Анна Коэн
#Зерна граната

© Анна Коэн, текст, 2018

© Shutterstock Inc., фотография на обложке, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

***

Анна Коэн – автор романа «Зерна граната», второй части трилогии.

#1. Хрустальный гроб

Каждое рутинное действие можно превратить в ритуал, наполнить каждое мгновение особым, сакральным смыслом, приблизить его к таинству. Возможно, она не думала об этом. Возможно, наполняя кувшин теплой водой, переливая ее в фарфоровый таз для умывания, погружая в нее губку и поднося ее к прозрачно-тонкой руке лежащего, она лишь хотела выразить невыразимое – любовь к единственному, что у нее осталось, что еще не отняли. Она никому не могла доверить эти простые заботы.

Лиловые веки чуть вздрагивают. Антуан спит и, быть может, видит сны. Ни в одной старинной сказке принцессе не приходилось сидеть у хрустальной гробницы своего принца, околдованного сонным ядом. Только наоборот. Но Агнесс уже давно перестала воображать себя героиней сказки.

В тот день, когда смерть едва не забрала ее короля в свои владения, сама она опоздала, непростительно опоздала. В резиденции Спегельрафов Агнесс не застала даже Клемента, который должен был задержать Антуана и уговорить его принять помощь. Теперь король лежит, неподвижный и беззащитный, опутанный, точно терновником, трубками из жил и серебряными иглами. И больше всего походит на один из хитроумных аппаратов из собственной лаборатории.

Когда омовение было закончено, она взяла в руки черепаховый гребень, украшенный крохотными речными жемчужинами, и принялась расчесывать длинные светлые волосы Антуана. Врачи хотели остричь его, но она не позволила.

Люди называли его Отравителем и Чудовищем за его дела, но она еще любила и верила в его душу, не способную желать зла.

Шипела и всхлипывала помпа, качавшая воздух в легкие, беззвучно проворачивались шестерни, выполнявшие работу слабого сердца, заставляя его пропускать через себя кровь. Еще десять лет назад Антуан был бы мертв без всех этих устройств. Он был бы мертв и теперь, не будь он Спегельрафом.

Через несколько мгновений, наполненных лишь звуками медицинских механизмов, Агнесс поняла, что смолкла музыка из шкатулки, поставленной ею у кровати. Отчего-то стало вдруг так холодно и страшно, что она задержала дыхание. Чтобы стереть нелепое наваждение, Агнесс подошла к окну и отворила обе высоких створки. Жаль, отсюда не видно ни моря, ни гор, ни лесов. Только город. Как бы ей хотелось увезти Антуана подальше от Хестенбурга, туда, где никто не сможет навредить им! Но он еще слишком слаб для путешествий.

И тут, далекие и оттого приглушенные, со стороны пристани послышались залпы орудий.

Агнесс вздрогнула и приложила ладонь к горлу. «Что бы это ни было, оно не пройдет стороной», – подумала она.

***

Вечером горничная доложила ей о визите некоего господина. По ее словам, у него был срочный и чрезвычайно важный разговор к королеве Агнесс. Подобное обращение, к которому она так и не имела возможности привыкнуть, заставило ее напрячься: человек, называющий ее законной правительницей Кантабрии, не мог быть безобидным.

После недолгих колебаний она решила принять его в чайной комнате – покинутый хозяином кабинет Фердинанда Спегельрафа до сих пор пугал ее. На его дверь хотелось повесить замок размером с рыцарский шлем и запретить к нему приближаться, как к зачумленному двору. Возможно, именно там у герцога возник и развился план убийства ее отца, короля Иоганна.

В соответствии с этикетом она позволила себе задержаться, а гостю – освоиться в ее доме. Через четверть часа она была готова к беседе: надела простую, но изысканную юбку из золотисто-розового атласа с жилетом того же цвета и белую блузу с пышным жабо. Волосы Агнесс оставила свободно ниспадать на плечи.

Высокий брюнет в строгом деловом костюме ждал, не проявляя ни малейших признаков раздражения или нетерпения. Когда она вошла, мужчина встал из-за невысокого резного столика с гнутыми ножками, поклонился и поцеловал ее протянутые в милостивом жесте пальцы.

– Ваше величество…

– Кто вы? Одно то, что вы пришли ко мне как к королеве, а не герцогине Спегельраф, дает мне повод для сомнений. – Агнесс отчаянно старалась, чтобы ее голос звучал уверенно и ровно, ни единой фальшивой нотой не выдавая ее тревог и страхов.

– Преданный слуга Короны, Кристофер Баккер, заместитель главы Дома Весов, к вашим услугам, моя королева. – Он выпрямился, и в свете газовых светильников сверкнули его очки в тонкой золотой оправе.

Вполне вероятно, что Агнесс видела его раньше, еще при жизни отца, но тогда подобные ему не привлекали ее внимания, а имена и лица стирались из памяти, не успев оставить след.

– Присядьте, герр Баккер. Что привело вас ко мне в этот вечер? И если королеве простится некоторое злонравие, то почему преданный слуга Короны именно сегодня решил заявить о своей преданности? – Она выгнула бровь.

– Не могу называть злонравием то, что принято считать умом и проницательностью, – с подчеркнуто любезной улыбкой ответил Баккер и слегка склонил голову.

«Льстец, – подумала Агнесс. – Ему что-то от меня нужно. Но у меня ничего нет!»

– В таком случае объяснитесь. Вы не можете заставлять даму строить догадки и домыслы.

Объяснений пришлось дожидаться еще пару минут – подали ароматный олонский черный чай. Агнесс не решилась взять в руки крохотную чашку, чтобы не выдать волнения дрожью пальцев. Наконец они с заместителем главы Дома Весов остались наедине.

– Если позволите, я буду выражаться без витиеватостей, присущих придворным разговорам.

– Иного мне и не нужно, – кивнула Агнесс. – Говорите кратко.

– Как вам будет угодно, ваше величество. – Баккер сделал глоток обжигающего напитка и отставил чашку. – Президент убит. Сегодня утром. Солдаты дали залп чести – скорей всего, вы тоже его слышали. Но, к счастью, огласки пока удалось избежать. Разумные люди помнят, что случилось пять лет назад, и не хотят возобновления беспорядков.

– Убийца – герцог Спегельраф? – внутренне похолодев, уточнила она.

– Нет. Покушение герцога потерпело неудачу, как и прочие его начинания. – Баккер позволил себе холодную усмешку. – Произошла банальнейшая ссора между герром Мейером и его ближайшим сподвижником, графом Траубендагом. Оба мертвы – убийца расстрелян на месте.

– Значит… Жоакин Мейер мертв! Вы хотите сказать… – Ей все же не удалось сохранить маску спокойствия. – Если я правильно вас поняла, то стране предстоят новые выборы. Надеюсь, претенденты будут хотя бы вполовину так же достойны, как предыдущий президент. Насколько мне известно, он многое сделал для простых людей.

– Ровно столько же, сколько для разорения аристократии, – возразил Баккер. – Не могу не оценить вашей утонченной дипломатичности, но вы кое-что упускаете из виду, Ваше величество.

«Вот оно! – догадалась Агнесс. – Сейчас он скажет, зачем пришел и чего добивается».

Баккер не спешил. Это пугало сильнее заряженного револьвера. Каждый его жест говорил – он является подлинным хозяином положения.

– Не скрою, – наконец продолжил представитель Дома Весов, – есть влиятельные люди, которые ратуют за сохранение республики, за новые выборы и так далее. Но гильдии – на вашей стороне. Все до единой.

Настал черед Агнесс выдерживать паузу. Теперь, когда все прояснилось, каждое сказанное слово будет иметь особый вес. Обожаемой дочери короля прочили балы, пышные приемы и безделье в компании безукоризненных фрейлин. Ее не учили править и вести переговоры. Пришло время осваивать эти науки самостоятельно.

Несмотря на то что разговор протекал в идиллической тишине, которую не нарушал даже вездесущий городской шум, мысли проносились в голове Агнесс стаями птиц, перепуганных выстрелами. Что будет, если она согласится? А если откажется? Что станет с Антуаном?..

– Сколько у меня на раздумья? – наконец спросила она.

– А разве это стоит хоть малейших раздумий? Ваше величество, вы единственный законный правитель, который может быть у Кантабрии. Вас уже короновали почти год назад. Вы произнесли клятву при свидетелях. Как все мы знаем, ваш супруг не может выполнять свой монарший долг, поэтому вы должны править вместо него.

– В день нашей коронации династия была свергнута, а Великая Кантабрия стала республикой, – возразила Агнесс. – Кто признает королеву после такого позора? Я не хочу вновь проходить сквозь толпу.

– Позором будет отречься от престола, – с нажимом произнес Баккер, перебирая заостренными по последней моде ногтями. – Вам известно, что сила королей заключается в том, чтобы менять историю, ваше величество? И не только то, что должно произойти, но и то, что уже свершилось.

– Что вы хотите этим сказать?

– В историю войдет только то, что вы захотите там видеть. Если не откажетесь от этой чести. – Мужчина склонил голову и приложил ладонь к сердцу, будто принося присягу. – Но, боюсь, вам стоит поторопиться, моя королева. Совет состоится завтра в полдень, и, если вы не заявите свои права на кантабрийский престол, даже Гильдии не в силах будут вам помочь.

Агнесс встала, давая понять, что разговор окончен.

