# Призрак другой женщины

Галина Владимировна Романова

Катя спокойно жила в унаследованном от бабушки добротном деревенском доме и не собиралась ничего менять в своей жизни. Все произошло помимо ее воли. В один момент ее размеренное существование превращается в самый настоящий кошмар: успешный бизнесмен Астахов требует продать ее жилище за огромные деньги. Небольшой дом в сельской глуши не может стоить столько, да и не собирается Катя бросать бабушкино наследство. Астахов же намерен отобрать его у Катерины, причем неважно, каким способом. Но кто-то смешал все карты неудачливому покупателю – практически у ворот пресловутого дома обнаруживаются два выпотрошенных трупа охранников бизнесмена, неподалеку мертвое тело самого Астахова со следами пыток, а чуть дальше найден директор детского дома, нашпигованный пачками пятитысячных купюр… Да, в сомнительную историю впутала Катю умершая бабушка, которая, оказывается, ни много ни мало когда-то работала на зоне и охраняла матерых уголовников…

Сложно было представить, что авантюрная идея изложить на бумаге придуманную криминальную историю внезапно перерастет во что-то серьезное и станет смыслом жизни. Именно с этого начался творческий путь российской писательницы Галины Романовой. И сейчас она по праву считается подлинным знатоком чувств и отношений.

В детективных мелодрамах Галины Романовой переплетаются пламенная любовь и жестокое преступление. Всё, как в жизни! Нежные чувства проверяются настоящими испытаниями, где награда – сама жизнь.

Каждая история по-своему уникальна и не кажется вымыслом! И все они объединены общей темой: настоящая любовь всегда побеждает, а за преступлением непременно следует наказание.

Суммарный тираж книг Галины Романовой превысил 3 миллиона экземпляров!

## Глава 1

Ужасная полоса в ее и без того незадавшейся жизни началась двадцать девятого февраля. Ни днем раньше, ни днем позже.

Все логично, если задуматься. Високосный год. Двадцать девятое февраля как раз его и знаменует своим присутствием в календаре. Так что удивляться было смешно и глупо. А она все равно удивилась! Удивилась, вздрогнув от громкого стука в ворота. Удивилась, насторожилась и затихла.

Кого черт несет? Вопрос резонный, поскольку просто так, без предупреждения в гости к ней почти никто не ходил, все больше по делам. Тем более таким ранним утром – на часах было семь тридцать. Тем более в воскресенье. И что с того, что она поднялась в шесть утра, хотя было воскресенье? И что с того, что она сидела, не включая света, и пялилась в темный прямоугольник незанавешенного кухонного окна? Никого же на улице не касалось, что она вскочила ни свет ни заря и уселась у окошка? Нет. Никто же не знал, что ее всю ночь мучили какие-то кошмарные кошмары, и в горле поэтому пересохло, и она выпрыгнула потная из койки и помчалась в кухню попить? Нет, не знал.

А кто тогда к ней ломится?! Чего кому надо?!

Катя плотнее вжалась в старенькое трухлявое кресло, стоящее у самого подоконника – сколько она себя помнила, оно всегда там стояло. И настырно уставилась за окно.

Высокие добротные ворота, бей в них кулаками, ногами, башкой – выдержат. Хвала бабке, упокой, господи, ее злобную грешную душу. Она расстаралась, выстроила и дом большой и крепкий, и забором обнесла из неструганого бруса, и воротами сей забор увенчала такими, которые натиск разрозненных вражеских сил выдержат запросто.

Так что тому, кто сейчас молотил по воротам со стороны улицы, придется убраться восвояси. Катя не откроет. И из дома не выйдет даже для переговоров. Она останется сидеть в трухлявом креслице и станет наблюдать за медленным рассветом, жиденькой полоской забрезжившим на востоке. Окна кухни как раз выходили на него.

Грохот прекратился минут через десять. Катя приподнялась, откинула до конца шторку, потянула на себя форточку, прислушалась. Шагов за забором слышно не было, но доносились звуки какой-то возни. Чем-то кто-то громыхал, что-то подтаскивал и чертыхался до боли знакомым отвратительным голосом.

Витек! Ну конечно! Кого еще могло принести в воскресное утро в семь тридцать? Только его, сердешного, мающегося постоянным похмельем. Только он мог позволить себе беспокоить честных граждан, когда ему вздумается, руководствуясь при этом одним-единственным принципом: если ему плохо, то плохо должно быть всем.

Над кромкой двухметрового забора возник заячий треух. Потом исчез, потом снова появился, и уже через минуту Витькина одутловатая рожа легла подбородком на бревенчатый срез. Катя скорее угадала это, чем увидела, хотя темнота заметно рассеялась, проступив неясными силуэтами деревьев.

– Катька-аа! – заорал он. – Вставай! Вставай и ворота отопри, дело срочное!!!

Катя не двинулась с места.

Может, повезет и этот алкаш уберется? Может, подумает, что она спит? Что ее нет дома…

Хотя нет. Ее машинка – маленький, сизого цвета «Опель» – у дома. Ее он теперь точно углядел, повиснув на заборе. Значит, хозяйка дома. И спать она из-за такого шума продолжать не смеет. Чуткая потому что и к шуму, и… к человеческим слабостям. А он – Витька – слаб! Очень слаб перед пороком, которым одержим.

Вот угораздило ее угостить однажды этого алкаша бабкиной самогонкой! Расплатиться решила за перекопанный огород. Расплатилась! Он теперь через день к ней под окна шастает и похмелиться просит.

– Катька-ааа! – голосил между тем Витька, ерзая забывшим бритву подбородком по бревенчатому срезу. – Дело на сто долларов!!! Не вру, ей-богу!!! Спасибо скажешь мне потом, дура!!!

«Он не уйдет», – поняла она с тоской, когда Витьке удалось подтянуться и оседлать забор. Он станет орать, потом спрыгнет на землю, пройдет до крыльца и будет колотить заскорузлыми кулаками в дверь.

Катя вышла в коридор, щелкнула выключателем, надела бабкину меховую куртку, предназначенную для кратких визитов во двор. Обулась в ее же резиновые с меховой подкладкой сапоги и начала отпирать замки.

