданта вокзала.

Веригин видел, как старлей подошел к окошку, о чем-то поговорил с дежпомом и куда-то направился, воровато оглянувшись.

Это оглядывание не понравилось Веригину. Так в детстве на улице смотрели по сторонам старшие мальчишки, прежде чем дать затрещину младшим.

Спустя минуту оттуда, куда скрылся старший, появился рядовой с воздушно-десантными эмблемами и бляхой патруля на кителе.

– Идем, – сказал десантник Веригину, – тебя командир зовет.

Веригин поднялся с сиденья, взял вещмешок и двинулся вслед за патрульным. Они прошли мимо окошка дежпома, завернули за угол и оказались в полутемном коридоре возле обшарпаной двери. Десантник повернулся к Веригину и вдруг резко ткнул его кулаком снизу в печень.

Острая боль согнула Веригина пополам.

– Это воспитательная работа, – беззлобно сказал десантник, – в армии служат, а не бегают от службы и старших по званию, усвоил?

Затем десантник открыл дверь и втолкнул Веригина в комнату без окон. Дверь закрылась, в скважине повернулся ключ, а затем зажегся свет.

Веригин слышал, что на вокзалах при комендатурах есть помещения, в которых можно на час-другой закрыть до приезда машины из городской комендатуры военных, задержанных за нарушение порядка или формы одежды. Видимо, он оказался именно в такой комнате, «задержке» как ее называли срочники.

Когда боль ослабла, он разогнулся и сел на лавку, прибитую к стене, сделал несколько глубоких выдохов и стал ждать, когда боль окончательно отпустит его.

Минут через пять-семь боль действительно утихла, но легче ему не стало: место боли физической заняла боль душевная, вызванная обидой на старлея, который все это организовал, и десантника, который, как машина, включенная бездушным человеком, сработал так же равнодушно и безотказно.

Воображение тут же подсказало Веригину доводы, которые выложил сопровождающий перед дежпомом и начальником патруля, чтобы убедить их «закрыть его в задержке». Разумеется, старлей назвал его либо дезертиром, либо самовольщиком, а самому ему необходимо было «съездить в штаб за документами».

Чтобы не расплакаться от обиды и бессилия, он попытался представить себя разведчиком, заброшенным во вражеский тыл. Однако роль эта была ему не совсем понятна, и тогда он вдруг произнес на низких тонах:

– К торжественному маршу… побатальонно… на одного линейного дистанции…

Как ни странно – это помогло, через какое-то время он успокоился, поднялся с лавки и, подражая десантнику, сделал несколько крюков снизу по воображаемой печени сопровождающего. После чего он вновь уселся на лавку, поставил локти на колени, а подбородок опустил на сомкнутые ладони.

Как-то само собой у него закрылись глаза, и он перенесся из «задержки» в другую комнату.

* * *

Восемьдесят человек, что прибыли с нами из части на отделку ДОСа, составляли половину роты. Вторая половина работала по основному месту дислокации в пятнадцати километрах от Н-ска. Но чистых отделочников там было немного – одна бригада. Остальные шестьдесят человек состояли на штатных унээровских должностях сварщиков, электриков, слесарей, столяров, кладовщиков, водителей, нормировщиков и являли собой отрядную интеллигенцию – «белую кость стройбата». Таким образом, с нами под Моховым была активная, рабочая часть подразделения.

– Восемьдесят активных штыков, – говорил Шнурков.

«Штыки» делились на пять отделений-бригад: одна плотников и четыре отделочников.

По национальностям: сорок два азербайджанца, девятнадцать русских, двенадцать грузин и семь человек других национальностей.

По образованию: десять классов – двенадцать человек, девять – двадцать один, восемь – тридцать четыре. Остальные не закончили и восьмилетки, так значилось в списке, который оставил мне ротный, однако ручаться за достоверность этих сведений было нельзя: против фамилии Гуссейнова-второго запись – шесть классов, а он вообще в школе не учился, по-русски не говорит, а писать не умеет даже по-азербайджански.

«Армия – школа интернационального воспитания». Такой плакат был перед входом в штаб отряда, и Шабанов всегда тыкал в него пальцем, требуя формировать подразделения из военных строителей разных национальностей.

Шнурков, больше болевший за план, чем за воспитание, имел в этом деле свой подход и создавал бригады по специальностям. И так получалось, что бригады плотников, составленные из призывников, умеющих держать топор, были русскими, а в отделочники попадали кавказцы.

Бригадир у Шнуркова был той же национальности, что и костяк бригады, и это было правильно, иначе «бугор» просто не смог бы объясняться с подчиненными.

Взвалив на себя обязанности ротного, я вдруг увидел, что совершенно не знаю людей. Впрочем, иначе не могло быть: кого узнают командиры прежде всего? Бригадиров, актив (если таковой есть) и, конечно, нарушителей дисциплины – «борзоту». И тех, и других, и третьих набиралось десятка два. Все остальные были для меня на одно лицо и звались личным составом.

Я понимал, человек запоминается поступками, и со временем все должно было стать на свои места. Но у меня не было времени ждать, пока все утрясется само, и я заучивал списки бригад, лично проводил вечерние поверки. Однако здесь была своя сложность: в роте служило девять Мамедовых, шесть Алиевых, пять Гуссейновых, три Ганиевых. Запомнить четыре десятка бойцов по одинаковым фамилиям, а иногда и именам за столь короткий срок было невозможно, и я пошел на хитрость: проставил в списке личного состава номера против каждой повторяющейся фамилии. Так, Мамедов-первый был у меня бригадиром второй бригады, Мамедов-второй – третьей, и так далее. Я знал, что бригадир-пять Гуссейнов-первый конфликтует с Ганиевым-вторым, неформальным лидером азербайджанского землячества. Мамедов-четвертый – страшный сачок и неумеха. Алиев-пятый – вопреки заповедям Магомета – неравнодушен к спиртному, за что его не любят земляки, а Ганиев-третий украдкой набивает папиросы желтоватым порошком, и служба после этого кажется ему лишенной тягот и неудобств.

По работе лучше всех дела обстояли у Тумашевского: бригада укладывалась в график плотницких работ и не сдерживала отделочников. Хуже было с бригадами обоих Мамедовых и Юсупова. Работали они через пень-колоду, план, разумеется, не выполняли, но при появлении начальства любого ранга развивали бурную деятельность: мчались бегом по лестницам, кричали друг на друга, яростно шкурили «деревяшку», переставляли из угла в угол козлы и другой инвентарь. Называлось это «умением вовремя прогнуться» и делалось вовсе не из уважения к начальству, а из боязни перевода на работы вне дома: в доме, даже если он не отапливается, все же теплее, чем на улице.

И уж совсем плохо шли дела у пятой бригады. Она рыла траншеи под фундаменты будущего объекта. Бригаду на всех планерках крыли мастера, но выработка от этого не росла. Впрочем, особо это никого не волновало: фундаменты были сдаточными в будущем году.

Когда я впервые в качестве и.о. комроты появился на фундаментах, то увидел, что в траншее работает один человек – бригадир Гуссейнов-первый. Он был одного призыва со своими подчиненными, но Шнурков рискнул назначить его «бугром». Гуссейнов-первый в прошлом году поступал в Бакинский политехнический, но, с его же слов, не прошел по конкурсу кошельков. Он хорошо говорил по-русски, и, по мнению комроты, лучше него никто не смог бы выполнить роль проводника шнурковской политики среди земляков.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – в бригаде буза, а всякая буза имеет своего лидера, и я знал, что таким является Ганиев-второй, полная противоположность Гуссейнову.

При моем появлении двое из числа «слабонервных» прыгнули в траншею и стали помогать бригадиру, бестолково тыча лопатами в желтую глину… Остальные так и остались у костра, в котором (без всякого сомнения) догорал один из многочисленных заборов Объекта. Они только более энергично стали прыгать вокруг огня, яростнее тереть уши и носы.

Ганиев-второй в этом спектакле не участвовал. Он стоял в стороне и насмешливо поглядывал на меня. Взгляд этот говорил, что хозяин тут он, а не бригадир и даже не я.

Внешне Ганиев-второй больше походил на горца: орлиный нос, жесткий взгляд. Горским был у него и характер. По-русски он говорил плохо, со страшным акцентом. В общении с бойцами других национальностей использовал десяток общеизвестных слов и ругательств. Однако, несмотря на чудовищную бедность его лексикона, по несогласованным оборотам русской речи, произносимым с гортанной интонацией, по свирепому выражению лица и непременному мату можно было совершенно точно понять, о чем говорит и чего хочет Ганиев-второй.

– Как дела? – спросил я у греющихся, поймав себя на мысли, что делаю это с той же ласковой интонацией, что и Силин, когда спрашивал у Володина: «Где был Козлов?» Но, видимо, до старшины мне еще далеко, и в голос просочились нотки сдерживаемой ярости, потому что стоящие у костра, посматривая на Ганиева-второго, начали наперебой объяснять:

– Наш штукатур… маляр… бумага есть, а работай траншея… так нэ нада…

– Понял, – сказал им я, – будем решать с прорабом, а пока нужно работать там, где вас поставили. Ясно?

– Ясна, – ответил нестройный хор голосов, и в их глазах загорелся огонек надежды, но браться за кирки и лопаты они не спешили. Я еще поговорил о необходимости работать там, где тебя поставили, а не там, где ты хотел бы, и закончил:

– Я тоже предпочел бы служить на Кавказе, в Баку, например, но мне сказали: «Сибирь» – и я здесь.

Последняя фраза вызвала смех и ухмылки, наверное, они не могли представить меня в Баку.

Когда я уходил, кто-то из греющихся подлез близко к огню и обжегся. Этот кто-то стал длинно ругаться на родном языке, проклиная, как я догадался, мороз, Сибирь и меня…

* * *

На третий день после отъезда Шнуркова «субчики» дали тепло, и мы на радостях чуть было не выбросили «козла», но внутренний голос остановил нас, и хвала ему: через день тепло отключили в связи с авариями на теплотрассе.

Этого дня мне хватило, чтобы разнежиться и после отключения тепла заболеть. Знакомое саднение в глотке послужило сигналом, и я пошел в санчасть.

Усатый капитан с кобрами на петлицах заглянул мне в рот, как сорока в кость, тыльной стороной ладони коснулся лба – измерив столь древним способом температуру, выписал амидопирин, нафтизин и порекомендовал отлежаться.

– Ну что? – спросил меня Силин, когда я вернулся от доктора. Он боялся, что меня направят в госпиталь.

– ОРЗ, – ответил я.

– ОРЗ, – обрадовался прапорщик, – ОРЗ – это не страшно… хотя ОРЗ сейчас самая распространенная болезнь, болезнь века, можно сказать, – «очень резко завязал» расшифровывается…

Радость Силина мне не понравилась, и я решил его подразнить.

– У меня освобождение (это соответствовало действительности), еду сейчас в Моховое: там живут друзья моих родителей… отваляюсь у них денька три, молока горячего попью…

– Т-товарищ лейтенант, – начинает заикаться Силин, – а к-как же р-р-рота?

– Поработаешь с ротой один. Суворовское правило помнишь: сам погибай…

Силин меняется в лице, но, взглянув на меня внимательней, успокаивается: догадывается о розыгрыше. И все остается по-прежнему. В четные дни мой рабочий день с развода до ужина. В нечетные того больше – с подъема до вечерней поверки. Но я, как говорит большая половина нашей роты, «балной» и позволяю себе посибаритствовать часик в общежитии утром, после развода, и в обед, когда Силин кормит роту.

Чувствую я себя скверно: температура, больная глотка и заложенный нос раздражают. Нервы мои похожи на балалаечные струны, и легкого щипка достаточно, чтобы они взыграли. Я постоянно нахожусь на грани срыва, но еще ни разу не сорвался, видимо, организм подключил то, что называется скрытыми резервами.

С каждым днем я все больше влезаю в производственные дела и все больше превращаюсь в хозяйственника.

Бегут бригадиры: «нэт раствор», «нэт краска», «нэт ынструмэнт», «торка давай»… Первое время это «давай» шокировало меня, как и «ты», и я старался тут же поправить подчиненного, а потом свыкся с этим, убедив себя в том, что «ты» – это не от желания уесть или оскорбить, а от незнания других форм обращения.