– Благодарю за визит, герр Баккер. Я приму решение к рассвету и буду готова о нем объявить. Где состоится Совет?

Баккер улыбнулся.

– Восточное крыло дворца уже восстановлено. Дома Зодчих и Мастеров немало сил вложили в этот проект.

Она сдержанно кивнула.

– Я буду там завтра в полдень. Какое бы решение ни приняла.

***

Гуннива Амберхольд пришла за час до полуночи.

Без записки, вложенной в надушенный конверт, без предупредительного звонка бронзового дверного колокола. Без лакея и охраны.

Тихонько постучала в дверь кухни, скрытую густым тенистым кустарником в недрах сада Спегельрафов. Назвала свое имя – и покорно ожидала, пока о ней доложат, согревая пальцы с обкусанными до мяса ногтями об оловянную кружку с кофе. Разумеется, ей, назвавшейся герцогиней и фрейлиной, не поверили.

На счастье Гуннивы, Агнесс не спала. Она не могла спать.

Ей в руки хотели вложить ношу, которую не смогли удержать ни ее отец, ни муж, ни Жоакин Мейер – а его боготворила вся страна, от Золотого Порта Галлии до Мыса Льдов. И дали только ночь на размышления. Что значили слова Баккера об истории, которую можно переписать? Неужели то, что даже год изгнания можно стереть из памяти народа, превратив его в нечто иное? Немыслимо…

Известие о таинственной гостье застигло ее врасплох – Агнесс почти решилась малодушно ретироваться в Виндхунд, оставив судьбу страны другим и посвятив остаток жизни заботам об Антуане.

Хотя сонная горничная умудрилась несколько раз ошибиться в имени незнакомки, Агнесс тут же поняла, кто ждет ее в полутемной кухне, считая минуты, веря и не веря.

Она помнила Гунниву совершенно иной. Давным-давно это была утонченная придворная куколка, созданная для светских бесед и лукавого флирта, наперсница ее шалостей и детских интриг.

За выскобленным столом сидела, сгорбившись, заплаканная светловолосая женщина с тусклым безразличным взглядом. У Агнесс в груди скрутился болезненный узел. Она осторожно подошла и присела рядом, не нарушая молчания, которое было красноречивей любых слов. Взгляд невольно остановился на нескольких продольных царапинах на припухших щеках гостьи, какие может оставить только исступленная скорбь.

– Ты уже знаешь о нем? – Голос Гуннивы был глухим и хрипловатым.

Агнесс не понадобилось задавать вопрос, чтобы понять, о ком идет речь.

– Узнала пару часов назад, – честно ответила она. – А утром слышала стрельбу.

Ее не удивило и тем более не оскорбило то, что бывшая фрейлина не обратилась к ней соответственно титулу, не раскланялась, даже не произнесла слов приветствия. Мрак в желтоватых отблесках угасающего очага и единственной керосиновой лампы уравнял их, как уравнивал всех женщин, трудившихся в кухонном чаду изо дня в день.

– Я там была. Я была женщиной Мейера, – зачем-то уточнила Гуннива. Только слепой бы не понял этого.

– Сочувствую твоей утрате. – Агнесс с готовностью приняла роль утешительницы и протянула руку, чтобы коснуться острого плеча Гуннивы, но та отпрянула.

– Не думаю, ваше величество. Прежде чем жалеть меня, извольте выслушать всю правду. Если быть предельно откровенной, я бы никому не хотела этого рассказывать, но опасаюсь, что ваша милость узнает обо всем от злых языков, а я окажусь лгуньей. Поэтому лучше я сама…

Ее рассказ был долгим, а речь – прерывистой. Агнесс узнала о том, как благородная дочь герцога прошла через череду публичных домов, цепляясь за жизнь и остатки достоинства, как была вызволена из рабства Мейером и как была ему благодарна. Но едва она смогла расправить плечи, ассистент Жоакина начал угрожать, что расскажет президенту об аристократическом происхождении фаворитки – и тот откажется от нее.

Но подлец не успел воплотить свои угрозы. Он сделал нечто худшее.

– Говорят, он не мучился, – простонала Гуннива. – Хотела бы я, чтобы ублюдок страдал за двоих, но нет! Его даже не судили!

Агнесс не знала, что ответить. Она даже не могла поднять глаз на подругу юности. Подобные чувства она испытывала много лет назад, когда ее любимец, коротколапый песик Дарси, возвращался с прогулки перемазанным землей и выкашливал на хозяйскую постель нечто многоногое, пойманное в саду, скользкое от слюны и еще почти живое. Она не переставала любить его, но брезговала гладить, пока питомца не отмывали дочиста.

Настенные часы пробили час пополуночи.

– Презираете меня?

– Нет, – прошептала Агнесс, смахнув выступившие слезы стыда, – что ты, нет. Чем тебе помочь? Боюсь, я могу не так много, но комнат здесь достаточно, и ты вполне…

– Королева Кантабрии может все! – Глаза Гуннивы вдруг загорелись отчаянным огнем. – Если Жоакина признают преступником, и если… если… я не принимала отвар уже несколько месяцев, – она понизила голос. – Понимаете?.. Если… тогда я погибну! Это хуже публичного дома… Это государственная измена!

Агнесс была королевой считаные секунды – от первого и до последнего слова клятвы, произнесенной в ратуше. Она не чувствовала себя королевой. Она ничего не должна была людям, погубившим ее отца, дом и юность. Но что-то подсказывало ей: если сейчас она откажется от короны, то загубленных жизней будет намного больше.

Пересилив себя, Агнесс взяла Гунниву за руку.

– Расскажи мне о Жоакине Мейере. Все, что знаешь. Тогда, возможно, я смогу что-то сделать.

***

Не раз за многовековую историю женщины восседали на троне Кантабрии и носили ее тяжелый изумрудный венец. Почти все они были вдовами, и многие становились ими по своей воле. К услугам правительниц были стилеты, яды, шелковые удавки и несчастные случаи. Сольвейг Справедливая избавилась от четырех супругов за двадцать лет своего правления, пока ей не перестали навязывать новых претендентов. Но это только легенды, верить которым – удел челяди.

Агнесс не была вдовой и не хотела ей быть. Но ее платье, маленькая шляпка с пером ворона и даже перчатки, которые она выбрала для появления на Совете, были черными, с павлиньим зеленым отливом. Так она выглядела старше и, как ей казалось, решительнее.

Экипаж проехал по разрушенному Золотому кварталу и остановился у распахнутых чугунных ворот. Агнесс вышла и осмотрелась. Прежде здесь был ее дом.

Когда ей говорили о реставрации дворца, Агнесс представлялись гравюры, изображавшие постройку древних пирамид или замков из камня: истощенные работники вереницами волочат громадные глыбы по деревянным подмосткам, и щелчки десятков кнутов подгоняют их. Но в действительности все оказалось иначе.

Агнесс никогда не видела такого скопления машин в одном месте – клокоча котлами и выпуская клубы пара, они перемещали к верхним уровням стропил каменные блоки и деревянные брусья. Кроме простых строителей в ярко-синих комбинезонах и льняных рубахах, там были архитекторы и инженеры, корпевшие над столами с чертежами под навесами от солнца. Рабочий день был уже в разгаре, но она не увидела того недовольства и усталости, которых ожидала.

Усмехнувшись своей наивности, она подобрала юбку и направилась к восточному крылу. На полпути ее встретил молодой человек в узком жилете и доложил, что ему велено препроводить королеву в Зал Совета. Она не приняла галантно поданной руки, но последовала за ним.

Восстановленная часть дворца была похожа на оригинал, но Агнесс не хватало цветов, картин, портьер, запахов, звуков… и отчаянно не хватало людей. На одном из подоконников она заметила чьи-то акварельные эскизы, среди которых была и зарисовка ее бывшего зимнего сада.

Наконец провожатый остановился у высоких, почти до потолка, дверей, чьи створки были украшены кантабрийским гербом – черный восьминогий конь Слейпнир на белом поле. Юноша хотел было отворить их, но Агнесс покачала головой и жестом велела ему уйти.

Когда он скрылся за поворотом, она прислушалась к происходящему в зале – не из любопытства, скорее из осторожности. Кто знает, что эти люди задумали на самом деле? Что она вообще о них знает?

«Не доверяй никому. Особенно герцогу».

Верховного судьи Спегельрафа наверняка не было на этом Совете. Но люди, которые взяли на себя решение судьбы королевства, должны быть равны ему по уму, силе и коварству.

Невнятный шум распался на отдельные реплики и голоса. Их было много, и все – мужские.

– …абсурд! Оправдывать подобное – преступно!

– Если вы были столь не согласны с его политикой, то почему никогда не выступали против нее? – произнес, судя по голосу, Кристофер Баккер.

– Учились нейтралитету у Гильдий. Можно подумать, вы пытались что-то ему противопоставить. За ним была армия!

– Мощь страны – в армии! И у руля должен быть военный! Канцлер! Генералиссимус! Латной перчаткой держать вас, крыс бумажных! Что вы со своими бумажками против пули?

«Не доверяй военным, Агнесс. Их купили тогда и купят снова».

– Мы считаем, что Кантабрия уже не может быть прежней. Это республика, и мы требуем выборов. Невероятно, что вы отвергаете очевидное, – это, должно быть, говорил представитель Комитета по правам рабочих, правящей партии Парламента.

– А у вас есть кандидаты? – снова Баккер.

