# В чем суть вопроса

Александр Ильич Кутузов

Книга Александра Ильича Кутузова «В чем суть вопроса» посвящена анализу истории России в XX столетии. Первая из ее глав содержит анализ теории прибавочной стоимости Карла Маркса и, несомненно, является сенсацией мирового масштаба. Поскольку в ней впервые с 1867 года, со дня выхода в свет «Капитала», показано, что эта знаменитая теория, определившая своим появлением целую эпоху в истории человечества, построена на логической ошибке. Ее пытались опровергнуть практически все ведущие экономисты Запада, включая нобелевских лауреатов, но все они потерпели неудачу. Опровержение теории прибавочной стоимости не отвергает идею общественной собственности, но дает совершенно новый взгляд на эту проблему. Если бы приведенный в этой книге анализ был проведен вскоре выхода в свет «Капитала», идея общественной собственности воплощалась бы в жизнь другими путями, а история XX века была бы другой. Это свидетельствует о том, какое значение в судьбе человечество играет идеология. В последующие века эпоху доминирования учения Маркса будут изучать с таким же интересом, с каким мы, к примеру, изучаем французское Просвещение. И обязательной частью этой науки будет анализ теории Маркса, данный в этой книге, поскольку он подводит черту под целой эпохой, полной драматических событий. Но дело не только в истории. Представленная здесь публикация окажет большое влияние на современную мировую политику.

© Кутузов А.И., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

* * *

## Предисловие

Каждый россиянин понимает, что страна находится в тяжелом кризисе. По темпам экономического роста она отстает от всего остального мира, включая Африку. Ее нынешнее состояние – это прямое следствие криминального по своему содержанию общественного переворота 1991 года. Его подлинной причиной было желание определенной части партийно-государственной верхушки того времени разворовать общественную собственность, чтобы на этом составить себе состояние. В результате они развалили не только экономику, но и саму страну.

В 2011 году в Москве состоялась Всероссийская научная конференция «От СССР к РФ: 20 лет – итоги и уроки». На ней были приведены страшные цифры. Россия, эта фантастически богатая по своим природным ресурсам страна, занимала в тот год 16 место в мире по валовому национальному доходу, 62 место по уровню технического развития, 97 место по доходам на душу населения, разместившись по этой позиции между Чили и Уругваем, 43 место по конкурентоспособности экономики, 127 место по показателям здоровья населения, 134 место по продолжительности жизни, 27 место по качеству образования, 72 место по расходам государства на человека, 182 место по общему коэффициенту смертности среди 207 государств планеты.

С тех пор некоторые цифры изменились, но не существенно, ничего кардинального не произошло. Тем не менее, положение не безнадежно. У нас есть собственный исторический опыт, как выходить из такого критического состояния. Это концентрация в руках государства имеющихся в стране ресурсов и согласованность действий при их использовании. А для этого необходима умная власть, способной разумно руководить экономикой. Именно этим способом Советский Союз за десять лет индустриализации смог выбраться из развала, оставленного Гражданской войной, и за этот короткий срок превратиться в первую промышленную державу Европы. А если удалось бы избежать Второй Мировой войны, то, согласно расчетам, к середине 40-х годов он стал бы первой экономикой мира.

Еще более стремительными темпами Советский Союз развивался во время послевоенного восстановления. В 1952 году американцы подсчитали, что если СССР сохранит те темпы развития, то к 1970 году он обгонит Соединенные Штаты в промышленности в 3–4 раза. Подлинной причиной нашего кризиса была не общественная собственность. Причиной была деградация власти. А она была следствием существовавшей у нас системы.

В этом и состоит содержание предлагаемой читателю книги. В ней, с одной стороны, показано, какими возможностями обладает экономики на основе общественной собственности, в чем ее преимущество перед частным предпринимательством. А с другой стороны, объяснено, какие пороки нашей прежней системы привели к вырождению власти. И, в-третьих, в ней также рассказано, на каких принципах должна быть построена наша новая организация, чтобы она на постоянной основе формировала для общества власть высокого уровня. Такая система за десять лет превратит Россию в экономическую сверхдержаву с уровнем жизни населения, не уступающим ни одной богатой стране мира.

Анализ причин кризиса мы начнем с теории, на фундаменте которой была построена наша прежняя система. Теория имеет решающее значение, поскольку она дает знания, и эти знания должны быть правильными, а не ошибочными. В этой книге впервые с 1867 года, со дня выхода в свет «Капитала» Карла Маркса, показано, что его знаменитая теория прибавочной стоимости основана на логической ошибке. Истина такова, что чтобы получить правильный ответ, вначале следует поставить правильно вопрос. На деле когда мы говорим о создании экономики на основе общественной собственности, то речь идет не об освобождении рабочего класса от эксплуатации (как говорит нам теория прибавочной стоимости), а о создании системы с более высоким, чем при частном предпринимательстве, качеством управления экономикой. А это совсем другая идеология, другое понимание задачи, другой образ мысли, другая политика, другие действия.

Представленный в этой книге анализ, несомненно, является сенсацией мирового значения. Потому что идеология Маркса составила целую эпоху в истории человечества. Теория прибавочной стоимости в течение многих десятилетий стояла в самом центре идеологического противостояния двух мировых систем. Ее пытались опровергнуть практически все ведущие экономисты Запада, включая нобелевских лауреатов. И все они потерпели в этом провал. В будущие века эпоху доминирования идеологии Маркса будут изучать с таким же интересом, как мы сегодня изучаем, к примеру, историю французского Просвещения. И неотъемлемой часть этой науки будет анализ теории Маркса, который дан в этой книге. Потому что он подводит черту под этой полной драматических событий эпохой. А для нас этот анализ важен по той причине, что при создании новой системы мы можем пользоваться только здравым смыслом, а не опираться на представления людей, живших в XIX веке.

Помимо перечисленных основных тем этой книги, в ней есть также дополнительные. Нам приходится бороться с направленной против нас пропагандой, поэтому их следует бить по всем направлениям. Одна из затронутых тем относится к проведенной в конце 30-х годов «чистке». К идее общественной собственности она не имела никакого отношения. Зато имела прямое отношение к подготовке к войне с нацистской Германией, когда стало ясно, что нападение ее на Советский Союз неизбежно. Это было время борьбы не на жизнь, а на смерть, когда на карту было поставлено само существование нации.

Другая тема относится к Советско-Германскому договору о ненападении или, как его еще называют, к пакту Молотова-Риббентропа. Указывая на этот пакт, на Западе пытаются свалить ответственность за Вторую мировую войну на Советский Союз. Мол, Сталин и Гитлер договорились. Но там не упоминают, что на протяжении всех 30-х годов Советское правительство настойчиво добивалось создания в Европе системы коллективной безопасности, которая бы сделала войну невозможной. Но Западные правительства упорно в этом Москве отказывали, поскольку видели в фашизме инструмент для уничтожения СССР. О том, что фюрер назначил дату нападения на Польшу еще в начале февраля 1939 года («не позже 1 сентября»), практически сразу узнали во всех заинтересованных столицах. Об этом знали в Лондоне, в Париже, в Варшаве и в Москве. Эту информацию предоставили сами немецкие генералы, которые опасались, что авантюры их фюрера приведут Германию к краху. Но, несмотря на эти сведения, Запад не пошел на военный союз с СССР. Он упорно пытался повернуть Гитлера на восток. Только за неделю до известной Советскому правительству даты начала войны оно согласилось на подписание договора о ненападении с Германией, чтобы остаться вне разгоравшегося конфликта.

И о чем совсем не говорят на Западе, что после подписания пакта Молотова-Риббентропа Советское руководство еще раз предложило Западным странам заключить оборонительный союз против Германии. И вновь получило отказ. До последнего момента Западные правительства надеялись договориться с Гитлером. Поэтому ответственность за Вторую мировую войну наряду с нацистской Германией несут Западные правительства, которые отказались остановить Гитлера, когда это было возможно. Но никак пакт Молотова-Риббентропа, который был только следствием их отказа, а не причиной войны.

Польское утверждение, что их офицеров в Катынском лесу расстреляло НКВД, настолько откровенная чушь, что на это жалко было бы тратить время. Но поскольку эта версия одна из основных тем Западной пропаганды, пришлось уделить внимание и этому вопросу.

Помимо этого, в книге есть глава, посвященная русской истории. Еще Цицерон сказал, что тот, кто не знает историю, на всю жизнь остается ребенком. Потому что история – это коллективный опыт человечества и ее изучают не из простого любопытства, чтобы знать, что было в прошлом, а чтобы правильно понимать настоящее и уметь предвидеть будущее. Причина крушения царской России и Советского Союза при всей противоположности их систем была одной и той же – бездарность власти. В главе об истории России показаны причины, почему в условиях царского режима бездарность власти была неизбежной.

Чтобы сплотить наше общество, необходима привлекательная идея. Тогда оно возрождается морально и обретает энергию. А что может быть привлекательнее цели превратить Россию в короткий срок в экономическую сверхдержаву? Это именно та идея, которая объединит лучшие силы нашего общества.

## Глава первая. Великая драма идей

Прежде чем приступить к анализу учения о прибавочной стоимости Карла Маркса, необходимо сказать несколько слов о том, какую роль играет теория в жизни людей и в развитии мировой цивилизации. Это легко показать на примере естественных наук. Только на первый взгляд может показаться, что революцию в науке производят непосредственно какие-либо эмпирические, опытные открытия. Например, открытие новых тел природы и их свойств, новых явлений и процессов, которые обнаруживают в окружающем нас мире. В действительности революции всегда совершались не в области опытных исследований, а в области теоретических обобщений. То есть в объяснении уже найденного эмпирического материала.

Другими словами, революционный переворот в наших взглядах на природу всегда вызывал не новый факт или новый способ экспериментального исследования, а то, как ученые осмысливали этот факт и новые данные, установленные с помощью новых экспериментальных приемов. К примеру, в конце XVIII века революцию в химии вызвало не открытие кислорода учеными Дж. Пристли и К. Шееле, которые оставались в плену старых флогистонных представлений и поэтому так и не поняли, что они держали в руках. Один полагал, что он открыл воздух, освобожденный от флогистона, а другой, что нашел «огневоздух». Революцию совершил А.Л.Лавуазье, теоретически правильно обосновавший эмпирическое открытие кислорода и доказавший, что горение есть не распад тел при выделении из них таинственного флогистона, как полагали до этого, а есть соединение их с кислородом.

В биологии революцию вызвало не то, что английский ученый Р. Гук с помощью усовершенствованного им микроскопа обнаружил клеточное строение растительных тканей, а то, что немецкие ученые Т. Шванн и М.Я. Шлейден объяснили роль клеток в генезисе и структуре живых организмов, благодаря чему они создали клеточную теорию и открыли тем самым клетку.

Некоторые нуклеиновые кислоты были обнаружены среди веществ, входящих в состав клеточного ядра, еще в шестидесятых годах XIX столетия. Но революцию в молекулярной биологии это открытие сделало только в середине XX века, когда была раскрыта огромная роль ДНК и РНК в таких существенно важных биологических процессах, как хранение наследственной информации и обмена веществ.

Аналогичным образом супруги Жолио-Кюри, буквально державшие в руках выделяющиеся нейтроны в виде «бериллиевого излучения», не вызвали этим никакой революции, поскольку теоретически неправильно толковали обнаруженное ими явление. Новый подъем научной революции вызвал английский физик Дж. Чедвик, теоретически правильно понявший сущность этого открытия. Это правило относится и к общественной науке. Здесь также решающее значение имеет понимание нами действительности. Успех или неудача зависят от того, насколько правильно решена задача на теоретическом уровне.

В 1867 году в свет вышла книга, определившая своим появлением целую эпоху в истории человечества: был издан первый том «Капитала» Маркса. По своей популярности этот труд был вторым, после Библии, произведением в мировой истории. Воздействие на мир теории прибавочной стоимости, изложенной в «Капитале», было исключительным как по своему прямому влиянию, так и по косвенному. Более века основные события в политической жизни на нашей планете были связаны с идеологией, основанной на этом учении.

«Капитал» был плодом многолетней и кропотливой работы автора. Его он создавал в течение двадцати лет. Первые десять лет Маркс посвятил предварительному изучению вопроса и столько же времени у него заняло написание первого тома. Теория прибавочной стоимости подвела фундамент под всю систему взглядов этого мыслителя на экономику, философию и историю. «Хаос и произвол, царившие до тех пор во взглядах на историю и политику, – писал об этом учении В.И. Ленин, – сменились поразительно цельной и стройной научной теорией, показывающей, как из одного уклада общественной жизни развивается, вследствие роста производительных сил, другой, более высокий…» (Полн. соб. соч., т. 23, стр. 44). А именно, как из первобытного строя развивается рабовладельческий, из рабовладельческого феодальный, а из феодального капиталистический. И как на смену капитализму, вследствие присущих ему экономических законов, неизбежно должен придти социализм. Сам Маркс писал в предисловии к «Капиталу»: «Я смотрю на развитие экономической формации как на естественноисторический процесс, а конечной целью моего сочинения является открытие экономического движения современного общества» (Полн. собр. соч., изд. второе, т. 23, стр. 10)

Прежде всего, читателей поразила неумолимая логика, с которой автор излагал свою теорию. «Если Маркс не оставил «Логики» (с большой буквы), – писал Ленин, – то он оставил логику «Капитала» (Полн. соб. соч., т. 29, стр. 310). Книгу Маркса назвали работой, давшей в экономике учение, сравнимое по своей революционности и всеохватывающей значимости с системой Коперника в астрономии или законами Ньютона в физике. Его труд воспринимали как сокровищницу подлинно научной революционной мысли, как духовное оружие пролетариата в его борьбе с капиталистическим угнетением. Миллиарды людей, если принять во внимание все прошедшие поколения, были знакомы с его точкой зрения на мир и законы его развития. И миллиарды людей видели мир его глазами.

Сразу после издания «Капитала» теория прибавочной стоимости подверглась яростным атакам со стороны оппонентов. Но все попытки ее опровергнуть потерпели крах. Эта беспомощность противников Маркса придала особую убедительность его теории, что было выражено Лениным известной фразой: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Принимаясь за написание своего труда, Маркс ставил целью подвергнуть интеллектуальному разгрому современную ему буржуазную политэкономию. В значительной мере ему это удалось, поскольку никто из Западных экономистов до наших дней не сумел доказать, что теория прибавочной стоимости в чем-либо противоречит логике. Тогда как проявленная Марксом интеллектуальная мощь, которая чувствуется в каждой написанной им строке, завоевала ему массу сторонников во всем мире.

Пика своей популярности теория Маркса достигла к середине XX века. Один из Западных биографов автора «Капитала» в то время писал: «Так или иначе, все важнейшие события нашего времени восходят к одному человеку – Карлу Марксу». И сам же отметил, что ни один человек после Иисуса Христа не вызывал такого массового поклонения.

Но в настоящее время это учение переживает кризис и отношение к нему не однозначное. С одной стороны, описанные Марксом противоречия, присущие капитализму, не исчезли, поэтому остается немало его сторонников. А в последнее время даже наблюдается их численный рост. В любой приличной книжной лавке на Западе обязательно отыщется хотя бы одно, а чаще несколько изданий «Манифеста коммунистической партии» – самого известного политического памфлета всех времен. И что кажется совсем неожиданным, Маркс был объявлен гением даже некоторыми представителями правого лагеря, самыми что ни есть старобуржуазными капиталистами, богатыми инвесторами с Уолл-Стрита. Отметая «всякую коммунистическую чушь», они увидели в нем человека, давшего наилучший метод для исследования проблем капитализма; ученого, способного многое поведать о политической коррупции, монополизации, отчуждении, неравенстве и глобальных рынках.

Но с другой стороны, экономическая несостоятельность стран бывшего социалистического лагеря не могла не отразиться на популярности его теории. А падение ее авторитета во многом способствовало идеологическому кризису, который переживает в настоящее время весь мир. Когда утрачивается ясное мировоззрение, основанное на логике и аргументах, возникает всплеск различных религиозных течений, где нет аргументов, а есть лишь слепая вера. Такое явление всегда наблюдается во время кризиса. Когда с исторической сцены уходят гиганты, ее заполняют карлики.