Итак – «нэт краска». Найдем. Используя служебное положение, проникаю на склад – но там «краска» тоже «нэт». Однако позволить бригаде сидеть без дела я не могу. «Все наши беды, – говорил Шнурков, – от незагруженности личного состава». И я «загружаю» личный состав, вспоминая его методы: проверяю готовность поверхностей к покраске и, конечно, нахожу, что они подготовлены недостаточно. После этого я требую прошпатлевать их еще раз, просушить и ошкурить. Бригадиры не соглашаются со мной, но, после недолгих препирательств, вновь берутся готовить поверхность к покраске, и, таким образом, проблема решается. Так или почти так решаются другие «нэт». «Нэт» терок и полутерок? Сделай сам: в роте целая бригада плотников. «Нэт» раствора – поднови старый. Где взять цемент? Ну ты даешь… Какой год служишь? Земляк – кладовщик, полведра отсыплет…

За неделю без ротного я освоил множество строительных премудростей: стал отличать цоколь от откоса, шпатель от терки; понял, чем отличается масляная шпатлевка от клеевой; мог по прогибам пола угадать, как проставлены лаги; узнал, как готовится клейстер для наклейки обоев и какая температура должна быть у стен, чтобы обои после наклеивания не отставали и не пузырились. Я был способным учеником: все, что мне удавалось «выведать» в одной бригаде, я, изменив слегка, выдавал в качестве рекомендаций в другой, убеждаясь, что в таком виде они там не были известны. Мало-помалу я приобретал славу компетентного в строительных делах человека. В роте даже прошел слух, что я до института «работал отделочником». Все это отчасти радовало меня, но я-то понимал, что сижу не в своих санях и этому вот-вот должен прийти конец.

День ото дня становилось все напряженнее: прибыла бригада вольнонаемных отделочников. Лучше стало с материалами, и, само собой, напрашивалась замена меня человеком, который знает свое дело по-настоящему, а не ловко имитирует такое знание. И таким человеком будет, конечно, Шнурков: его помаринуют в части и пришлют сюда, кому же еще командовать ротой во время сдачи ДОСа. А мне нужно: продержаться до его приезда; лучше узнать людей; сколотить актив и, главное, не допустить «чрезвычайных происшествий», и особенно в праздники, потому что они расценивались командованием как большой прокол в работе, а я не мог позволить себе иметь проколы.

О ЧП – по-стройбатовски «ЧеПухах» (ударение на втором слоге) я был наслышан, да что там наслышан, уже на первом месяце службы я сам попал в переплет, который ротный назвал боевым крещением. Было это в части. Шнурков уже убыл под Моховое, а я остался со штатниками и бригадой отделочников. Бригада состояла из азербайджанцев весеннего призыва, «оборзеть» не успела, и хлопот с ней было не много.

Однажды после развода я отправил отделочников на производство, а сам заглянул в санчасть, взять данные на больных, и к месту работы доехал на попутном самосвале раньше бригады.

Вскоре явились и они. Увидев меня, подчиненные подтянулись, подошли ко мне строевым шагом, а бригадир доложил, что личный состав готов приступить к работе. Прослужи я на месяц больше, я бы заметил излишнюю дисциплинированность моих военных строителей. Но тогда я не обратил на это внимания, а точнее, отнес ее к своему растущему авторитету. Вместе с другими мои отделочники скрылись в норках-дверях трехэтажного строения. Необычная тишина стояла в здании и вокруг него: не было обычных криков, смеха, переругиваний.

Тут у строения появилась толпа «чужих» бойцов. Их было человек тридцать. Судя по подгонке ВСО[6] и крепким фигурам, люди эти не первый год служили в армии. Не обращая на меня внимания, они одновременно, как при штурме, пошли в дом по трапам.

Прошла минута, и с крыши раздался звонкий, режущий уши крик, похожий на призыв муэдзина к молитве. В следующее мгновенье дом загудел, как закипевший самовар, и из дверных проемов и окон на улицу высыпали все, кто находился внутри. Защелкали наматываемые на руки ремни, затрещали оконные рамы, гортанные крики вперемежку с матом огласили площадку перед домом.

Пытаясь остановить побоище, я, как и положено по уставу, дал команду «отставить», но никто и ухом не повел, и я не нашел ничего лучшего, как броситься разнимать дерущихся. Это получалось у меня до крайности неловко и неумело. Я хватал противников за шиворот, отрывал друг от друга, расталкивал в разные стороны, встречая бешеное сопротивление, угрозы и крики, среди которых «деймин мана» и «убэры руки» были самыми мягкими.

Опыта в таких делах у меня не было, но шестое чувство подсказывало – драка не успела зайти далеко, ее можно остановить. Но как? Выход нашел боец четвертой роты Астаев. Он влез на кучу деревянных поддонов и заорал: «Смотры суда, смотры суда!» В правой руке у него был топор. Проорав еще раз «смотры суда», он прыгнул в толпу. «Домой, домой», – кричал он с каким-то диким повизгиванием, от которого кровь стыла в жилах, – «домой», и блестящее лезвие выписывало над его головой страшные восьмерки. Ошарашенные противники бросились в разные стороны, но это был не конец. Драка перешла в другую стадию, не менее опасную: в ход пошли кирпичи, благо на стройке они были и под руками, и под ногами.

Я оказался между двух огней. Инстинкт самосохранения подсказал мне верную позицию – спиной к «своим»: с «гостями» надо было держать ухо востро. Пролетающая половинка чиркнула по тулье моей фуражки и сбила ее наземь. В полсекунды вспомнился мне экзамен по судебной медицине, желтоватый череп с трещиной в теменной части и заключение «…твердым тупым предметом…». Но в следующие полсекунды я забыл экзамен: уклонялся от второго кирпича. Еще одна половинка перелетела через меня и попала в кого-то сзади, кто-то застонал, кто-то выругался… Это был последний «снаряд», драка закончилась, «гости» отходили так же организованно, как и пришли.

Спустя четверть часа на месте происшествия было все отрядное начальство, а через час – представители политотдела и унээровские режимники. Начальство расспрашивало меня и солдат, что-то записывало, ходило в соседний отряд сверять полученные сведения и разобралось в причинах конфликта.

Оказывается, моя бригада, которая так организованно пришла на объект, по дороге встретила лезгина из соседней части. Пройти мимо него спокойно они почему-то не смогли. Они назвали его «урюком». Тот завизжал, но в драку не полез: побежал к землякам за помощью.

Позже, когда страсти чуть утихли, я получил разнос от Шабанова.

– Замполит не должен разнимать дерущихся, как босяк-миротворец, – сказал мне капитан, – замполит должен воспитывать личный состав в интернациональном плане. Драки – показатель слабой воспитательной работы (ох уж эти показатели). Для того чтобы таких происшествий не было, нужно через актив воздействовать на личный состав. Это истина, и ее надо усвоить…

Итак, нужно воздействовать через актив, а чтобы воздействовать – нужно этот актив иметь, а чтобы иметь – нужно личный состав знать, а чтобы знать – нужно его изучать, чем я, собственно говоря, и занимаюсь теперь. Это я усвоил, как и то, что у происшествий может быть много причин, больших и маленьких. Одному не нравится курносый нос, другому – наоборот, и даже это может привести к большому конфликту, если стороны или одна из сторон пьяны.

С пьянством мы боролись особенно активно, но победить это зло, которое, как хвост за крысой, тащилось за бойцами с «гражданки», не могли.

Шнурков и Силин имели особый нюх на спиртное, и спрятать от них бутылку в роте или на производстве было почти невозможно. «Почти» составляло десятую часть изымаемого, но этой части хватало, чтобы заварить кашу, расхлебывать которую приходилось не одному десятку людей.

Подтверждение этой истины я получил семнадцатого октября. В тот день рота мылась в бане, и Силин вернулся поздно, когда мы уже укладывались спать. С собой он принес бутылку яблочного.

– Вот, – сказал он, – в роте нашел.

– Юра, – заволновался ротный, – а больше ты ничего не нашел?

– Нет, – ответил Силин. Он устал и хотел спать.

– Юра, ты шесть лет в стройбате и должен знать, что к бане одну бутылку не берут… это кто-то поддать решил после баньки, а ты бутылку нашел и успокоился.

– Да нет там больше ничего, – вяло отбивался Силин, – у меня нюх, я бы услышал…

Они спорили минут пять, пока в дверях не появился наш дневальный Казарян. Казарян снял зачем-то шапку и без предисловий сказал: «К нам второй рота пришел…»

За полминуты мы оделись и помчались в часть…

В окнах клуба горел свет, и рев, приглушенный кирпичными стенами, исходил оттуда. Вдоль клубной стены бегал раздетый до пояса Кошкин и, матерясь, бил бляхой по окнам, нагнетая обстановку и призывая земляков на помощь. На крыльце нашего временного расположения стоял дежурный по части и, раскинув руки, как Христос на кресте, не пускал в клуб очередную группу бойцов «второй рота».

Оттеснив дежурного, мы прорвались в помещение. Картина, представшая перед нами, была ужасна. В середине расположения в сплошном клубке сплелась и оглашенно ревела толпа человек на сто, не меньше. Из этого рева, как брызги из водоворота, вырывались отдельные крики и ругательства на двух языках: драка шла между русскими и азербайджанцами. Остальные сидели на верхних ярусах коек и наблюдали – они держали нейтралитет.

Дежурный по роте Мамедов-третий в драке не участвовал. Он стоял на тумбочке и, уклоняясь от летящих в него ножек от табуреток, кроватных прутьев, приговаривал: «Эй… кончай, гуртар… эй, нэ нада…»

Сулейманова, второго дневального, не было видно: вихрь национальной солидарности закрутил его, заставив забыть об обязанностях по службе.

– Отставить, назад, прекратить, – заорали мы в три глотки, мельком заметив, что куда-то пропал Гребешков.

На наши команды никто не отозвался: драка зашла слишком далеко, и остановить ее могла сила, равная той, что участвовала в побоище, либо что-то страшное, мгновенно отрезвляющее. Раздайся сейчас, неважно на каком языке, крик «убили», и его поймут все, без перевода. И тогда ревущая куча рассыплется на сотню отдельных индивидов, обеспокоенных только тем, как быстрее покинуть это место.

Неприятный холодок страха вперемежку с чувством восторга, какие испытывают мальчишки перед тем, как очертя голову броситься в реку с обрыва, ощутил я, прежде чем потерял способность вообще что-либо ощущать. В последний момент мне вспомнилось предупреждение Шабанова о том, что «политработнику не пристало разнимать дерущихся, как босяку…». Потом наступил провал, и я ничего не помнил. Правда, временами я приходил в себя, но словно раздваивался. В эти мгновения мне казалось, что я сижу на втором ярусе коек и вместе с нейтралами с интересом смотрю, как обезумевший лейтенант растаскивает дерущихся, сам мало от них отличаясь… В одно из таких мгновений я увидел, что враждующие стороны раздвинулись, а я оказался между ними, не зная, к кому же на этот раз повернуться спиной: «свои» были и справа, и слева… В руках я держал палку, черенок от лопаты. Как она оказалась у меня, я не помнил, видимо, вырвал у кого-то, но расстаться с ней уже не захотел…

Окончательно я пришел в себя, когда Силин выдернул из моих рук черенок и стал закрывать им, как засовом, дверь клуба, но тут снаружи кто-то отчаянно забарабанил в дверь. Силин открыл. Там были Казарян и Гребешков. Казарян прошмыгнул мимо Силина к месту службы – к тумбочке, точнее, к месту, на котором она еще полчаса назад стояла. А Гребешков начал торопливо рассказывать, как помогал дежурному по части наводить порядок на крыльце.

Время разбрасывания камней прошло, пришло время собирать их. Страсти выплеснулись: «нейтралы» сползли со второго яруса вниз, участники драки разбежались, разошлись, расползлись по своим койкам, кроме тех, кто ходить не мог. Таких оказалось семеро. С оханием, аханием и ругательствами они под охраной Силина и с помощью десятка «нейтралов» отправились в санчасть.

Где-то пропал Шнурков, но я не стал его искать, нужно было закреплять успех, не давая враждующим сторонам опомниться.

– Строиться, рота, – рявкнул я как можно грознее.

Через четверть часа кое-как удалось выстроить в две изогнутые шеренги тех, кто двадцать минут назад готов был разорвать друг друга.

– Начинайте, – сказал я дежурному.

Тот раскрыл чудом уцелевшую книгу вечерних поверок.