– Нет, но…

– Вот и молчите! – рявкнул военный.

Голоса вновь слились в мешанину вскриков, ударов кулаками о стол и бормотания.

Итак, основные мнения ей уже известны. Если дождаться, пока Баккер упомянет о наследнице престола, – станет ясно, что она подслушивала. Допустить подобное было нельзя.

Двери из выбеленного дуба открылись мягко, почти беззвучно, но все в зале мгновенно умолкли и повернули к ней раскрасневшиеся в пылу спора лица.

– Господа, ее королевское величество Агнесс Линдберг-Спегельраф, – медленно и отчетливо произнес заместитель главы Дома Весов. – Всем встать.

Многие из них уже стояли, опершись на стол руками, будто пытаясь дотянуться до оппонентов. Остальные также поднялись со своих мест, оправив строгие пиджаки и украшенные галунами мундиры.

Почти двадцать человек расположились по обе стороны длинного стола из лакированного красного дерева, а во главе разместился герр Баккер, ее вчерашний гость. Он демонстративно отступил от своего стула с высокой спинкой и жестом предложил его Агнесс.

«Все это – часть игры, которую затеяли Гильдии. Если не пойму правил, то я пропала», – пронеслось в голове девушки, пока она медленно приближалась к дальнему концу стола.

Теперь все облеченные властью мужи словно выстроились перед ней в две ровные шеренги. Судя по всему, Баккер хотел подчеркнуть этим ее статус.

– Перед вами единственная законная правительница Кантабрии. Ее короновали, и все вы присутствовали при этом, – закончил он.

– Но позвольте… – начал было тот, что говорил от лица Комитета.

– Не позволю, – вдруг прервала его Агнесс. Она вспомнила, что подобным образом ее отец, Иоганн Линдберг Четвертый, пресекал споры. – Я буду говорить, а вы слушать. После того как я закончу, у вас будет возможность высказать свое мнение, но не раньше. Королева или нет, прежде всего я дама. Надеюсь, вы более не станете выходить за рамки этикета. Садитесь, господа.

Они повиновались. Не так быстро и одновременно, как отреагировали на ее появление, но все же повиновались.

– В первую очередь я хочу выразить соболезнования по поводу безвременной кончины герра Мейера. Он был преданным слугой Кантабрии и, пожалуй, лучшим премьер-министром, который мог у нее быть.

По залу прокатился приглушенный ропот – они не поняли, что она хотела сказать, назвав бывшего президента премьер-министром.

– В трудный час, – продолжила она, слегка повысив голос, – когда мой супруг, король Антуан, был поражен болезнью, герр Мейер поддержал Корону, взяв на себя заботы о народе. Теперь, когда нет ни его, ни достойной ему замены, я возлагаю эту ношу на себя. Таково мое законное право. И мой долг.

– Гхм, ваше величество… но ведь он поднял бунт! Он причастен к убийству короля, – возразил плечистый генерал с бульдожьей челюстью.

– Это ложь. И у меня есть тому доказательства. Я знаю, что такое преступления против Короны. Назвать вам настоящих преступников? – Совет безмолвствовал. – Герцог Фердинанд Спегельраф – преступник. Он организовал убийство короля и поджог дворца, а после – похитил меня. Он также покушался на жизнь премьер-министра, – Агнесс снова сделала ударение на должности Мейера. – Также доподлинно известно, что на его сторону встала часть военных. К сожалению, их имена утеряны. – Она посмотрела в сторону генерала. – Но это не значит, что я не прикажу провести следствие.

– Ваше величество, – тихо обратился к ней невысокий молодой мужчина с лицом ребенка, – насколько я понимаю, вы пытаетесь предотвратить беспорядки в столице и стране, подправив истину?

– Если этого не сделать, не только Жоакин Мейер – все члены Комитета будут виновны. Им грозит… то, что решит глава государства. Если этим главой буду я, Комитет не прекратит свое существование.

Он удовлетворенно кивнул.

Агнесс ожидала, что они вновь начнут спорить и препираться, но этого не произошло. Насколько она поняла, на Совете присутствовало несколько коалиций: четыре советника, в том числе и новый Верховный судья, семь глав Гильдий, трое от Комитета и трое военных. Среди людей в мундирах она узнала и Вульфа, того, кто защищал их с Антуаном во время свадьбы.

Герр Баккер снова взял слово:

– Поскольку мнения разделились, а Кантабрия еще считается республикой, я предлагаю провести открытое голосование в рамках данного Совета. Итак, президент или монарх?

Один из представителей Комитета, нахмурившись, резко выпрямился.

– Мы не можем согласиться на такое! Нужно время, чтобы появились другие кандидаты!

– Времени у нас нет, – глухо заметил полный молодой человек, который представлял Дом Мастеров. – Еще чуть-чуть – и разразится небывалый скандал. Людям только дай повод выйти на улицы, и они сметут все на своем пути. Или вы забыли, как это бывает? У нас нет права на такой риск. Я готов голосовать.

Больше возражений не было. Агнесс молчала, не считая, что ей нужно еще что-либо говорить. Только ждать.

– Начнем. – Баккер встал, чтобы лучше всех видеть. – Пусть те, кто за новые выборы, поднимут руку.

За республику проголосовали семеро. Как и обещал Баккер, ни один гильдеец не поддержал этот вариант.

– Теперь… – Баккер выдержал паузу. – Пустьвстанут те, кто признает законную власть королевы Агнесс Линдберг-Спегельраф.

Гильдейцы встали как один. Новый Верховный судья и генерал Вульф остались сидеть, но и рук не подняли.

Последним неуклюже выбрался из кресла с гнутыми подлокотниками невысокий представитель Комитета, который ранее задавал Агнесс вопросы.

– Как же так, герр Йохансон, – вскричал другой политик из Комитета, – вы не можете! Не можете предавать идеалы, за которые сражался герр Мейер!

Йохансон расправил плечи и посмотрел в глаза Агнесс.

– Второго Мейера нет. И не будет. Королева заявила о том, что будет лояльна к Комитету как к партии. Если она не сдержит слова… мы знаем, что предпринять, чтобы с рабочими считались.

– Я даю вам слово при свидетелях, герр Йохансон, что так и будет, – поспешила заверить его Агнесс. Даже в устах нелепого коротышки эти слова звучали серьезной угрозой. – Кроме того, в парламенте пройдут выборы на должность премьер-министра. Вполне возможно, им станет кто-то из вашей партии.

Переглянувшись, поднялись на ноги еще двое из Комитета. Удивительно, но мнение Йохансона было важнее их претензий.

– Голосование окончено. Абсолютным большинством голосов решено – Кантабрией правит королева Агнесс, – резюмировал Баккер. – Слава королеве!

Все выпрямились, как на параде.

– Слава королеве! – повторили они.

***

– Все так, мой милый. Но я чувствую, что меня не любят. Да и о какой любви может идти речь?.. Народ будет носить на руках того, кто обеспечит им сытость. Военные – больше полномочий. А всем этим советникам только и нужно, чтобы я улыбалась и помалкивала. Нет, любить меня не будут. – Агнесс вновь коснулась прядей Антуана, тонких, как паутина. – Уже завтра моя ложь будет во всех газетах. Ее будут скармливать всем подряд. Но кто в это поверит? Разве что те, кто еще не родился.

– Все это слишком безрадостно, – продолжила она. – Слишком мало было радости в последнее время. Может, хочешь стихов вслух? Музыки? Нет?.. Я знаю, что ты не ответишь. Я ведь не безумная…

Поднимается и опускается резиновая помпа, шипит воздух.

Королева устало сгорбилась.

– Теперь мне придется говорить только сними.

Антуан не мог ее поддержать. Ни сейчас, ни ранее, ни позже. Возможно, он даже не слышал ее. Возможно, он был в своем идеальном мире, который создал его воспаленный мозг. Ни один доктор не смог в точности определить, очнется ли он когда-нибудь от этого сна.

«Королева Кантабрии может все», – сказала Гуннива. Королева, возможно, да. Но Агнесс только предстояло ей стать. В этот вечер она чувствовала себя бесконечно слабой.

Как и в прошлые дни, когда тоска переполняла ее, она потянулась к музыкальной шкатулке, игравшей ее любимый вальс. Кроме крохотной балерины в пачке из проволочного кружева, шкатулка хранила главное средство, придававшее Агнесс силы.

Щелкнул бронзовый механизм, и снизу выдвинулся миниатюрный ящичек. В нем лежало письмо, написанное на тонкой папиросной бумаге. Листок, исписанный мелким изящным почерком с сильным наклоном, скручивался в трубочку, как осенний лист. Писали тупым грифельным карандашом. Агнесс до сих пор вспоминала, в какое недоумение ее поверг мятый конверт с криво, будто в спешке, наклеенными марками. И как поразило ее содержание загадочного письма.

«Моя дорогая Агнесс, моя названая сестра!

Больше никого не осталось в этом мире, кому я могла бы доверить эти строки. Одной только тебе.

Пришло время узнать, какой интригой тебя опутали и во что вовлекли. Я не хотела, чтобы гнусная правда коснулась тебя, но теперь у меня не осталось выбора.

Времени осталось немного, поэтому не стану облекать истину в мягкие формы.

Смерть короля Иоганна на совести моего отца. Моего и Антуана. Он устроил бунт, казнь и пожар. Ничто на свете не может оправдать его подлости.