Идеологический кризис особенно тяжело отразился на России. У нашего общества потеряны ориентиры. Сегодня Россия напоминает корабль, экипаж которого не знает куда он плывет. Вокруг бушующее море, а у команды нет ни компаса, ни карты, ни руля. Поэтому настолько актуален анализ идеологии Маркса. И он актуален по двум причинам. С одной стороны, это учение обещало обществу счастливую жизнь, а в итоге мы оказались в кризисе. Такое несоответствие между обещанием и результатом дискредитирует саму идею общественной собственности. Это несоответствие следует объяснить. А вторая причина была упомянута в Предисловии. Чтобы создать эффективную экономическую систему, необходимы правильные знания, а не заблуждения. После этих предварительных замечаний мы можем приступить к анализу учения Карла Маркса.

Теория прибавочной стоимости имеет свою интересную предысторию. Сегодня уже невозможно сказать, когда люди впервые занялись торговлей, но ясно, что очень давно, еще на заре цивилизации, в каменном веке. Племена, жившие на территории богатой скотом, полезными ископаемыми, пушным зверем, медом, рыбой, обменивались с соседями товарами, имеющимися у них в избытке, на товары им нужные, но отсутствующие.

Прошло несколько тысячелетий, наладились надежные торговые связи, возникли города и даже государства, богатство и могущество которых держалось на торговле, когда люди впервые задумались о природе стоимости. К примеру, почему две с половиной тысячи лет назад в 6 веке до новой эры на рынках Средиземноморья серебро и медь обменивались в пропорции 1: 250, а двумя веками позже в пропорции 1: 110? В чем причина такой перемены? Впервые об этом стал размышлять и поставил вопрос о природе стоимости великий греческий ученый Аристотель.

Стоимость во многом кажется явлением удивительным. Ведь в неё не входит ни одного атома вещества природы. Можно разглядывать, ощупывать каждый отдельный товар сколько угодно, его стоимость останется неуловимой. Она проявляется только во время обмена товара на товар. Только тогда меновая стоимость предстает перед нами в виде пропорции, в которой товар одного рода обменивается на товар другого. Причем это соотношение постоянно меняется в зависимости от времени и места.

Уже Аристотель ясно представлял себе природу денег. Он знал, что деньги это тот же товар, в стоимости которого ради удобства обмена выражают стоимость остальных товаров. И в самом деле, в разные времена у разных народов роль денег выполняли скот, медь, соль, шкуры животных, пока эта роль не утвердилась за благородными металлами. Но почему товары обмениваются именно в данной пропорции, а не в какой-нибудь другой? Например, одна тонна железа равна икс центнерам пшеницы. О чем нам говорит это уравнение? О том, что в двух различных вещах – в одной тонне железа и в икс центнерах пшеницы существует нечто общее равной величины. Обмен, сказал Аристотель, не может иметь места без равенства, а равенство без соизмеримости. В этом проявился гений великого ученого, что он в выражении стоимости разнородных и совершенно непохожих друг на друга товаров открыл отношение равенства.

Но ответить на им же поставленный вопрос, что есть общего в каждом из обмениваемых товаров, Аристотель не сумел. Вопрос оставался открытым более двух тысяч лет, прежде чем великий шотландский экономист Адам Смит указал на то общее, что содержится в пшенице, в железе и в остальных товарах, а именно, что все они продукты человеческого труда. Товар имеет стоимость потому, что в нем овеществлен, или материализован человеческий труд. Чем больше труда требуется для производства данного товара, тем выше его стоимость. Таким было великое открытие этого экономиста. При этом самый разнообразный труд, дополнил десятилетия спустя Смита Маркс – труд плотника, столяра, кузнеца или прядильщика, сводится к единому абстрактному человеческому труду, к затрате рабочей силы во времени.

Адамом Смитом был поставлен вопрос и о природе прибыли на капитал. Действительно, если стоимость это накопленный в товаре труд, то чей труд заключает в себе прибыль? Смит сразу отверг попытку представить ее в виде заработной платы капиталиста. «Могут подумать, – писал он, – что прибыль на капитал представляет собой лишь другое обозначение для заработной платы за особый вид труда, а именно за труд по надзору и управлению делом. Однако прибыль совершенно не похожа на заработную плату, она устанавливается совсем на иных началах и не стоит ни в каком соответствии с количеством, тяжестью или сложностью этого предполагаемого труда по надзору и управлению. Прибыль определяется вообще стоимостью употребленного в дело капитала и бывает больше или меньше в зависимости от размеров этого капитала» (Адам Смит, «Исследование о природе и причинах богатства народов», М. 1962 г., с. 51).

Предположим, продолжает далее шотландский экономист, что существуют две мануфактуры, на каждой из которых работают по двадцать человек при одинаковой заработной плате. Но сырой материал, идущий в обработку, на одной из мануфактур стоит в десять раз дороже, чем на другой. При одинаковой норме прибыли один капиталист получает прибыль в несколько раз большую, чем другой, хотя их труд по надзору и управлению делом может быть одинаков или почти одинаков. Они получают прибыль в зависимости от размеров пущенного в оборот капитала, а не от величины своего труда. Более того, продолжает Смит, на многих крупных предприятиях почти весь труд такого рода выполняется главным служащим или управляющим, и в его заработной плате надлежащим образом оценивается труд по надзору и управлению. А владелец капитала, хотя он оказывается освобожденным от всякого труда, тем не менее, получает прибыль. Он получает ее как владелец капитала.

Так чей же труд оседает в виде прибыли в кармане этого человека? Адам Смит приходит к выводу, что в прибыль может воплотиться только часть труда работников, производящих товар. «Лишь только в руках частных лиц начинают накапливаться капиталы, – пишет он, – некоторые из них стремятся использовать их для того, чтобы занять работой трудолюбивых людей, которых они снабжают материалами и средствами существования в расчете получить выгоду на продаже продуктов их труда или на том, что эти работники прибавили к стоимости обрабатываемых материалов… Поэтому стоимость, которую рабочие прибавляют к стоимости материалов, распадается в этом случае на две части, из которых одна идет на оплату их заработной платы, а другая – на оплату прибыли их предпринимателя, на весь капитал, который он авансировал в виде материалов и заработной платы» (Там же, с. 50–51).

Это и есть основная идея теории прибавочной стоимости. Поэтому можно было бы сказать, что Маркс позаимствовал эту теорию у Адама Смита. Но, как остроумно заметил мыслитель Г.В. Плеханов, дерево, безусловно, «заимствует» у семени, из которого оно произрастает, но дерево отличается от семени целым и очень сложным процессом развития. То, что шотландским экономистом было представлено только в виде общей схемы, Маркс разработал в развитое учение и снабдил его такой системой аргументов, о которую разбились все попытки бросившихся опровергать его оппонентов.

Обратимся к тому, каким был ход мысли Маркса, посмотрим, как он доказывал свою знаменитую теорию. Начнем с того, что Маркс различал простое товарное производство и капиталистическое. При простом товарном производстве, говорит Маркс, производитель продукта, крестьянин или ремесленник, выносил продукт своего труда на рынок, чтобы обменять его на деньги и на эти деньги купить другой нужный ему товар. Таким образом, простой товаровладелец продавал, чтобы купить. Он продавал то, в чем не нуждался, и покупал на вырученные деньги то, что ему было необходимо. Формулой такого товарного обращения было Товар – Деньги – Товар. В отличие от крестьянина или ремесленника капиталист, приступая к делу, покупает с самого начала то, в чем он сам не нуждается. Он покупает, чтобы продать, и притом продать дороже, чтобы получить обратно затраченную первоначально на покупку денежную сумму, увеличенную на некоторый денежный прирост. Этот прирост Маркс назвал прибавочной стоимостью. Формулой такого кругооборота будет Деньги – Товар – Деньги. То есть, покупка товара для последующей его продажи с прибылью.

Каков источник прибавочной стоимости, спрашивает Маркс. Извлечение прибыли в конце каждого кругооборота кажется до некоторой степени чудом или фокусом. В самом деле, на рынке обмениваются эквиваленты: стоимость меняется на стоимость. Например, владелец денег покупает туфли по их стоимости за 20 долларов, и если он затем продаст по их же стоимости, то выручит те же самые 20 долларов. Таким образом, никакой прибыли он не получит. Если продавец ухитрится продать туфли выше их стоимости, то он выиграет, но при этом проиграет покупатель. И напротив, если покупатель покупает товар ниже его стоимости, то он выигрывает, но проигрывает продавец. В целом же в обществе выигрыш одного компенсируется проигрышем другого, а общая сумма стоимости товара от этого не изменится. Никакого прироста от обмена товара на товар не произойдет. Стоимость, говорит Маркс, заключенная в сумме денег, которую капиталист пускает в обращение, не изменится от того, что деньги будут обменены на товары равной стоимости, а затем эти товары будут снова обменены на деньги.

Прибавочная стоимость не может также являться результатом обмана, поскольку обман, хотя и может обогатить одного человека за счет другого, но он, опять-таки, не может увеличить общую сумму стоимостей, которой располагают они оба. «Как ни вертись, – пишет Маркс, – а факт остается фактом: если обмениваются эквиваленты, то не возникает никакой прибавочной стоимости, и если обмениваются неэквиваленты, тоже не возникает никакой прибавочной стоимости. Обращение, или товарообмен не создает никакой стоимости», (Там же, т. 23,с. 174).

И, тем не менее, продолжает Маркс, мы видим, что класс капиталистов каждой страны, взятый в целом, беспрерывно обогащается, продавая дороже, чем купил, присваивая себе прибавочную стоимость. Вопрос, который необходимо решить, причем чисто экономическим путем, исключая всякий обман, формулируется следующим образом: как можно получить прибавочную стоимость, даже при условии, что равные стоимости постоянно обмениваются на равные?

Раз товарообмен не создает стоимости, значит что-то должно произойти с самим товаром, получаемым капиталистом, чтобы в итоге получился прирост стоимости. Оказывается, капиталист находит на рынке особый товар, который, будучи потребленным, создает новую стоимость. Товар, обладающий таким оригинальным свойством, это рабочая сила.

Купив на рынке все необходимые элементы производства, в том числе рабочую силу, и уплатив рабочему стоимость его рабочей силы, капиталист получает право распоряжаться ею. Начинается процесс производства и труд рабочего воплощается в новую стоимость. Каково соотношение между стоимостью вновь созданной трудом рабочего и стоимостью его рабочей силы, спрашивает Маркс. Если стоимость рабочей силы будет равна вновь созданной стоимости, то никакой прибавочной стоимости капиталист не получит, а вернет лишь то, что затратил сам на покупку всех элементов производства – рабочей силы, машин, топлива и сырья. Значит, прибавочная стоимость будет получена только в том случае, если стоимость рабочей силы окажется меньше вновь произведенной рабочим стоимости.

Предположим, говорит Маркс, что за шесть часов труда рабочий создал стоимость, равную своему дневному заработку. Но то обстоятельство, что шести часов труда рабочего достаточно, чтобы оплатить его рабочую силу, не означает, что он действительно будет работать только шесть часов. В мастерской он найдет необходимые средства производства не только для шестичасового, но и двенадцатичасового процесса труда. За следующие шесть часов работы рабочий создаст такую же стоимость, как и за первые шесть часов, но эта стоимость ему не будет оплачена. Она будет присвоена капиталистом безвозмездно и составит прибавочную стоимость.

Это и есть то самое знаменитое теоретическое построение Маркса, сыгравшее выдающуюся роль в мировой истории. Нам легче будет объяснить, что в этих рассуждениях было неправильным, если мы вначале укажем на истинный источник прибыли на капитал. Для этого нам придется вначале найти тот механизм, благодаря которому при простом товарном производстве товары действительно продавались по стоимости, то есть в соответствии с вложенным в них трудом.

При простом товарном производстве продуктами своего труда обменивались крестьянин, ткач, сапожник, столяр, лесоруб, кожевенник и так далее. Что произошло бы в том случае, если бы, скажем, ткачам удалось повысить цену на свой товар вдвое? Ясно, что их уровень жизни повысился бы также вдвое. То есть, он стал бы выше по сравнению с жизненным уровнем людей, занимавшихся другими профессиями. Но эти высокие заработки неизбежно привлекли бы в эту отрасль производства дополнительную рабочую силу. Сапожник или столяр вполне могли переменить профессию и изучить профессию ткача. И тем более молодое поколение, только вступавшее в жизнь, стремилось бы овладеть этим прибыльным искусством. В результате рынок вскоре был бы переполнен тканями, и отрасль столкнулась с их перепроизводством. От этого цены на ткани неизбежно бы упали, и они вновь стали продаваться по их стоимости. То есть в соответствии с вложенным в них трудом. Именно равенство в позиции людей, участвующих в обмене, заставляет при простом товарном производстве продавать товары по их стоимости.

Но если это равенство нарушается, если у одной из обменивающихся сторон имеется какое-либо преимущество, того или иного вида монополия, то цена на их товар будет обязательно превышать его стоимость. В свое время, к примеру, монополией владели люди, знавшие секрет изготовления фарфора. Спрос на этот модный товар был большим, тогда как поставки его ограничены, поскольку секретом изготовления владели только немногие. Поэтому цена на фарфор значительно превышала его стоимость. В данном случае цену диктовал производитель. Ни столяр, ни сапожник не могли переменить профессию и заняться производством фарфора, переполнив тем самым рынок товаром, поскольку они не знали секрета его изготовления.

Точно также в течение многих столетий существовала высокая цена на венецианское стекло. В конце XIII века мастера на острове Мурано научились изготовлять стекло настолько же чистое, как алмаз. Аристократия во всей Европе заполняла свои дворцы зеркалами и люстрами, изготовленными этими искусными мастерами, а посуда из венецианского стекла украшала их праздничные столы. Посетивший в 1484 году Венецию немецкий монах фра Фабро писал: «Нигде на свете нельзя найти мастеров, умеющих из столь хрупкого материала изготовлять вазы такой поразительной красоты форм, которая ставит их значительно выше и золотых, и серебряных сосудов, и даже тех, что украшены драгоценными камнями». И в самом деле, цена на изделия венецианских мастеров в десятки раз превосходила их стоимость. Имевшийся у них секрет приносил Венеции такой значительный доход, что чтобы его не утратить, городские власти запретили мастерам уезжать из Венеции под страхом смертной казни.

Во времена Адама Смита во Франции очень ценили вино, получаемое из винограда, который мог произрастать только на почве, обладавшей особыми редкими свойствами. А поскольку таких участков было мало, и от этого предложение ограничено, то цена на этот сорт вина намного превосходила его стоимость. Хотя для его изготовление требовалось затратить не больше труда, чем на вино из обычного винограда. Общее правило рынка таково, что там, где у одной из участвующих в обмене сторон имеется какого-либо рода монополия, там цена на товар не совпадает с его стоимостью.

Теперь обратимся к такому примеру. Представим, что существовали две страны, разделенные морем. На одном берегу железная руда была бедной, и требовалось много труда, чтобы получить из нее готовый продукт. Стоимость тонны железа из этой руды была эквивалентна, предположим, стоимости 10 килограммов серебра. А на другом берегу, лежащим за морем, руда была очень богатой и состояла почти из чистого железа. В мире встречаются такие богатые месторождения. Поэтому для получения железа в этой стране требовалось приложить труда в десять раз меньше. Отсюда и стоимость каждой его тонны была равна всего одному килограмму серебра. Разумеется, приведенные цифры произвольные, они нам нужны только для примера.