– Младший сержант Алиев, – начал он, и тут по шеренгам прошел шум, я оглянулся. Из-за сдвинутых в угол кроватей, пошатываясь, выходил Шнурков. Он был без шапки и морщился, словно от зубной боли, однако каких-либо повреждений и крови на лице не было. Дежурный растерянно смотрел на меня, будто спрашивая: давать ли команду «смирно»?

Шнурков понял его, махнул рукой, мол, продолжайте, а сам уселся на один из уцелевших табуретов и стал слушать доносившееся с разных сторон «я». За моей спиной к ротному прошмыгнул Казарян с шапкой в руках.

После проверки мы уложили личный состав, дождались из санчасти потерпевших, перекинулись несколькими словами с активом, уточняя причины конфликта, выставили усиленный наряд, дополнив прежний двумя «нейтралами», и двинулись на поиски Козлова, которого на момент поверки в роте не оказалось.

На плацу нас встретил дежурный по части. Он с плохо скрываемым злорадством сообщил, что информировал о случившемся УНР и политотдел. Дежурный мстил за неприятные минуты, которые ему пришлось пережить на крыльце клуба.

Ни в ротах, ни в ДОСе, ни в известных нам сторожках, будках и кладовках, именуемых «бендюгами», Козлова не оказалось.

– Надо в котельной посмотреть, – сказал Силин. Шнурков утвердительно мотнул головой. С того времени, как ротный выбрался из-под кровати, он не произнес ни слова.

Три огромные бесформенные тени метались по стенам котельной – это огонь из топок отражал фигуры двух вольнонаемных кочегаров, игравших в карты на грязном засаленном столе, и Козлова, который неумело бросал совковой лопатой уголь в топку, отрабатывая ночлег.

– И здесь на тебе катаются, – сказал Силин. Он отвел Козлова в роту, а вернувшись, смеялся: – Детский сад. Он, видите ли, испугался. Как с такими в атаку ходить… наберут голышей в Красную армию…

Прапорщик сел на койку и собирался развить мысль о голышах дальше, но вмешался ротный.

– Ложись спать, – засипел он, – завтра нас рано поднимут…

И тут все догадались, почему молчал Шнурков. Ввязавшись в драку, он получил тумбочкой по голове. Тумбочка оказалась прочнее головы ротного и не развалилась… Ротный же получил большую шишку и… потерял голос.

– Голос в пятки ушел, – смеялся потом Силин.

– Не ушел, а вбили в пятки, – сипел Шнурков, нисколько не обижаясь, – скверное ощущение, признаться, будто голова ушла в грудь…

– Во, во, – ржал Силин, – и смотрела на мир сквозь решетку ребер…

– И какими-то толчками стала возвращаться на место, – не обращая внимания на подколы подчиненного, продолжал Шнурков.

Доспать до подъема нам, конечно, не дали: ночью приехало начальство и начались разбирательства. Больше всех досталось мне, так как я, в отличие от ротного, мог говорить.

Что делать, начальство устраивает разборки, чтобы «накрутить хвост», показать, что «мы ни хрена не делаем», а если бы делали, то ничего бы подобного не случилось. Вон у старшего лейтенанта Крона, говорило начальство, порядок в подразделении, драк нет, все по струночке ходят, а контингент у него тот же, что и у вас…

Через три дня голос вернулся к ротному, и я спросил, кто ударил его.

– Это моя тайна, комиссар, – ответил он, – ты человек в армии временный, юрист к тому же, тебе виновника подавай и наказание, а мне с ними работать… я знаю, кто меня ударил… и он это знает, и поэтому будет у меня самым дисциплинированным бойцом в роте, а ради того, чтобы иметь в роте на одного хорошего бойца больше, не то можно вытерпеть. Я тебе так скажу, комиссар, народ сейчас пошел злой, собака на собаке, шпана на шпане, но не такой крепкий, как раньше… лет пятнадцать назад. Когда на тебя еще и мундир не строчили, я уже с такими ухорезами работал, не приведи господи… они командирам выйти поговорить предлагали. Вот и представь: откажешься – авторитет потеряешь, выйдешь – в глаз получишь, тоже радости мало…

Ротный тяжело вздохнул: воспоминания всколыхнули в нем неприятные ассоциации – и продолжил:

– Таким, как ты, хорошо, ты вон какой здоровила, все девяносто, а я сейчас-то шиисят пять кэгэ, а в то время того меньше был, но спуску никому не давал, понимал: либо пан, либо пропал. Но я командир, я обязан заставить подчиниться себе – на том армия стоит. Ты – другое дело, ты комиссар, комиссаров любят, на них не бросаются, на «вшивость» не проверяют, выйти поговорить не предлагают. Так? Я правильно говорю?

– Наверное.

– Что значит, наверное. Тебе что, предлагали?

– Нет.

– Ну, то-то, – сказал Шнурков, почему-то рассердившись, – а то – наверное…

Глава третья

Я соврал ротному – «проверку на вшивость», в отряде ее называли более пристойно, почти по-научному – «анализом на заячью кровь», я тоже прошел.

Случилось это месяц назад, когда я еще был в отряде. В части работать легче. Личный состав там, по стройбатовским меркам, более цивилизованный – штатники, люди при должностях, не какие-то там отделочники. Они хорошо усвоили форму принятых в армии взаимоотношений: не бузили в открытую, «ели начальство глазами» – говорили «есть», но ничего из этого «есть» не делали.

Штатники получают твердый оклад. На их лицевой счет ежемесячно откладывается, за вычетом питания и «вещевки», рублей тридцать-сорок. Отделочники таких заработков не имеют, живут в долг, а перед увольнением в запас берут аккордный наряд, чтобы с долгами рассчитаться и денег на дорогу подзаработать. Правда, на таких «аккордах» день и ночь работают не сами «дембеля», а первогодки, но это уже другая сторона дела, она мало интересует командование: была бы выработка, был бы план. В общем, забот с личным составом в части поменьше, стационар – не командировка.

Я быстро входил в курс дел, потому что, в отличие от моих двухгодичных коллег, служил срочную. Я видел то, чего они, получившие лейтенантские погоны после вузовских сборов, не могли разглядеть. Видел и пытался пресечь все, что не подпадало под уставные рамки. Ротная «отрицаловка» чувствовала, что я могу влезть туда, куда другие не заглядывают, и оказывала мне сопротивление, чаще тайное, иногда – явное.

Один из моих штатников был отрядным электриком и, по совместительству, ротным придурком. Такой сорт людей часто встречается в коллективах, сведенных вместе вопреки желанию его членов. Называются они по-разному: юмористы, хохмачи, клоуны, придурки, последнее более точно. Придуривание – призвание и средство защиты одновременно. Придурку легче живется. Что с него взять? Ничего: что с придурка возьмешь? Все ставят на нем крест, а он существует себе помаленьку и дураками считает всех, кроме себя.

Именно таким был Белокопытов – двадцатидвухлетний переросток с большим ртом и лицом глухонемого. Слух у него был прекрасный, но он для хохмы «косил» под глухого: команды выполнял с третьего раза, причем на второй раз прикладывал ладонь за ухо и, кривляясь, говорил: «Ась?» Он мог сунуть руку в тарелку соседа, и тот рядом с ним больше не садился. Мог, изображая припадочного, упасть с верхнего яруса на нижний, укусить сослуживца и не мог показать на карте город, в котором родился. При этом отсутствие умственных способностей компенсировалось у него громадной физической силой, и в роте Белокопытова побаивались все, независимо от срока службы.

Отрядный врач – старший лейтенант медслужбы Ким – дважды возил его в госпиталь к психиатрам. Однако те ничего, кроме психопатии, не находили.

– А психопатия, – пояснял Ким, – не болезнь, а черта характера и, следовательно, не основание для комиссования из армии: кто из нас не психопат в наш насыщенный стрессами век.

Итак, в конце сентября на одной из вечерних поверок, которые дежурные по роте проводили в моем присутствии, Белокопытов гримасничал больше обычного, показывал соседям язык, толкал их, замахивался. На мои замечания не обращал внимания и даже кивал в мою сторону головой, мол, разбазарился замполит-салага.

После поверки я пригласил его в канцелярию роты. Он явился без ремня, оставив за дверью в коридоре трех человек из числа любителей спектаклей. Я понял это и, сдерживаясь, сказал, чтобы он вышел и привел себя в порядок. Белокопытов пожал плечами, «чё прискребся», и вышел. Вернулся он вообще до пупа расстегнутый и под хохот «зрителей». Сделав ко мне огромный шаг-прыжок, он громко, чтобы слышали в коридоре, доложил:

– Таш начальник, ваше приказание выполнено.

– Приведите себя в порядок, – сказал я ему снова, чувствуя, что попал в сквернейшую ситуацию: сейчас он опять выйдет и вернется, доложив, что «приказание выполнил», и так может продолжаться до бесконечности.

Однако у Белокопытова не хватило терпения «заводить» меня медленно.

– Щас я тебя задавлю, – прохрипел он, сделал сумасшедшие глаза и ухмыльнулся так, что его огромный рот раздвинулся от уха до уха, – щас. – И он, растопырив пальцы, двинулся ко мне: «Утю-тю…»

И тут я сорвался. Белокопытов поначалу ничего не понял. Он постоял немного на четвереньках, посмотрел в пол, словно ища в его щелях что-то мелкое, затем вскочил и, взревев медведем, бросился на меня вторично.

Встречный правой был излишне закрепощенным, но достаточно жестким. Белокопытов взвыл, ногой отворил дверь канцелярии и выскочил в коридор. По пути в умывальник он пнул двух, не успевших увернуться, любителей спектаклей, умылся и ушел из роты. Ночевал в «бендюге» – деревянной будке, где хранились его инструменты.

Утром он явился и без кривляний попросил забыть вчерашнее. Я не возражал, хотя знал, что, отправляясь ко мне, он объявил в роте, что идет ко мне разбираться.

«Анализ» дорого мне обошелся. Я провел бессонную ночь и на подъем пришел с болью в желудке и дичайшими головными спазмами. Казалось, что кто-то всадил мне в череп топор и давил на топорище.

– Все болезни от нервов, – сказал мне Ким, когда я обратился к нему за помощью, – все… и гастрит, и гипертония… Нервы надо беречь, они – основа здоровья…

Сам Ким свои нервы берег: все, что происходило в отряде и санчасти, было ему до лампочки. Но начальство ценило его, потому что хлебнуло горя с его предшественником, бравшим взятки за освобождения от службы и допившимся до белой горячки.

Старший лейтенант дал мне раунатин, затем подумал и прибавил настойку полыни. «Для аппетита», – сказал.

Future

Это была смежная комната в доме на двух хозяев с земляным полом, сырыми углами, с дырочками от мышиных норок в местах, где пол соединялся со стенами, с большой электрической лампой в бумажном абажуре. Маленький мальчик в этой комнате стоял у колен бабушки, сидящей на диване, обтянутом по второму разу тканью абстрактной расцветки.

Где-то за некапитальной перегородкой, со стороны соседей, слышался голос матери: она всегда уходила из дому, когда отец приводил «товарищев по работе» отметить очередной «калым».

Комната с диваном называлась залом, другая комната квартиры, в которой стоял большой стол и бабушкина кровать, в зависимости от сиюминутного назначения – была кухней, столовой, прихожей. Там – дым коромыслом: гости и отец нещадно курят папиросы, бросая окурки в старую черную пепельницу с ручкой в форме собаки с длинными ушами, пьют водку из граненых стаканов, закусывая квашеной капустой, хлебом и мороженым соленым салом.

– Дима, – раздается из кухни голос отца, – иди сюда…

Дима – мальчик послушный, он отходит от бабушкиных колен и идет к гостям в другую комнату. Там его появление встречают бурно, начинают тискать, шлепать по плечам и спине, говорить одно и то же:

– О, какой большой…

Потом ему дают со стола или из чьего-то кармана конфету и отправляют обратно.

Дима возвращается в зал, садится на диван. Он знает, что скоро разговоры на кухне станут громче, начнутся споры, стучание кулаком по столу, и тогда уже бабушка сама скажет ему идти на кухню и передать отцу, чтобы он больше не пил.

Второй его приход встречается менее шумно, но его снова начинают тискать, а он, сопя, пробивается к отцу и тихо шепчет ему на ухо:

– Не пей больше…

Потный, красный от водки и спора отец не слышит его. Тогда мальчик говорит громче, реакции по-прежнему никакой… После этого Дима кричит так, чтобы отец услышал его… Шум за столом стихает, гости ждут ответа отца, чтобы в зависимости от него смеяться или не смеяться над просьбой малыша.