Антуан болен душевно, и его эксперименты причиняют страдания людям. Он отравляет их и себя. Это нужно прекратить немедленно – или найдутся те, кто сделает это по-своему. Да, его хотят убить. И я ничем не могу ему помочь.

Как только ты выберешься из Виндхунда, тебя попытаются использовать в своих целях, как пытались использовать меня. Прошу тебя, не доверяй никому. Особенно герцогу. Не доверяй военным. Их купили тогда и купят снова. Не верь их словам о том, что ты глупа и ни на что не годишься. Это ложь, призванная заставить нас молчать и бояться.

Я не смогу написать тебе снова. Не знаю, останусь ли я в живых. Но я хочу, чтобы ты помнила обо мне и моих словах.

Прощай.

Твоя подруга, Луиза Спегельраф».

Агнесс бережно свернула письмо и спрятала его в потайной ящичек шкатулки. Так кусок папиросной бумаги может стать могущественным талисманом, придающим сил.

Затем, чтобы заполнить тишину, она откинула ажурную крышку, и заиграла мелодия. Барабан механизма спотыкался на каждой ноте и побрякивал. Разумеется, это не живая музыка. Но и не гнетущее молчание комнаты, где спал ее очарованный принц.

Мелодия текла, запинаясь о подводные камни. Впредь Агнесс будет окружена людьми, а оттого – еще более одинока. Если бы только Луиза была здесь. Хрупкая, но храбрая, не сломленная годами в бедности и безвестности, она вновь исчезла.

Луиза, где же ты теперь?..

#2. Между дьяволом и морем

«Откровенно говоря, я не имею ни малейшего представления о том, как следует вести дневник морского путешествия. Или его называют судовым журналом? Забавно, что я задалась этим вопросом только сейчас.

Итак, если мои подсчеты верны, то сегодня – пятнадцатый день в Межбрежном море. Мы уже должны были достичь Иберии, но по вине штормов отклонились от курса и задержались.

В трюме грузового судна не всегда доподлинно известно, какое сейчас время суток. Особенно теперь, когда мы проходим близко от берега и нам не позволяют подниматься на палубу. Сам вид неба уже стал роскошью».

Луиза оторвалась от своих записей. Обычный серо-синий полумрак трюма, наполовину заложенного тюками с неизвестным грузом, был несколько разрежен светом из люка. Она с дневником примостилась рядом с люком: колени – на одной ступеньке лестницы, а дневник – тремя ступенями выше, чтобы видеть написанное.

Когда волны начинали перебрасываться судном, словно мячом, через щели в трюм заливалась ядовито-соленая морская вода.

Братья Линкс и Рехт подарили Луизе один из собственных блокнотов: стопку желтоватых листов, прошитых шпагатом. Блокнот был наполовину исписан формулами и изрисован чертежами. Среди многочисленных дирижаблей, изображенных во всех ракурсах, была и зарисовка обнаженной механической женщины с шарнирами суставов и ключом для завода, выглядывающим из-за клепаного плеча. Луиза не стала задавать вопросов, чтобы не смущать их.

Помимо блокнота, ей также был вручен химический карандаш синего цвета. Вот только если на строки попадала хоть одна капля воды, чернила превращались в малиновые. Поэтому весь дневник морского путешествия переливался сине-лиловым спектром.

Луиза обернулась на своих попутчиков: каждый из них переносил тяготы плавания по-своему. Сложнее всего оно далось Чайке. Первую неделю она не могла есть – ее выворачивало наизнанку, стоило выпить хоть глоток воды. Фабиан был с ней почти все время, что приводило ее в еще большее смущение, вплоть до румянца на зеленоватых щеках, когда юноша держал ее за плечи, не давая свалиться за борт. Теперь девушка могла только лежать в углу, время от времени слабо икая.

Братья Фабиан и Павел держались вместе. Видимо, для того чтобы не сойти с ума от безделья и однообразия. Но карты быстро им наскучили, поэтому они говорили обо всем на свете, пока не засыпали там же, где и сидели.

Якоба держали подальше от всех, потому что находиться рядом с ним было почти невыносимо. Когда заложнику не затыкали рот кляпом, он то осыпал всех проклятьями, то жалобно скулил. Даже Нильса это забавляло совсем недолго.

Сам Нильс обладал завидной способностью спать почти все время. Едва взойдя на борт «Росинанта», он тут же соорудил некое подобие гнезда в самом темном углу и вдобавок отгородился от друзей двумя ярусами ящиков.

Только одного человека не хватало. Без него было так тихо. Так пусто и бессмысленно. Олле.

Олле так и не попал на корабль.

«Знаю, что уже не раз упоминала об этом – не один лист уже исписан кружащими, повторяющимися мыслями. Но сам образ не выходит из головы.

В тот день у Судейской коллегии палили пушки. Семь залпов, не меньше. Я даже успела испугаться, что за нами, узнав о наших намерениях сбежать за границу с деньгами игорного дома и герром Краузе, вот-вот явится целый взвод солдат, Но мы так и не узнали об истинной причине выстрелов.

В тот же час за нами явились две шлюпки с «Росинанта» – мы должны были попасть на борт тайно. Олле еще был в городе, и его ожидали с минуты на минуту. Угрюмый моряк с клочковатой бородой резко скомандовал нам садиться в лодки. До сих пор я вздрагиваю при мысли, что придется встретиться со взглядом его неживого глаза, изуродованного бельмом.

У каждого гребца было при себе ружье. Мы бы не посмели медлить, если бы не Олле. Никто не мог представить, как мы будем без него… плыть?.. быть?.. Я не знаю, как быть без него.

Помню, как все пытались убедить моряков задержаться, но те были неумолимы. Даже имя Крысиного Короля, лично повелевшего Олле Миннезингеру отправляться в Иберию, не сыграло роли. Напротив, речь Фабиана вызвала только издевательский гогот. Удар прикладом о хребет Дюпона заставил всех нас закрыть рты. Говорят, так поступают с рабами в пустынях – избивают одного, чтобы устрашить и подчинить сотню.

Я заметила его, когда мы уже отчалили. Он бежал по берегу, одной рукой прижимая к груди свертки, а другой удерживая котелок на затылке. Он кричал во весь голос, чтобы его дождались, не отплывали слишком далеко. Зная Миннезингера, я готова поклясться, что он бы догнал нас вплавь…»

Малиновая клякса немилосердно размыла последние два слова. Луиза быстро вытерла следующую слезинку, готовую скатиться по подбородку.

Ну вот опять!..

Ей еще ни разу не удалось достоверно перенести на бумагу свое воспоминание о том моменте.

Каждый раз она в досаде закрывала блокнот, когда приходилось говорить о том, как следом за Олле из-за угла склада выбежали трое людей Крысиного Короля и набросились на него сзади. Бандиты повалили его на серый песок, смешанный с острой галькой и осколками стекла, и заломили ему руки. Секунды превратились в студень, который гасил звуки голосов и замедлял движения. Последнее, что увидела Луиза, перед тем как ей на голову накинули мешок, была ладонь Олле, простертая в отчаянном жесте в сторону удаляющихся шлюпок.

Что стало с ним? Никто не хотел даже гадать.

Она еще раз украдкой огляделась, чтобы удостовериться, не видел ли кто ее слез? Но в этот ранний – или поздний? – час бывшая труппа Крысиного Театра еще – или уже? – дремала, каждый на своей скудной лежанке.

Луиза Спегельраф, герцогиня и швея, художница и авантюристка, сменила несколько имен и укрытий, прежде чем оказаться в этом темном душном трюме.

***

Сверху раздалось три удара – условный знак, что можно выйти на палубу. Но вместо того чтобы отойти от люка, невидимый моряк прокаркал сверху:

– Выбирайтесь, Крысы! Земля на горизонте! – Он ударил в крышку подкованным каблуком еще раз, чтобы убедиться – его услышали, и не спеша удалился.

Заспанные и измученные долгим путешествием, все собрались в центре трюма. Нильс первым понял, что происходит, и перерезал веревку, которой Якоб Краузе был привязан за руки к стальной перекладине.

– Значит, все? На берег? – переспросил Павел.

– А что, кто-то хочет еще поплавать? – вяло огрызнулся Нильс. – Собирайте свое барахло, не то больше его не увидите.

Последовав примеру остальных, Луиза сложила в маленький брезентовый мешок свой блокнот, карандаши и другие мелочи. Нож, подаренный Олле, она хранила в незатейливых кожаных ножнах, которые крепились к ноге у щиколотки и были незаметны при ходьбе. Носить оружие за голенищем, как мужчины, она побоялась.

Неужели Нильс, бывший бандит и каторжник, теперь займет место Олле и станет лидером? Нет, немыслимо. Недопустимо. Его горячий, порывистый нрав мог подвести всю труппу. Досадливо закусив губу, Луиза затянула шнурок на горловине мешка и поспешила вверх по лестнице.

Кораллово-алый закат ослепил девушку, едва она ступила на палубу: мазки света поджигали перистые облака на горизонте и отражались в мелкой ряби волн дорожкой к солнечному трону. Но взгляды ее спутников были прикованы вовсе не к небесному чуду. С востока на них надвигался берег. Тонкая полоса земли становилась все шире, являя свой изломанный ландшафт.

Отправляясь в Иберию, Луиза ожидала увидеть сахарную полосу прибрежного песка и лазурный шельф. Но юг встречал ее неприметной бухтой в окружении когтистых скал. Земля будто лежала на ладони морского демона, изумленно глядящего на этот клочок суши, который ему удалось оторвать. С таким же любопытством первооткрывателя смотрели на берег и друзья Луизы.