Замков было три. Все с секретом. Последний отпирался, если первые два были не заперты. Иначе никак.

– Мне замки эти лучший медвежатник города делал, – хвалилась бабка Кате. – И на дверях, и на ставнях. В жизни не влезть в дом! Если только его не взорвать!

Кому понадобилось бы взрывать бабкин дом, Катя не представляла. Как не представляла себе, зачем столько хитроумных запоров в доме старой и почти одинокой женщины. Что прятать-то было?

– О, о, о, понесла, голытьба проклятая! – взрывалась сразу бабка, стоило Кате запутаться в запорах и начать ворчать. – Сами ничего не нажили и чужое готовы просрать!

– А чего тут брать-то?! – изумлялась она, будучи ребенком. – Комод с кроватью?

– Не твоего скудного ума дело! – злилась бабка и подозрительно ощупывала маленькими глазками каждую стенку, каждый угол, будто бревна проверяла на невредимость. – Родители твои и того не нажили. Забыла, с чем ко мне пожаловала, а? Забыла?!

Нет, не забыла. Она всю жизнь будет помнить, как вернулась из пионерского лагеря домой с дорожной сумкой, а дома-то и нет. Вместо него – обгоревший двухэтажный остов с обуглившимися стропилами и кроватными скелетами. А вместо детской площадки – взрытая колесами пожарных машин грязь. И еще яркая желтая лента, опоясывающая весь двор. И люди, пытающиеся прорваться сквозь ограждение, мимо участкового, которого поставили в наряд на неделю караулить улики.

– Нет там ничего! – орал он, отпихивая погорельцев. – Все уничтожил огонь, разве вы не знаете?

Катя не знала. Она не знала, что уничтожил огонь в ее жизни, когда вылезала из автобуса, доставившего детей из пионерского лагеря. Как-то так вышло, что ей не успели сообщить – ну замотались, – что ее родители погибли в огне, и все ее вещи погибли в огне, и вся ее жизнь была погублена этим огнем. Не сообщили, раскручивая следствие и опрашивая свидетелей. Даже бабке не сообщили. Потом уже был звонок в ее город, потом, после Катиного возвращения. После ее страшной истерики в детской комнате милиции.

Бабке позвонили. Она примчалась тем же вечером на такси, хотя это стоило целое состояние, на Катин детский взгляд, да и на взгляд бывших соседей, шепчущихся за их спинами. Схватила Катю в охапку, сунула на заднее сиденье желтой машины с таксистскими шашечками, приказав не рыпаться. Подписала кучу каких-то документов в милиции. Через два часа они уже выезжали из города.

– А на похороны-то, Василиса Степановна, не останетесь? – сунулся было кто-то к ней из кучки провожающих их соседей. – Как же так-то? Сын ваш все же! Сноха… Девочке они мать с отцом.

Бабка глянула на тетку так, что та поспешила укрыться за чьими-то широченными плечами.

– Формальности соблюдены. Деньги на похороны оставлены, – объявила она кучке народа, сбившейся в плотное стадо у ступенек милиции. – Схоронят… Да, и еще… Сына своего я в этой обгоревшей чурке не узнала. Так мусорам и сказала. Может, и не он это вовсе? А сноху я и вовсе не знала.

– Но как же! – возмутился все тот же настырный голос. – Настя же сноха-то. Настя…

Видимо, припомнили бабкин единственный визит сюда, когда она устроила грандиозный скандал своему сыну, посмевшему жениться против ее воли. Она недолго задержалась, но Настю – Катину мать – точно видела.

– Как же не знали-то? Настю-то?

– Не знала и знать не желала, – отрезала бабка, села в машину, толкнула таксиста в плечо. – Валим отсюда!

Так Катя оказалась в бабкином доме, который она построила за много лет до страшного пожара. Еще Катин отец тут жил подростком.

Дом был большим, двухэтажным, бревенчатым. С двухметровым бревенчатым же забором и добротными воротами, через которые, если их распахнуть пошире, запросто въезжали в их двор полностью груженные фуры.

Так Катя оказалась в бабкином доме с дорожной сумкой, в которой лежали две смены нижнего белья, две пары колготок, треники, юбка в складку, летнее платье и кеды. В отдельном кармашке – вафельное полотенце, мыльница, зубная щетка и использованный наполовину тюбик зубной пасты. Одета она в тот момент была в легкий сарафан, едва прикрывающий попу, и резиновые шлепанцы.

– И это все твое добро? – презрительно фыркнула бабка, высыпая из сумки Катины вещи на койку перед тем, как отправить все в мусорное ведро. – Негусто. Не особо баловали тебя родители.

Часто потом бабка перечисляла то, что в мусорку вышвырнула, ох часто! Катя поначалу обижалась, плакала, замыкалась в себе. Подолгу не выходила из своей маленькой спальни, которую бабка выделила ей на втором этаже. Потом она научилась терпеть скверный бабкин характер, ее безобразное воспитание и жаргон. А со временем даже привязалась к старой кряжистой женщине, хотя никогда бабушкой ее не называла.

– Василиса Степановна, можно мне?

– Василиса Степановна, так я схожу?

– А если я вот это возьму, то не буду вам должна, Василиса Степановна?

По этому поводу бабка никогда не роптала. Катя подозревала, что ей даже нравилось такое вот уважительное обращение. Это, как считала бабка, держит их на определенной дистанции и не позволяет сблизиться. А сближаться и уж тем более привязываться к внучке она не хотела.

– Моей крови в тебе ни капли, – ворчала она, пристально рассматривая Катю время от времени. – Ничего от сына! Ни черточки! Настин корень, ее кровь…

Образ матери с годами из ее памяти начал стираться. Отца она вообще помнила смутно. И самое страшное было то, что не осталось на память ни единой фотографии. Все сгорело. Но раз бабка говорила, что она похожа на мать, значит, мать такой и была – высокой, полногрудой, голубоглазой, светловолосой и кудрявой. И часто, рассматривая себя в зеркале уже в большой комнате на первом этаже, куда ей позволено было переехать после ее семнадцатой весны, Катя находила, что мать ее должна была быть очень привлекательной женщиной. И однажды она неосторожно это озвучила. На что бабка, презрительно фыркнув, изрекла:

– Что проку от этой красоты?! Сиськи да ноги! Да лупетки как плошки! И что?! Мозгов-то… Мозгов-то не было ни капли у мамаши твоей! И у тебя нет! Кобыла кобылой выросла!..