Отец грозно хмурит брови, медленно поднимается с табуретки, рывком поднимает Диму с пола и ставит на освободившееся место.

– Никогда не говори так, никогда, – произносит он, грозя сыну пальцем.

Все пьяно хохочут, а отец снимает его с табуретки и, шлепнув пониже спины, подталкивает к дверям зала. Вслед мальчику раздается еще один взрыв смеха. Слезы обиды наворачиваются у него на глаза, когда он подходит к бабушке, та гладит его по голове и говорит:

– Непчем, непчем, ну…

А на кухне продолжаются споры о политике, часто слышатся фамилии Брежнев, Хрущев. Кто такие Брежнев и Хрущев, мальчик еще не знает и относится к ним так, как относятся его сверстники к фамилиям школьных учителей, у которых им когда-то придется учиться.

Так продолжается до тех пор, пока друг отца дядя Вася не принимается петь. Сначала он поет один, затем к песне подключается нестройный хор мужских голосов. Дима знает многие из этих песен наизусть, хотя не учил их специально, как учат дети под патронажем родителей стихи или песенку о маленькой елочке. Слова тех песен сами западали в душу и память мальчика, потому что сильно волновали его.

Прощай, любимый город,
Уходим завтра в море,
И ранней порой
Мелькнет за кормой
Знакомый платок голубой…

Но особенно трогала мальчика песня, в которой говорилось о том, как на фронте встречаются несколько старых друзей.

И новые слезы, уже не слезы обиды на взрослых, наполняли его глаза, это были слезы другого чувства, и тогда он прощал невнимание к нему отца, смех гостей. Ему казалось, что через все, о чем пелось в этой песне, прошли и дядя Вася, и отец, и все поющие. Это его отец командовал какой-то ротой, это он замерзал на снегу. Мальчишка не понимал, что отец слишком молод, чтобы воевать в то время, но вряд ли кто-либо мог разубедить его в этом.

На следующий день отец приходит домой трезвый, но мать устраивает ему скандал за вчерашнее. Она говорит, что у нее нет сил все это выносить, что отец должен подумать о ребенке, который растет как трава – сам по себе; что мальчишки во дворе смеются над ним, потому что его отец приходит домой пьяный, что отец не занимается воспитанием сына, а должен этим заниматься, потому что это – мальчишка, а не дочь, которой бы всецело занималась она – мать, а так… у ребенка нет игрушек, и он вынужден играть основами от катушек с нитками…

Отец хлопает дверью и уходит. Возвращается он поздно вечером пьяный в стельку и с блаженной улыбкой на лице. Двери квартиры отец открывает ногой, но не потому что ему так хотется. Иначе он не мог сделать – руки были заняты, ими он прижимал к груди немыслимое, по представлению Димы, количество игрушек из пластмассы, папье-маше и плюша. Сзади отца стояли два второклассника, Колька и Славка – верховоды малышни их улицы. Один из них держал в руках длинноухого зайца, другой – бабочку на колесиках с длинной палкой.

Колька и Славка были детьми разных родителей, но у тех, кто этого не знал, создавалось впечатление, что они братья: у обоих было плутоватое выражение лица, оба были до безобразия драчливы, оба имели на голове вихор, что подтверждало мнение – все вихрастые прирожденные задиры и заводилы.

Славка, он держал зайца, которого, видимо, потерял по дороге отец, молча поставил игрушку на пол у порога. Колька же не хотел так сразу расставаться с игрушкой. Он забежал вперед отца и стал показывать присутствующим, как бабочка хлопает крыльями, если ее покатать по полу.

– Она упала на землю, – пояснял он, катая бабочку взад и вперед по полу и получая неописуемое удовольствие, – и не сломалась, она не сломалась даже, когда дядя наступил на нее…

Дима растерянно смотрел то на мать, то на отца, но больше на мать, потому что не мог понять, чем же на этот раз она недовольна – отец принес игрушки, которые, по ее словами, так нужны ребенку.

У матери было правило не ругаться с отцом, когда он пьян, но на этот раз она не сдержалась… Бабушка в воспитательных целях одела Диму и вытолкнула на улицу, несмотря на то что был поздний вечер.

На улице, возле осевшей и начинающей чернеть под мартовским солнцем снежной бабы бесновались сверстники Димы и мальчишки постарше, под предводительством Кольки и Славки. В поселке не было принято «загонять» детей домой с наступлением темноты.

Увидев Диму, верховоды чуть ли не одновременно сказали:

– Ша…

И начали разыгрывать в лицах приход Веригина-старшего домой. Колька, несколько минут назад демонстрировавший работу бабочки, стал изображать отца. Он качался, мычал что-то, прижимал к груди воображаемые игрушки, ронял их, поднимал и снова ронял. Славка «играл» Диму, который стоял перед «отцом», кланялся, как китайский болванчик и повторял одну фразу:

– Папочка, спасибочки, папочка, спасибочки…

Нравы поселковых мальчишек не отличались деликатностью, но с таким проявлением несправедливости Дима столкнулся впервые. Он бросился на обидчиков. Однако обидчики ждали этого, они ловко сбили его на снег и принялись колотить руками и ногами. Диме быстро разбили нос, поставили синяк под глазом. Но это были пустяковые последствия ребячьей драки, физический результат. А вот последствия моральные были большими: сверстники Димы были отнюдь не на его стороне. Иначе не могло и быть, ведь колотили его не за то, что отец принес ему игрушки, а за то, что он «лез драться»…

Когда Дима вернулся – домой с улицы, скандал, чуть было затихший, вспыхнул с новой силой. Мать опять связала разбитый нос с пьянством отца и потребовала, чтобы он завтра же разобрался со шпаной.

Мать еще что-то кричала, отец говорил ей, что ребятишки сами разберутся. Бабушка мыла внуку лицо и шептала, заговаривая кровь… В тот вечер Дима услышал странное слово – развод.

Два дня Дима не выходил на улицу: рухнул мир, в котором он жил. Не было ему поддержки и внимания ни дома, ни на улице, куда мальчишки обычно убегают от домашних неурядиц. Отец допоздна задерживался на работе, мать нервничала и обсуждала с бабушкой возможность уехать в Новосибирск, устроиться там на работу, снять квартиру…

Но наступил третий день, и все изменилось, потому что на третий, после случившегося, день приехал брат отца дядя Гоша. Он служил на Дальнем Востоке, ехал в отпуск на Урал и заглянул по пути к родственнику.

Вечером третьего дня все проблемы семьи Веригиных отодвинулись на третий план. И причиной этого был дядя Гоша. Впервые за последние месяцы за столом в зале, а не на кухне, собрались все Веригины.

Дима сидел на коленях у дяди Гоши… Разговоры велись степенные, отец говорил без надрыва, хотя и выпил с дядей Гошей, не пытался перекричать собеседника, о политике вообще не говорил и даже песен не пел.

На следующий день дядя Гоша поехал в Новосибирск и взял с собой Диму. До электрички они шли в сопровождении сверстников Димы, высказывавших удивление, «почему Дима не выходит на улицу играть» и бесцеремонно рассматривавших дядю Гошу, который, несмотря на март был не в шапке, а в фуражке с черным бархатным околышем, в парадной шинели мышиного цвета, черных ботинках, до того начищенных, что в них отражалось весеннее солнце.

Поездка и сам Новосибирск произвели на мальчика разное впечатление. Ему было тоскливо на огромном железнодорожном вокзале, где над всеми людьми висело чувство временности… Он не мог понять, почему крыша цирка сделана наклонной. Удивил Диму и клоун, который все время плакал, но слезы лились у него не так, как у людей, а выбрасывались, как выбрасывается вода из спринцовок, из которых мальчишки обливают друг друга летом.

Но больше всего поразило Диму то, что дядю Гошу знают все военные. Увидев дядю Гошу, они приветствовали его, а он отвечал им, прикладывая открытую ладонь к козырьку фуражки.

– Дядя Гоша, – восторгался этому Дима, – вы только приехали в Новосибирск, а уже все вас знают…

И дяде Гоше пришлось объяснять Диме, почему военные знают друг друга. Из того объяснения мальчик понял, что люди в форме есть особое братство, и если бы они не знали друг друга и не приветствовали при встрече, то ничего бы не могли сделать.

– А что должны делать военные? – спросил тогда он.

– Защищать людей, – ответил ему капитан Веригин.

Наверное, с тех пор в подсознание Веригина-младшего запало: военные существуют для того, чтобы защищать людей… И подтверждало это то, что приезд дяди Гоши примирил отца и мать, помирил Диму и его поселковых сверстников. И может именно тогда начала зреть у него мысль стать военным, когда вырастет.

* * *

Шли дни, разделенные на четные и нечетные.

По вечерам я обычно вспоминал все, что сделал за день, и оценивал свои поступки. Если день проходил удачно, в маленьком госстраховском календарике ставил плюс, если нет – минус. За неделю моего командирства в календарике не появилось ни одного плюса – я проигрывал начисто.

В конце недели поймал наконец прораба и попросил поставить бригаду Гусейнова на отделку.

– Неразумно использовать отделочников на рытье траншеи, – сказал я ему.

Задерганный текучкой, выбиванием материалов и начальством, ежедневно бывающим на объекте, майор долго смотрел на меня своими выпученными глазами и прохрипел:

– Лейтенант, в рот те компот… Какие отделочники?! А… те, ну ты даешь. Ну да, у них всех бумаги, они все мастера. А ты знаешь, что эти мастера месяц назад под побелку масляную шпатлевку засобачили, а? А ты знаешь, что ее потом тонной извести не забелишь? Только стену вырубить, и все… специалисты… мне такие на отделке не нужны. И ты, лейтенант, не имей моды за мной с ходатайствами ходить. Ты делом занимайся, людей гоняй, чтоб не спали, из графика не выбивайся, а кого куда поставить, я буду решать. Понял?

За командирскими хлопотами я пропустил свое единственное командировочное развлечение – баню. В Моховом при комхозовской бане была отличная сауна-люкс с баснословной по тем временам ценой – три шестьдесят за час, и поэтому люкс не пользовался популярностью у местных жителей и его можно было запросто заказать по телефону из части.

Первый раз я заказал люкс на восемь вечера и вышел на дорогу за полчаса в надежде поймать попутку: в рабочее время доехать до поселка не составляло труда – водители государственного транспорта охотно брали голосующих на дороге военных, и путь до Мохового занимал от силы десять минут. Вечером же все оказалось иначе. По асфальтовому шоссе шуршащими снарядами проносились «Волги», «Нивы», «Жигули», «Запорожцы», и их водителям дела не было до одинокой фигуры в шинели и со спортивной сумкой под мышкой. Паскудное чувство собственной ущербности испытываешь, когда мимо твоей руки проносится очередной обладатель «счастья на колесах».

Понадеявшись на попутный транспорт, я опоздал на полчаса. Потом, наученный горьким опытом, стал выходить на час раньше, не теряя, однако, надежды, что меня все-таки подберет какой-нибудь добропорядочный частник. Но этого не случалось.

В поселке не видели разницы между сауной и русской баней и сами предлагали купить веник. Обитые сосновыми рейками стены люкса пахли смолой, вовремя срезанный веник отдавал березой, температуру в парилке можно было довести до ста десяти, и после интенсивной работы веником наступал момент, когда казалось, что сейчас ты вспыхнешь малиновым огнем и навсегда останешься на полке… Тут надо было останавливаться, выходить в состоянии, близком к обмороку, в мойку и падать в ванну с холодной водой, а затем отдыхать на обтянутой клеенкой кушетке в предбаннике, где, в отличие от подобных люксов, был свежий воздух, потому что умная голова неизвестного жестянщика догадалась сделать мощную вентиляцию.

В поселке жили друзья моих родителей. После бани я ночевал у них, а утром успевал на попутке в часть к разводу. «Жаль, что я пропустил баню… может, потому и простуда свалила меня», – думал я, разглядывая Силина, который по-прежнему мусолил книгу без корок, время от времени прерывая чтение отрывками песен из эстрадного репертуара:

Арлекино, арлекино,
нужно быть смешным для всех…

Книгу эту из Мохового привез ему я. Это была не Библия, не Коран и не Талмуд, хотя называлась она так же коротко, как и эти источники мудрости человеческого общества, – диамат. Я обнаружил ее на книжной полке в доме знакомых, когда отдыхал после очередной помывки. «Вот что мне нужно, – подумалось мне, – чтобы Силин не приставал с идиотскими вопросами».