Предположим, что купец снарядил судно и отправился за море за товаром. Там он заплатил за каждую тонну железа один килограмм серебра, то есть, купил его по стоимости. Предположим, что в такую же сумму ему обошлась перевозка. Таким образом, купец оказался в стране, где производство тонны железа было эквивалентно стоимости 10 килограммов серебра, с железом, каждая тонна которого стоила всего 2 килограмма (изготовление плюс перевозка). Предположим, что купец первым открыл этот маршрут. В этом случае он продаст товар на местном рынке по существующей там цене, то есть 10 килограммов серебра за тонну. Значит 8 килограммов серебра составят его прибыль. Спрашивается, чей труд овеществлен в его прибыли?

Нужно думать не один наш купец оказался таким догадливым. Появилось много других купцов, которые также стали привозить дешевое железо. При возникшей конкуренции цена на товар неизбежно должна была упасть. Предположим, что условия рынка позволили нашему купцу продать железо по цене 3 килограмма серебра за тонну. Таким образом, его прибыль составила один килограмм серебра. Здесь возникают уже два вопроса. Во-первых, что позволило нашему купцу даже в условиях конкуренции с другими купцами продать свой товар выше его стоимости? И второе, чей труд овеществлен в том одном килограмме серебра, что составил его прибыль?

Совершенно ясно, что продать товар выше стоимости купцам позволило владение ими капиталом. Следует понимать, что капитал на рынке также является монополией, поскольку это такая большая сумма денег, какой нет у подавляющего большинства людей. Если бы капитал был у каждого человека, то невозможно было бы нанимать чужой труд. Таким образом, здесь мы наблюдаем то же явление, как в случае с венецианским стеклом или с фарфором. Там столяр или плотник не могли переменить профессию и заняться производством этих изделий, поскольку не знали секрета их изготовления. Но и в случае с заморским железом ни столяр, ни плотник не могли купить себе судно и нанять матросов, чтобы отправиться за тысячу миль за дешевым продуктом. Поэтому даже при взаимной конкуренции купцы, владеющие капиталом, обладают общей для них монополией по отношению к остальному обществу. Это и позволяет им продавать свой товар по цене, которая превышает его стоимость.

Но чей труд овеществлен в их прибыли? При перевозке дешевого железа в страну, где его производство требует большой затраты труда, происходит рационализация производства. В стране, где производство тонны железа эквивалентно стоимости 10 килограммов серебра, появляется железо стоимостью в 2 килограмма. Таким образом, в 8 килограммах серебра выражается экономия труда. Если наш купец был первопроходцем и смог продать товар по цене 10 килограммов серебра за тонну, то эти 8 килограммов драгоценного металла составили его прибыль. При этом он не присвоил ничьего труда, поскольку купил товар по его стоимости в одной стране, и продал по стоимости, существовавшей в другой. Продажа товара выше стоимости благодаря монополии капитала на рынке – это тот механизм, благодаря которому источник богатства не создающий стоимости – в нашем случае это богатая железом руда – приобретает форму стоимости.

Если везущих дешевое железо купцов много, то между ними возникает конкуренция и тогда цена на товар падает. В этом случае польза от рационализации производства достается не одному купцу, а она делится между купцами и потребителями. В нашем примере, когда железо было продано по цене 3 килограмма серебра за тонну, 7 килограммов серебра получает потребитель, что воспринимается им как экономия при покупке, а один килограмм серебра получает купец, что им воспринимается как прибыль на капитал.

Предположим, что наш купец продал одну тонну железа кузнецу, который решил запастись нужным ему материалом. При этой сделке кузнец сэкономил 7 килограммов серебра, поскольку отдал только три килограмма вместо прежних десяти. Чей труд овеществлен в этих 7 килограммах серебра, составивших его экономию? Может показаться, что это труд самого кузнеца, поскольку 7 килограммов драгоценного металла он заработал своим потом, изготовляя и продавая свои изделия. На самом деле в этих килограммах не его труд. Это тоже прибыль, или, скорее, подарок, который он получил благодаря рационализации производства. Ведь если бы он покупал железо у местного производителя, ему пришлось бы отдать 10 килограммов серебра за тонну, куда бы вошли те самые 7 килограммов, что составили его экономию. Тот же самый источник прибыли у купца. Его прибыль – это выраженная в деньгах часть пользы, которую принесла рационализация экономики. При этом активной стороной в этом процессе выступил купец, поскольку именно он был организатором обмена, а пассивной стороной кузнец, так как к этой инициативе он не был причастен.

Тот же самый источник прибыли на капитал в фабричном производстве. Исторически оно было организовано частными предпринимателями для эксплуатации работы машин. Промышленный переворот начался в Великобритании в последней трети XVIII века с текстильного производства, когда был изобретен паровой двигатель Джемса Уатта и ткацкий станок Картрайта. А до этого времени ткань производили только ручным способом. Уже первый механический станок Картрайта под наблюдением одного рабочего вырабатывал столько же ткани, сколько раньше при ручном труде производили 40 ткачей. Еще более значительный эффект произвела изобретенная тогда же прядильная машина. До ее появления работавший в своей мастерской ремесленник прял на веретене всего одну нить. А машина стала прясть 2000 нитей одновременно. То есть, она стала совершать такой же объем работы, какой до её изобретения совершали 2000 прядильщиков.

Отсюда видно, что работа машин была таким же объективным источником богатства, каким в нашем первом примере была богатая железом руда. В промышленном производстве машина и в самом деле произвела настоящий переворот. К примеру, в Великобритании до начала промышленной революции изготовлением тканей занимались 800 000 ткачей, а после внедрения машин их количество снизилось до 500 000. И при этом эти люди стали производить столько же ткани, сколько при прежнем ручном труде для их изготовления понадобилось бы 100 000 000 ткачей. И все благодаря работе машин – таким колоссальным был эффект от их внедрения. Этот громадный прирост богатства сделал Великобританию в XIX веке самой богатой страной в мире.

Имея такой объективный источник богатства, каким была работа машин, владельцу фабрики не нужно было получать прибыль за счет неоплаченного труда рабочего. То есть, платить ему меньше, чем тот бы заработал, оставаясь самостоятельным производителем, работая в своей мастерской столяром, плотником, кузнецом и так далее. В качестве владельца капитала, обладая общей монополией капитала на рынке, хозяин фабрики продавал свой товар выше его стоимости, и вследствие этого получал прибыль. Как и в случае с купцом, она также была частью той выраженной в деньгах пользы, которую принесла рационализация производства.

Итак, как и в случае с богатой железом рудой, работа машин не создает стоимости. Но это такой же объективный источник богатства, каким была богатая железом руда. И это богатство также обрело форму стоимости благодаря продаже товара на рынке по цене, которая превышает его стоимость. И также, как было в случае с дешевым железом, вследствие конкуренции владельцев текстильных фабрик цена на ткань неизбежно падала, и поэтому прибыль от этого источника богатства стала делиться между потребителем и фабрикантами.

Если обратиться к реальной истории развития текстильной промышленности, то произведенная с помощью машин английская пряжа впервые появилась на Лейпцигской ярмарке в 1792 году. За счет усовершенствования производства и вследствие конкуренции производителей, цена на пряжу все время падала. В течение XIX века она упала в 25 раз, что пошло на пользу потребителям, а издержки производства уменьшились даже больше – в 60 раз.

Можно также взять в качестве примера изготовление стальных перьев. Их изобрели в 1820 году для замены гусиных. Первые перья изготовляли ремесленники и продавали их по цене 1740 пенсов за 12 дюжин. Такой была их реальная стоимость при ручном труде. А когда изобрели изготовлявшую их машину, фабрики стали поставлять этот товар оптовым торговцам по цене от 2-х до 6 пенсов за то же самое количество. И при таком падении цены владельцы фабрик еще получали прибыль. Таким значительным был эффект от внедрения машины.

Повторим это еще раз. Согласно трудовой теории Адама Смита, стоимость производит только живой труд работника. Ни богатая железом руда, ни работа машин стоимости не производят. И, тем не менее, эти объективные источники богатства, которые сами не производят стоимости, обретают ее форму благодаря продаже товара на рынке выше стоимости. А продавать товар выше стоимости позволяет общая монополия капиталов на рынке. Непонимание механизма как источник богатства, который не производит стоимости, тем не менее, приобретает ее форму благодаря общей монополии капитала, привело Адама Смита, а вслед за ним и Маркса, к теории прибавочной стоимости.

Теперь, когда мы знаем, что Маркс неправильно определил источник прибыли на капитал, становится понятным, почему не сбылся его прогноз относительно экономической судьбы капитализма. Этот прогноз был полностью основан на теории прибавочной стоимости. Ход рассуждений Маркса был следующим. Известно, что конкуренция капиталов принуждает их владельцев непрерывно совершенствовать производство, что достигается, прежде всего, за счет лучшего технического оснащения предприятий и использования достижений науки. Этот процесс совершенствования ведет к тому, что соотношение между употребляемым в дело живым трудом рабочих и массой применяемого капитала быстро меняется в пользу последнего. Все более дорогие машины появляются в промышленности, и растет их количество, тогда как численность рабочей силы увеличивается незначительно, а с внедрением автоматизации даже сокращается. А значит, исчезает живой труд рабочих, который, согласно теории Маркса, является единственным источником прибыли на капитал. Он съеживаться, по сравнению со все возрастающей массой капитала, наподобие шагреневой кожи. Из этого явления Маркс вывел закон «тенденции нормы прибыли к понижению». Сам Маркс трактовал его как важнейший закон политической экономии и связывал с его открытием подлинно научное экономическое обоснование исторической обреченности капиталистического способа производства. Закон говорил о постепенном самоисчерпании капитала, указывал на существование его исторического предела как специфической формы организации труда.

Ведь изменение в соотношении долей капитала неминуемо должно было привести к такому моменту, когда относительная доля живого труда в промышленности уменьшится настолько, что станет невыгодно вводить новую технику. Она будет стоить все дороже, а прибыли приносить все меньше. Поэтому для капиталиста станет выгоднее получать большую прибыль на старой машине, чем меньшую на новой. А это приведет к техническому застою в производстве и к прекращению прогресса. С этого момента, полагал Маркс, капиталистический способ производства исчерпает себя и неизбежно будет устранен, чтобы обеспечить обществу дальнейшее развитие. Высчитав скорость возрастания доли капитала, употребляемого на машины и оборудование, по сравнению с численностью рабочих, Маркс пришел к выводу, что при капиталистическом способе производства прогресс должен был остановиться к концу XIX века. Его прогноз безусловно бы сбылся, если бы теория прибавочной стоимости, на котором он был основан, была бы правильной.

Верное понимание источника прибыли на капитал не упраздняет идею общественной собственности, но дает совершенно другой взгляд на эту проблему. Частные предприниматели были создателями индустриальной системы как величайшего достижения цивилизации. А согласно теории прибавочной стоимости, они были только эксплуататорами, пожирателями чужого труда. Отсюда вытекала задача освобождения трудящихся от эксплуатации. То есть устранения частных предпринимателей чисто механическим, революционным путем.

Но частные предприниматели обеспечивают экономике определенный уровень ее управления. Поэтому если альтернативная им система будет работать хуже, она не только не обогатит общество, включая самих трудящихся, а приведет их к обнищанию. Поэтому правильная постановка вопроса состоит не в освобождении рабочего класса от эксплуатации, а в создании экономической системы на основе общественной собственности с более высоким, чем при частном предпринимательстве, уровне ее управления. А это совсем другое понимание задачи, другая идеология, другой путь в политике. Правильная постановка вопроса, а именно обеспечение высокого качества руководства, поворачивает нас лицом к реальной науке о производственной организации, к ее законам. Это и есть настоящая наука об экономике, основанной на общественной собственности.

Может возникнуть вопрос: почему теория Маркса не была опровергнута вскоре после своего появления? Вероятно потому, что решение любой задачи кажется простым после того, как решение уже найдено и объяснено. Тем, кто задает этот вопрос, можно посоветовать почитать «Капитал». Три первых его тома, в которых изложено учение о прибавочной стоимости, составляют в академическом издании 2 300 страниц. И при чтении каждой страницы читателя не покидает ощущение интеллектуальной мощи автора. Маркс сумел разработать свою собственную науку, создать свою систему категорий.

Он рассмотрел процесс производства капитала – отдельно товара, и отдельно денег. Он проанализировал процесс обмена на рынке и процесс превращения денег в капитал. Он рассмотрел производство абсолютной прибавочной стоимости (постоянный и переменный капиталы, процесс увеличения стоимости), а также проанализировал производство относительной прибавочной стоимости и процесс превращения прибавочной стоимости в капитал. Он дал анализ нормы и массы прибавочной стоимости. Он рассмотрел процесс обращения капитала (основного и оборотного), воспроизводство и обращение всего общественного капитала, накопление и расширенное воспроизводство, превращение прибавочной стоимости в прибыль, и нормы прибавочной стоимости в норму прибыли, превращение прибыли в среднюю прибыль, деление прибыли на процент и предпринимательский доход, проанализировав тем самым капиталы, приносящие процент. И так далее, и так далее. «Капитал» представляет собой такую гору аргументов, взобраться на которую оппоненты Маркса не сумели. Задача для них оказалась слишком сложной.

Политическое значение теории прибавочной стоимости на Западе поняли моментально. В той битве, которая разгорелась вокруг этого учения, решался вопрос, по какому пути в течение полутора веков будут развиваться события в мире. Не было в истории человечества другой такой научной теории, вокруг которой разгорелись бы такие бешеные страсти. Не существовало другого учения, которое бы вызвало столь резкую реакцию. Теория Маркса подверглась яростным атакам, но поскольку все попытки ее опровержения потерпели провал, среди Западных экономистов утвердилось мнение, что бороться с этим учением можно только одним способом – путем отрицания его исходного пункта, трудовой теории стоимости Адама Смита. Вскоре после выхода в свет «Капитала» в одной анонимной рецензии было сказано: «Опровержение теории стоимости – единственная задача того, кто борется против Маркса, ибо, если согласиться с этой аксиомой, тогда необходимо признать почти все, сделанные Марксом с железной логикой выводы». Этим путем и пошла Западная политэкономия. Все её школы до нашего времени строятся на отрицании трудовой теории стоимости Адама Смита.

Первая попытка избавиться от учения Смита была предпринята еще до выхода «Капитала» в первой половине XIX века, Тогда возникла так называемая «теория факторов производства». Её главные создатели Ж.Б. Сей и Ф. Бастиа приписывали способность производить стоимость основным факторам производства, а именно, труду, земле и капиталу. В соответствии с этим взглядом, доход каждого фактора, таких как заработная плата, земельная рента и процент на капитал, объявлялся равным производительному вкладу данного фактора, соответствующему его доле в совокупной стоимости продукции. Но бессодержательный характер такого построения был очевидным. Доходы факторов производства объяснялись их производительным вкладом, а величина вклада, в свою очередь, объяснялась доходом, что было просто тавтологией.

В восьмидесятых годах того же века возникла так называемая «австрийская школа» политэкономии, которая разработала теорию предельной полезности благ. Экономисты этого направления рассматривали общество как совокупность хозяйствующих субъектов, связанных рыночными отношениями, и из взаимоотношений этих субъектов и оценки ими полезности товаров выводили стоимость этих товаров. Начало этой школы положили работы К. Менгера, Ф. Визера и Э. Бём-Баверка.

Эти экономисты рассматривали взаимоотношения так называемых «рыночных пар» продавец-покупатель. По их теории, обмен на рынке проходит беспрепятственно пока оценка полезности товара со стороны продавца ниже, чем оценка покупателя. Это обстоятельство способствует вовлечению в обмен всё новых и новых продавцов с более высокой оценкой полезности товара и покупателей с более низкой оценкой. Процесс обмена продолжается до тех пор, пока не встречаются так называемая «предельная пара», чьи субъективные оценки полезности, выраженные в деньгах, совпадают. Субъективная оценка полезности товара этой последней пары продавец-покупатель и есть та предельная полезность, которая определяет рыночную цену товара. Это цена равновесия, определяющая в дальнейшем течение всех сделок на рынке.