Катя не обижалась уже. Научилась за столько лет. Ну грубит, ну орет, ну сквернословит, в обиду-то не дает. И сама приглядывает за ее безопасностью, и людей каких-то просит, Катю часто до школы кто-то сопровождал кустами. Кормила, поила, обувала, одевала. Даже в институт послала.

– Без корочки институтской проку с тебя что с того кустарника, – кивала бывало бабка за окно на коржавый куст смородиновый. – Так, может, хоть на что-то сгодишься. Вот уродилась, прости господи, ни в поле взять, ни дома оставить.

– Я же хорошо учусь, Василиса Степанна, – возражала Катя, поднимая голову от учебников. – А вы обо мне как о дурочке.

– Дурочка и есть! – возражала бабка, замешивая тесто на пироги для знакомых дальнобойщиков, некоторым из которых она сдавала угол на ночь, а кормила почти всех, кто заезжал. – Умной была бы, давно уж…

– Что? – Глаза у Кати темнели, потому что она знала, что бабка сейчас заведет с ней разговор о замужестве.

Разговоры эти начались, когда она только школу заканчивала. Но протекало тогда еще все так, без напора. А стоило в институт поступить, так от бабки проходу не стало. Что ни день – то кандидатура на рассмотрение. Катя упрямилась, мотала головой, жмурила глаза, стискивала зубы. А бабка знай напирает.

– Давно бы уже детей нянчила, а то книжки только листать и можешь! – оборачивалась бабка на нее от громадной кастрюли с тестом.

– Успею с детьми, не беспокойтесь, Василиса Степанна.

– А чего мне о тебе беспокоиться-то! – рычала она, с силой опуская в тесто крепкие кулаки. – Я за дом беспокоюсь, за него! Ведь просрешь все, кобыла, просрешь…

– Нет, так не будет, – возражала Катя, дав себе слово уже давно, что останется жить в этом доме и после бабкиной смерти, если, конечно, переживет ее.

– Будет, ой, чует мое сердце, еще как будет! – Бабка на минуту приостанавливала кулачный бой с рыхлой опарой, оглядывала стены с тоской. – Не совладать тебе против них одной-то, Катька!

– Против кого?!

– Против мира этого говенного, девка. Сломают они тебя! Нельзя одной-то, нельзя. Вот три дня назад Макар приезжал…

– О! Боже!!!

– Ты зенки-то не закатывай! – орала на нее бабка, выкатывая огромный шар из теста на большущий стол, посыпанный мукой. – Ты слушай меня, слушай!.. Если я подохну… Если вдруг что со мной, кроме Макара и Митьки, никому больше не доверяй. Поняла?!

Такие разговоры Катя оставляла обычно без ответа. И не потому, что бабкино сватовство ей порядком надоело, а потому, что считала эту крупную кряжистую женщину, в свои семьдесят восемь лет с легкостью таскавшую по два ведра воды на огороде, вечной. Она должна была жить еще очень-очень долго. Даже врач, закрывший бабке глаза, так сказал. Если бы не тот несчастный случай…

Катя вышла из дома на ступеньки и глубоко вдохнула свежесть февральского утра. Пахло подмороженной водой, схватившейся за ночь ледяной коркой, свежей землей и железной дорогой, расположенной в пятистах метрах от их улицы. Хорошо пахло, привычно, по-домашнему. Если бы не опухшая Витькина рожа, можно было бы считать, что начинающийся день задался. И все ночные кошмары – это свидетельство ее усталости, не более.

– Чего тебе? – Катя сурово сдвинула брови и сунула руки в карманы бабкиной куртки. – Самогонки не дам, предупреждаю сразу!

Витька встал как вкопанный, не добравшись до ступенек. Стянул с лысого черепа заячий треух, смял его в руках и оторопело заморгал, глядя на Катю.

– Понял, нет? Самогонки не дам!

– Матерь Божья… – Витька неистово и неправильно перекрестился, перепутав плечи. Взглянул на нее с обидой. – Как же ты на бабку-то свою похожа, Катька! Такая же злыдня! Утро только-только началось, а ты уже орать! Вылитая Васька! Та горлопанила…

– Эй! – Она вытащила руку из кармана. Пощелкала пальцами из стороны в сторону. – Ты ничего не перепутал, нет? Горлопанишь чуть свет ты! Времени знаешь сколько?!

– Восемь почти, магазин у железки открылся. – Витька задрал лысую башку и поскреб заросший кадык.

– Так и шел бы в магазин у железки, чего сюда приперся?

Катя чуть сбавила обороты. Сравнение с бабкиным нравом ей пришлось не по вкусу. И ведь Витька не первый за последние месяцы, кто говорит ей об этом. Был еще и соседский Лешка, и Макар, тот самый жених несостоявшийся, и Митька. Ото всех досталось, короче.

– В магазине у железки меня больше не кредитуют, – пожаловался Витька и присел на корточки, устав столбом торчать перед «здоровенной девкой», как он ее называл. – И новостей моих купить там нет желающих.

– А я должна? Должна, стало быть, купить твои новости? – фыркнула она и тряхнула головой. После тревожного сна волосы ее напоминали развороченный пук сена и лезли в глаза.

– Должна, дура, и купишь. – Витькин сизый рот поехал на сторону, он сплюнул. – Сто баксов, Катька, и ни центом меньше.

Минуту она рассматривала Витьку – закоренелого местного пропойцу, бездельника и побирушку. Сказать о нем доброго было почти нечего. Но одно сказать можно было точно – Витька не был вруном. Если он что-то говорил, когда был в состоянии через губу переплюнуть и выговорить, то это было правдой.