Диамат поверг прапорщика в изумление: оказалось, что в нем «отражены все его мысли и теории». Но, подсунув Силину учебник, я отнюдь не избавился от вопросов. Наоборот, они посыпались на меня с новой силой уже в научной обертке философских терминов. Однако я теперь не отвечал ему с той добросовестностью, что месяц назад, потому что заметил – ответы его мало интересуют. Он спрашивал и слушал ответ, любуясь собой. Он, как рыбак из анекдота, не любил рыбу, но обожал процесс ее ловли. В нем крепко сидела несвойственная людям, физически крепким, страсть к демагогии.

Он мог долго рассуждать о своем согласии с тем, что все развивается по спирали (как будто без его согласия все было бы иначе), но затем подводил под это абстрактное правило конкретную ситуацию. Говорил, например, что раз в год он оступается и растягивает голеностоп, а так как по законам философии каждый разрыв происходит на более высоком уровне, он вынужден раз от раза лечиться все дольше…

Он и ко мне прилепил действие этого закона, безапелляционно заявив, что раз в десять лет я буду призываться в армию. Первый раз в шестьдесят девятом. Второй – сейчас, в семьдесят девятом, а третий – через десять лет, в восемьдесят девятом. «Как? – спрашивал он, и на его лице появлялось выражение восхищения собственной ученостью. – Десять лет – роковой круг, ничего не поделаешь…»

Своими вопросами и рассуждениями, после которых так и хотелось послать его к психиатрам, Силин мне надоел. И я понял, наконец, за что его так любит Шабанов и почему на итоговые занятия по марксистско-ленинской подготовке поручает ему готовить доклады и сообщения: проверяющим нравится его многословие.

Покровительство Шабанова выделяло Силина среди других прапорщиков и позволяло совершать поступки, за которые другие бы давно поплатились. Однако этой осенью Силин зарвался: разоткровенничался с проверяющим из политотдела. Проверяющий что-то не так отразил в справке, и Шабанов, рассвирепев, сослал Силина в командировку не со своим взводом.

Но опала мало тронула взводного. У него свой взгляд на трудности, он никогда не отчаивается и не унывает. Единственное, чего он не любит, это намеки на его физический недостаток – заикание. Ко всему остальному он относится стоически.

– Ерунда, – говорит он, – сейчас хреново, зато потом будет хорошо. – Или: «Чем хуже сейчас, тем лучше – завтра…»

У него на этот счет своя теория разработана. Называется она громко – теория полосатой жизни. Согласно ей жизнь состоит из черных и белых полос… Многие из ныне здравствующих и почивших уже отмечали эту закономерность, сравнивая жизнь то с тельняшкой, то со стиральной доской, то с зеброй. Но Силин пошел дальше, он не просто отметил такое чередование, а создал «учение», в соответствии с которым после неудачной, черной, полосы всегда наступает светлая…

Однако создателю теории никогда не увидеть своего имени в каталогах и энциклопедиях, так как практическая ценность «учения» сводилась к нулю невозможностью определить продолжительность полос во времени: они были то длинны, как марафонская дистанция, то коротки, как удар боксера. И даже Силин понимал это.

И все же, несмотря на страсть к дурацким рассуждениям и теориям, начетничеству, Силин – человек, с которым можно работать. Он служил срочную в погранвойсках и дослужился до старшины заставы. Уволившись в запас, учился в самолетостроительном техникуме, но что-то не заладилось у него на гражданке, и он написал рапорт в военкомат. Взводный он неплохой, но в душе он – старшина и с тряпками, нарядами, бельем и обмундированием возится с большим удовольствием, чем с бойцами на производстве…

Так же, как все,
Как все… –

заводит свою волынку Силин и вдруг, словно вспомнив о невыключенном утюге, срывается с места и мчится на улицу. Это называется у него «слетать за бугор»: квартира у нас без удобств, а голубое сантехническое устройство до подключения воды используется не по назначению – в него сливают изъятое спиртное.

– Комиссар, – прерывает мои воспоминания старшина, – Гребешок возвращается, я его с «бугра» видел, с электрички топает.

Озноб все еще беспокоит меня, но я чувствую – болезнь пошла на убыль. Я уже отвык от мысли, что Гребешков вернется. И вот он возвращается, а я не знаю, что с ним делать. Лучше бы он сразу ехал в часть, покаялся или представил справку, что в доме, где он жил, заклинило двери, и он не смог явиться в часть, либо случился такой-то локальный катаклизм, следствием которого и была его задержка.

– Шо буэм робыть, – неизвестно кого передразнивая, спрашивает Силин и плотоядно улыбается.

Я не знаю, что «робыть» с Гребешковым, и отвечаю шуткой:

– Дай ему месяц неувольнения и не трогай меня, мне через полчаса на производство…

– Е-е-сть, – радостно, как садист, увидевший жертву, говорит Силин, заикаясь от прилива одному ему понятных чувств.

В коридоре слышатся робкие шаги, и в комнату нашкодившим щенком входит Гребешков.

Увидев, что все командование роты на месте, он опускает на пол сумку, в которой находится что-то твердое и, щелкнув каблуками, орет:

– Товарищ лейтенант…

– Тихо, – говорит ему Силин, – видишь, лейтенанту плохо…

– Заболел? – переходит на уважительный шепот Гребешков.

– Так точно, – отвечает Силин, – болезнь века оэр… тьфу… нервное истощение по причине большого объема работы… Ты ко мне обращайся, я сейчас за него. Почему задержались, товарищ прапорщик?

– Понимаешь, Юра…

– Я вам не Юра, а исполняющий обязанности командира роты, усек?

– Усек, – скисает Гребешков.

– Ну, ну, – торопит его «исполняющий обязанности», – я слушаю.

– Ну приехал я в Н-ск, а там жена…

– При смерти лежит, – перебивает «исполняющий».

– Ну зачем ты так, Юра, – говорит Гребешков, – не при смерти, а при болезни…

– Все ясно, – прерывает его Силин, которому, во-первых, действительно все ясно, и, во-вторых, не терпится покуражиться: наказать Гребешкова «правами командира роты», – все ясно, месяц неувольнения вам, прапорщик Гребешков.

У Гребешкова чувство юмора отсутствует напрочь. Он щелкает каблуками, вытягивается в струнку и громче прежнего орет: «Есть месяц неувольнения». А потом вновь начинает оправдываться. С его слов, он четыре дня был у постели больной жены, а два дня искал для нас «Спидолу», чтобы мы в праздники не скучали.

Гребешков бросается к оставленной на полу сумке, вынимает из нее и с грохотом ставит на стол огромную, как чемодан, «Спидолу» первых выпусков.

– Подлизаться хочешь? – грозно спрашивает Силин. – П-п-подлизаться?

Но тут его притворно-грозное лицо принимает притворно-ласковое выражение.

– Слушай, Гребешок, – говорит он, – а не продать ли нам твою бандуру за литр спирта технарям? А? Комиссара спасать надо, комиссар загибается…

– Ты чо, Юра, – отвечает ошарашенный Гребешков, – ты чо? Она же сто семьдесят два рубля стоила.

– Эх ты, жадюга, – говорит Силин, – забыл суворовское правило… для комиссара пожалел… да комиссаров раньше грудью закрывали, понимаешь ты, потомок Чингизхана, г-г-грудью, а ты «га-а-а-армозу» пожалел… жмот… не ожидал от тебя, Гребешок, не ожидал…

– Да не жмот я, Юра, не жмот, – чуть не плачет Гребешков – он уже жалеет, что привез приемник, – я не потому… вещь дорогая… давай хоть за два литра продадим…

Гребешков вот-вот расплачется, и я прекращаю балаган:

– Хватит придуриваться, старшина в роту – готовить подразделение к празднику. Командир второго взвода Гребешков – со мной на производство.

– А чо это к празднику за три дня готовиться, – сопротивляется Силин.

– К большому празднику за неделю готовятся, – жестко отвечаю я, с радостью чувствуя кураж и желание отстоять свое распоряжение, – значит, болезнь проходит.

Надев шинель, я выхожу на улицу. Гребешков меньшим братом семенит за мной. Он рад, что я избавил его от насмешек Силина и необходимости продавать технарям приемник. То и дело забегая вперед, он слово в слово повторяет историю о том, как неделю сидел у постели больной жены и искал «Спидолу», чтобы нам в праздники не было скучно.

Мне хочется одернуть его, сказать: «Какая скука: праздник на носу, дел море, дохнуть некогда…» Но я молчу, ибо что Гребешкову мои заботы.

В первом подъезде мое появление с командиром второго взвода вызывает улыбки: от личного состава трудно что-либо спрятать.

– Что это вас не видно было, товарищ прапорщик? – говорит Кошкин, вбивая клин в промежуток между косяком и стеной.

– Приболел малость, – отвечает Гребешков, краснея…

– Святое дело, – усмехается ехида Кошкин, – я на гражданке по утрам тоже часто болел, а здесь, спасибо командирам, реже.

Гребешков понимает подкол, краснеет еще больше и начинает метаться по коридору будущей квартиры. Надо его уводить, иначе Кошкин еще что-нибудь придумает и лишит прапорщика последних крох командирского авторитета. Но просто так уходить нельзя – это будет похоже на бегство. Я трогаю косяк, говорю Кошкину: «Вбей еще один клин», – и иду к выходу, чувствуя, как Гребешков торопится вслед за мной, тыкаясь носом в разрез шинели на спине.

Future

В «задержке» Веригин пробыл до глубокого вечера. К тому времени он уже насиделся на лавке, находился по диагонали помещения и даже провел «бой с тенью». Тенью, разумеется, был старлей, который раз за разом получал короткую серию боковых ударов в голову, а затем сильный крюк снизу в печень.

Наконец за дверью комнаты раздались шаги, в скважине повернулся ключ и другой десантник кивнул ему головой:

– Выходи…

У окошка дежпома его ждал сопровождающий. Он повел себя как строгий и заботливый командир, пекущийся о подчиненном больше, чем о себе. Старлей осмотрел его с ног до головы и коротко произнес:

– Просьбы?

– Добраться до туалета, – так же коротко ответил Веригин.

Старлей сделал сочувственное лицо, вот, дескать, сволочи, не могли сводить человека, и повел Веригина в туалет.

На перрон они вышли, когда было уже достаточно темно. Электричка, на которой им надо было ехать, уже была готова отправиться. Они вошли в последний вагон. Людей в вагоне было немного, но поначалу им пришлось стоять, так как все сиденья были заняты.

Через несколько остановок рядом с ними освободилось одно место и сопровождающий потребовал, чтобы его занял Веригин. Дима не стал кочевряжиться, уселся и, помня старый принцип караульщиков, – минута сна – мешок здоровья, попытался уснуть. Но рядом освободилось еще одно место, на которое пристроился старлей. Он стал разговаривать с попутчиками, сидящими напротив, все время обращаясь к Веригину за подтверждением своих суждений. Веригину это мешало, но он все же отвечал на вопросы и, таким образом, давал понять окружающим, что он и старлей – люди одного братства. Делать это было необходимо, потому что разговорчивость старлея объяснялась просто – он боялся едущих в электричке пассажиров. Весна тысяча девятьсот девяносто второго года – не лучшее время для людей в офицерских шинелях. Пропаганда последних лет сделала свое дело, и старлей не чувствовал былого «единства армии и народа».

Сам же народ, в лице сорокалетнего мужика в болоньевой куртке и старой меховой шапке, с пристрастием допрашивал старлея:

– Вот ты, лейтенант, будешь в меня стрелять?

– Почему я должен в вас стрелять, – уходил от прямого ответа старлей.

– Ну, а вдруг тебе прикажут.

– Ну кто может приказать стрелять в мирных людей, – говорит сопровождающий и обращается к Веригину за очередным подтверждением.

– Э, не скажи-и, – произносит мужик и обводит взглядом вагон, в котором в одном конце какая-то полубандитская группа играла в карты, впрочем, к их игре лучше подошло бы слово «резалась», поскольку действие это сопровождалось возгласами, криками, матами; на крайних сиденьях во всю длину расположились два бомжа, вокруг которых было достаточно большое пустое пространство, никто не хотел сидеть рядом с ними, чтобы не вдыхать запахи свалки; несколько человек, среди которых выделялась женщина с красным испитым лицом, разливали в стакан остатки какой-то мутной жидкости. Молодой парень целовался с такой же молодой девицей в тамбуре, видимо, полагая, что их не видно сквозь стеклянные двери, а может быть и ничего не полагая, а просто плюя на все правила приличия. Разумеется, чистенький, надменный и холеный старлей не мог чувствовать себя своим в такой обстановке, а Веригин в своей солдатской шинели был ближе ко всей этой полунищей, полукриминальной массе.