С резким воплем пролетела над их головами грязно-белая чайка, а за ней еще несколько.

Между тем «Росинант» замедлял ход, пока его могучие лопасти не замерли. Моряки, напротив, засуетились вокруг. Смуглый старик, чьи усы закрывали рот, сливаясь с бородой, повернул к левому борту своеобразный журавль с огромным прожектором на конце. Путникам пришлось потесниться, чтобы не мешать его таинственным манипуляциям.

Моряк поплевал на ладони, взялся за длинный шнур и несколько раз с силой дернул его на себя. Внутри аппарата затарахтело и застучало, а за стеклом сначала блеснула раскаленная нить, а после вырвался мощный луч света, разрезая зыбкие сумерки на две части.

Братья хором ухнули и потянулись было к прожектору, но свирепый взгляд старика заставил их отпрянуть вновь. Бородач покосился в сторону бухты и повернул рычаг. Луч тут же сжался в точку, скрылся за спиральными лопастями, словно зрачок, и снова расширился. Матрос повторял эту операцию снова и снова, придерживаясь определенного ритма.

– Сигнал посылает, – шепнул спутникам Рехт, раздуваясь от гордости за свою догадку.

– И без тебя все поняли, – ревниво буркнул Линкс и отвернулся к берегу, но тут же подскочил на месте. – О-о! Отвечают! Глядите!

Действительно – другой луч мигал в ответ с еле различимой вдали башни – видимо, маяка. Луиза заметила, как Фабиан нервно поправил широковатые рукава и воротник своей заношенной, в разводах пота, блузы, будто готовился к важной встрече. Да и всех их ожидало свидание с неведомой судьбой.

Все были чрезвычайно напряжены, и только Чайка немного приободрилась – ей не терпелось покинуть судно. Павел и Нильс тихо спорили, стоит ли завязывать глаза Якобу. Чтобы их разговор не коснулся чужих ушей, Павлу пришлось нагнуться и сравняться ростом с бандитом.

– Нельзя рисковать, – бубнил Павел. – Руки руками, да и кляп не виден, пока не присмотришься. А вдруг стража?..

– Ты так корову на базар поведешь, а меня не учи! – Нильс потуже затянул кожаные ремешки, которыми подвязывал свои тонкие косицы викинга, как перед боем. – Думаешь, мне впервой?

– Нет, не думаю, – задумчиво протянул Павел и выпрямился так, что его собеседнику пришлось запрокинуть голову. – Но ведь не в Иберии, да? Что ты знаешь про местных и их порядки?

Нильс ухмыльнулся, обнажив темные провалы там, где должны были быть клыки.

– Знаю, что тут есть даже более прожженные шельмы, чем я. Не говоря уже о страже. Тут все покупается, сечешь? И кому надо – уже заплатили. Так что не трясись так, не то шлюпку потопишь.

В тот же миг, точно в ответ на его фразу, раздался протяжный крик:

– Шлю-упки! На-а воду-у!

Под неприязненными взглядами моряков труппа Крысиного Театра вместе со своим пленником разместилась в двух лодках, которые покачивались у борта на толстых канатах, закрепленных крюками. Луиза зябко обхватила себя за локти – безобразный Харон с бельмом на глазу в числе прочих гребцов снова готов был взяться за весло, чтобы сопроводить их на берег.

Темнота стремительно отвоевывала небо у гаснущего дня, и огни бухты засветились ярче.

Заскрипели тугие канаты, спуская шлюпки все ниже. Местами краска лохмотьями отставала от обшитых металлом бортов, которые неотвратимо вырастали над головами путников. Теперь «Росинант» казался громадиной, заслонившей горизонт. Почти беззвучно днища лодок коснулись воды, гребцы отцепили крюки и погрузили весла в черные волны. Цель долгого путешествия была уже близка.

Иберийский воздух встретил их на полпути, коснувшись обоняния чуждым горьковатым запахом то ли цветов, то ли брошенных в костер листьев. Приглядевшись, Луиза могла уже различить в тени скал очертания скромного поселения с домами непривычных форм. Они походили на осиные жилища, плотно прижатые друг к другу и наползающие на каменный склон. Самые дальние из домов были выдолблены прямо в скале.

Девушка обратила внимание, что у Чайки не было с собой никакой клади, в то время как сама она прижимала к груди мешок с пожитками и своей долей денег, припрятанных на дне в комке белья.

– А где твои вещи? – поинтересовалась Луиза шепотом.

– При мне, при мне. Как обычно. – Подруга красноречиво покосилась на свой вечный сливовый пиджак, и Луиза вспомнила про обилие потайных карманов, вшитых картежницей в подкладку. – А ты что как паломница с узелком? Дай помогу.

С этими словами она взялась за шнур от горловины и обвязала его вокруг талии Луизы на манер пояса. Узел показался девушке слишком сложным, чтобы распутать его самостоятельно.

– Вот! Так оно надежнее.

Тем временем Братья, которые оказались с ними в одной шлюпке, сосредоточенно возились с собственной поклажей. Что-то таинственно бренчало и перекатывалось в недрах их котомок.

Их друзья вместе с пленником оказались на борту другой лодки, державшейся впереди. Не было ни малейшей возможности заговорить с ними или услышать, о чем они беседуют между собой. Хотя, скорее всего, они плыли молча.

***

По мере того как приближался некогда недостижимый берег и выступали из тени очертания пирсов и рыбацких суденышек местных жителей, волнение переполняло грудь Луизы, как раскаленный воздух наполняет полость дирижабля. В какой-то момент она поняла, что не дышит.

Бухта безмолвно ожидала их прибытия. Не слышно было голосов домашней птицы, не лаяли собаки, не ржали кони. От этой тишины пересохло горло.

Вильнув в сторону, лодки проплыли мимо темного причала, и гребцы подняли весла на отмели, в нескольких метрах от берега. Там, выстроившись в неровный ряд, их ожидала дюжина мужчин, не меньше. Издалека их фигуры казались вбитыми в песок столбами из дерева, но эта неподвижность была обманчива. Им нужен был Якоб.

Повинуясь приказу старшего гребца, путники выбрались из шлюпок и оказались по бедро в нагретой солнцем воде. В этот момент Луиза позавидовала мужчинам, которым было не так сложно шагать в намокшей, отяжелевшей одежде, как им с Чайкой.

«Скоро все кончится, – твердила она себе, – скоро я забуду обо всем плохом. Начну новую жизнь».

Нильс вел пленника, крепко держа его за руки, связанные за спиной и приставив острие ножа к впадине на шее, под самым ухом. Несложно было догадаться, что за угрозы он шипит Якобу в затылок. Этого ли хотела Луиза, когда предлагала передать мошенника Краузе его врагам? Нет, ее воображение было не настолько живым, чтобы представить такую мрачную картину.

Наконец они ступили на сушу. Следом за ними вышел и косматый Харон, ожидая, что гребцам заплатят, и остановился у самой кромки воды.

Теперь труппа могла в деталях разглядеть встречавших их бандитов. Вся одежда последних говорила о том, что они принадлежат к одной группе и горды это подчеркнуть: одинаковые черные колпаки на головах, жилеты на голое тело и обрезанные чуть ниже колена узкие штаны. На икрах некоторых красовались крупные, ничем не скрытые татуировки, изображавшие крысиный след. Здесь их носили напоказ. Трое мужчин, стоявшие впереди остальных, повязали на лица яркие косынки, оставив на виду только глаза и брови.

– Стоять! – крикнул один по-кантабрийски, когда между ними оставалось не больше десяти метров. – Ни шагу больше!

Друзья переглянулись, а Нильс только сильнее стиснул рукоять ножа. Якоб замычал и дернулся в сторону, уходя от прикосновения лезвия.

– Мы люди Теодора Крысиного Короля! – так же громко отозвался Фабиан. – Нас должны встретить.

– Считай, встретили, – холодно ответил второй бандит.

– Так вы его заберете? – Расхрабрившийся Фабиан кивком указал на пленника.

– Сначала нам нужно убедиться, что вас не подослали. Покажите метки!

– Что, все? – уточнил Дюпон, дрогнув голосом.

За время плавания вся труппа успела узнать, что татуировка Чайки была фальшивой.

– Двоих достаточно, – отрезал тот, что заговорил первым. – Ты, болтун, и рыжая девка. Сюда. Босиком!

Только ощутимый тычок в спину от одного из Братьев вывел Луизу из оцепенения. «Рыжая девка» – это она. И сейчас она должна будет предъявить свою позорную татуировку, знак причастности к преступному миру. В противном случае…

– Ну, поживей там!

Девушка быстро сняла туфли и прошла вперед, чувствуя, как нагретый за день песок липнет к ногам. Фабиан немного отстал, так как провозился с обувью чуть дольше.

Бандит присел на корточки и склонил голову набок, пристально рассматривая рисунок на ее ступне. Затем царапнул След кривым ногтем. Луиза вздрогнула, но не от боли. Если бы на ее месте оказалась Чайка!..

Точно так же другой осмотрел татуировку на щиколотке Дюпона. Мужчины в косынках переглянулись.

– Чисто вроде. За вами следили?

– Мы на ваших глазах сошли с корабля, – терпеливо пояснил Фабиан. – С нами только гребцы «Росинанта». Ну так что, вести Краузе?