– Ладно… Черт с тобой, алкаш проклятый! – Она кивнула, повернулась на резиновых каблуках и направилась обратно к двери.

– Эй-эй-эй, Катька! Да погоди ты!!! – взвыл непрошеный ранний гость и рванул за ней следом, ухватил за рукав куртки. – Ну ладно, не надо денег, выпить налей, а? Нальешь, а?

– Иди за мной, чудовище! – скомандовала она и тихонько про себя посмеялась.

Если честно, она уже двинула в дом за деньгами, слишком уж заинтриговал ее Витька. Если так рано явился, посмел разбудить, да еще и интересничает, значит, новость стоящая. Но он не выдержал первым, и то ладно.

Она втолкнула Витьку в кухню и прикрыла за ним дверь. Повесила бабкину куртку на крюк за кухонной дверью, стянула сапоги, швырнула их обратно в коридор, обулась в тапки. Нырнула в свою спальню и поверх длинной ночной сорочки надела толстый желтый халат.

– О, Катька, ты прямо как лимон! – оскалился Витька в ухмылке и плотоядно покосился на ее грудь. – Богатство-то у тебя какое там, Катюха! И чего бережешь? Для кого бережешь? Митька малый…

– Так! – Она с грохотом поставила на большущий, пригодный для хорошего полевого стана стол трехлитровую банку с самогонкой. – Заткнись лучше, если хочешь выжрать!

– О, о, о! Я и говорю, – вылитая бабка! Та тоже так сквернословила. А еще с высшим образованием, называется! Кто ты там получилась-то после учебы? Минджанер или инжанер? – Витька заржал, с гулом сглатывая слюну. – Все равно хамишь, как неуч. Непорядок, Катерина!

Она со вздохом протянула ему граненый стакан, наполненный до половины. Не признать правоты его упреков в грубости Катерина не могла. С ней в последнее время и правда что-то творилось непонятное. Вот как бабка померла несколько месяцев назад, так и началось. Кошмары какие-то мучить начали, хоть спать не ложись. Шаги за спиной все время мерещились. Дом вдруг наполнился странными звуками. И, что самое странное, говорить и мыслить Катерина вдруг принялась как бабка ее покойная. Так же зло, дерзко и цинично. Может, дом пропитался бабкиным ядом настолько, что источает теперь на нее эти пары?

– Что за новость? – Она задвинула банку за спину, привалившись к столу бедром. – Больше не налью, пока не расскажешь.

– Понял, – кивнул Витька и пошарил глазами по полкам. – Нет в рот-то чего-нибудь закинуть?

– О господи! Дай воды попить, а то так жрать хочется, что и переночевать негде, так?!

Но все равно достала из огромного двухдверного холодильника пару холодных котлет и свежий огурец, отрезала хлеба. Витька смел с тарелки все, не успев присесть. Отдышался, рыгнул, как положено, извинительно прикрыв сизый рот ладонью. Потом сыто глянул на нее осоловевшими глазами и говорит:

– Сносить тебя собираются, Катька.

– Чего?! Чего?!

– Дом, говорю, сносить твой собираются. Новости из первых уст, поверь.

– А еще чей?

Она еще пока не осмыслила ничего до конца, просто решила внести уточнение.

– Больше пока ничей, говорят. Только твой.

– А что так? Больше ничей, а мой… Нет, тут какая-то лажа, Витек. Кто сказал? Когда? Давай, давай, колись, если хочешь, чтобы я налила тебе еще. Ну!

– Короче, слушай…

Оказывается, еще в пятницу к магазину на железнодорожной станции подъехал большой солидный дядя в большом солидном джипе. Зашел в окружении охранников в магазин, улыбнулся всем оглушительно.

– Бабы от его улыбки оглохли, короче, – пояснил Витька, заметив ее изумление.

Потом этот дядя достал какой-то план местности, разложил на прилавке.

– Позволили ему потому, что он перед этим половину товара скупил девкам для плана и премии, – снова внес пояснение гость.

Поводил холеным пальцем дядя по плану туда-сюда, потом ткнул в точку с номером Катькиного дома и начал наводить сведения о владельцах.

– Бабы ему и сказали, что хозяйку мертвой нашли на путях железнодорожных. Мол, упала и голову о рельс раскроила. А в доме ее внучка живет. И все.

Большой дядя тут же обрадовался, сказал, что проблем, как он думает, никаких не будет, еще пошептался в управе с первым замом главы, а потом уехал.

– И в чем мои проблемы? – тут же спросила Катя, потому что Витька замолчал, снова плотоядно уставившись на ее бок, за которым пряталась банка с самогонкой. – Пока что ты мне ничего стоящего не сообщил, Витя.

– Погоди трындеть-то, – вскинул он вверх заскорузлую растопыренную лапу. – Это еще не все новости. Но…

– Понятно. – Катя налила еще в стакан, швырнула на тарелку еще одну котлету. – Дальше!

– Бабы болтают, что первый зам главы весьма подробно поговорил с дядей. И завтра к тебе собирается наведаться с коммерческим предложением.

– Это каким?

– Предложат тебе переехать в квартиру в новостройке, большую хотят предложить, и какие-то деньги, сумма не уточнялась, – досадливо чмокнул языком Витек, дожевывая холодную котлету.

– А зачем мне это?

– Тебе незачем. А им что-то строить на этом месте приспичило.

– Ах, вон оно что! Снова дом мой покоя кому-то не дает!

Катя ядовито хмыкнула. Предложения о продаже дома начала поступать через неделю после бабкиной смерти. То один купец заявится, то второй, то посредника пришлют. Она всех футболила. Теперь вот решили снести. Только что можно построить на этом месте? Места-то немного! Дом действительно большой, но большой-то он потому, что два этажа в нем, еще чердак жилой и подпол, где бабка дальнобоям бильярдный стол установила. Огород – четыре сотки, с десяток плодовых деревьев, баня в дальнем углу, сарай с подполом. Всей земли той, на которой дом стоял с огородом, садиком и пристройками, было соток пятнадцать, максимум двадцать.