Используя субъективно-психологическую теорию стоимости, австрийская школа выдвинула собственную теорию процента и прибыли. Источник процента усматривается в разнице, возникающей между более высокой оценкой потребительских благ как блага настоящего и менее высокой оценкой средств производства как благ будущего («благ отдаленного порядка»). Труд рассматривается как благо будущего и поэтому в каждый данный момент он должен оплачиваться ниже стоимости его продукта.

Таким образом, предельной полезностью определяется стоимость благ, которая зависит от соотношения запаса этого блага и потребности в нем. Вместе с ростом запаса при данной потребности снижается предельная полезность и, следовательно, стоимость блага, а при уменьшении запаса они возрастают. Из субъективной ценности (предельной полезности) австрийская школа выводила «объективную меновую ценность», а из неё – рыночную цену.

Этот скачок от субъективных оценок к реальной цене наиболее уязвимое место этой теории из-за неизмеримости субъективных ощущений и их несопоставимости с объективными стоимостными и денежными величинами. Оценки полезности носят конкретно-исторический характер и зависят от сложившейся в тот или иной период структуры цен. Возникает порочный круг, когда цены товаров зависят от оценки их полезности, а оценка полезности во многом зависит от их цены. Эта теория оставляет открытым вопрос – обусловленность субъективных оценок и их различий платежеспособностью покупателей и издержками производства продавцов, то есть объективными условиями товарного производства, в котором цена определяется не субъективными оценками, а стоимостью товаров, то есть вложенным в них трудом. Теория может иллюстрировать индивидуальные мотивы поведения отдельных агентов рынка, но не причины, вызывающие эти мотивы.

Модернизацией старой теории факторов производства явилась теория предельной производительности. Полная разработка её положений связана с именем Дж. Б. Кларка. Как и в теории факторов производства, в теории предельной производительности выдвигается положение, что стоимость продукции создается тремя основными производственными факторами – трудом, капиталом и землей. Каждый из них участвует в процессе производства, и потому все они в равной мере являются производительными, каждый из них в одинаковой мере создает стоимость. Участие любого фактора в создании стоимости продукции определяется его предельной производительностью, то есть величиной создаваемого им предельного продукта.

Эти понятия: предельная полезность, предельная норма замещения, предельная производительность, предельная эффективность капитала и другие широко используются в современных теориях спроса, фирмы, цены, рыночного равновесия. Искусственность и противоречивость этих концепций стоимости не означает, что данные исследования лишены практической ценности. Но в свое время большую практическую ценность имела, к примеру, геоцентрическая система мира Птолемея, особенно для мореплавателей, которые определяли по ней свои географические координаты. Но если эта система позволяла мореплавателем приводить корабли в нужные им гавани, то космические полеты при ее использовании были бы уже невозможны. Так и в политической экономии абстрактные схемы, игнорирующие основу классической политэкономии – трудовую теорию стоимости Адама Смита, ведут к искаженному пониманию реальности.

Маркс с полным основанием называл такие концепции стоимости вульгаризацией политэкономии. О том же в 1888 году в одном из своих частных писем писал Фридрих Энгельс: «Самой модной теорией считается здесь в настоящее время теория Стэнли Джевонса, согласно которой стоимость определяется полезностью, то есть меновая стоимость = потребительной стоимости, а, с другой стороны, пределом предложения (то есть издержками производства), что есть просто запутанный и окольный способ сказать, что стоимость определяется спросом и предложением. Вульгарная политическая экономия везде и всюду!» (Там же, т. 37, с. 7).

Существовала только одна возможность опровергнуть теорию прибавочной стоимости как основы учения Маркса: нужно было правильно указать на источник прибыли на капитал. В этом случае задача создания системы на основе общественной собственности решалась бы другими путями и история XX столетия была бы другой. Это ясно свидетельствует, какую огромную роль играет в жизни людей теория и какое большое значение имеют ведущиеся в этой сфере битвы.

## Глава вторая. Идея коммунизма

Теперь, когда мы разобрались с теорией прибавочной стоимости, нам остается выяснить, как Маркс представлял себе общество будущего, какой он видел альтернативу существовавшему в его время порядку.

Идея коммунизма возникла очень давно, еще в античную эпоху, в греко-римском мире. Она появилась в качестве реакции на тяжелое положение, в котором находились тогда низы. В условиях рабовладельческого строя людей превратили в вещь, которую можно было купить и продать. Почти такая же глубокая пропасть пролегала между верхами и низами в средние века. Крестьяне были закрепощены и были обязаны феодалу барщиной или оброком, а в целом народ был задавлен тяжелыми налогами. Не удивительно, что среди угнетаемых людей рождалась мечта о справедливом обществе, где сильный не будет попирать слабого, где будут царить всеобщее равенство и счастье. Отсюда появление многочисленных коммунистических систем, изобретавшихся разными авторами.

Как правило, образцом им служили два источника – или монастырь, где жили братья-монахи, или первобытный строй с его первобытным равенством. Тот коммунизм, образцом которому служил монастырь, часто называют «казарменным коммунизмом», поскольку для него характерна мельчайшая регламентация всех сторон жизни человека: одинаковая одежда, одинаковая пища, совместные трапезы и совместное проживание. Маркс считал представителями этого направления Платона, Томаса Мора, Кампанеллу, Морелли, Мабли, Бабефа и ряд других авторов. При этом он отмечал, что подобной жизни не пожелал бы ни себе, ни остальному человечеству. Опутанные со всех сторон строгими правилами, лишенные собственной воли, такие люди лишались возможности какого-либо творчества. Подобные системы могли обеспечить только равную бедность, тогда как Маркс провозгласил своим идеалом «жизнь свободную и обильную». Он называл своими предшественниками Анри Сен-Симона, Роберта Оуэна и Шарля Фурье.

Последнему принадлежит идея превратить работу в своего рода развлечение путем чередования различных видов труда. Фурье полагал, что так будет возможно устранить монотонность в работе, которая неизбежно возникает в условиях разделения труда, когда человек специализируется по какой-либо одной специальности. Идеалом Фурье служила первобытная община, где люди были заняты разного рода деятельностью и поэтому развивались разносторонне. Но стремление Фурье превратить труд в приятное времяпрепровождение привело его к отрицанию фабричной системы, всей машинной промышленности, поскольку он не надеялся в ней достичь своей цели. Логика его была простая: разве найдется человек, который мог бы соблазниться шумом машин на ткацкой фабрике или газами литейной? Другое дело выращивание персиков и груш. Отсюда, опираясь на свой «закон естественного притяжения к труду», Фурье фактически отказался от индустриального производства и положил в основу своей системы сельское хозяйство. «Социетарный порядок, – писал он, – усматривает в промышленных производствах только дополнение к земледелию, средство отвлекать от затишья страстей, какое разродилось бы во время долгого зимнего безделья и проливных дождей» (Ш. Фурье. Избр. соч., М., 1954. Т. 3, с. 307).

Коммунизм в понимании Маркса был ближе всего к системе Фурье, поскольку в его основе также лежал отказ от разделения труда. Но в отличие от Фурье, Маркса не отвергал современную индустрию, а, напротив, основывал на ней свою программу.

Взгляд Маркса на общество будущего вытекал из его понимания исторического процесса. Он смотрел на историю человечества сквозь призму категории разделения труда. И полагал, что благодаря этой категории, ему впервые удалось проникнуть в святая святых истории: увидеть как зарождаются, развиваются, а затем исчезают различные формы общественной организации, а вместе с ними различные формы собственности. Поэтому, писал Маркс, для него разделение труда «в известном отношении является категорией всех категорий» (т. 47, стр. 298). Для него эта категория была первой и решающей, а все остальные – «прочие категории».

Согласно Марксу, поскольку в первобытном обществе разделения труда не существовало, это делало в нем людей равными. И хотя они находились на невысокой ступени развития, но зато были гармонично развиты, поскольку занимались разнообразной деятельностью – охотой, рыболовством, сельским хозяйством и разного рода ремеслами. Вместе с тем они совместно вели общественные дела, что также было положительной стороной первобытной организации.

Но на определенном этапе развития, говорит Маркс, разделение труда между людьми стало неизбежным из-за примитивного характера их орудий труда, а отсюда малой производительности в их деятельности. В таких условиях дальнейший рост производительных сил был возможен только благодаря разделению труда как единственного и эффективного рычага последующего прогресса.

Первым крупным разделением труда было отделение города от деревни, и именно этот процесс привел к появлению первых классов. То есть, к возникновению больших групп людей, которые различались по своему образу жизни. «В основе деления на классы, – пишет Маркс, – лежит закон разделения труда» (т. 19, стр. 206). Эти особые группы населения имели уже свои отдельные, не совпадающие с общим, интересы. «Разделение труда в пределах той или иной нации, – уточнил свою мысль Маркс, – приводит, прежде всего, к отделению промышленного и торгового труда от труда земледельческого и, тем самым, к отделению города от деревни и к противоположности их интересов» (т. 3 с. 20).

Вторым крупным разделением труда было отделение умственной работы от физической. Эти два больших общественных размежевания казались Марксу настолько важными, что в разных своих работах он называл их одинаково: «первым крупным разделением труда».

Согласно Марксу, ничто иное как разделение труда привело к появлению в обществе частной собственности. «Разделение труда и частная собственность, – утверждает он, – это тождественные выражения: в одном случае говорится по отношению к деятельности то же самое, что в другом – по отношению к продукту деятельности» (т. 3 с. 31). А частная собственность в свою очередь привела к появлению антагонистических классов. То есть классов, чьи отношения строились на господстве и подчинении. «Из первого крупного общественного разделения труда, – пишет Маркс, – возникло и первое крупное разделение общества на два класса – господ и рабов, эксплуататоров и эксплуатируемых» (т. 21, стр. 161).

По Марксу, разделение труда уродует человека, поскольку оно приводит к однобокому развитию каждого по отдельной специальности. Тем самым развивает в людях одни способности в ущерб всем остальным. Присущее первобытному обществу гармоничное развитие личности сменилось замкнутостью каждого отдельным родом деятельности. Отрицательные последствия этого явления были ярко обрисованы Энгельсом в его книге «Анти-Дюринг». Хотя эта работа была подписана Энгельсом, но на деле она была совместным трудом обоих классиков. Сам Энгельс писал в предисловии, что «излагаемое в настоящей книге миропонимание в значительнейшей своей части было обосновано и развито Марксом и только в самой незначительной части мной» (т. 20, стр. 9).

«Уже первое крупное разделение труда, – читаем мы в «Анти-Дюринге», – отделение города от деревни, обрекло сельское население на тысячелетия отупения, а горожан – на порабощение каждого его специальным ремеслом. Оно уничтожило основу духовного развития одних и физического развития других. Если крестьянин овладевает землей, а горожанин – своим ремеслом, то в такой же степени земля овладевает крестьянином, а ремесло – ремесленником. Вместе с разделением труда разделяется и сам человек. Развитию одной-единственной деятельности приносятся в жертву все прочие физические и духовные способности» (т. 20 с. 303).

В еще худшем положении оказался фабричный рабочий: «Машины, применяемые в крупной промышленности, низводят рабочего… до роли простого придатка к ней» (т. 20 с. 303).

Согласно Марксу, разделение труда уродует не только низшие классы общества, но и высшие: «С другой стороны, – пишет он, – все растущее разделение труда в известной степени выхолостило общий интеллект буржуа, ограничив всю их энергию и умственные способности узкой сферой торговых, промышленных и профессиональных интересов» (т. 15 с. 327). Того же мнения придерживался Энгельс: «Не только одни рабочие, но и классы, прямо или косвенно эксплуатирующие их, тоже оказываются, вследствие разделения труда, рабами орудий своей деятельности: духовно опустошенный буржуа порабощен своим собственным капиталом и своей собственной страстью к прибыли; юрист порабощен своими окостенелыми правовыми воззрениями, которые как некая самостоятельная сила владеют им; «образованные классы» вообще порабощены разнообразными формами местной ограниченности и односторонности, своей собственной физической и духовной близорукостью, своей изуродованностью воспитанием, выкроенным по мерке одной единственной специальности – даже и тогда, когда этой специальностью является просто ничегонеделание» (т. 20 с. 303–304).

Это закрепление социальной деятельности, «это консолидирование нашего собственного продукта в какую-то вещественную силу, господствующую над нами, вышедшую из-под нашего контроля, идущую вразрез с нашими ожиданиями и сводящую на нет наши расчеты, является одним из главных моментов в предшествующем историческом развитии», – пишет Маркс (т. 3 с. 32).

Но, согласно взгляду обоих авторов, с разделением труда необходимо было мириться только на определенной ступени развития общества, на низком этапе развития материальной культуры. Согласно их убеждению, разделение труда было неизбежным только до тех пор, пока орудия труда были относительно примитивными, а значит труд малопродуктивным. Исходя из прежних орудий производства, пишет Маркс, на предшествующих стадиях развития ничего, кроме необходимости разделения труда и связанной с ним частной собственности, обнаружить было невозможно. Однако с появлением новых высокопроизводительных орудий производства, с появлением крупной промышленности, положение вещей коренным образом изменилось. Эффективность новых орудий труда позволяет перестроить общество на новой основе. А этой основой будет уничтожение прежнего разделения труда, что приведет к исчезновению всех негативных последствий, которые это явление в свое время породило. Таких, как частная собственность и классы. Именно разделение труда, читаем мы в «Немецкой идеологии», «делает возможным – более того: действительным, – что духовная и материальная деятельность, наслаждение и труд, производство и потребление выпадают на долю различных индивидов; добиться того, чтобы они не вступали друг с другом в противоречие, возможно только путем устранения разделения труда» (т. 3 с. 30–31).

В этом и состоит суть идеи коммунизма в понимании Маркса. Коммунизм это не общество изобилия, как обычно его понимают. Смысл идеи не в этом. Коммунизм это общество, в котором на основе современных средств производства ликвидировано разделение труда. А упразднение разделения труда, по мысли Маркса, должно привести как к утраченному в обществе равенству, так и к возрождению гармонично развитых личностей.

Движение к этой цели должно осуществляться по тем же направлениям, по которым прежде происходило разделение труда, но уже в обратную сторону. В первую очередь должно произойти соединение умственного труда с физическим путем воссоединения города и деревни. Это позволит поровну разделить между людьми не только материальные блага, но и различные виды деятельности. Когда, к примеру, Дюринг, представивший свой проект социализма, потребовал, чтобы рабочее время тачечников и архитекторов оценивалось одинаково, он получил от Энгельса суровую отповедь. Но не потому что потребовал одинаковой оплаты труда для тачечников и архитекторов, а потому что вообразил, что при социализме вообще могут существовать отдельно эти две специальности. «Способу мышления образованных классов, унаследованному г-ном Дюрингом, – пишет Энгельс, – должно, конечно, казаться чудовищным, что настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии и когда человек, который в течение получаса давал указания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени толкать тачку, пока не появится опять необходимость в его деятельности как архитектора. Хорош был бы социализм, увековечивающий профессиональных тачечников!» (т. 20, с. 206).

То же самое относится к идее воссоединения города и деревни. «Противоположность между городом и деревней, – пишет Маркс, – может существовать только в рамках частной собственности. Она выражает в наиболее резкой форме подчинение индивида разделению труда и определенной, навязанной ему деятельности, – подчинение, которое одного превращает в ограниченное городское животное, а другого – в ограниченное деревенское животное и ежедневно заново порождает противоположность между их интересами… Уничтожение противоположности между городом и деревней есть одно из первых условий общественного единства…» (т. 3 с. 50).

Согласно взглядам Маркса, в коммунистическом обществе ни один человек не должен быть закреплен за определенным родом деятельности, чтобы у него вновь не появились свои профессиональные интересы, которые будут отличаться от общего интереса. «Дело в том, – пишет он, – что как только появляется разделение труда, каждый приобретает свой определенный, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни, – тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует всё производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком» (т. 3 с. 32).

Согласно Марксу и Энгельсу, только уничтожив старое, стихийно сложившееся разделение труда, мы сможем ожидать появления гармонично развитых личностей: «Вырастив новое поколение всесторонне развитых производителей, которые понимают научные основы всего промышленного производства и каждый из которых изучил на практике целый ряд отраслей производства от начала до конца, общество тем самым создаст новую производительную силу…» (т. 20 с. 308).