Снова обмен молчаливыми взглядами. Луиза отметила про себя, что иберийцы должны быть темноглазыми и смуглыми. Эти мужчины ни цветом глаз, ни акцентом не отличались от ее соотечественников. Беглые преступники, каторжники, разбойники. И она ничем не лучше их.

– Вы. Стойте здесь. Ты, – предводитель в косынке поднял руку, явно обращаясь к Нильсу, – веди! Медленно, чтобы мы все видели!

Солнце уже полностью погрузилось за горизонт, не оставив и отблеска. В темноте бледными пятнами выделялись лица и руки друзей Луизы. У лодок чья-то невидимая рука подожгла ряд факелов.

Не успел Нильс сделать и полудюжины шагов, как со стороны скал послышались выстрелы ружей и конский топот. Якоб резко вывернулся из хватки, побежал в сторону селения, но упал лицом в песок и попытался ползти, балансируя связанными за спиной руками. Нильс бросился было вслед за ним, но тут же ему пришлось отскочить прочь, чтобы не быть затоптанным гнедым конем.

– На землю, – закричал Фабиан и повалил Луизу. – Туда! За валуны!

Они едва успели скрыться за камнями. Над головами грохотали выстрелы и раздавались крики на смутно знакомом языке. Мелькали сапоги и подковы. Запахло порохом и железом.

– Нам нужно к остальным! – Луиза потянула Фабиана за ворот, потому что больше ни до чего не смогла дотянуться. – Мимо деревьев и в лодку!

Но стоило ей бросить взгляд туда, где раньше стояли ее спутники, как она вскрикнула и зажала рот ладонями.

Великан Павел корчился в набегающей пене приливных волн, прижимая к груди кулаки и отчаянно разевая рот, как рыба. Рядом с ним никого не было, только тело бельмастого гребца виднелось черной корягой.

Луиза попыталась дозваться Дюпона:

– В него стреляли! Мы должны ему помочь!

– Нас убьют! Все попрятались, видишь! – Фабиан еле удерживал ее в укрытии.

– Ты трус! – взвизгнула девушка и с силой лягнула его.

– Да, трус! Трус! Я хочу жить, и ты тоже хочешь!

Перед ними, затаившимися в густой тени, рухнуло тело, булькающее перерезанным горлом. Один из людей Крысиного Короля. Нильс, не отерев ножа, с ревом бросился обратно в гущу схватки, взрывая берег башмаками.

Ночь выла и скрежетала, грохотала и истекала кровью в жадный песок.

– Кто они? Кто эти люди? Они знали наверняка, на кого нападают. – От страха мозг Луизы заработал, казалось, быстрее обычного. – И Якоб…

– Головорезы Борислава, готов поклясться. – Дюпон тоже выглядел сосредоточенным. – Кто ж еще? Гляди! – Он, резко подавшись вперед, указал кивком. – Я вижу Рехта и Линкса!

Прищурившись, Луиза тоже заметила две почти одинаковых фигуры у причала.

– Мы должны добраться до кого-то из наших, – убежденно зашептала она. – Иначе мы погибнем, разделившись!

Фабиан помедлил с ответом, но вынужден был согласиться.

– Давай сначала подберемся к лодкам. Ты бежать сможешь?

Юбка Луизы от мокрого песка стала точно гипсовой. Девушке удалось извернуться, ухватить подол и разодрать его по шву до середины бедра – было не до приличий.

– Теперь смогу.

Как только они приготовились к спасительному рывку, раздались вопли:

–Alguaciles! Alguaciles!

– Стража! – сообразил Фабиан. – Что теперь?..

– К лодкам, – решительно ответила Луиза. – Они не станут разбираться, кто мы!

И первой бросилась бежать, пригнувшись, чтобы шальная пуля не догнала ее в потемках.

Но Братья, не заметив, что к ним спешат свои, внезапно изменили направление и побежали к ущелью между скал, где можно было угадать тропу. Подавив возмущенный вопль, Луиза свернула следом. Она изо всех сил старалась держаться подальше от боя, в который уже вступили альгуасилы со своими старинными, но смертоносными орудиями, и все время оборачивалась, чтобы не потерять Фабиана.

Но тут перед ней возник из мрака всадник с горящим факелом в руке. Его белый конь, расписанный широкими полосами боевого рисунка, встал на дыбы, перебирая копытами в воздухе. Ибериец что-то прокричал, но Луиза не поняла ни слова и побежала прочь.

Петляя, как затравленная лиса, она уже почти достигла ущелья, где скрылись Линкс и Рехт, как вдруг босой ногой наступила на что-то скользкое. Ее колено пронзила боль – сустав на мгновение сошел со своей оси, но с хрустким щелчком вернулся.

Луиза упала.

Под ней было чье-то рыхлое тело, залитое словно бы горячими чернилами, так предательски ее подстерегшими.

Над ней было небо – бездонное и дикое, как омут.

Впереди была тропа, достигнув которой она надеялась спастись.

Позади раздался крик Фабиана, вдруг выбившийся из какофонии сражения.

И конский топот. Он приближался.

Превозмогая боль, осколком металла ворочавшуюся в ответ на каждое движение, Луиза вновь поднялась на ноги. Она спешила как могла, но все же опоздала.

Со знакомым хлопком там, где секунду назад были фигуры друзей, расцвело и расползлось, как опухоль, багровое облако дыма и краски. Чтобы сбежать, Братья использовали свое старое средство, которым в Хестенбурге разогнали толпу у ратуши.

Но девушка не потеряла надежду и, отчаянно хромая, устремилась к облаку – еще был шанс обнаружить друзей там.

– Луковка, сзади! – закричал Фабиан ей вслед.

Какая-то сила оторвала Луизу от земли, вцепившись в воротник и растрепавшиеся волосы. Ее швырнуло вверх, в сторону, вниз, вышибло воздух из легких. Мир перевернулся и помчал девушку вперед. Боль она ощутила только через пару секунд – та захватила все ее внутренности, резанула затылок и эхом отозвалась в вывихнутом колене.

Еще через миг пришло осознание – Луизу схватили и, как куль муки, перебросили через коня перед наездником. Девушка попыталась вырваться, но чужая рука держала крепко, придавив ее к взмыленному животному. До ножен было нипочем не дотянуться. Перед глазами мелькали земля, могучий белый бок в узорах да вспышки орудий и факелов.

Если сейчас упасть, то позвоночник треснет, точно ветка. Поэтому, подчинившись инстинкту, одной рукой она вцепилась в подпругу, сдирая в кровь костяшки, ломая ногти о пряжки и ремни.

Конь сделал круг по окровавленному пляжу и вернулся к ущелью, где уже улегся красный дым.

Повсюду лежали тела. Часть их уже стащили в кучу и подожгли на них одежду. Курган чадил и тлел. Женский вой, начавшийся с одной высокой скорбной ноты, разрастался, достигая вершин скал и улетая в небо. Один из коней потерял всадника и был ранен: он жалобно ржал и запрокидывал голову, но не мог подняться. Двое иберийцев заламывали Дюпону руки. Привиделась ли ей эта жестокая картина или так все и было?

Где остальные? Живы ли?

–Vámonos! – громыхнул над головой голос ее похитителя, и выстрел из ружья в воздух вторил ему.

Их язык был так похож на александрийский, которым ее восемь лет мучили во дворце, что Луиза поняла – это приказ уходить. Связанного Фабиана взвалили на лошадь, точь-в-точь как ее саму.

–Vámonos! Jey-ya jey! Vámonos todos! – откликались бандиты на властный призыв.

Глухой перестук множества копыт приближался. Предводитель развернул коня и первым въехал на тропу в ущелье. Не в силах повернуть голову вперед, Луиза видела только обступивший ее мрак каменных стен.

***

Шнурок на поясе распустился до предела, сполз вниз по ребрам, а сам мешок с вещами Луизы бил ее по лицу в такт галопу коня, не давая погрузиться в спасительное забытье.

Пощечина, пощечина, пощечина. Снова и снова. Проклятые деньги «Эрмелина», увесистые рулоны купюр, перетянутых тугими каучуковыми кольцами. Не скрыться, не уйти от мучительных раздумий.

«Вот твоя доля богатства! Вот твоя новая жизнь!» – зло думала девушка, безропотно принимая эти удары.

Бандиты останавливались только один раз, чтобы перевязать товарища, которому пуля впилась в руку. Он кричал и ругался по-иберийски, пока ее извлекали, но остальные ему не отвечали.

Душная ночь была безмолвна. Ущербная луна скупо освещала путь по открытой, безлесой местности, но Луизе удалось разглядеть во время того привала, что, кроме нее с Фабианом, пленников не было.

Дюпон был без сознания. Волнистые каштановые волосы маркиза грязью облепили его лицо. Было неясно, получил ли он какие-то увечья.

Как только с перевязкой было покончено и раненый со стоном взгромоздился на своего скакуна, бандиты связали Луизе ноги. Стреножили, как животное. Она притворилась, что потеряла сознание, как Фабиан, а потому избежала кляпа и других пут.

Скачка возобновилась.

Луизе было дурно, почти как Чайке в первые дни путешествия по морю. Цветные пятна перед глазами, сначала мелкие и редкие, напоминали теперь стаи пестрых бабочек. Это зрелище вызывало тошноту.