– Что можно построить на этом месте? Магазин? Нет. Гаражный кооператив – смешно! Кафе? Кто в него ходить будет, место почти необитаемо? Скажи, Витек?

– Ты права, Катька, места тут для строительства действительно – тьфу. И дорогу не проложить: с одной стороны железка, с другой – в завод заброшенный упрется. Он хоть и заброшенный, да принадлежит кому-то, сносить никто не даст. С востока – лесок, хоть и хиловат, да зеленые в морду вцепятся, они сейчас за каждый куст рвут на части, лишь бы о себе заявить. С запада – станция. Нет, дорогой тут не пахнет, как и магазином, и кафе, и прочей байдой.

– Чего тогда им надо?! Какие у тебя-то соображения, Вить?

Катя изумленно взирала на лысого алкаша, сидевшего теперь в согбенной позе на бабкиной табуретке с пустым граненым стаканом в руке. Такой трезвости мысли при такой пьяной роже она от него не ожидала. Хрыч ведь распоследний, пьяница, побирушка и бездельник, но как рассуждает…

– Думаю, что интерес весь в доме этом, Катька. – Витька постучал пяткой в стоптанном ботинке по полу. – Чем-то он кому-то понравился.

– Чем?

Катерина обвела взглядом бревенчатые стены, подняла голову к деревянному потолку, с которого свисала старинная медная люстра с шестью стеклянными плафонами в виде керосиновых ламп.

Дом был добротным, красивым даже, если кому нравятся такие вот деревянные двухэтажные терема с массивными ставнями на окнах и тяжеленной дверью. Но чтобы в очередь стояли желающие его приобрести…

Нет, такого не ожидала ни она, ни бабка при жизни. Единственное, чего она опасалась, – так это того, что Катька дом профукает, наделав долги.

– Просрешь ведь, кобыла, – стенала она частенько, обходя дом комната за комнатой. – Я наживала, а ты все спустишь.

– Почему? – недоумевала внучка.

Она вроде не давала никогда повода старой женщине думать о себе как о транжирке или бесшабашной девице.

– Наделаешь долгов и просрешь.

– А долги-то с чего появятся?

– Так не проживешь без меня-то, Катька. Не справишься ты с жизнью. Она вон какая!

В этом месте бабка обычно подходила к окну, пялилась за стекло и широко разводила руки в разные стороны, будто весь мир пыталась объять.

– Какая? – не унималась Катька.

Она, конечно, привыкла к критике с бабкиной стороны и давно не реагировала. Но иногда не упускала случая, чтобы ее позлить.

– Какая она, жизнь?

– Мерзкая, – выдыхала бабка зловеще. – Она очень мерзкая, Катька, поверь!

– Жизнь такая, какой мы себе ее сами представляем. Мне вот лично она даже нравится.

– Еще бы! За моей-то спиной да на моей шее! – быстро седлала бабка следующего конька. – Ты же беззаботная совершенно! Беззаботная в родителей своих, место им светлое! У тебя же ни о чем голова не болит! Пялишься в книги свои и думаешь, что все познала! А она как шибанет из-за угла-то, да в спину, да больно очень!

– Кто?! – таращила на нее Катерина глаза. – Кто шибанет?!

– Жизнь…

Шибануло, и очень сильно, Катерину, когда она узнала о бабкиной смерти. Нелепой, чудной и противоестественной. Ну не могла она поверить, что бабка – крепкая, коренастая, никогда не знающая хвори – вдруг оступилась на рельсах и о рельсы эти голову размозжила насмерть. Не верилось! А пришлось. Теперь вот очередной подвох, кажется, мерзкая жизнь ей готовит.

– И что они вообще сказали, торгаши эти? Что в Управе говорят? А в магазине? – Катерина выдернула из Витькиных пальцев стакан, немного туда плеснула, но отдавать не стала. – Ну!

– Да больше ничего особенного вроде. – Витька шлепнул пятерней себе по лысине. – Про снос дома сказал. Про денежную компенсацию сказал. Про новую квартиру в новостройке сказал. Что еще? Что еще… А, бабы магазинные болтали, будто дядя на джипе ясно им дал понять, что твои интересы, мол, никого не интересуют. Во как!

– Да ну!

Катя взглянула за окно. Там жиденьким пасмурным маревом плескалось последнее февральское утро.

– А в зубы они получить за такие идеи не желают?!

– В зубы!!! Ишь ты… От кого? От тебя, что ли?! – Витька выкатил на нее мутные глаза непонятного цвета, и сизые губы его снова поползли набок. – На ребят надеешься? Так они за спасибо не станут тебе помогать. Придется задом-то подвигать, Катерина.

То, что сказал лишнего, Витька понял, когда уже летел с крыльца мордой вперед. Пока она волокла его за шиворот через кухню и коридор, он все еще думал, что засиделся, что поить она его больше не желает и уж тем более – котлеты ему скармливать. Но, полетев в рыхлый грязный снег и получив в спину пару отчетливых непечатных выражений, он понял, что запретных тем у Катьки много. И одна из них – ее личная жизнь, вернее – полное ее отсутствие. Может, у нее что-то там не так в интимной сфере?

Витька встал со снега, отряхнул коленки, бока, вытер о штаны руки и покосился на Катьку, застывшую на крыльце в толстенном желтом халате. Чистый гренадер, ей-богу! Может, ее бабы больше интересуют? Может, мужики ей вообще по барабану? И, пока некоторые дураки на что-то надеются, она тихонько под юбками шарит?

Нет, вряд ли. Ее на втором курсе какой-то лох все время провожал до забора. Витька сам видел, как они целовались. Ну и, как положено, бабке настучал. Бабка выслушала, головой кивнула. Больше Витька этого лоха в их районе не видел никогда. А Катька потом месяц ходила с опущенной головой и зареванными глазами. Стала бы она реветь из-за парня какого-то, если бы бабы были ей по вкусу? Вряд ли.

Витька вышел за ворота и нарочно не стал их плотно закрывать. Не велика принцесса, прогуляется до забора, запрет. А он сейчас пойдет прямиком к Митьке, который сто процентов нальет ему за новости.