Однако ночь сделала свое дело, Веригин уснул, прислонившись к оконному стеклу и проспал до конца поездки, до тех пор, пока старлей не стал будить его. Дима прошел хорошую школу караулов и умел просыпаться. Он открыл глаза, сообразил, где находится, нашарил вещмешок, поднялся с сиденья и пошел вслед за сопровождающим к выходу.

На платформе, куда они вышли из электрички, никого не было. Старлей, оставшись с Веригиным один на один, изрядно трусил, и Веригин, компенсируя свое недавнее унижение на вокзале, не удержался и посмотрел на сопровождающего взглядом, не сулящим ему ничего хорошего.

– Нам по этой дороге, – заискивающе сказал старлей, и Веригину расхотелось напрягать[7] его. Он поправил на плече вещмешок и двинулся по асфальтовой дороге, вдоль которой торчали столбы, с темневшими негорящими фонарями.

По дороге они шли долго, во всяком случае, так показалось Веригину, и за это время старлей ни разу не подошел к нему близко, держал дистанцию. Так они добрались до поселка, на окраине которого в темноте виднелись освещенные прожекторами несколько пятиэтажных зданий. Это была войсковая часть. О том, что это именно она, свидетельствовал еще один признак: здания были окружены забором, а забор имел железные ворота с огромными пятиконечными звездами. Рядом с воротами находился домик КПП.

Это была цель их путешествия. Веригин догадался об этом еще и по поведению старлея. Тот, наконец, обогнал его и стал стучать в запертую дверь КПП.

Дверь долго не открывали и Веригин мысленно обозвал всех, кто нес службу за нею, представителями военизированного колхоза. Не добившись результата, старлей дал Веригину команду продолжать стучать, а сам направился к окну. Но тут за дверью раздались шаги и звук отодвигаемого засова.

Веригин мгновенно сообразил, что сейчас может произойти, и позвал старлея. Старлей, чертыхаясь, пошел обратно, и вовремя, потому что дверь открыл заспанный солдат с черными погонами и эмблемами связи на петлицах. Увидев перед собой рядового, он счел, что тот темперамент, с которым стучали в дверь не соотносится со званием краснопогонника, и открыл было рот, чтобы сказать Веригину все, что он о нем думает, но тут же закрыл его, поскольку за спиной Веригина появился старлей, на лице которого было зверское выражение, не сулившее службе КПП ничего хорошего.

«Ага, – подумал Веригин, – здесь все же существует субординация, и это вселяет надежду…»

Он посторонился, давая старлею пройти, и двинулся вслед за сопровождающим, понимая, что в части они опять поменялись местами и впереди теперь будет старлей.

В комнате дежурного по части сидел капитан-танкист. Старлей доложил ему, что прибыл, вытащил из дипломата пакет, в котором, как догадался Веригин, были его документы, и бросил на стол.

– Все, – сказал старлей капитану, – я привез его, теперь ваши проблемы… Доложишь энша[8], что я на службе буду после обеда…

Потом старлей вышел из дежурки. Причем он даже не взглянул в последний раз на Веригина, прошел мимо, так же, как несколько минут назад прошел мимо него на КПП. Но Веригина это не обидело. Впрочем, о чем говорить и о чем сожалеть. Хорошо еще, что не пожаловался капитану на «недостойное» поведение рядового Веригина по дороге и не порекомендовал закрыть его до утра в какую-нибудь «кандейку»[9] или на гауптвахту, с него могло статься.

Когда старлей ушел, капитан кивнул Диме на стул и принялся звонить куда-то по телефону. Закончив разговор, он спросил Веригина о его гражданской специальности. Дима не успел таковой обзавестись и честно сказал капитану об этом, не стал врать, чтобы подороже себя продать. Капитан, выслушав его ответ, потерял к нему интерес и занялся разборкой каких-то бумаг.

В дежурке было тихо и тепло. Веригина стало клонить ко сну. Он клюнул носом. Капитан, увидев это, снял трубку телефона и грозно рявкнул:

– Третья… я долго буду ждать или вас потренировать надо?

Накачка капитана возымела действие. Уже через несколько минут в дежурку влетел рядовой с повязкой дневального на рукаве.

– Пристроишь в роте, – сказал ему капитан, – доложишь командиру. Документы до утра побудут у меня.

– Понял, – не по-военному заявил дневальный и, обращаясь к Веригину, сказал: – Пойдем.

– Погоди, – вдруг произнес капитан, как будто что-то вспомнив, – дай свой мешок.

Веригин поставил мешок на стол и хотел развязать его, но дежурный остановил его жестом. Затем он потряс мешок, прощупал его, «на предмет наличия бутылок» и отпустил Диму с миром.

– А если водка в грелке? – сказал дневальный, когда они вышли из дежурки. – А?

– Тогда ее не нащупаешь, – подыграл дневальному Веригин.

– Правильно, ты откуда?

– Из Новосибирска.

– Есть у нас твои земляки, – сказал дневальный.

Они зашли в расположение роты, где сопело и похрапывало добрых сто носов, дневальный ткнул пальцем в свободную койку, сказал:

– Поспишь пока без простыни, – и ушел туда, где горела сигнальная лампочка, стояла тумбочка, на которой сидел второй дневальный и клевал носом.

* * *

Вообще-то, комвзвода-два – неплохой парень, но, как говорит Шнурков, в роте должности хорошего парня нет, a есть должность командира взвода, а комвзвода он плохой, хуже некуда.

Срочную службу Гребешков служил в нашей части и, говорят, был примерным военным строителем: работал хорошо, не хулиганил, не ходил в самоволки, не пил водку. Мой друг и коллега замполит второй роты Горбиков назвал бы его со своей ученой колокольни хорошим функционером. И надо же было кому-то из командиров уговорить этого функционера пойти в школу прапорщиков. Впрочем, картина здесь ясная: в часть пришла разнарядка – «подобрать из числа дисциплинированных» – и его подобрали. Благо, тем, кто попадал в школу со срочной, давали возможность не дослуживать три месяца. На них, видимо, и клюнул будущий комвзвода-два, плохо представляя себе будущую свою жизнь. Из школы он прибыл с отличной характеристикой примерного курсанта, но… учеба в нашей жизни одно, а реальная армия и жизнь – другое. У Гребешкова нет внутреннего мужского стержня, он мягок, как каракатица, а мягкий командир в армии – абсурд. К тому же он побаивается подчиненных, а те это чувствуют и, если бы не положение командира, давно бы свернули ему шею. Изолированные мужские коллективы не любят слабых, говорит тот же Горбиков.

В общем, ждет Гребешкова до конца контракта незавидная, а может быть, завидная судьба человека, занимающего чье-то место, получающего чью-то зарплату и ничегошеньки не делающего. И уволить его не уволят – нет основания: он не расхититель, не пьяница, не дебошир, а за то, что он ничего не делает, не увольняют. Да и как бы выглядели показатели стройуправления, если бы оно представляло к увольнению командиров еще и за то, что они ничего не делают и не могут делать.

Опять показатели, все в них упирается. Не ради дела живем – ради показателей: ради них служим, на них равняемся, по ним судим, оцениваем. И стоит эта система оценок прочно, как старая кирпичная кладка на яичном белке, стоит и не собирается уступать какому-то делу ни сантиметра.

Мы вышли из первого подъезда и направились к ободранной и еще не крашенной двери второго. Поднимаясь по лестнице, я вдруг пожалел, что Гребешков вернулся: еще за ним придется присматривать, чтобы его, как Козлова, кто-нибудь не обидел. Но во втором подъезде на Гребешкова обращали внимания меньше, не пытались дразнить, и я подумал, что дела не так уж плохи и ему можно будет найти применение – в Моховое сходить за посылками, например, Силина разгрузить.

«И то польза», – успокаивал я себя, и хвостом тащившийся за мной Гребешков перестал меня раздражать.

* * *

На следующий день на вечерней поверке рядовой Литвяков сказал «я» голосом Кошкина.

– Где Литвяков? – спросил я у бригадира.

– Кто его знает, – ответил тот, – его уже с обеда нет. Но, я думаю, появится… к утру…

К утру Литвяков не появился, и я доложил в часть о случившемся. Там это никого не удивило: каждый отряд ежедневно докладывал в УНР о десятках «оставленцев». «Ищите», – только мне и сказали.

В строительных частях Сибво много лет живет легенда о том, как войска и милиция где-то под Красноярском искали вооруженного преступника: район блокировали, поиск начали, но пока до бандита добрались, в лесных избушках не одного военного строителя задержали. Жили они в лесу не тужили, а об их отсутствии в частях никто не знал, потому что друзья вовремя «я» на поверках говорили и порцию в столовой съедали, чтобы на глаза командирам не попадалась.

Может быть, и Литвяков пристроился где-нибудь в избушке? Нет, сомнительно: на улице холод собачий, да и характер у него не тот, чтобы по избушкам прятаться. Он либо домой на Алтай рванул, либо, что более вероятно, нашел женщину. Итак, «шерше ля фам», а искать надо или в Выселках, или в Н-ске, или в Моховом.

Перед обедом я с дежурным по роте осмотрел тумбочку и кровать Литвякова. В тумбочке ничего не оказалось, а под матрасом мы нашли три письма и записную книжку. Письма были от подруг, сведений о пребывании Литвякова они не дали, а только подтвердили мое предположение – нужно искать женщину.

– Литвяков первый бабник в бригаде, – сказал мне по дороге к ДОСу Тумашевский. Он чувствовал себя виноватым и замаливал свой грех:

– На его масляные глаза все бабы клюют.

В «штаб-квартире» я стал тщательно изучать книжку Литвякова. Это была обычная записная книжка солдата, у которой на корочке нарисованы каска и автомат, а под ними расположена надпись, больше характерная для колонии, чем для армии:

Кто не был, тот будет.
Кто будет, тот не забудет
Семьсот тридцать дней в сапогах.

Первые страницы занимали выписанные каллиграфическим почерком афоризмы, вроде: солдат – цветок в пыли; служба в армии – два года над пропастью; уход с поста – семь шагов к горизонту…

Ниже афоризмов шли стихи, чисто стройбатовские, в записных книжках бойцов строевых частей не встречающиеся:

Я бросал кирпичи, как гранаты,
Рвал ВСО у себя на груди…

Потом чуть ли не всю книжку занимала матерная переделка ершовского «Конька-горбунка», где сквозь цензуру к читателю могло пройти единственное:

Ну а младший сын-дурак
Сука умный был чувак.

Далее мое сердце порадовалось посвящению, в котором угадывались я и Силин:

Замполит мне мать родная!
Старшина – отец родной!
На хрена родня такая?
Лучше буду сиротой!

На предпоследней странице красовалась виньетка с надписью: «Люби меня, не забывай и не гуляй с другими!», а под ней переводная картинка – целующиеся голуби.

И только на последней странице были адреса и какие-то зашифрованные пометки. Одна из них гласила: «М. Кротенко Маша».

Если предположить, что «М.» – Моховое… Эту версию следовало проверить. Не зря же государство пять лет учило меня строить и проверять версии. Правда, то же государство использует меня не по назначению, но это уже другая сторона дела.

Оставив роту на Силина, я поехал в поселок: мне помнилось, что в нашем институтском потоке был кто-то из Мохового.

По дороге опять открыл книжку Литвякова. Эх, какой интересный материал для моего друга Сугробова. Сюда бы его, а меня на его место, подальше отсюда. Но у нас все не так, как надо: специалиста по разведению оленей направляют в Гагры, а виноградарей на Чукотку…

В коридоре райотдела милиции я нос к носу столкнулся с лейтенантом, у которого на петлицах были эмблемы следователя.

– О, – сказала лейтенант приятным тоненьким голосом, – впервые вижу тебя в форме. Где ты сейчас?

– Долго рассказывать, – ответил я, – мне помощь нужна…

– Прошу в мой кабинет, – сказала лейтенант гордо и широко открыла двери каморки, чуть большей, чем была у папы Карло под лестницей.