С появлением этих гармонично развитых людей как новой производительной силой, Маркс и Энгельс связывали свои надежды на достижение в обществе изобилия. Коммунизм это не общество изобилия, как было сказано. Коммунизм это общество людей, никак не различающихся по своему образу жизни. Это общество, в котором между всеми поровну поделен физический и умственный труд. А уж следствием появления гармонично развитых личностей, должно было стать, по мысли обоих классиков, созданное их руками изобилие. У таких людей, живущих одинаковой жизнью, полагали они, не будет частных интересов, а будет только один общий для всех интерес.

Естественно, все это утопия. Идея коммунизма никогда не будет претворена в жизнь, поскольку она идет в прямо противоположном направлении, в каком в действительности развивается общество. А оно идет путем формирования системы, то есть углублением специализации во всех без исключения родах деятельности.

Что такое система, можно объяснить на таком примере. Известно, что жизнь на Земле зародилась четыре миллиарда лет назад и когда-то была представлена одними одноклеточными. Никаких более сложных форм жизни в то время не существовало. Но если, выражаясь фигурально, амёба могла бы говорить, то посмотрев на современный мир, она бы, вероятно, сказала, что никаких принципиальных изменений с тех пор не произошло! По-прежнему продолжается эра клеток! Их мы видим повсюду: трава – это клетки, деревья – клетки, животные также состоят из клеток. На самом деле эра клеток давно уже прошла, и наступила эра систем, состоящих из клеток. И в самом деле, разве дерево, состоящее из миллиардов клеток, то же самое, что ровно такое же количество амёб? Нет, конечно! Дерево обладает свойствами, которых нет у любого их количества. А все потому, что дерево состоит не из суммы однородных клеток, а из клеток специализированных в выполнении отдельных функций. Клетки листвы выполняют одну функцию, клетки коры – другую, клетки корней – третью, а все вместе они составляют высокоэффективную, приспособленную к жизни систему. Точно также из специализированных клеток состоит любое другое растение или животное. И в еще большей мере из специализированных, то есть «изуродованных своей однобокостью» клеток, состоит сам человек.

То же самое относится к общественной организации. Ее сила состоит именно в том, что она представляет собою систему, в которой люди специализируются в различных видах деятельности. Только так они способны достигать высокой степени профессионализма в своей работе. Невозможно надеяться, что балерина будет вечером танцевать на сцене с большим мастерством, если первую половину дня она простоит у фрезерного станка. Ведь по мысли классиков, в новом обществе все должны были стать рабочими. Профессия балерины, как и многие другие профессии, требует, чтобы ей отдавались полностью.

Все системы, как технические, биологические, так и социальные, обладают некоторыми общими свойствами. Все они строятся по «феодальному» принципу, то есть обладают объективной иерархией, когда низшее является частью высшего и служит ему. В биологии, к примеру, клетка печени является частью этого важного органа. Она входит в печень и служит ей. В этом смысле клетка находится в положении «вассала» по отношению к печени, а печень является ее «сеньором». Но печень как система не существует самостоятельно. Она часть более сложной системы – организма животного или человека. То есть, будучи «сеньором» по отношению к своей клетке, она в то же время служит «вассалом» по отношению к организму в целом, является его подсистемой. В этом и состоит иерархия.

Значение различных частей в системе не одинаково. Это также их общее свойство. Автомобиль, к примеру, представляет собой систему, в данном случае техническую, а электрическая лампочка, освещающая салон – его подсистему. Такой же подсистемой являются тормоза. Но если лампочка перегорит в салоне, беда будет небольшая, а если на скорости откажут тормоза, то это будет другая история.

То же правило относится к общественной системе. И в ней значение разных частей не одинаково. Если на Земле по какой-то причине на пару лет прекратят свои выступления артисты, будет, конечно, скучновато, но не более. А если на два года прекратят свою работу крестьяне, человечество попросту вымрет, поскольку запасов продовольствия на нашей планете всего на несколько месяцев.

Еще важное свойство системы состоит в том, что достижение в одной ее части идет на благо ей в целом. К примеру, открыли электромагнитные волны, а затем изобрели радио и телевидение очень немногие люди, обладавшие выдающимися знаниями и талантом. А пользуются их достижениями все, в том числе те, кто ничего не изобрел и даже не разбирается в технике, а только умеет нажимать на кнопки.

Так же самое происходит в системе экономической. В приведенном нами выше примере торговлю железом наладил купец, а выиграл от нее в большей степени потребитель. Названный нами кузнец сэкономил при покупке 7 килограммов серебра, хотя к организации обмена он не имел никакого отношения.

Поэтому уровень жизни каждого отдельного человека зависит не столько от его личного труда, сколько от того, в какой системе он существует, на какой ступени развития эта система находится. Это хорошо видно на примере профессий, которые за многие столетия практически не изменились. К примеру, сегодня каменщик кладет кирпичи точно так же, как это делал его собрат по профессии триста лет назад. Но если тот работал по 12 часов в день шесть дней в неделю, и при этом жил в жалкой лачуге, а 90 процентов его заработка уходило на пропитание, то сегодняшний уровень жизни каменщика его средневековому собрату показался бы царским. Хотя тот работал больше, чем наш современник, и выполнял больший объем работы. Также и в современном мире в богатых и в бедных странах (а каждая из них составляет свою систему) за одну и ту же работу платят по-разному. Соответственно уровень жизни рабочих в них тоже разный даже если они выполняют одинаковую работу.

В любой системе чем выше уровень иерархии, тем он важнее. Это также их важное свойство. Если рабочий испортит деталь, убыток может составлять несколько тысяч рублей, долларов, фунтов стерлингов, евро и так далее. А если примут неправильное решение в верхах, убыток может достигать миллионов и миллиардов. Та же пропорция соблюдается в отношении пользы, какую приносят правильные решения.

Судьба любой общественной системы, как государственной и военной, так и экономической, зависит, в первую очередь, от того, насколько умело она управляется. Эту истину знали уже древние на примере многочисленных войн. События во время войны развиваются наиболее драматичным образом и результат однозначен – победа или поражение. Поэтому уже в древности люди понимали, что победа в боях достигается не столько грубой силой и голой храбростью, сколько правильной мыслью полководца, его верным расчетом. Поэтому великие полководцы во все времена пользовались большой славой.

В качестве примера превосходства правильной мысли над всеми остальными факторами можно привести победу Ганнибала под Каннами. Это сражение до наших дней изучают во всех военных академиях мира, и она по сей день признается одним из наиболее ярких примеров тактического мастерства в военной истории. А многие военные историки считают Ганнибала лучшим полководцем всех времен и народов, поскольку он одержал победу при обстоятельствах, когда у него на это, казалось, не было ни единого шанса. Ведь ему пришлось воевать с лучшей армией античного мира, которая в течение нескольких столетий до его появления на исторической сцене была непобедимой, и вновь стала непобедимой после его ухода.

В битве при Каннах римская армия превосходила карфагенскую буквально во всем, кроме командования. Она была прекрасно обучена и вооружена, а ее доведенная до совершенства тактика всегда обеспечивала ей победу. Тогда как армия Ганнибала была такой разношерстной, что римляне с презрением о ней отзывались как о разноплеменном сброде. В основном она состояла из галлов, набранных Ганнибалом в северной Италии после его перехода через Альпы. До этого галлы не раз воевали с Римом, и каждый раз терпели от него поражение. Помимо галлов, у Ганнибала была пехота, набранная в Северной Африке и в Испании, и конница африканская и испанская.

А что касается оружия, которое было у противников, то как только в руки карфагенян попадало трофейное, они тотчас же выбрасывали свое и далее пользовались только римским. Моральный фактор также был на стороне граждан Вечного города. Они сражались в своей стране, когда ей угрожала величайшая опасность, защищая свой дом, жен и детей. А армия Ганнибала была наемной, и не могла питать патриотических чувств к далекому от них Карфагену, которого большинство из них никогда не видело. Наемники, как это было во все времена и у всех народов, воевали за звонкую монету, и поэтому не были склонны жертвовать собой ради нанявшего их на службу государства. Но даже у этой армии были свои возможности, которые Ганнибал смог учесть и ими воспользоваться. В том и состоит хорошее управление, чтобы видеть возможности и уметь их реализовывать.

Для битвы под Каннами римляне собрали армию в 86 000 человек. Такой большой армии у них никогда прежде не было. Ей армия Ганнибала уступала по численности почти вдвое, и, казалось, была обречена. Но в распоряжении этого полководца была достаточно боеспособная африканская пехота, вооруженная трофейным римским оружием, а его конница была многочисленнее римской. Вот этими двумя благоприятными обстоятельствами Ганнибал сумел воспользоваться.

Он выстроил свои войска тонкой длинной линией, поместив в ее центре галлов, а на флангах африканских пехотинцев. Римляне быстро потеснили центр и выдвинулись далеко вперед, тогда как африканцы удержали свои позиции. От этого римляне оказались в полукольце. К тому времени конница Ганнибала прогнала с поля боя римскую, а затем ударила римлянам в тыл, замкнув окружение. И тогда в римской армии случилось то же самое, что иногда происходит в наше время на стадионах, когда из-за возникшей паники в давке погибают люди. Или как произошло в Мекке 2 июля 1990 года во время религиозного празднике, когда в пешеходном туннеле из-за сильной давки погибло по официальным данным 1426 паломников. Так и при Каннах римская армия, оказавшись в окружении, была стиснута со всех сторон и потеряла свою основную силу – хорошо организованный строй. По воспоминаниям римлян, участников сражения, теснота была такой убийственной, что они даже не могли поднять руки, чтобы приготовиться к схватке. Одни погибли, будучи раздавленными, а другие потеряли силы прежде, чем оказались лицом к лицу с противником. Поэтому сражение превратилось в избиение римлян. Они оставили на поле битвы 50 тысяч трупов, тогда как карфагеняне в десять раз меньше. Практически все римские семьи надели тогда траур.

Римляне хорошо понимали, что их победила не карфагенская армия, а лично Ганнибал, поэтому в последующие тринадцать лет они придерживались своеобразной тактики. Они нападали на отдельные отряды карфагенян и их уничтожали, но когда во главе вражеского войска видели великого полководца, то быстро отступали и укрывались в крепостях. А когда у них появился свой талантливый военачальник – Сципион Африканский, скопировавший тактику Ганнибала, война закончилась очень быстро.

На битву при Каннах можно посмотреть и с другой стороны – со стороны командования римскими войсками. Ведь консул Гай Теренций Варрон построил свою армию таким образом, что она утратила все свои преимущества, а затем направил ее в западню, приготовленную Ганнибалом.

Еще одно важное свойство системы состоит в том, что если какая-нибудь часть входит в нее, она получает возможность в ней существовать и развиваться, но в то же время становится зависимой от нее и разделяет ее судьбу. Если, к примеру, у дерева подрубят корни, то оно засохнет и тогда в нем погибнут все клетки, в том числе те, которые не были повреждены. Так и римские солдаты разделили судьбу системы, какой была римская армия. Ведь в ней было много умелых и храбрых воинов и в поражении их вины не было. Но по вине бездарного командования им пришлось расстаться с жизнью.

В какой мере судьба системы зависит от уровня управления можно показать и на таком примере. В августе 1986 года в Цемесской бухте под Новороссийском круизный лайнер «Адмирал Нахимов» был протаранен сухогрузом «Петр Васёв» и затонул. Круизный лайнер тоже система, состоящая из судна, команды и пассажиров. А ситуация была простейшей. Чтобы суда благополучно разминулись, одному из них следовало замедлить ход, а второму пройти мимо. Но капитан круизного лайнера Марков ушел с капитанского мостика, когда теплоход еще не миновал опасной зоны, оставив у штурвала неопытных людей. Что было нарушением правил. А второй капитан Виктор Ткаченко больше доверял приборам, чем собственным глазам. Не отрываясь он смотрел на экран локатора, и по его отметинам ему казалось, что опасности не существует. Хотя стоявшие рядом с ним люди предупреждал, что суда вот-вот столкнутся. А когда капитан все же оторвал взгляд от экрана, было уже поздно. В результате тяжелогруженый балкер «Петр Васёв» проломил борт круизного лайнера, и тот ушел на дно всего за 8 минут, захватив с собой 423 жизни.

Эта история имела продолжение. По решению суда оба капитана получили по 15 лет тюрьмы, но просидели только 3 года. Виктор Ткаченко взял фамилию жены Талор и эмигрировал в Израиль, где стал служить капитаном на частных яхтах. В 2003 году во время плавания у берегов Ньюфаундленда он разбил яхту о скалы, погубив в катастрофе судно, пассажиров и самого себя. Такого человека на пушечный выстрел нельзя было допускать к управлению.

На этих двух примерах можно объяснить историю Советского Союза. Пока в нем существовала умная власть, страна быстро шла к тому, чтобы стать ведущей экономикой в мире. А когда ею стали управлять одни бездарности, она пришла к тяжелому кризису. В этом вся суть. Когда речь зашла о создании экономики на основе общественной собственности, следовало уже в теории поставить вопрос, какими мерами можно обеспечить высокое качество управления ею. А не вопрос о механическом освобождении от эксплуатации.

Естественно, возникает вопрос, почему идея коммунизма получила столь широкое распространение в Европе в XIX веке? Почему она была такой популярной? Чтобы это понять, нужно знать в каком положении находились в то время низы.

После того как изобрели машины, в Европе началось интенсивное строительство фабрик. А вместе с ними быстро росли города, в которые из сельских мест в поисках работы переселялись в большом количестве бедняки. А поскольку их было в изобилии, они соглашались на любые условия. Чем владельцы фабрик воспользовались в полной мере. Промышленная революция сказочно обогатила Европу, но практически все ее блага достались одним верхам, тогда как положение рабочих почти не улучшалось, а в некоторых отраслях производства даже ухудшилось.

К примеру, изобретение паровой машины и механического ткацкого станка привело к тому, что в Великобритании на мостовую было выброшено 800 000 высококвалифицированных ткачей. До изобретения машин их труд считали почти искусством и он высоко ценился. А с появлением механического станка искусных ткачей заменили неквалифицированной рабочей силой, в основном женщинами и детьми. Следить за работой машины, скрепляя концы оборванных нитей, могли даже дети. Соответственно заработки рабочих в этой отрасли производства упали.

Когда Маркс писал свой «Капитал», он брал материал о положении рабочего класса в Великобритании из официальных парламентских расследований, из отчетов фабричных инспекторов, из отчетов Комиссии по обследованию условий детского труда, из газетных статей и ряда других источников. Для каждого приведенного в его труде эпизода он указал, откуда им был взят тот или иной факт. Предпринятые английским парламентом расследования показали, что в Великобритании рабочие страдали, прежде всего, от чрезмерной продолжительности труда. Поэтому первые парламентские акты касались именно этого вопроса. Вокруг этой темы в то время шла упорная борьба, и владельцы фабрик, копий и мастерских – то есть, везде, где применялась наемная рабочая сила, выступали за то, чтобы размер заработной платы и продолжительность рабочего дня определялись только условиями рынка, спросом и предложением. А поскольку конкуренция на рабочие места среди бедняков была огромной, владельцы фабрик могли диктовать свои условия и платить им гроши.

Издаваемые парламентом законы об ограничении рабочего дня принимались только после ожесточенного сопротивления со стороны владельцев предприятий. Законодательное ограничение началось с фабричного акта от 1833 года, который распространялся лишь на четыре отрасли производства – на хлопчатобумажные, шерстяные, льняные и шелковые фабрики. Закон объявил, что на этих предприятиях обычный рабочий день должен начинаться в 5,5 часов утра и заканчиваться в 8,5 часов вечера. Таким образом, согласно милосердному, как тогда считали, акту, «нормальный» рабочий день должен был продолжаться 15 часов. Но даже это вызвало у фабрикантов энергичный протест, поскольку этим ограничением, утверждали они, государство залезло в их карманы. Хотя, разумеется, труд оставался чрезмерным и при таком ограничении. По словам современника хорошо знавшего работу в промышленности, «человек, ежедневно наблюдая по 15 часов за однообразным ходом машины, истощается скорее, чем если бы он в течение такого же времени напрягал свою физическую силу. Этот труд наблюдения, который мог бы послужить полезной гимнастикой для ума, если бы он не был слишком продолжителен, на деле разрушает своей чрезмерностью и ум, и тело».