Шутка ли – Катьку выселять собрались! И насколько Витька понял, выселять ее придется силой. Вон она как вызверилась! Ни на какие уступки девка не пойдет и ни за какие деньги съезжать не станет. И могут тут быть проблемы как у самой девки, так и у парней, что к ней пожалуют. Их ведь встретят тут – однозначно! А кто встретит? Кто-то один из троицы воздыхателей. Либо Макар, либо Митька, либо Леха.

Макар сейчас в рейсе, до него не достучаться, квартира на замке. Номер телефона его мобильного есть, а звонить-то откуда? Леха не пустит, потому как презирает Витьку за пьянство и бродяжничество. А вот Митька будет рад новостям. Не в том смысле, что радоваться станет Катькиным неприятностям. А в том смысле, что обрадуется реальной возможности быть ей полезным.

К Митьке надо идти. Он нальет сто процентов.

## Глава 2

– Мишин у нас где? – Начальник отдела поднял на присутствующих глаза поверх оправы очков, треснувшей пару недель назад прямо в районе левого надбровья.

– Мишин на выезде, товарищ полковник, – приподнял зад один из сотрудников, широко раскрыв глаза, пытаясь смотреть чисто, открыто и вежливо.

Этому их учил полковник – моральной чистоте, открытости и вежливости. Но учил применять это на практике, в жизни, в работе с людьми. Учил прививать эти качества в душу саму. Глаза-то при этом зачем таращить?! Их хоть таращь, хоть нет, если внутри ничего нет и не осело, то…

– Что там у него? – буркнул полковник и снова опустил взгляд в сводку.

Фамилия глазастого малого, как назло, выскочила из головы.

Что там у Мишина, он уже знал. Не знал пока подробностей.

– Там у него труп, – проговорил все тот же бестолковый малый. – Он на трупе, товарищ полковник.

– Ясно, что не на утреннике. – Полковник скривил полное лицо, болевшее от неаккуратного утреннего бритья, и тут же порез над губой начал кровоточить. – Кто и что? По одному слову мне из тебя вытягивать, что ли, Фролов?!

Слава богу, вспомнил фамилию бестолкового лейтенанта.

– Убийство в детском доме. Убит брат директора, вроде ножевое, подробностей пока не знаем.

– А брат директора что в детском доме делал? Жил, что ли?

– Жил, работал. – Фролов выпрямился наконец, стоять полусогнутым было неловко.

– Кем работал? Тоже директором? Ты долго будешь мямлить?!

Полковник мазнул рукой по губе, и на пальце остался след от крови.

Чертовщина какая! Сидит перед подчиненными, а у него морда в кровище. Красота! Чего весь изрезался, спрашивается?! Перенервничал? Нечего было нервничать, нечего. Дети и жены, они во всем мире одинаковые. Все чего-то хотят, все чего-то требуют. Орут, машут руками, ногами иногда топают. Зачем же морду-то в кровь резать!

– Подробностей не знаем, товарищ полковник. – Руки Фролова вытянулись по швам. Глаза выпучились пуще прежнего. – Знаем, что работал там, что был убит и что, возможно, произошла ошибка.

– То есть?! – Теперь уже и полковник вытаращился.

– Директор детского дома, когда позвонил, орал, что ошиблись, что убить хотели его, что брат погиб по ошибке.

– Похожи, что ли? – догадался полковник.

– Не могу знать!

– Ладно, садись, – махнул он раздраженно в сторону Фролова бумагами. – Продолжим…

И тут же подумал, что скорее бы уж Мишин возвращался. Он доложит как надо. И по делу, и соображения свои, и предположения, а может, уже и версию какую-нибудь отрабатывает по горячим следам. Он – молоток, Олег Мишин! Не зря полковник его переманил из спецназа. Сразу углядел, что из парня выйдет толк. Мало того, что у него мозги на месте и два и два сложить умеет. Наблюдательный до въедливости. Интуицией Создатель не обидел. Не болтун, не прихвостень, ради звезды выслуживаться не станет. Хороший парень. Дочери бы его такого жениха. Ан нет! Ей скрипача подавай, дуре!

– Что ты с этим скрипачом делать станешь через пару лет голодных? – спросил он ее сегодня, когда она сообщила о намечающейся помолвке. – На улицах будешь со шляпой народ обходить, пока он пиликает на своей скрипочке?

– Папа!!! – Дочь взвизгнула так, что рука у него задрожала, тогда-то он и полоснул по губе. – Как ты смеешь??? Эдик, он… Он талант!!!

– Где работает твой Эдик?

Ну простой же вопрос задал, не обидный. А она в слезы. И жена ей на помощь.

– Он пока нигде не работает, у него временные трудности, – квакала жена, звучно сморкаясь. – Ты бы мог ему помочь и…

Тут он порезался вторично. И тут же вспомнил про Олега Мишина. Уж он-то не стал бы просить будущего тестя через свою невесту о подобной помощи. Он бы сам шишки набивать стал, но добивался бы, добивался.

Скрипач, мать его!..

– Ни с кем говорить не стану, устраивать – тем более. В оркестр, что ли, его при министерстве совать?! – забухтел он и чесанул бритвой возле уха. – Все!

А теперь вот стыдно с чего-то стало и перед дочкой, и перед женой, и даже заочно перед Мишиным. Он-то при чем? Что он его постоянно к дочери своей примеряет? Спросил бы сперва: а она нужна ему, Мишину-то Олегу?! У него, поди, таких…

– Все свободны, – буркнул он.

Дождался, пока за последним подчиненным закроется дверь, и тут же полез в стол за зеркалом. Собственная физиономия ему не понравилась. Щеки в багровых прожилках, теперь вот еще и порезы добавились. Глаза мутные, злые. Губы скорбно поджаты. Недоволен, вечно он всем недоволен. Тяжело с ним, поди, близким. Может, и правда позвонить кому следует и попросить за будущего зятя? Отрекомендовать как «восходящую скрипичную звезду».