Когда-то давно… нет, недавно, всего полгода назад, она узнала о преступлениях своей семьи. Против родных, против страны, против народа. Мать, погубившая сестру, отец – убийца короля и государственный изменник, брат – безумный отравитель. Сама она представлялась себе чистой, затронутой злом лишь снаружи, но не внутри. Она скорбела об их грехах, стыдилась, горевала.

Теперь в этом не было нужды – ей доставало собственных проступков. Все ее друзья сгинули, а она не пришла к ним на помощь, думая только о своем спасении.

Линкс и Рехт исчезли. Ни следа хрупкой Чайки. Нильс, должно быть, лежал в основании пирамиды из тел на берегу. Всех разметало, как взрывной волной. А Павел… Бедный Павел! Как долго будет надеяться его жена, что в один день он возникнет на пороге, заслонив громадной фигурой весь мир?.. И для того ли Луиза ненадолго переживет его, чтобы оплакать?

И Олле. Если бы он только был с ними, если бы он только был жив! Слезы заструились по вискам, теряясь в волосах.

В какой-то момент общий галоп сменился трусцой, и к похитителю Луизы приблизился другой всадник. Он о чем-то спросил. Девушка не смогла перевести вопрос, но в нем прозвучало слово «два» или «двое». Должно быть, речь шла о пленниках. Луиза напрягла иссякающие силы разума и прислушалась, что скажет главарь, решая их судьбу.

Вожак долго думал над ответом, но все равно его слова показались ей туманными и почти издевательскими:

– Пусть решает Дьявол.

#3. Пустой постамент

Пальцы служащего таможни скорее напоминали пальцы механика, чем клерка. Подушечки были покрыты сетью мельчайших черных трещин, которые не отмыть самой упорной возней с мылом и щеткой. Что это? Машинное масло? Уголь? Как бы то ни было, они не оставляли следов на документах, которые таможенник рассматривал, сосредоточенно сопя.

Сам Юстас тоже пристально вглядывался в тонкую книжицу в обложке из зеленой тисненой кожи – если бы не она, в глаза бы сразу бросились новизна картона, идеально прямые углы и прочие признаки свежего документа.

Но краска печатей и чернила надписей все равно выглядели слишком свежими. Юстас даже придумал оправдание на случай, если таможеннику придет в голову обратить на это внимание. «Паспорт был украден в прошлом году. Я прошел все официальные процедуры, чтобы получить новый документ», – эта фраза повторялась у него в голове, словно написанная на ободе вращающегося колеса, на котором конец предложения почти сливается с его началом. «…новый документ. Паспорт был украден…», – твердил в уме Юстас. Эта фраза была его оберегом, его молитвой. Юстасу было чего страшиться.

Медный чайник на газовой плитке за спиной таможенника зашелестел, закипая, но тот не обращал на него внимания. В торжественном молчании он продолжал мусолить страницы документа, вглядываясь в каждую строчку. Разумеется, паспорт не был подделкой в полном смысле этого слова. Герцог Спегельраф был слишком предусмотрителен, чтобы дать своему ассистенту фальшивые бумаги, которые могли привлечь внимание властей. Фальшивым в новом паспорте Юстаса было только его новое имя.

– Герр Магнус Берч, значит, – протянул наконец таможенник. – Тридцать шесть лет, холост… Пошлина уплачена, – он не спрашивал, просто повторял вслух то, что видел.

Юстас приготовился было отвечать на вопросы, но их не последовало. Только тихо хрустнула бумага, когда неуклюжие пальцы перевернули очередную страницу. Ассистент герцога почувствовал, как возвращается прежняя нервная дрожь, которую, он думал, удалось обуздать за пять дней бегства из столицы к самому захудалому пограничному пункту. Сюда, должно быть, и новости приходят на полмесяца позже.

Спасительная фраза об украденном документе улетучилась, стоило ему вспомнить о том, как они с герцогом добирались сюда.

Пять дней они путали следы. Почтовые кареты, дилижансы, омнибусы. Пять дней почти полного молчания. Патрон никогда не отличался разговорчивостью, но здесь превзошел самого себя, словно каждое произнесенное слово отнимало у него месяц жизни. Поначалу Юстас недоумевал. Позже злился. В конце концов он начал бояться.

Оставшись наедине с собственными мыслями, Юстас сполна распробовал их горечь. Покушение на президента и убийство полицейского тревожили его гораздо меньше, чем то, что Ян видел последним.

А Юстас видел глаза Яна в тот момент. Мальчишка навсегда запомнит старшего брата таким: ослепленным властью оружия, целящимся в раненого офицера. Нажать на курок было проще, чем вспоминать об этом.

Но перепуганный выстрелами Ян, труп с простреленной шеей и взбешенный Жоакин Мейер отходили в тень, когда Юстас вспоминал о приказе герцога: патрон приказал ему убить его, герцога, сына, которому хватило глупости перейти на сторону народного правительства. Возможно, молчание Спегельрафа было вызвано тем, что Юстас не смог исполнить приказ.

Еще в раннем детстве, когда Юстас только начал осознавать себя чем-то отдельным от матери, он понял, что отличается от других детей. Он не был шумным и суетливым, общительным или, что хуже, болтливым. Изо всех сил он старался быть похожим на тот далекий идеал взрослого, каким тогда казался отец.

Но Юстас рос и замечал в отце все новые и новые недостатки. Идеал начал блекнуть, пока вовсе не потерялся в несуразностях рутины. Но Юстас уже знал, чего стоит добиваться.

Когда он впервые встретил герцога, тот еще занимал пост Верховного судьи Кантабрии. Он был ближе всего к образу собранного, невозмутимого мужчины, к какому Юстас Андерсен стремился долгие годы, дав ему гордое имя – «сверхчеловек». Герцог не проявлял эмоций и не бросался словами. Юстас многим рискнул, чтобы стать его ассистентом. А позже – шпионом.

Но пять дней молчания и невозмутимости после того, как он приказал убить собственного сына… Юстас начал сомневаться: а человек ли герцог Спегельраф?

Сжав трясущиеся крупной дрожью руки, он обернулся на патрона. Тот уже прошел собеседование по поводу пересечения границы и ожидал Юстаса на жесткой скамье, покрытой лаком поверх всех неровностей и бугров. В его уверенных руках была вечная записная книжка в темно-зеленой обложке. Страницы в ней были исписаны мелким ровным почерком, но Юстасу не удалось бы прочитать ни строчки – герцог явно использовал некий шифр. Его спокойствие было спокойствием огромной ящерицы на камне.

– Та-ак… – подал голос таможенник.

Но продолжения вновь не последовало. Вода в чайнике с гнутыми боками загудела чуть громче. Герцог перелистнул еще одну страницу. Юстас разжал влажные пальцы и снова стиснул их.

Не объяснив ни цели, ни причин, этот безмолвный истукан сделал его частью своих планов и преступлений. Сломал ему жизнь и карьеру, не предложив ничего взамен. И притащил его в эту глушь, к читающему по складам остолопу и его чайнику. Шелест бумаги в фальшивом паспорте звучал в унисон страницам записной книжки герцога.

Юстасу хотелось закричать. Всего три коротких вопля вроде тех, которыми олени предупреждают сородичей об опасности.

Тут чайник пронзительно засвистел, и гнетущая бумажная тишина рассыпалась. Таможенник точно очнулся от своей бюрократической дремоты и поспешил к плитке, заложив паспорт толстым пальцем ровно посередине. Юстас почувствовал, что гнев и тревога разом покинули его, как звенящий пар. Он просто устал и потерял самоконтроль.

Когда служащий вернулся за стол, загроможденный гроссбухами и папками в чернильных кляксах, ассистент герцога был готов взять ситуацию в свои руки.

– Я так понимаю, главным вопросом остаются цель и срок визита в Малые Земли? – начал он. – Но, как умный человек, вы понимаете, что они совершенно идентичны целям и сроку моего начальника, герра Кайсера. То есть цель – заключение торговых сделок на территории различных феодов. При герре Кайсере я состою счетоводом.

– А-эм-м… – приподнял косматые брови таможенник. – А сроки?

– Сроки зависят от сговорчивости наших партнеров. От двух до пяти месяцев.

Служащий помедлил еще минуту, осмысляя полученную информацию, а после подышал на прямоугольную печать, поставил в документах красный оттиск и вписал в него тот же срок, что и герцогу Спегельрафу до этого – полгода. Наконец он встал, протянул паспорт Юстасу и вытянулся по всей форме, готовясь произнести стандартную фразу при пересечении границы:

– Куда бы вы ни отправились, Кантабрия ждет вас обратно.

***

Малые Земли, которые также обобщенно называли феодами, представляли собой лоскутное одеяло крошечных государств, баронств и прочих мелких земельных наделов, которое постепенно перекраивалось войнами и браками между соседями. Сколько феодов было точно – никто не мог сказать. Достоверно было известно лишь одно: каждый мало-мальски обеспеченный кантабриец студенческого возраста отправлялся туда в разгульное паломничество, один либо в компании таких же шумных молодых друзей.

Причин на то было две. Первой был привлекательный курс гульдена относительно всех местных валют. Другими словами, обладая даже незначительной по столичным меркам суммой, можно было почувствовать себя королем. Королем очень пьяным, ведь в каждом феоде обязательно был «собственный» напиток, сваренный местными мастерами по «секретному» рецепту, передаваемому из поколения в поколение. И хотя все эти виды густого травяного пойла мало чем различались между собой, заведений, где их подавали со своеобразной наивной помпезностью, было более чем достаточно.