Пять лет мы регулярно виделись в коридорах и аудиториях юрфака, а познакомились только теперь. Лейтенанта звали Лена. Для приличия мы поговорили об альма-матер, вспомнили декана, преподавателей, курьезные случаи на экзаменах и перешли к делу.

Я попросил Лену установить по адресному всех Кротенко Маш в возрасте от шестнадцати до пятидесяти. На мое счастье, таких оказалось только две: одна была замужем и работала в фотоателье, другая значилась строителем, в графе семейное положение у нее стоял прочерк, и это вселяло надежду.

Лена отпросилась у начальника, надела шинель, водрузила на голову шапку, именно водрузила, потому что надеть ее обычным образом было невозможно, мешала пышная копна каштановых волос – ею она и запомнилась мне с институтских времен, и мы пошли по второму адресу.

На наш звонок открыла пожилая женщина в выцветшем халате. Она сказала, что Мария квартирует у нее, но сейчас перебралась ночевать к подруге Любке, живущей в шестнадцатиквартирном доме в конце улицы.

– Любка с мужем уехали в отпуск, а Мария сторожит от воров квартиру, – тараторила женщина, с любопытством рассматривая Лену.

Еще не зная, как найти квартиру Любки, мы пошли к указанному дому. На наше счастье, во дворе его было много малышни. Самые маленькие, похожие на колобков, лепили снежную бабу «до неба», постарше, разделившись на две «армии», играли «в войну», стреляя друг в друга из всех видов деревянного оружия.

– Та-та-та… бух… кх, кх, – слышалось со всех сторон. Решение созрело на ходу.

– Бойцы, – сказал я тем, кто держал в руках оружие, – где тут у вас дядя солдат живет? Кто покажет – тому эмблемка.

Самый бойкий из мальчишек сунул деревянный пистолет за ремень, подскочил ко мне и, выпятив живот, сказал: «Я».

Уже на лестнице он поинтересовался, есть ли у меня патрон (он имел в виду гильзу), узнав, что патрона нет, потерял ко мне всяческий интерес, ткнул пальцем в дверь однокомнатной квартиры и убежал обратно во двор, не вспомнив про эмблемку…

Я позвонил. В квартире никто не отозвался, но, как мне показалось, за дверью кто-то дышал. Я кивнул Лене, та поняла меня.

– Откройте, – сказала она своим приятным голосом, на который не мог не клюнуть бабник Литвяков, – за телеграмму распишитесь…

Загремела цепочка, щелкнул замок, и перед нами предстал военный строитель рядовой Литвяков в форме, но без ремня и в домашних тапочках.

– Товарищ лейтенант, – выдохнул он, и его масляные глаза заметались по сторонам.

– Так точно, – жестко сказал я, – собирайтесь.

Я не дал Литвякову опомниться: знал, дай ему такую возможность – начнет канючить, просить разрешения дождаться с работы хозяйки, самому приехать в часть и так далее. Не знаю, какие мысли были у него в голове, но всю дорогу до райотдела он молчал, и только когда я простился с Леной, приободрился: понял, что я не в тюрьму его повезу.

Ширококабинный ЗИЛ принял нас и довез до части. Здесь Литвяков окончательно пришел в себя и начал меня уговаривать: догадался, что его ждет.

Не заходя в роту, я привел его в «штаб-квартиру».

– Товарищ прапорщик, – сказал я валяющемуся на кровати Силину голосом, которым председатели нарсудов зачитывают приговоры, – вам придется съездить в отряд с самовольщиком Литвяковым: я не хочу искать его в Моховом в праздники…

Силин нехотя поднялся и стал одеваться. Не будь в комнате Литвякова, он бы, конечно, поспорил со мной, сказал бы: «Зачем его отправлять, или пусть его лучше Гребешков отвезет, все равно от него тут толку мало…»

– Если припозднитесь, можете не возвращаться, а переночевать дома, – добавил я и передал конверт, в котором был план проведения праздничных мероприятий, – пусть Шабанов утвердит.

Силин наконец собрался. Перед уходом он сказал Литвякову: «Без глупостей по дороге… я те не замполит», – и ушел, хлопнув дверью.

Спустя минуту они прошли под окнами, и до меня донеслись приглушенные стеклами слова Литвякова: «Я Копачу балду в узел завяжу: кроме него, никто не знал, где я должен быть…»

К вечеру Силин не вернулся, и я пошел на поверку вместо него. После отбоя возле тумбочки дневального провел стоячее совещание с бригадирами и активом.

– Как будем проводить праздники? – спросил я их. Посыпалась масса предложений. Спорили долго, пока я не взял власть в свои руки и не оставил два из них: провести викторину на знание истории и уставов армии и соревнования по поднятию тяжестей. В конце концов, все согласились, не догадываясь, что таким образом я «подбил» их предложения под свой план.

– А побэдител что? – спросил меня Мамедов-второй. Об этом я не подумал, но мгновенно нашелся:

– Командование выделило средства для поощрения победителей. Еще вопросы?

Вопросов не было. Я отпустил актив отдыхать и пошел к себе. В комнате было тихо. Желтоватая луна заглядывала к нам сквозь грязное стекло: все было как прежде, но я почему-то впервые почувствовал удовлетворение сделанным за сегодняшний день и, вытащив из записной книжки календарик, поставил в нем жирный плюс.

Future

Военный следователь капитан Бугай был человеком щуплым и невысоким. Глядя на него, казалось, что кто-то, раздававший людям фамилии, жестоко пошутил над ним, выдав ему ярлык, который не соответствовал содержанию.

– Фамилия, имя, отчество, – начал он разговор с Веригиным, демонстративно положив перед собой чистый бланк протокола допроса свидетеля.

– Веригин Никодим Антонович, – несколько растерявшись от такого официального начала, произнес Дима.

– Веригин, – тоном недоверия проговорил капитан, будто видел Диму насквозь и знал, что названная фамилия не является настоящей.

На гражданке Дима никогда не встречался со следователями, да и в армии тоже. Но он много читал о следователях, об их такте, уме, проницательности. Однако все это развеялось после первых фраз Бугая, поскольку манера поведения его, да и манера говорить сами по себе намекали на то, что сидящие перед следователем – ничто, и что бы они ни говорили, все это – лажа, и следователь говорит с ними только потому, что необходимо соблюсти некую формальность.

– Так вы утверждаете, что Ващанов избил Гуляева? Так написано в вашем рапорте.

– Да.

– Не да, а утверждаю, – тоном учителя начальных классов заметил следователь. – Вы видели, как Ващанов избивал Гуляева?

– Нет.

– Почему же вы это утверждаете?

– Я знаю, что они ссорились… Потом Ващанов ушел куда-то и вернулся пьяным.

– Почему вы считаете, что Ващанов был пьяным? Вы ведь не видели, как он употреблял спиртное.

– От него пахло водкой, и он был возбужден.

– Этого мало, чтобы обвинить человека в пьянстве.

«Что за дебил, – подумал Веригин, – я не обвиняю Ващанова в пьянстве».

– Мало, – повторил следователь, видя, что Веригин не отреагировал на его убийственную логику.

– Я думаю, достаточно.

– Он думает, – передразнил следователь, – он думает, он выдумывает… Все, что вы говорите, – предположение. Так?

– Наверное, если говорить о том, что я непосредственно не видел.

– А что же вы непосредственно видели?

– Я видел окровавленного Гуляева.

– Так уже и окровавленного. У Гуляева были разбиты губы.

– Раз вы все это знаете лучше меня, – сказал Веригин, – зачем меня сюда пригласили?

– Вас пригласили, – произнес следователь с упором на «вас», чтобы подчеркнуть официальность беседы, да и некоторую дистанцию между собой и Веригиным, – чтобы разобраться с происшествием, отделить факты от фантазий, курсантских фантазий. – Итак, что вы видели?

– Я видел Гуляева, у которого лицо было в крови.

– Хорошо, лицо у него было в крови, но почему вы решили, что Гуляева избил Ващанов? Ведь Гуляев мог упасть с лестницы и разбить себе лицо, у него в лаборатории могло что-нибудь взорваться. Могло?

– Могло. Но вряд ли это случилось в тот день.

– А что же случилось в тот день?

– В тот день я слышал, как Ващанов ругал Гуляева, слышал крики.

– Крики о помощи?

– Нет, крики избиваемого Гуляева.

– Ну, кто вам сказал, что избиваемого?

– Но это и так понятно…

– Кому понятно?

– Козе понятно, – не выдержал Веригин.

– Козе говоришь, – произнес следователь, – ну, ну… Грамотные все пошли… Подожди в коридоре…

Дима вышел в коридор и сел на скамью, длинную скамью, стоящую ву стены.

«Наверное так выглядят скамьи подсудимых, – подумал он, – ведь по делу могут проходить сразу несколько обвиняемых, и все они должны уместиться на одной скамье…»

Через некоторое время вышел Бугай, он закрыл дверь кабинета на ключ и пошел в сторону приемной.

«К начальству, на инструктаж», – точно определил Веригин – и оказался прав, потому что спустя четверть часа следователь вернулся окрыленный ценными указаниями и пригласил Диму в кабинет.

– Продолжим, – сказал он.

– Продолжим, – согласился Веригин и добавил: – Я хочу написать свои показания собственноручно… Закон предоставляет мне такое право.

– Собственноручно, говоришь, – следователь внимательно посмотрел на Веригина, – ну что ж, пиши.

Бугай дал ему чистый лист бумаги, из чего Веригин еще раз понял, что все, что происходит, – игра, поскольку показания писались или должны были писаться не в протоколе, а на чистом листе бумаги.

Веригин заполнял лист долго, хотя и написал немного. Следователь, получив лист из его рук, внимательно прочел, сказал:

– Ну, ну…

И отправил Веригина обратно в училище…

В училище Веригин поступил в 1991 году. Последний коммунистический набор, говорили о первом курсе того, года, последние советские курсанты.

Июль девятьсот девяносто первого, жара, скученность – пять человек на одно место. Правда, отбор начался еще до экзаменов, потому что жизнь абитуре в лагере сделали настолько жесткой и тяжелой, что те, кто пришел в училище, чтобы красоваться в военной форме, поняли – это слишком большая плата за возможность носить фуражку с кокардой и брюки с кантом.

Дима выдержал все: и скверную кормежку в столовой, и насмешки старшекурсников, гонявших их по утрам и все время напоминавших о том, что жизнь в училище еще ничего, а вот потом…

– Пять лет – один просвет, и двадцать лет беспросветной жизни, – капал им на мозги носатый четверокурсник Валек, выполнявший обязанности замкомвзвода.

Но Веригин интуитивно понимал, что это тоже элемент некоей игры. Училище не хотело брать случайных людей и устраивало отбор типично военными способами.

Последний экзамен он сдал семнадцатого августа. Восемнадцатого было воскресенье – день отдыха, а девятнадцатого радио сообщило о введении в Москве чрезвычайного положения. Военные – народ законопослушный и привыкли выполнять приказы, но приказы исходящие из единого центра. Если же таких центров будет два или больше, у военных может поехать крыша. Полигон, на котором жила бывшая абитура, а теперь первый курс примолк. Не спешили разъяснить обстановку строевые командиры, и только замполит роты лейтенант Мурханов знал все и обо всем и мог объяснить все и вся. Он тут же поведал, что начальник училища уже получил указание сформировать из курсантов последнего курса батальон и направить его в Москву…

Прошло два дня и все изменилось, изменился и замполит. Уже двадцать первого он провел очередную политинформацию, на которой проанализировал ситуацию, рассказал о том, что начальник училища, получив указание о сформировании батальона для использования его в столице, не выполнил его и тем самым спас училище от расформирования.

– А почему училище должно быть расформировано? – спросил замполита Веригин, – ведь училище готовит кадры для государства и расформировывается оно тогда, когда в кадрах нет потребности, а не тогда, когда его начальник не смог сориентироваться в политической обстановке.

– Ну вы демагог, Веригин, – только и сказал на это замполит.

Мурханов был выпускником военно-политического училища и отличался от выпускников училищ командных. Он не обладал громким командирским голосом, выправкой, командирской категоричностью, зато умел, как никто другой, держать нос по ветру, что было не менее ценно и создавало для него лучшие возможности для выживания и карьеры в армии образца начала девяностых годов двадцатого столетия.

Вскоре переворот забылся и начались курсантские будни: учеба, служба, такая же, как и у других курсов, за тем исключением, что первокурсников больше других посылали на хозяйственные работы, и не всегда в училище.