Тьфу ты, черт! Даже язык не поворачивается и рука к телефону не тянется! Он – боевой в прошлом офицер, командир, можно так сказать, и такой конфуз с будущим родственничком. О чем вот ему с ним за столом говорить?! О миноре с мажором?!

Дверь чуть приоткрылась, и Олег Мишин запоздало стукнул костяшкой о притолоку.

– Не вовремя, Иван Георгиевич?

– Входи, Олег, входи. – Морщинка на переносице сразу разгладилась, стоило полковнику увидеть своего любимчика. – Ну? Что там?

– Там – просто жесть, Иван Георгиевич! – мотнул густыми волосами Мишин. – Сколько работаю, чтобы такое… Просто живодерня!

– Ну, ну, подробности?

– Детский дом расположен в пригороде. Хороший дом, не бедствуют. Детишки нарядные, насколько я успел заметить. Изможденных и больных не видно.

– Могли и спрятать, – недоверчиво фыркнул полковник.

– Могли. Но вряд ли. Там такая суматоха… – Мишин скрестил на столе руки, глянул исподлобья на начальника. – Оплакивает женская половина персонала покойничка-то нашего. Святой, говорят, был человек.

– Да ну! И кто же тогда посмел его убить за святость? Ножевое?

– Да. Более того, парню вспороли брюхо, внутренности обнаружились полусъеденными в свинарнике. А живот… Живот набили деньгами. – Мишин передернулся, брезгливо сморщив симпатичное лицо. – Целыми пачками пятитысячных купюр.

– Да иди ты!!! – Полковник тяжело задышал, молниеносно представив, насколько резонансным может быть это убийство. – Настоящие? Деньги настоящие?

– Нет, кукла, конечно, да и верхние купюры грубая подделка. Но это… Это только все запутывает. Брат погибшего, директор который, бьется в истерике. Понять ничего не может. Сначала, когда про деньги еще не знал, все твердил, что это его хотели убить.

– А за что, не подсказал? – хмыкнул полковник.

– Сумбурно. Все норовил куда-то в детство свое безрадостное нас увести, про месть какую-то чушь нес. Как про деньги узнал, сразу замолчал и головой замотал. Нет, говорит, ничего не знаю и даже не догадываюсь.

– А как могли их перепутать-то, Олег? Похожи, что ли?

– Близнецы они, товарищ полковник. Братья-близнецы. Похожи невероятно. Просто один в директорах, второй в помощниках. У одного подбородок накрахмаленный воротник подпирает, на втором свитер растянутый. Директор холеный весь до кончиков пальцев. У погибшего брата ногти короткие, грязь под ними. Хотя… Хотя грязь могла появиться, когда он от убийцы отбивался.

– Будем надеяться, – кивнул полковник, но показал в угол на тумбочку с кофеваркой. – Не побалуемся?

– Можно, – понял просьбу Мишин, встал и захлопотал у кофейной машины, продолжая делиться соображениями. – На мой взгляд, Иван Георгиевич, перепутать их довольно сложно. Одеты по-разному, ухожены, повторюсь, опять же тоже. Директор – женат. Брат холост, это также отпечаток накладывает.

– Хм-м, ты вон тоже в холостяках, а молодцом! – похвалил полковник.

– У меня мама… Она молодец. Заботится, – улыбнулся Олег, подставил чашки, вдавил кнопку, по кабинету тут же поплыл аромат свежего кофе. – Так вот, слепым надо быть, чтобы ошибиться. И деньги эти… фальшивые… Все только путают. Убить могли, ладно, допускаю, из ревности, его там столько женщин оплакивают, жуть! Из-за чего же еще?! Он хорошим был человеком, никому не мешал, работал почти задарма. Брат, болтают, скуповат по части окладов.

– Может, не так уж был не прав братец-то, утверждая, что их перепутали?

– Может быть, может быть. Потом все отрицать стал.

– Ну, это понятно. Первый шок прошел. Тогда и деньги все объясняют. Жри, мол, ненасытный. Кстати, на какие средства существует так хорошо этот детский дом?

Полковник с наслаждением хлебнул кофе и зажмурился от удовольствия. Вот даже кофейная машина в руках этого малого ведет себя правильно. Почему-то у него самого так не получается. А Мишин подошел, и все как по волшебству: и напиток густой и ароматный, и пенка чудесная. Это тебе не скрипач какой-нибудь. Можно представить, что за кофе тот сварить сможет. Не кофе, блин, а сплошная рапсодия!

Почему-то слово это, неожиданно всплывшее из тайных глубин его памяти, ассоциировалось у полковника с пародией. Вряд ли это было так, но он сравнением вдруг остался доволен.

– А дом этот существует так отлично за счет собственного хозяйства – раз, за счет государственных дотаций – два, и за счет щедрых благотворителей – три.

– И что, прямо так ничего не воруют?

– Вот не знаю пока, Иван Георгиевич, – покаянно приложил руку к груди Мишин. – Но директор, когда немного отдышался, настойчиво предлагал мне взглянуть на финансовые документы. Утверждал, что все в полном порядке с отчетностью. Недавно, мол, только проверка прошла. Все копеечка в копеечку!

– Хм-мм, но почему полное брюхо денег?! Да еще фальшивых?! – Полковник с сожалением отставил в сторону опустевшую чашку, с Олегом он бы мог кофейничать часами. – Кто из братьев на чем прокололся? Тут явно финансовая подоплека.

– Думаю, да. Даже уверен! Совершить подобное… – Мишина снова передернуло, – мог либо сумасшедший, либо человек, которого очень, очень сильно уязвили.

– Точно! Прямо в точку, Олег! – Даже не выдержал, руку протянул над столом подчиненному. – Не обидели, а уязвили! Задели за живое, так сказать! То есть…

– То есть либо деньги эти у убийцы были украдены. Либо… Либо он был обманут. Неспроста же фальшивки… Хотя, хотя… – Мишин обхватил ладонями затылок. – Хотя настоящие в брюхо мертвецу совать глупо. Зачем они, так ведь? Я не стану пока зацикливаться на фальшивомонетчиках. Оставлю эту версию на потом. А пока…

– Ну? Какие у тебя пока соображения? – перебил его полковник и с неудовольствием покосился на мобильник.