Второй причиной были женщины. Точнее, их доступность. И дело было даже не в мизерной стоимости услуг продажных девок, а в том, с какой готовностью местные землевладельцы, в том числе очень богатые, готовы были породниться с гражданином Кантабрии. Юстас лично знал пятерых дворян, соблазнившихся перспективой стать «царьком одного холма». Это было еще до переворота, и тогда он посмеивался над их решением.

Юстас посещал Малые Земли лишь однажды. Едва ли что-то заставило бы его оторваться от изучения александрийских трактатов по юриспруденции, если бы не знакомство с первокурсником Леопольдом Траубендагом. Нынешний секретарь президента всегда был привязчив, как щенок. Если не сказать – навязчив. С большим облегчением Юстас прекратил бы это общение, но было в Леопольде какое-то бесхитростное, щедрое обаяние баловня судьбы. Это были два самых беспорядочных и беззаботных месяца в жизни Юстаса. Это было еще до того, как Леопольд загорелся идеей собственной колонки в газете и был изгнан. Задолго до того, как встретил Мейера.

Так или иначе, но тот самый вояж по Малым Землям не затронул феода, в котором оказались они с герцогом. Последние конфликты из-за пограничных земель, несущественные для такого могущественного соседа, как Кантабрия, отгремели здесь около века назад, но эхо до сих пор звучало в Бодегани. Не поля, а погосты. Не величественные руины старинных крепостей, а обугленные каменные остовы. Не город, а городишко с деревянной пожарной колокольней, проступивший за мутными стеклами экипажа.

Юстас, измотанный долгой дорогой, понадеялся было, что здесь их ждет ночлег, но вскоре понял, что ошибся. Герцог, едва они покинули переполненный дилижанс, тут же направился к зданию железнодорожного вокзала. Оно совмещало в себе и зал ожидания, и билетную кассу, и лавочку, где путешественники могли купить необходимые мелочи.

Скорее по привычке, чем по собственному желанию он зашагал следом за патроном. Мысли Юстаса обращались то к выкрашенной желтой краской харчевне с непроизносимым названием, то к горячей ванне и бритью, без которых он не привык обходиться так долго. Герцог наклонился к окну билетера и обратился к нему на наречии, понятном во всех феодах. Юстас умел на нем изъясняться, но не так бегло, как герр Спегельраф: до того как посвятить себя букве закона, тот служил ассистентом при кантабрийском после. Это могло бы стать началом блестящей карьеры дипломата, но по каким-то причинам не стало.

Из разговора с угрюмым билетером, обладателем кривого носа и подслеповатых болотно-зеленых глаз, Юстас понял, что отдыха не будет еще несколько дней. Их путь лежал в Валликрав, город-крепость, расположенную в самом сердце Малых Земель. Справившись о ближайшем поезде до Валликрава и купив билеты, герцог наконец обратился к ассистенту. Впервые за долгое время.

– У тебя есть шесть часов. Делай, что нужно. Вот деньги. – Он извлек из нагрудного кармана небольшое портмоне и протянул его Юстасу. – Если через шесть часов тебя не будет на перроне, я уеду один.

Как обычно, он не произнес ни единого лишнего слова, не сделал ни одного жеста из тех, которые обычные люди совершают рассеянно или по привычке, выдавая свои тайные помыслы и эмоции. Тем не менее Юстас испытал почти облегчение, получив указания столь четкие, что они не нуждались в пояснениях.

Но все же он спросил:

– А вы? Где вы проведете половину дня?

Герцог взглянул на него как на слабоумного, пробормотавшего что-то на своем языке.

– Я буду здесь, – отрезал он и отвернулся, прекращая разговор.

Только коснувшись засаленной дверной ручки харчевни, Юстас позволил себе обернуться и увидел у бензинового фонаря одинокую сухопарую фигуру Фердинанда Спегельрафа, не гнущуюся под резкими порывами пыльного ветра.

***

После обеда, который камнем лег в сжавшийся от тягот путешествия желудок, хозяин харчевни предложил ему снять комнату. Но Юстас ограничился едва теплой ванной, расплатился и покинул заведение. До назначенного времени было еще около четырех часов, но о том, чтобы вернуться на станцию, не могло быть и речи.

Первым делом он разыскал лавку, где торговали газетами. Помимо газет, там продавались мотки цветных ниток и липкие пряники с изображением бегущего зайца. Юстас бегло проглядел заголовки. К счастью, в пограничном городке торговали и кантабрийской прессой. Газеты говорили о событиях даже более давних, чем он полагал: ни слова о террористах и покушении. Это значило, что он, беглый преступник, мог спокойно исследовать Бодегань, не опасаясь местной полиции или слишком цепких взглядов.

В любом незнакомом городе, особенно провинциальном, легче всего найти главную площадь: достаточно идти по самой широкой улице и не сворачивать. Там Юстас обнаружил пустующий постамент памятника, окруженный полудюжиной скамеек, и чахлое подобие сквера. С постамента было сбито имя человека, в честь которого воздвигли памятник. Угадывались только буквы «П…р М…».

По пути Андерсен успел купить небольшую бутыль терпкого темно-коричневого бальзама в мятой бумажной обертке. Дальше идти не имело смысла, и Юстас впервые за долгое время сделал то, чего хотелось именно ему: сел на скамью в тени кленов, откупорил бутыль, сделал большой глоток и закрыл глаза, ожидая, пока первая горячая волна распространится от горла по всему телу. Когда это произошло, он почувствовал, как лопнуло первое стальное кольцо из многих, сковавших ему грудь. Для закрепления эффекта целебного, по словам продавца, бальзама ассистент герцога ополовинил бутылку еще тремя жадными глотками. Густой, как ликер, и крепкий, как шнапс, бальзам погасил неотступный звон в ушах и, казалось, улучшил зрение.

Спустя полчаса Юстас чувствовал себя скорее окрыленным, нежели пьяным. Он глянул на уличные часы и обнаружил, что у него осталось еще довольно свободного времени. Андерсен привык к расписанному по минутам дню – а теперь не имел никакой конкретной цели. Эта мысль, как на крючке, вытянула за собой другую, еще более ошеломляющую: он мог не возвращаться к герцогу.

Он мог выйти из игры прямо сейчас.

Слова, сказанные патроном, тут же приобрели новый смысл – тот предлагал Юстасу сделать выбор, чтобы больше не оглядываться в сомнениях.

Как оглушенный, Юстас с трудом поднялся на ноги и попытался пройтись, но бальзам сыграл с ним злую шутку – пришлось сесть обратно. Андерсен спрятал лицо в ладонях. Ему не раз приходилось делать судьбоносный выбор. И все развилки, которые он проходил так гордо, так уверенно, привели его на эту площадь с пустым постаментом.

Стоило ли здесь остаться? Или бежать в глухой феод, воспользоваться фальшивыми документами и деньгами Спегельрафа, наняться стряпчим в небольшую контору, а после – открыть собственную практику? Жениться на местной женщине, с детства послушной тяжелой мужской руке, завести детей… Прожить жизнь Магнуса Берча.

Внезапно он испытал отвращение к себе, граничащее с тошнотой.

Нет, не к себе. К проклятому Магнусу, который пытался занять его место в мире.

Юстас Андерсен встал, восстановил равновесие и зашагал обратно. К железнодорожному вокзалу. К поезду на Валликрав. Неважно, что скажет герцог на его преждевременное возвращение. Важно, что на главную площадь ведет только прямая дорога.

***

Казалось, возвращение Юстаса если не сблизило их с патроном, то разбило преграду, выросшую между ними в день бегства из Хестенбурга. Нет, Спегельраф не превратился в добродушного дядюшку из тех, что охотно делятся скабрезными историями своей юности и покровительственно похлопывают молодых людей по спине. Герцог всего лишь вернулся к прежней манере поведения, сдержанной, но вполне для него естественной.

Уже в поезде он снизошел до краткого пояснения собственного плана. В Валликраве им предстояло разыскать единственного человека, к которому герцог мог обратиться без риска быть переданным властям Республики. К его прежнему начальнику, бывшему послу Кантабрии – Эриху фон Клокке. Некогда тот был изгнан из страны за поступок, о котором герцог отказался говорить. Герру Эриху удалось найти место в Малых Землях, а потому он мог быть полезен.

Кроме того, он был единственным из того зашифрованного списка в записной книжке, кто еще не умер.

Валликрав был одним из городов, выросших из могучей крепости, пережившей множество осад. Раньше вокруг толстых стен ютились хижины бедняков, но сейчас город выплеснулся за пределы ограды, растекся по долине и продолжал разрастаться, как и полагалось торговому улью.

Валликрав пахнул дегтем, прогорклым салом и смердел канализацией. Он точно на полвека отстал от любого из городов Кантабрии. Но подобное путешествие по времени не смущало герра Спегельрафа, и Юстас тоже старался не подавать виду.

Они с герцогом остановились в гостинице, расположенной в старинной части города, где дома прилегали друг к другу плотно, будто книги на полке. Все они принадлежали разным эпохам, через которые прошла крепость. Был поздний вечер, и сторожа с колотушками прошли по улицам, громогласно объявляя о конце рабочего дня. Юстас уснул еще до того, как эхо рокочущих возгласов и деревянного перестука растворилось в гаснущем закате за окном. Ему ничего не снилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.