– Все это в порядке вещей, – говорили старшекурсники, – сначала тебя гоняют, потом ты будешь других гонять, сейчас ты на других пашешь, потом…

Идеалист Веригин в штыки воспринимал эту философию, но особо не возникал – вел себя как все.

В первый свой караул он попал в ноябре. Курсанты обычно заступали на службу в военные учреждения гарнизона. Первый свой караул он нес в здании прокуратуры гарнизона. За сутки пребывания там он узнал, что днем в прокуратуре находятся ее работники, а ночами в нарушение всех уставных правил – два лаборанта криминалистической лаборатории. Впрочем, лаборант по штату должен быть один, а два лаборанта находились в прокуратуре потому, что один из них – Ващанов готовился увольняться в запас и натаскивал» себе смену, только что призвавшегося Гуляева. Передача «участка» немного затягивалась, потому что Гуляев обещал сделать Ващанову дембельский альбом, «какого не было ни у кого…»

Второй раз в караул Веригин заступил через неделю. Был выходной день, сотрудников в здании не было. Стояла тишина, и только со второго этажа слышались приглушенные голоса лаборантов. Потом Ващанов вышел из здания и вернулся через час, как показалось Веригину, который был в это время на посту, пьяным.

Ващанов поднялся наверх и… Не надо было быть следователем, чтобы понять: что один собрат по оружию «учит службе» другого. Дело обычное, но в тот раз произошло то, чего, видимо, не ожидал ни Ващанов, ни караул. Гуляев дико закричал и бросился вниз под защиту часового. Веригин действовал строго по инструкции. Он вызвал на пост начкара. Тот отвел Гуляева в караульное помещение, заставил вымыться под краном и отправил его из здания прокуратуры в часть, где он был приписан, а само происшествие отразил в караульной ведомости.

По возвращении из караула и Веригину, и начкару пришлось давать объяснения командиру роты и замполиту. Правда должность последнего уже так не называлась, он был помощником командира роты по воспитательной работе.

И первый, и второй действия Веригина и начкара одобрили. Иначе не могло и быть: неделю назад замполит проводил с ними занятия, на которых говорил о том, что в армии США пышным цветом расцветает казарменное хулиганство, и что эта зараза добралась и до Российской армии, но у нас командование объявило ей решительную борьбу, и она, в скором времени, будет окончательно искоренена…

– Одним из факторов такого искоренения, – говорил бывший замполит, – есть «выявление всех случаев казарменного хулиганства и своевременное реагирование на него командования. Хулиганство нельзя скрывать, ибо скрывающий свою хворь – обречен».

Наверное, исходя из его последних слов будущие офицеры не стали прятать факт хулиганства и поступили так, как и должны были поступить…

Прошло три дня, и все опять изменилось, и тот же замполит заговорил с Веригиным и бывшим начкаром так, как говорят взрослые с неразумными детьми… Начкар – он же комод[10] Веригина, до училища уже отслужил срочную и кое в чем разбирался. Фамилия его была Щеглов, а поскольку он был родом из Черниговской области, имел кличку Щеглов-из-хохлов. Щеглов «мгновенно врубился» и согласился с тем, что «во время несения службы ничего не произошло». Ну, прибежал к нему в караул солдат, ну, отправил он его в роту, чтобы не болтался в служебном помещении в выходной день, но предполагать, что произошло у этого солдата с другим он не может, не присутствовал…

С Веригиным было сложнее: он называл вещи собственными именами.

На пятый день его и Щеглова пригласили в прокуратуру, именно пригласили, так сказал им замполит, а не вызвали. Командир роты выписал им увольнительные, и они поехали на автобусе тем же маршрутом, что ехали в караул на машине… Щеглов попал к одному из помощников прокурора гарнизона, Веригин – к следователю Бугаю…

В училище Диму ждал Щеглов, он приехал на полчаса раньше.

– Ну что? – спросил он.

– Подтвердил факт избиения, – ответил Веригин.

– А ты видел этот факт? – спросил комод.

– Нет, – ответил Веригин, – но ты же не дурак, чтобы отрицать, что Ващанов исколотил Гуляева.

– Не дурак, – сказал бывший начкар.

– Ну вот…

– А-а, – махнул рукой комод, – ты хоть знаешь, что Гуляев написал объяснение, что «употреблял спиртное и что-то там, в лаборатории разбил, а, разбив, испугался, что придется отвечать, заорал и побежал к часовому…» Тебе показывали его объяснительную?

– Нет.

– Конечно, зачем тебе ее показывать, ты же ничего видеть и слышать не хочешь.

– Но его на что-то купили.

– Возможно, но тебе какое до этого дело.

– Ну да, купили, – продолжал Веригин, не слушая Щеглова, – ему наверное, сказали, что Ващанова вот-вот уволят, а его все же возьмут лаборантом несмотря ни на что… Я не пойму только, зачем это им?

– Хм, – усмехнулся бывший начкар, – ты многое не сможешь понять, если не хочешь этого понимать… Прокуратура организация военная, она сама дрючит всех за неуставку, понял? А тут такое случилось в собственных стенах…

– И они стараются не выносить сор из избы, а наши командиры ей помогают?

– Да, но здесь есть еще что-то.

– Что именно?

– Кто-то решил прокуратуру этим случаем подставить и раздувает этот пожар… Ну, а ты оказался между молотом и наковальней со своей честностью и твердолобостью… Зря ты стал бодаться… Вот повесят на тебя ярлык правдолюбца – век не отмоешься.

– А что, правдолюбцем быть плохо?

– Не знаю, – сказал бывший начкар, – попробуй, расскажешь…

– А что же делать?

– Не вмешиваться в эти дрязги, они нас с тобой не касаются, это большие паны дерутся, а чубы будут трещать у холопов, если они, конечно, не сообразят, что их позиция нужна одной из воюющих сторон. Да, впрочем, ты ничего не сможешь доказать.

– Почему?

– Потому что ты в армии.

– Ну и что?

– А в армии иногда, в интересах службы, приходится называть черное – белым, а белое – черным. Это парадокс армии, но без него она не сможет выполнять свою задачу. Военнослужащий должен выполнять задачу, которая для гражданских может показаться абсурдной. Понял?

– Понял, и в чем-то даже согласен. Единственное, чего я не могу принять, так это то, что меня можно кормить дерьмом, и я его съем из корпоративных соображений, но требовать, чтобы я говорил, что мне вкусно…

– Да кому ты нужен, – сказал комод, – кто тебя будет спрашивать об этом, съел и достаточно… Ты слишком себя любишь.

– И все же я остаюсь при своем мнении.

– Как знаешь…

На следующий день у него состоялся такой же разговор с замполитом. Но начкар недаром назвал его упертым и твердолобым.

– Я пришел в училище, в армию, чтобы защищать других, а в этой армии не могут защитить человека от казарменного хулигана…

Замполит после этих слов прервал беседу и сказал Веригину, что тот свободен…

Возможно, на этом конфликт был бы исчерпан, но на следующий день его направили в санчасть, где с ним беседовал нервный, с клочковатой бородой врач, судя по идиотским вопросам, которые он задавал, – психиатр…

После разговора с психиатром Веригин понял: его поведение для всех является отклонением от нормы, а если так, то он не согласен с нормой и…

Веригин написал рапорт с просьбой отчислить его из училища.

Как ни странно, рапорт был подписан почти мгновенно. Никто не поговорил с ним, не поинтересовался мотивами: рушилась огромная страна, разваливалась армия, и каждая ее клеточка в этот момент думала о том, как выжить ей. Хотя давно известно, что клеточки выживают только тогда, когда думают и работают на весь организм, будь то организм человека или государства.

Равнодушно отнеслись к поступку Димы и его однокурсники. И только курсанты третьего и четвертого курсов прямо называли его дураком, но не за то, что он написал рапорт, а за то, что написал его слишком рано.

– Идиот, – говорили они Веригину, – рапорт надо писать, прокантовавшись в училище минимум два года, а так в армию загремишь и будешь в войсках за танками бегать…

* * *

Следующий день принес мне еще две радости: вернулся Силин и я нашел ключ к Ганиеву-второму, чего я вообще-то не ожидал.

День начался плохо: куда-то пропал Володин. Потом он появился взвинченный и дерганный. Я зачастил в подъезд, где работали плотники. Володин почувствовал контроль, но ничего не сказал, зато его шестерка Кошкин при моем появлении пел себе под нос: «Собака лаила, меня кусаила, за что кусаила, сама не знаила…»

В одиннадцать пошел на траншею. Там все было по-прежнему: работал один Гуссейнов, а бригада собралась вокруг Ганиева-второго. Тот сидел на корточках и выставлял на еще не сожженном поддоне кирпичи: два на ребро, один – плашмя на них. Ганиев намеревался показать свою силу, и показ этот был приурочен к моему приходу.

Стоящие вокруг Ганиева делали вид, что увлечены приготовлениями своего земляка и не замечают меня. Раздвинув их, я присел перед поддоном напротив Ганиева и резко ударил кулаком по кирпичу. Я давно не занимался подобными штуками, но сомнений у меня не было: во-первых, красный кирпич не такой прочный, как, скажем, силикатный; во-вторых, я знал секрет расколки – нужно не бояться боли и фокусировать удар в нижней части кирпича, а не на его поверхности; в-третьих, я был страшно зол и мог переломить без всяких восточных премудростей два таких кирпича.

– А теперь, – сказал я, отбросив половинки в разные стороны, – одно из двух: либо вы работаете, либо отдельных из вас я отправлю в часть. – И, чтобы это было наглядней, добавил: – Как Литвякова.

Бригада стала разбирать инструменты, однако Ганиев-второй так и остался у поддона.

Перед обедом я опять заглянул в пятую. К моему приходу все были в траншее, а Ганиев-второй сидел на корточках возле знакомой конструкции. Это было вызовом: я подошел к поддону и с коротким выдохом ударил. Дикая боль пронзила кисть, казалось, кости руки лопнули одновременно. Еле сдерживаясь, чтобы не въехать Ганиеву в ухо, я перевернул кирпич: мое предположение подтвердилось – это был спекшийся, пережженый кирпич, который и трактором не раздавишь.

– Такие не ломаются, – сказал я Ганиеву, медленно сказал, чтобы хватило сил и говорить, и не заорать от боли. Так же медленно и спокойно, будто ничего не случилось, посмотрел, как идет работа в траншее, произнес: «Наверстывать надо» – и пошел прочь.

Скрывшись с глаз пятой бригады, я посмотрел руку. Черная гематома начинала разливаться на ребре правой ладони. Подержав кисть в снегу, я пошел в ДОС.

После обеда я, не сдержавшись, пригласил к себе Ганиева. В стане земляков это вызвало настоящий переполох, потому что Силин сказал, чтобы он собирался «с вещами».

Ганиев-второй явился без обычной ухмылки: ему было не до шуток.

– Нэ нада в часть, нэ нада в часть, – начал он с порога, и я понял, что он – мой, но я не остановился на этом. Я показал ему почерневшую кисть и сказал:

– Это твоя последняя шутка в Моховом. Ясно?

– Ясна, ясна, – ответил он на «чистейшем» русском языке и закивал, как японский болванчик.

Вечером под сап и храп Силина и Гребешкова я прокрутил в обратном порядке весь день и нашел, что я заслужил еще один плюс. Но того, что называется удовлетворением от сделанного, не было, мешало неясное предчувствие беды, которая вот-вот должна была произойти согласно силинской теории полосатой жизни.

Засыпая, я вспомнил Шнуркова.

– За пятнадцать лет службы, – говорил он, – я не видел ни одного благородного сна. Нормальным людям снятся кони и лужайки, пляжи и женщины, я же и во сне продолжаю работать с личным составом…

«Наверное, и мне будет сниться личный состав», – подумал я, прежде чем перестал слышать Силина и Гребешкова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

ДОС – дом офицерского состава.

Вернуться

2

ОДО – окружной дом офицеров.

Вернуться

3

УНР – управление начальника работ.

Вернуться

4

Здесь и далее – будущее, которое предсказывается автором.

Вернуться

5

Соляра (сленг) – представитель технических войсковых частей.

Вернуться

6

ВСО – военно-строительное обмундирование.

Вернуться

7

Напрягать (сленг) – нервировать, причинять беспокойство.

Вернуться

8

Энша (нш) – начальник штаба.

Вернуться

9

Кандейка – «задержка».

Вернуться

10

Комод (сленг) – командир отделения.

Вернуться