Принятый в 1848 году закон ограничил рабочий день для женщин и подростков 10 часами. Но это касалось только тружеников этой категории, тогда как для лиц мужского пола от 18 лет и старше, рабочий день по-прежнему оставался 15 часовым. К моменту выхода в свет «Капитала» действовал фабричный акт 1850 года, который снизил рабочий день для мужчин до 12 часов – с 6 утра до 6 вечера. Тот же акт ввел особых контролеров, подчиненных министерству внутренних дел, в обязанность которых входило наблюдение за исполнением парламентского акта. Отчеты фабричных инспекторов парламент публиковал каждое полугодие, и они давали официальные статистические данные о положении дел в британской промышленности.

Особое возмущение у общественности в то время вызывал детский труд. В 1840 году в английском парламенте была образована следственная комиссия, занимавшаяся этим вопросом. Комиссия была уполномочена приглашать и заслушивать свидетелей. В основном показания ей давали рабочие и инспекторы, и их свидетельства публиковали в Синей книге. Вот некоторые из них:

«Работа в копях для мальчиков начинается с 10-летнего возраста. Работа, включая дорогу на копи и обратно, обыкновенно продолжается 14–15 часов, в исключительных случаях дольше, с 3, 4, 5 часов утра до 4–5 вечера».

«Взрослые рабочие работают в две смены, по 8 часов, но для малолетних, чтобы сократить издержки, нет никаких таких смен». Дававший эти показания свидетель под «взрослыми рабочими» подразумевал тех, кто непосредственно работал киркой в горной выработке, а под «малолетними» он имел в виду мальчиков, которые тащили по темным штольням салазки наполненные углем от места добычи к стволу шахты. На работу под землей принимали детей начиная с шести-семи лет, но иногда и пятилетних. В основном их использовали для открывания и закрывания вентиляционных дверок в разных отделениях шахты. «Открывание и закрывание дверей, – давал показание Комиссии свидетель, – кажется делом легким, но это очень мучительная работа. Не говоря уже о постоянном сквозняке, ребенок посажен точно в тюрьму, в темный карцер» На вопрос одного из членов Комиссии: «А не может ли ребенок, сидя у дверей, читать, если у него будет свечка?», последовал ответ: «Во-первых, ему пришлось бы купить свечку. Да кроме того ему и не позволили бы этого. Его поставили затем, чтобы следить за своим делом, он должен исполнять свои обязанности. Я никогда не видал, чтобы какой-нибудь мальчик читал в копи».

Согласно свидетельству одного из инспекторов, однажды в шахте он застал девочку пятилетнего возраста у двери спящей. На вопрос, почему она спит на работе, девочка ответила, что в темноте крыса утащила у нее кусок хлеба с сыром, что было ее обедом, и она была этим так огорчена, что уснула, чтобы обо всем забыть.

Многие из работавших в шахтах детей не доживали до зрелого возраста. Их легкие забивала угольная пыль, они заболевали силикозом и умирали. А что касалось их образования, то, согласно показаниям инспекторов, «огромное большинство не только детей, но и взрослых рудокопов не умеет ни читать, ни писать».

По свидетельству Комиссии занимавшейся обследованием условий детского труда, их отчет развернул «такую ужасающую картину жадности, эгоизма и жестокости капиталистов и родителей, нищеты, деградации и разрушения организма детей и подростков, какую едва ли когда-либо видывал мир…» В заключительном отчете Комиссия предложила распространить фабричный акт более чем на 1 400 000 детей, подростков и женщин, из которых почти половина эксплуатировалась мелким производством и системой работы на дому. «Если парламент примет наше предложение в полном объеме, – говорилось в нем, – то подобное законодательство… защитило бы подрастающее поколение от чрезмерного напряжения в раннем возрасте, которое расшатывает организм и приводит к преждевременной дряхлости. Оно, наконец, дало бы детям, по крайней мере, до 13 лет, возможность получить начальное обучение и таким образом положило бы конец невероятному невежеству, которое так верно изображено в отчетах Комиссии и на которое можно смотреть лишь с мучительной болью и глубоким чувством национального унижения».

Еще на заре промышленной революции, когда уже появился ткацкий станок, но еще не была изобретена паровая машина, английский экономист Филден написал книгу о положении дел в промышленности Великобритании. В ней он затронул тему детского труда. Филден писал: «Недавно изобретенные машины были применены на крупных фабриках, построенных вблизи рек, способных приводить в движение водяное колесо. В эти места, находящиеся вдали от городов, внезапно потребовались тысячи рабочих рук; и, в частности, в Ланкашире, неплодородном и к тому времени сравнительно малонаселенном, потребовались прежде всего люди. Особенно сильный спрос был на маленькие, проворные пальцы детей. Тотчас же вошло в обычай набирать (так называемых) учеников из различных лондонских, бирмингемских и других приходских работных домов. Многие, многие тысячи этих маленьких беспомощных созданий в возрасте от 7 до 13 или 14 лет были тогда переброшены на север. Обычно хозяева одевали, кормили и помещали своих учеников в домах, расположенных вблизи фабрик. Были наняты надсмотрщики для надзора за их работой. В интересах этих надсмотрщиков за рабами было заставлять детей работать возможно больше, так как оплата их зависела от количества продукта, выжатого из каждого ребенка. Жестокость была естественным следствием. Во многих фабричных округах, в особенности в Ланкашире, эти невинные беззащитные создания, отданные во власть фабрикантам, подвергались самым возмутительным истязаниям. Их до смерти замучивали чрезмерным трудом… били, заковывали в кандалы, подвергали самым изощренным и жестоким пыткам; истощенные голодом до последней степени, превратившиеся в скелеты, они зачастую плетью принуждаются к труду… Иногда их доводили до самоубийства… Прибыли фабрикантов были огромны. Это лишь разжигало их волчий аппетит. Они стали практиковать ночную работу, т. е. с наступлением ночи место одной группы рабочих, уже изнуренных дневным трудом, заступала на фабрике другая группа рабочих; дневная группа отправлялась в постели, только что покинутых ночной группой, и наоборот. Народное предание в Ланкашире гласит, что постели никогда не остывали».

К 1840 году, то есть к началу работы парламентской следственной комиссии, ничего практически не изменилось. «Детей и подростков, – давал показания Комиссии рабочий, – теперь истязают работой более жестко, чем в какой-либо из прежних периодов». Этот отчет сделал такие возмущающие разоблачения и вызвал такой скандал перед лицом всей Европы, что английский парламент вынужден был, чтобы успокоить свою совесть, ввести закон о рудниках и копиях от 1842 года, который воспретил женщинам и детям до 10 лет работать под землей.

Хотя с тех пор женщин не допускали к подземной работе, но они продолжали работать на поверхности на погрузке угля, переноске ведер с углем к каналам и железнодорожным вагонам, на сортировке угля и т. д. По большей части это были жены, дочери и вдовы горнорабочих от 12-ти до 50 и 60-летнего возраста. На вопрос члена Комиссии: «Что думают горнорабочие о женском труде при рудниках?», последовали ответы: «Они считают его унизительным для женского пола». «Женщины носят нечто вроде мужской одежды. Во многих случаях этим заглушается всякое чувство стыда. Некоторые женщины курят. Работа такая же грязная, как в самих копиях». «Эта работа по большей части очень тяжелая. Многие из этих девушек поднимают до 10 тонн в день… Это мужской труд, притом труд для сильных мужчин».

На вопрос, почему в шахтах так много женщин, рабочий ответил: «Владельцы копий все стараются поставить на возможно более экономную ногу. Работницы-девушки получают от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов в день за такую работу, за которую мужчине пришлось бы платить 2 шилл. 6 пенсов». В этом и была основная причина, почему на британских заводах и фабриках большинство нанятого персонала составляли женщины и дети.

В отчете, представленном английскому парламенту по поводу ночных смен, было сказано, что во многих «свободных от фабричного законодательства отраслях промышленности», в том числе на доменных печах, в кузницах, железопрокатных заводах и на других металлических мануфактурах Англии, Уэльса и Шотландии, процесс труда продолжался посменно 24 часа в сутки все дни недели. В состав рабочих входили мужчины и женщины, а также дети обоего пола, которые также работали ночью. Дети и подростки были представлены всеми возрастами от 8, а в некоторых случаях от 6 лет и до 18 лет. В отчете было также отмечено, что девушки и женщины работали в каменноугольных копях и коксовальных вместе с мужчинами и едва отличались от них своей одеждой. Покрытые грязью и копотью, написано в исследовании, «они утрачивают свой нравственный облик вследствие утраты самоуважения, что неизбежно происходит при несвойственном женщине занятии».

«Одно то обстоятельство, – говорилось в отчете, – что мальчиков вообще заставляют работать попеременно то днем, то ночью, приводит к позорному удлинению рабочего дня. Это удлинение во многих случаях носит прямо-таки невероятный характер. Всегда бывает так, что кто-нибудь из мальчиков, которые должны сменить окончивших работу, по той или иной причине не являются. В таком случае один или несколько из присутствующих мальчиков, уже закончивших свой рабочий день, должны заменить недостающего… На одном прокатном заводе, где номинальный рабочий день продолжается с 6 часов утра до 5,5 часов вечера, один мальчик работал четыре ночи еженедельно по меньшей мере до 8,5 часов вечера следующего дня… и так в продолжение 6 месяцев». «Другой, в девятилетнем возрасте, работал иногда три двенадцатичасовых смены подряд, а в десятилетнем возрасте – два дня и две ночи подряд». «Третий мальчик, которому теперь 10 лет, работал с 6 часов утра до 12 часов ночи в продолжение трех ночей подряд и до 9 часов вечера в продолжение остальных ночей».

Под фабричное законодательство не подпадал железнодорожный транспорт. Однажды перед лондонским большим жюри предстали три железнодорожных рабочих: кондуктор пассажирского поезда, машинист и сигнальщик. Их обвинили в небрежности, из-за которой произошла катастрофа, унесшая несколько сотен жизней. Перед лицом присяжных служащие заявили, что их рабочее время довели до 14, 18 и 20 часов, а при особенно большом наплыве пассажиров, например в разгар сезона экскурсий, оно часто продолжается без перерыва 40–50 часов. Но они ведь обыкновенные люди, а не циклопы, и в известный момент они впадают в состояние оцепенения, когда голова перестает соображать, а глаза видеть. В дополнительном пункте вынесенного приговора был сделан мягкий упрек в адрес владельцев железной дороги, и выражено пожелание, чтобы господа железнодорожные магнаты в будущем «проявляли большую щедрость при покупке необходимого количества рабочих сил».

Классическим примером чрезмерного труда, тяжелой и неподходящей работы и связанного с ней огрубления рабочих, эксплуатируемых с юных лет, могли служить, помимо рудников и угольных копей, черепичные и кирпичные заводы. Работа в них продолжалась с 5 часов утра до 8 часов вечера. Детей принимали на работу с 6 и даже с 4-летнего возраста, и они работали столько же часов, как и взрослые.

Согласно отчету Комиссии, на кирпичном заводе в Мосли одна 24-летняя девушка делала 2 000 кирпичей в день. Ей помогали две малолетние девочки, которые таскали глину и складывали кирпичи. Эти девочки вытаскивали ежедневно 10 тонн глины по скользким стенкам ямы с глубины 10 метров и переносили на расстояние 100 метров. «Невозможно пройти ребенку через чистилище кирпичного завода, – говорилось в отчете, – чтобы не пасть нравственно… Непристойности, которые им приходится слышать с самого нежного возраста, грязные, неприличные и бесстыдные привычки, среди которых они вырастают в невежестве и одичании, превращают их на всю дальнейшую жизнь в непутевых, отверженных, распутных людей… Способ расквартирования служит ужасающим источником деморализации. Каждый формовщик дает своей артели из 7 человек квартиру и стол в своей хижине. В ней спят мужчины, юноши и девушки независимо от того, принадлежат они к семье формовщика или нет. Хижина состоит из 2 и лишь в редких случаях из 3 полуподвальных комнат с недостаточной вентиляцией. Люди настолько изматываются за день изнурительного труда, что нечего и думать о соблюдении каких бы то ни было правил гигиены, чистоты и приличия. Многие из этих хижин могут служить настоящими образцами беспорядка, грязи и пыли… Величайшее зло системы, применяющей молодых девушек в работах этого рода, заключается в том, что она, как правило, с раннего детства на всю жизнь связывает их крепко с самым отверженным отребьем. Прежде чем природа скажет им, что они – женщины, они превращаются в грубых, сквернословящих мальчишек. Одетые в скудное, грязное тряпье, с ногами обнаженными много выше колен, с волосами и лицом, покрытыми грязью, они привыкают с презрением относиться ко всякому чувству благопристойности и стыда… Закончив свой тяжелый дневной труд, они надевают платье получше и сопровождают мужчин в пивные».

В отчете Комиссии 1863 года главный врач больницы Северного Стаффордшира д-р Дж. Т. Арледж писал о гончарном производстве: «Как класс, гончары, мужчины и женщины, представляют вырождающееся население как в физическом, так и в моральном отношении. Они обыкновенно низкорослы, плохо сложены и часто страдают искривлением грудной клетки. Они стареют преждевременно и недолго живут; флегматичные и малокровные, они обнаруживают слабость своего сложения упорными приступами диспепсии, нарушениями функций печени и почек и ревматизмом. Но главным образом они подвержены грудным заболеванием: воспалению легких, туберкулезу, бронхиту и астме. Одна из форм астмы свойственна исключительно их профессии и известна под названием астмы горшечников, или чахотки горшечников. Золотухой – болезнью, которая поражает железы, кости и другие части тела, – страдает более двух третей гончаров». Перечисляя причины заболеваний среди людей этой профессии, в заключение врач назвал самую главную из них – долгие часы работы.

В июне 1863 г. лондонские газеты поместили заметку под названием «Смерть исключительно от чрезмерного труда». Речь шла о смерти 20-летней модистки Мэри Анн Уокли, работавшей в весьма респектабельной придворной пошивочной мастерской, которую эксплуатировала дама по имени Элиз. Здесь вновь раскрылась старая история о том, что девушки работают в среднем по 16,5 часов в сутки, а в сезон часто бывают заняты 30 часов без перерыва. В то время был разгар сезона, и предстояло изготовить благородным леди роскошные наряды для бала в честь принцессы Уэльсской. Мэри Анн Уокли проработала без перерыва 26,5 часов вместе с 60 другими девушками, по 30 человек в комнате, имевшей едва третью часть необходимой кубатуры. Причем спать им приходилось по две на одной постели в одной из тех вонючих конур, в которых спальня отгораживается от остальной комнаты посредством дощатой переборки. И это была одна из лучших модных мастерских британской столицы! Мэри Анн Уокли заболела в пятницу, а умерла в воскресенье, даже не успев закончить, к негодованию г-жи Элиз, последнее бальное платье. Коронер без обиняков показал перед присяжными: «Мэри Анн Уокли умерла вследствие чрезмерно продолжительного труда в переполненной мастерской и вследствие того, что она спала в слишком тесном, плохо проветриваемом помещении». Наши «белые рабы», писала по этому случаю «Morning Star», «зарабатываются до могилы и гибнут и умирают без всякого шума».