От жены пришло сообщение. Спрашивала, не звонил ли он насчет Эдика.

Да что же такое??? Они что, в самом деле с дочкой считают, что он станет под их смычок маршировать или вальсировать?! Ну разговор сегодня дома состоится, ну разговор будет!

– Пока оставил ребят отрабатывать контакты обоих братьев. С кем дружили, с кем враждовали, где жили, на что, ну и так далее. Потом велел подробно изучить ксерокопии купюр, серийные номера и все такое, сделать запрос в банки города. Слабая надежда, но все же…

– Молодец! – не удержался снова от похвалы полковник и задержал свой взгляд на высоком сотруднике.

Почему его дочери такие бравые парни не нравятся? Почему она предпочитает тонкокостных длинноволосых хлыстов с глазами, «полными потаенного смысла»? Это она ему так сказала давеча, что Эдик ее полон смысла этого самого потаенного. Ну, ну! Намажешь, пожалуй, смысл этот на хлеб, да? И на себя наденешь? И в гости с ним под руку пойдешь? Ох он бы этому скрипачу безработному!..

– Все же меня что-то тревожит в этом убийстве, Иван Георгиевич, – поскучнел Олег, остановившись у двери и медля с уходом. – Что-то наталкивает меня на мысль, что… Что не только денежный интерес тут присутствует.

– А что? – Полковник тихонько ткнул пальцем в кнопку, отослав свое «хрен вашему скрипачу» на телефон жене.

– Что-то подсказывает мне, что не то, все не то. Как-то… Слишком уж. Как-то чрезвычайно… Ну, убил бы. Ну, зарезал. А так, чтобы внутренности все выворачивать! Мало того, тащить их свиньям! Что-то тут с мотивом заморочено. Этот гад будто хотел сказать…

– Жил свиньей, пускай тебя свиньи и жрут?

– Типа того.

– Но все в один голос утверждают, что парень был вполне приличным, или я не так понял?

Мобильник снова крякнул сообщением.

Жена ответила: «Ну и черт с тобой». И полковник немного повеселел. Когда она начинала ругаться, то начинала трезво мыслить, переставала плакать, а потом с ним соглашалась. Глядишь, к его приходу со службы след скрипача растворится, не успев затвердеть, а?

– Все утверждают, что парень был приличный, о директоре так не говорят, как о его брате. Говорю: рыдает в голос больше половины женского персонала.

– А вторая половина что? Злорадствует? Вторая половина что, из отвергнутых?

– Не знаю пока. Но вторая половина более скупа на похвалы в адрес покойного. И более щедра на оценки в адрес директора. Считают его чрезвычайно порядочным, сердечным и отзывчивым.

– То есть мнения разделились?

– Не полярно, но да.

– Вот и давай, работай, Олег, разрабатывай эти мнения. А также купюры. Добудь мне об этих братьях все, что можешь. Включая историю, на которую намекал директор, пока еще не способен был обороняться от вас. Все, иди думай. А я работать стану.

Мишин вышел в коридор, свернул на лестницу и тут же замер у окна, выходившего в сквер. Там рычали снегоуборочные машины, сгребая с проезжей части грязную снеговую кашу.

В такой именно каше был найден сегодня рано утром за свинарником брат директора детского дома. В позе спящего он покоился на охапке соломы, прикрытый сверху своей же курткой. Нашедший его дворник не сразу понял, что случилось, и кинулся мужика будить. Куртка сползла и…

Дворника отпаивали потом на кухне чистейшим спиртом, но к приезду оперативников он продолжал заикаться. Переводила его невнятное заикание старшая по кухне, толстобокая Мария. Из ее степенной речи Мишин понял, что делать за свинарником помощнику директора было совершенно нечего, тем более – лежать в позе отдыхающего. Дворник изумился невероятно, поэтому и не было у него времени на осмысление. Иначе он бы не кинулся трясти лежащего за плечо.

Дальше Мария уточнила, что никого поблизости дворник не видел ни ночью (время, когда предположительно произошло убийство), ни под утро. С вечера брат директора, как и положено, уехал домой. Зачем вернулся? Никто не знает. Он никогда не возвращался до утра.

Никто ничего не видел, не слышал, не заметил. Как можно было так изуродовать тело, не привлекая ничьего внимания? Жертва, по предварительным заключениям эксперта, практически не сопротивлялась. На теле нет гематом и следов борьбы. Одежда, за исключением вспоротого свитера, почти в порядке. Даже пуговицы на куртке все на месте. А ткань-то хлипенькая. Могла бы порваться при малейшем усилии.

Вывод: не боролся. Почему?

– Шокер. Электрошокер, дорогой ты мой, Олежка, – заявил авторитетно ближе к вечеру эксперт Вова. – Парня просто ударили в шею за ухо адской силы разрядом, положили на место…

– Думаешь, прямо там же?

– А ты видел следы волочения на снегу? Нет, правильно. Тут два варианта: либо его на ручках туда принесли, уже вялого, что подразумевает адскую силищу, либо там же за свинарником и подстерегли.

– Хочешь сказать, назначили ему за свинарником встречу?! – выкатил на Вову глаза Мишин.

– Это тебе решать, а я только предполагаю, Олежка. – Вова демонстративно отер чистые руки о белоснежные полы халата и протянул растопыренную пятерню Мишину. – Не побрезгуешь?

Олег пожал руку под «адское» Вовино хихиканье и пошел к выходу.

Что-то подобное он и предполагал. Клиент либо спал, либо был пьян в стельку. Либо его отключили. Убивали ножом его именно в бессознательном состоянии. Не было скрюченных рук и пальцев, как бывает при яростном сопротивлении, не было судорожно сведенных ног, как если бы он брыкался. Человек лежал, как будто спал. И над ним в бессознательном состоянии измывались. Его методично истыкали ножом, вспороли живот, освободили от внутренностей и набили туда фальшивых денег.