Многие из современников отмечали, что отношение владельцев фабрик к рабочим было хуже, чем рабовладельцев к своим рабам. Потому что рабовладелец покупал рабочего так, как покупал лошадь, и если он терял раба, то вместе с ним терял капитал, который приходилось возмещать новой затратой на невольничьем рынке. А если у фабриканта заболевал и умирал рабочий, он просто нанимал другого ничего не теряя. Об этой стороне вопроса Маркс писал: «Мы видели, как опустошает чрезмерный труд ряды лондонских пекарей, тем не менее, лондонский рынок труда всегда переполнен немецкими и другими кандидатами на смерть в пекарном промысле. Гончарное производство, как мы видели, одна из отраслей промышленности с наименьшей продолжительностью жизни рабочих. Но наблюдается ли из-за этого недостаток в гончарах?»

Принятые парламентом законы по ограничению рабочего дня фабриканты откровенно саботировали, прибегая к разного рода обманам, или добивались для себя исключений в законе путем шантажа. Когда принимался закон 1833 года об ограничении работы детей, фабриканты шелка смогли обеспечить себе привилегию тем, что высказали угрозу, что «если у них отнимут свободу заставлять детей всех возрастов работать по 10 часов в день, то этим остановят их фабрики». Поскольку, по их словам, «тонкость ткани требует нежных детских рук, а они не в состоянии найти достаточное количество детей старше 13 лет». Под угрозой закрытия фабрик законодатели пошли фабрикантам навстречу, и на шелковых фабриках маленькие дети продолжали работать по 10 часов. Дети были такими маленькими, что для работы их приходилось ставить на стулья.

Министр торговли в правительстве Пиля Уильям Гладстон, выступая 13 февраля 1843 года в палате общин, вынужден был признать: «Одна из самых печальных черт социального положения страны заключается в том, что в настоящее время происходит совершенно несомненное уменьшение потребительной силы народа и возрастание лишений и нищеты рабочего класса. И в то же время совершается постоянное накопление богатства у высших классов и непрерывный прирост капитала». Спустя двадцать лет, 16 апреля 1863 года, когда он вносил на обсуждение проект бюджета уже в качестве министра финансов в либеральном правительстве Пальмерстона, он вынужден был вновь повторить те же слова: «Ошеломляющее увеличение богатства и мощи (Великобритании) всецело ограничивается имущими классами». В той бюджетной речи он признал печальную истину: «Человеческая жизнь в девяти случаях из десяти есть просто борьба за существование».

Тот факт, что в Великобритании промышленная революция обогатила только правящий класс, можно судить по следующим данным. Согласно переписи 1861 года, население Англии составляло 20 066 224 человека. Из них 1 208 648 человек числились в качестве домашней прислуги. Чтобы стало понятным, что означала эта цифра, достаточно сказать, что общее количество персонала занятого на хлопчатобумажных, шерстяных, камвольных, льняных, пеньковых, шелковых, джутовых фабриках Великобритании, а также в механическом вязальном и кружевном производстве, составляла всего 642 607 человек. А всех лиц, работавших на металлургических заводах и на металлических мануфактурах разного рода, насчитывалось 396 998 человек. Вместе это составляло 1 039 605 рабочих и служащих. Таким образом, количество людей работавших в отраслях, которые составляли основу богатства Великобритании, было меньше, чем домашней прислуги, обслуживавшей ее элиту.

В те годы в Великобритании отмечали резкий рост изготовления предметов роскоши, а также началась масштабная перестройка городов. Ее осуществляли путем сноса старых кварталов и возведения на их месте зданий предназначавшихся для банков и универсальных магазинов. Одновременно расширялись улицы, на которых строили добротные дома для состоятельной публики. Перестройка центральных кварталов вытесняла бедноту в переполненные трущобы на окраинах города. А массовое переселение туда бедняков так взвинчивало там цены на жилье, что жалкие халупы приносили владельцам трущоб, этих рудников нищеты, прибыль большую, чем давали серебряные копи в Южной Америке.

Из-за царившей на окраинах антисанитарии постоянно вспыхивали эпидемии, и затем переносились в богатые кварталы. Только четыре эпидемии холеры унесли в Лондоне 40 тысяч жизней. По критерию переполненности жилых помещений и их абсолютной непригодности для проживания Лондон занимал первое место в Великобритании.

Ньюкасл был центром быстро развивающегося каменноугольного и горнорудного округа, и поэтому занимал второе место после Лондона по прелестям жилищного ада. Город был так переполнен жителями, что в нем едва можно было найти хотя бы одну свободную конуру. Доктор Эмблтон из местной больницы писал о своем городе: «Вне всякого сомнения, причина большой продолжительности и широкого распространения тифа лежит в чрезмерном скоплении людей и загаженности их жилищ. Дома, в которых обыкновенно живут рабочие, расположены в глухих переулках и во дворах. В отношении света, воздуха, простора и чистоты – это истинные образцы непригодности и антисанитарии, позор для всякой цивилизованной страны. По ночам мужчины, женщины и дети лежат вперемешку. У мужчин ночная смена без перерыва следует за дневной и дневная за ночной, так что постели едва успевают остыть. Дома плохо обеспечены водой, еще хуже отхожими местами, грязны, не вентилируются, служат источником заразы».

Наиболее тяжелым было положение людей в Ирландии, входившей тогда в состав Соединенного королевства. По отношению к ирландцам англичане вели себя с крайней жестокостью. Они насильно уничтожили местную промышленность, чтобы оставить Ирландию в положении только поставщика сырья. Так ими была ликвидирована ирландская шерстяная мануфактура, поскольку она успешно конкурировала с английской. Приехавшие из Англии лендлорды захватывали у местных жителей землю и сносили по нескольку деревень кряду, превращая пашню в пастбище для овец. Они так поступали из-за роста цен на шерсть. А для ирландцев, вынужденных работать на оставшихся у них крошечных участках, безземелье обернулось страшной нищетой. Около 86 % населения Ирландии было занято в сельском хозяйстве, и почти единственным их продуктом питания был картофель. А когда из-за болезни этого овоща в Ирландии в течение нескольких лет кряду случились неурожаи, разразился страшный голод, в результате которого из 8 миллионов жителей Ирландии в 1845–1849 годах умерло более миллиона человек. Это не оценочное суждение, а официальная правительственная статистика. Кроме того, вследствие голода 1,5 миллиона ирландцев были вынуждены покинуть свою страну и отправиться в эмиграцию, в основном в Соединенные Штаты.

5 апреля 1867 г. газета «Standard» поместила статью о бедствиях, постигших бедняков во время торгового кризиса: «Ужасное зрелище развернулось вчера в одной части столицы. Хотя тысячи безработных Ист-Энда и не устраивали массовой демонстрации с черными знаменами, тем не менее, людской поток был довольно внушительным. Вспомним, как страдает это население. Оно умирает с голода. Это – простой и ужасный факт… На наших глазах, в одном из кварталов этой чудесной столицы, рядом с огромнейшим накоплением богатства, какое только видывал свет, совсем рядом с ним 40 000 человек, беспомощные, умирают от голода! Теперь эти тысячи вторгаются в другие кварталы; всегда полуголодные, они кричат нам в уши о своих страданиях, взывают о них к небу, они рассказывают нам о своих нищих жилищах, о том, что им невозможно найти работу и бесполезно просить милостыню. Плательщики местного налога в пользу бедных, в свою очередь, стоят на грани пауперизма из-за требований со стороны приходов».

Таким было положение рабочего класса в Великобритании и на континенте, когда Маркс писал «Капитал».

Коммунистическое движение возникло в Европе еще до Маркса. После великих надежд, порожденных Французской революцией с ее знаменитым лозунгом «Свобода! Равенство! Братство!», XIX век стал для этого континента временем больших разочарований. Все оказалось обманом. Фридрих Энгельс хорошо описал в «Анти-Дюринге» царившие тогда настроения. «Мы видели во «Введении», – пишет он, – каким образом подготовлявшие революцию французские философы XVIII века апеллировали к разуму как к единственному судье над всем существующим. Они требовали установления разумного государства, разумного общества, требовали безжалостного устранения всего того, что противоречит вечному разуму. Мы видели также, что этот вечный разум был в действительности лишь идеализированным рассудком среднего бюргера, как раз в то время развивавшегося в буржуа. И вот, когда французская революция воплотила в действительность это общество разума и это государство разума, то новые учреждения оказались, при всей своей рациональности по сравнению с прежним строем, отнюдь не абсолютно разумными. Государство разума потерпело полное крушение… Обещанный вечный мир превратился в бесконечную вереницу завоевательных войн. Не более посчастливилось и обществу разума. Противоположность между богатыми и бедными, вместо того чтобы разрешиться во всеобщем благоденствии, еще более обострилась вследствие устранения цеховых и иных привилегий, служивших как бы мостом над этой противоположностью, а также вследствие устранения церковной благотворительности, несколько смягчавшей ее. Быстрое развитие промышленности на капиталистической основе сделало бедность и страдания трудящихся масс необходимым условием существования общества. Количество преступлений возрастало с каждым годом. Если феодальные пороки, прежде бесстыдно выставлявшиеся напоказ, были хотя и не уничтожены, но все же отодвинуты пока на задний план, – то тем пышнее расцвели на их месте буржуазные пороки, которым раньше предавались только тайком. Торговля все более и более превращалась в мошенничество. «Братство», провозглашенное в революционном девизе, нашло свое осуществление в плутнях и зависти, порождаемых конкурентной борьбой. Место насильственного угнетения занял подкуп, а вместо меча главнейшим рычагом общественной власти стали деньги. Право первой ночи перешло от феодалов к буржуа-фабрикантам. Проституция выросла до неслыханных размеров… Одним словом, установленные «победой разума» общественные и политические учреждения оказались злой, вызывающей горькое разочарование карикатурой на блестящие обещания просветителей» (т. 20 стр. 267–268).

Итак, вместо обещанного философами всеобщего счастья, европейское общество оказалось в ледяной воде эгоистического расчета. Но ведь дело можно было вести совсем иначе. На своем примере это доказал английский социалист Роберт Оуэн. Он был богатым промышленником, компаньон-директором большой ткацкой фабрики в Нью-Ланарке в Шотландии. Оуэн взял под управление фабрику в 1800 году в возрасте двадцати лет и занимал этот пост до 1829 года. Этот человек был поражен обилием благ, которые дала людям машина. По свидетельству Оуэна, «Трудящаяся часть 2 500 человек Нью-Ланарка производила для общества такое количество реального богатства, для создания которого менее чем полвека назад потребовалось бы население в 600 000 человек». Такое соотношение поразило английского социалиста. «Я спрашивал себя, – писал он, – куда девается разница между богатством, потребляемым 2500 человек, и тем, которое было бы потреблено 600 000 человек?» Ответ для Оуэна был ясен: все блага от промышленного прогресса присвоил себе правящий класс. И не только присвоил, но и использовал для упрочения своего господства. «Без этого нового богатства, созданного машинами, – писал Оуэн, – не было бы возможности вести войны для свержения Наполеона и сохранения аристократических принципов общественного устройства».

Английский социалист усвоил учение просветителей-материалистов утверждавших, что человеческий характер является продуктом, с одной стороны, его природной организации, а с другой – условий, окружающих человека в течение всей его жизни, особенно в период его развития. «Большинство собратьев Оуэна по общественному положению, – писал Энгельс, – видело в промышленной революции только беспорядок и хаос, годные для ловли рыбы в мутной воде и для быстрого обогащения. Оуэн же видел в промышленной революции благоприятный случай для того, чтобы осуществить свою любимую идею и тем самым внести порядок в этот хаос» (т. 20. стр. 272).

Первоначальное население Нью-Ланарка состояло из крайне смешанных и по большей части деморализованных элементов. Но Оуэн сумел в короткий срок превратить свой рабочий поселок в образцовую колонию, в котором пьянство, полиция, уголовные суды, тяжбы, попечительство о бедных и потребность в благотворительности стали явлениями неизвестными. А достиг он этой цели только тем, что поставил людей в условия, более сообразные с их человеческим достоинством. Особенно Оуэн заботился о хорошем воспитании подраставшего поколения. Именно он изобрел детские сады, куда принимали детей начиная с двухлетнего возраста. И дети там так хорошо проводили время, что родители сетовали, что их трудно было увести домой. Оуэн сократил рабочее время на фабрике, а когда хлопчатобумажный кризис заставил на четыре месяца прекратить производство, он продолжал выплачивать рабочим заработную плату в полном объеме. При этом за время его правления стоимость руководимого им предприятия возросла более чем вдвое, и акционеры регулярно получали большую прибыль. А ведь можно было так вести дела не в масштабе одного фабричного поселка, а в масштабах всего общества! Коммунистическое движение и было требованием, чтобы власть управляла обществом не в интересах узкой прослойки элиты, а в интересах большинства народа.

Таким было настроение людей, творивших историю в XX веке. Но прежде чем перейти к анализу происходивших в то время событий, мы вкратце коснемся истории российского государства. Потому что настоящее всегда вырастает из прошлого и нельзя определенную эпоху выдергивать из общего исторического контекста. Судьба народа при всех изменениях всегда составляет единое целое.

## Глава третья. Ключевые моменты российской истории

В истории дореволюционной России нас больше всего интересуют реформы Петра Великого. Потому что они определили развитие страны на последующие двести лет и положили начало тем процессам, которые завершились, в конечном счете, революцией 1917 года. Но до воцарения Петра история российского государства уже насчитывала несколько сот лет, и он в своих решениях лишь реагировал на сложившееся к тому времени в стране положение. Поэтому если его эпоху вырвать из исторического контекста, многие его действия будут непонятными. Вот почему необходимо вначале хотя бы вкратце обрисовать события, предшествовавшие его правлению.

Как нация русские появились после разгрома монголо-татарами Киевской Руси. Это завоевание сопровождалось массовыми убийствами, когда значительная часть населения была истреблена. Свидетельства летописцев подтверждают археологические раскопки древнерусских городов. Они раскрывают перед учеными потрясающие картины массовой гибели жителей. Под пепелищем сожженных домов археологи находят груды скелетов.

Но задолго до этого нашествия, уже с середины XI века, центр восточно-славянской цивилизации постепенно перемещался с юга на северо-восток из-за постоянных набегов кочевников, разорявших славянские села. Гибель Киевской Руси превратило медленный процесс в массовое бегство. Северная зона покрыта густыми лесами, поэтому была менее уязвимой для набегов. Но она встретила беглецов холодным климатом и неплодородными болотистыми почвами, так непохожими на привычный славянам южнорусский чернозем. Правда, этот недостаток несколько смягчался обилием древесины и возможностью заниматься рыбной ловлей, охотой и пчеловодством.

На Севере издавна жили финно-угорские племена, пришедшие сюда из Южной Сибири. Славяне стали селиться рядом с ними. Судя по всему, встреча двух народов прошла мирно. Ни в письменных источниках, ни в народных преданиях не осталось каких-либо воспоминаний о длительной борьбе между местными жителями и пришельцами. Финны были известны своим миролюбием, а беженцы не были завоевателями, требовавшими от местных племен дани. Это были мирные крестьяне, искавшие безопасных мест для занятия хлебопашеством. Финские поселения располагались на большом расстоянии друг от друга, поэтому славяне могли свободно селиться на пустующих землях, никому не мешая. Они позаимствовали у финнов некоторые черты их быта, и в русский язык вошло много финских слов. А финно-угры – меря, весь, мурома, вепсы, чудь и другие племена, со временем слились со славянским населением. Из сплава этих двух народов и родилась великорусская нация.

В результате монголо-татарского нашествия Русь погрузилась в глубокий упадок. Так всегда происходит с народами, потерпевшими сокрушительное поражение. Людей поглощает забота о собственном выживании, их умственный горизонт сужается и теряются прежние общественные связи. В летописях XIII и XIV веков уже не найти прежних высоких речей о Русской земле, о том, что ее необходимо беречь от поганых. То есть, всего того, что не сходило с уст летописцев в прежние времена. Русские князья перестали быть хозяевами в своих владениях, и превратились в наместников иноземных ханов, принужденных беспрекословно выполнять их волю. Теперь им приходилось отправляться в Большую Орду на унизительную процедуру получения ярлыка на княжение.

Объединенных сил Киевской Руси было бы достаточно, чтобы отбить любое нападение, но она пала из-за своей раздробленности. И даже оказавшись под иностранным игом, Русь продолжала делиться на множество уделов, в каждом из которых сидел свой князь. Мелкие князья подчинялись более крупному, одному из пяти великих князей – Ростовскому, Владимирскому, Суздальскому, Рязанскому или Тверскому. Поскольку князья продолжали делить свои владения между наследниками, раздробленность земли, а вместе с ней ее бессилие, только возрастали. Именно так, при одном из разделов в 1273 году, из Владимирского княжества выделилось небольшое княжество Московское, отданное в удельное правление младшему сыну Александра Невского Даниилу. Не было в то время на Руси удела менее значительного, чем это княжество, но именно ему история отвела роль объединителя русских земель.

Свои усобицы князя не прекратили даже в условиях монгольского гнета. Они продолжали воевать друг с другом, разоряя соседние владения и отнимая чужие города. Они брали в плен других князей, своих соперников, заточали их в темницы, ослепляли, казнили или постригали в монахи. А если мирились, то скрепляли соглашение клятвой и целованием креста. Но эти клятвы постоянно нарушались вместе с крестным целованием. В своих междоусобных войнах они нередко вступали в союз с внешними врагами – с литовскими князьями или татарскими ханами, что приводило иноземные отряды на русскую землю. За два с половиной века Русь вынесла до 90 внутренних войн и до 160 внешних вторжений. К этому следует добавить эпидемии, неурожаи и частые пожары, естественные при деревянной застройке. Страшные воспоминания об удельных временах на века сохранились в памяти народной.

Наиболее опасным было жить вблизи внешней границы, подверженной частым набегам. Поэтому многие люди стали переселяться в Москву, расположенную в центре русских земель и прикрытую со всех сторон другими княжествами. Город быстро рос, и вместе с тем увеличивалась сила и территория княжества. Первым приобретением Москвы стала Коломна, присоединенная при князе Данииле, а его сын отвоевал у Смоленска Можайск. Так постепенно, чередуя военную силу и дипломатию, на протяжении всего XIV века Московские князья прибирали к рукам владения соседей.

Прочный фундамент будущего могущества Москвы заложил князь Иван Калита. Он сумел понравиться хану Узбеку и его приближенным, поскольку никто из остальных русских князей не ездил к хану так часто и не привозил с собой столько золота и серебра. Когда в 1328 году против монголо-татарского гнета восстала Тверь, хан Узбек поручил Калите наказать мятежников. Во главе татарского войска вместе с примкнувшими московскими и суздальскими полками, Калита разорил и сжег Тверь и окрестные города. Много людей тогда было убито и уведено в плен. По словам современника-летописца, «положили пусту всю землю Русскую». Естественно, что это разорение не затронуло Москву, и татарское войско обошло ее стороной. В награду за содействие хан Узбек даровал Калите титул великого князя, и дал ему право собирать дань для Орды со всей Руси. К тому же Калита получил судебную власть над остальными русскими князьями. Теперь они свои споры должны были решать в Москве.

Поскольку Калита собирал дани больше, чем требовала Орда, он накопил значительные богатства. С тех пор князь не столько завоевывал, сколько скупал у соседней города и земли. В его правление глава русской церкви митрополит Петр переехал из Владимира в Москву, что превратило ее в духовный центр Руси, в оплот православия. А так как при Калите Орда исправно получала дань, ее набеги на Русь прекратились. «Перестали поганые воевать русскую землю, – написал в своей летописи летописец, – перестали убивать христиан; отдохнули и опочили христиане от великой истомы и многой тягости и от насилия татарского; и с этих пор наступила тишина по всей земле». Сорок лет Русь оставалась в покое и за это время выросло два поколения, в которых уже не было того ужаса перед ордынцами, который те внушили их отцам и дедам. Вот эти люди и вышли затем на битву с татарами на Куликово поле.

Если внутренние распри привели к покорению Руси, то такие же распри, но уже в стане противника, дали ей возможность возродиться. Известно, что Монгольская империя была создана Чингисханом. До его появления на исторической сцене монгольские племена не представляли для соседей какой-либо опасности, поскольку они постоянно друг с другом воевали, пытаясь захватить как можно больше пастбищ. Если один из племенных вождей начинал одерживать верх, против него объединялись соседи. Это вело к поражению недавнего победителя и сохраняло прежний баланс сил. Чингисхан избежал общей участи тем, что в отличие от других вождей, он с самого начала стал строить настоящее государство. Он реорганизовал армию на основе десятичного деления, ввел судопроизводство на основе свода законов, и назначил государственных чиновников. Сам будучи неграмотным, он высоко ценил грамотность. Поэтому распорядился перенять письменность у уйгуров, а у китайских и мусульманских инженеров позаимствовал военную технику.

Сумев сплотить монголов в монолитную силу, Чингисхан предпринял с ними обширные завоевания, наводя на соседей ужас своей жестокостью. Советники предлагали ему полностью уничтожать покоренные народы, чтобы на опустевшем месте устраивать новые пастбища. Чингисхан вероятно так бы и поступил, если бы вовремя не осознал той пользы, которую приносило ему обложение постоянной данью более развитых народов. Тем самым он получал неиссякаемый источник своего дохода. Завоевав Китай и захватив его сокровища и искусных ремесленников, Чингисхан направился в Среднюю Азию. Почти десять лет богатейшие города Хорезма, Хорасана, Афганистана и Северной Индии подвергались жуткой резне и разграблению. Затем монгольское войско проследовало на запад, и, разгромив по пути Киевскую Русь, вторглось в Европу, дойдя почти до границ Италии.

В середине своего среднеазиатского похода Чингисхан совершил поступок, который был типичным для ординарных правителей, но чего не следовало делать человеку, мечтавшему о создании государства, способного просуществовать тысячу лет. А именно, он разделил свое ханство на уделы четырех сыновей, чем его погубил. Чингисхан полагал, что созданная им империя будет оставаться коллективным владением «золотого рода», а великого хана будет избирать Великий курултай. Но в результате уже его внуки устроили братоубийственную войну. Ее кульминацией стало побоище, учиненное двоюродными братьями – ильханом Ирана Хулагу и ханом Золотой Орды Берке, не поделившими Азербайджан. Победу в битве одержал Берке. Осматривая поле боя, усеянное трупами монгольских воинов, он с сожалением сказал: «Если бы мы действовали сообща, то покорили бы весь мир!». Но единства в Орде так и не наступило. В ней продолжали нарастать смута и вражда, все чаще происходила смена ханов. В конечном счете, в 1370 году Большая Орда окончательно распалась на семь независимых государств.

Развал некогда могучей Монгольской империи дал надежду Руси на освобождение. Первым такую попытку предпринял внук Ивана Калиты Московский князь Дмитрий Иванович. Во время очередной войны Москвы с Тверью он принудил Тверского князя Михаила Александровича к подчинению и признанию своего старшинства. В ходе войны Михаил Александрович вступил в союз с Литвой, захватил и сжег Москву. Он осаждал Дмитрия Ивановича в Кремле, но не сумел преодолеть недавно построенные каменные стены. Этот союз с внешним врагом уничтожил в русском народе ту популярность, которой пользовались Тверские князья после своего восстания против Орды. До этого времени у Твери, стоявшей на главном волжском торговом пути, было больше шансов стать центром объединения русских земель.

Обеспокоенный усилением Московского князя и его независимой политикой, темник Мамай, фактический правитель Орды, решил приструнить Дмитрия Ивановича. Он направил против него войско во главе с Бегичем. В битве на реке Воже Дмитрий Иванович Бегича разбил. Эта первая в истории Руси победа над татарами буквально окрылила русских. Один за другим удельные князья стали вставать под московские знамена.

Узнав о поражении Бегича, Мамай пришел в ярость и стал готовить новый поход, который в корне отличался от прежних грабительских набегов. К тому времени в степи стало ощущаться относительное перенаселение, и Мамай решил после захвата русских земель разделить их между кочевниками, превратив их в постоянных хозяев над оседлым славянским населением. Союзниками хана выступили рязанский князь Олег, не веривший в возможность противостоять Орде, и литовский князь Ягайло, желавший принять участие в разделе Руси. Их полки направились к Оке для соединения с Мамаем, а объединенное войско русских князей выступило навстречу, стремясь дать Мамаю бой до подхода к нему подкреплений. Битва произошла 8 сентября 1380 года на Куликовом поле в устье реки Непрядвы, впадающей в Дон. Хотя многие современные историки указывают на иное место, расположенное неподалеку.

Такого упорного и кровопролитного сражения Русь еще не знала. По словам летописца, на протяжении десяти верст коню некуда было поставить копыта, поскольку вся земля была покрыта телами. Принявшая основной удар на себя пешая русская рать, состоявшая из плохо вооруженных ополченцев, почти вся полегла, словно скошенная трава. Победу в самом конце сражения обеспечил удар из засады отборного конного полка в тыл неприятеля. Мамай был разбит и бежал с поля боя.

Битва на Куликовом поле имела для Руси огромное значение. Только после нее люди, населявшие северо-восточные княжества, впервые осознали себя единым народом. Князь Дмитрий Иванович получил почетное прозвище Донского, и превратился в национального героя. Это сражение сохранилось в памяти народной, в летописях и в литературе как одно из величайших событий русской истории, хотя оно не привело к освобождению страны. Еще сто лет Русь находилась под иностранным владычеством.

Мамай был убит своим соперником за власть Тохтамышем. Став ханом Золотой Орды, Тохтамыш потребовал от Руси возобновления дани, а когда получил отказ, то вторгся, сделав ставку на внезапность. Он так стремительно напал на русские земли, что застиг князей врасплох, не дав им времени объединиться. Один за другим князья стали присягать хану на верность. Тохтамыш взял и сжег Москву, после чего Дмитрий Иванович был вынужден согласиться на возобновление дани. Но он первым из русских князей передал наследнику княжество, не спросив разрешения Орды.

Окончательно Русь освободилась при правнуке Дмитрия Донского великом князе Иване III. Этот князь вел уже вполне сознательную политику, направленную на объединение русских земель. Когда Иван занял трон, Московское княжество было еще небольшим. В восьмидесяти километрах к северо-западу от Москвы начиналась тверская земля, а на западе сразу за Можайском уже была Литва. В ста километрах к югу от города по берегу Оки проходила сторожевая линия, за которой простиралась степь, где хозяйничали крымские татары. На юго-востоке в двухстах километрах стояла Рязань, центр другого великого княжества, Рязанского. А на востоке за средней и верхней Волгой находилось Казанское ханство, отколовшееся от Золотой Орды. Вражеским полкам от любой границы достаточно было сделать только несколько переходов, чтобы оказаться под стенами Москвы.

Объединению Руси препятствовало существование в ней нескольких великих княжеств и трех независимых вольных городов – Великого Новгорода, Пскова и Вятки. Но в пользу объединения стал действовать фактор народной поддержки. К тому времени население Руси уже хорошо осознало, что раздробленность земли означает ее бессилие при открытых со всех сторон для вторжений границах. Живя в условиях постоянной внутренней нестабильности и непрекращающейся внешней угрозы, люди хорошо понимали необходимость сильной центральной власти, способной усмирить распри князей и обеспечить внешнюю защиту. Поэтому, как только народ поверил, что Москва способна стать таким объединяющим центром, московские князья стали везде получать всемерную поддержку.

Объединению способствовало также то обстоятельство, что многие обедневшие удельные князья сами стали искать выгодной московской службы. Они передавали Московскому князю свои вотчины и тут же получали их обратно, но уже в виде служебного пожалования. Когда Иван III осадил Тверь, в его лагерь явилась целая толпа тверских удельных князей и бояр и била челом с просьбой принять в свое подданство. Та же сцена повторилась под Рязанью при его сыне Василии III. А в Великом Новгороде Московский князь нашел опору у простонародья, искавшего защиту от местной знати.

Тем не менее, Москва не была единственным центром, вокруг которого могла объединиться Русь. Пожалуй, больше возможностей было у ориентированного на Запад Великого княжества Литовского. По составу населения и военной силе это княжество было скорее русским, чем литовским, хотя и управлялось литовскими князьями. В какой мере это соответствует истине, можно судить по Грюнвальдской битве, в которой было остановлено продвижение Тевтонского ордена на Восток. В объединенном польско-литовском войске из 40 хоругвей, выставленных Литвою, 36 были чисто русскими и только 4 состояли из этнических литовцев. Русский язык в Литовском княжестве был государственным, и русские удельные князья охотно присоединялись к этой политической силе, поскольку это уводило их из-под власти Орды. Как правило, литовские князья не знали литовского языка и говорили на русском, или, если быть точнее, на старославянском. Шел быстрый процесс слияния литовской и славянской знати, так как многие литовские великие князья брали в жены русских княжон. До завершения процесса ассимиляции не хватило одного или двух поколений, когда невольную помощь Москве в завоевании ею первенства ей оказала католическая церковь.

После женитьбы в 1386 году великого князя Ягелло на наследнице Польского королевства Ядвиге, Ватикан стал активно вмешиваться в дела Литовского княжества. Ягелло был воспитан в православии своей матерью, урожденной тверской княжной Юлианией, но ради династического брака перешел в католичество. После этого события русские уделы наводнили папские миссионеры, пытавшиеся всеми правдами и неправдами перекрестить православных. Но большая часть православных князей посчитала измену вере предательством, но главное, они опасались, что этот смертный грех обернется для них посмертными муками. Поэтому они стали переходить на сторону Москвы. Это привело к многочисленным войнам между Москвой и Литвой, которую поддержала Польша. Чтобы предъявить свои притязания на все русские земли, входившие до монгольского нашествия в состав Древней Руси, включая те, которые находились теперь в составе Литвы и Польши, Иван III стал называть себя в своих официальных внешнеполитических документах «государем всея Руси».

В период его царствования произошло событие, потрясшее весь христианский мир. В 1453 году под натиском турок-османов пал Константинополь, центр некогда обширного православного мира, возглавлявшегося византийским императором и константинопольским патриархом. С тех пор Московский князь стал единственным в мире независимым православным монархом. Иван III приложил все усилия, чтобы за ним была признана преемственность власти от Византии. В Москве тогда много вспоминали о династических браках киевских князей с византийскими принцессами, но самым зримым воплощением этой связи была женитьба Ивана III на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. Их дети и внуки действительно были прямыми потомками византийских императоров.

Чтобы укрепить свой авторитет на международной арене и среди подданных, Иван III затеял перестройку Московского Кремля. Он начал ее с возведения Успенского собора, пригласив по совету Софьи известного итальянского архитектора и инженера Аристотеля Фиораванти. Тот выдержал постройку в стиле лучших образцов зодчества Северо-Восточной Руси. Успенский собор стал не только главным храмом православной церкви, но и политическим символом Московского государства. В нем русские цари венчались на царство. Обветшавшие стены Кремля из белого камня заменили на кирпичные, и построили великокняжеский дворец с множеством больших и малых, каменных и деревянных палат, причудливо между собой соединенных. Покои убрали с подобающей роскошью, а на Соборной площади возвели Грановитую палату как тронный зал великого князя. Имя его стали писать более пышно – Иоанн, а не Иван, а Русь стали называть на греческий манер Русией, что позже стали произносить как Россия. Был также принят новый государственный герб, позаимствованный от Византии – двуглавый орел, смотрящий одновременно на восток и на запад. При дворе завели сложный строгий церемониал, чтобы он соответствовал новому положению Московского князя.

Участившиеся войны потребовали увеличения войска, но сделать это за счет казны не представлялось возможным, поскольку хозяйство было по преимуществу натуральным. Денег в казне всегда недоставало, и Иван нашел решение в том, что стал раздавать своим воинам поместья. Он отдавал им государственную землю в условное пользование, чтобы те могли содержать себя самостоятельно, а взамен нести военную и гражданскую службу. Своим решением князь положил начало новому классу людей на Руси – служилым людям, из которых позже выросло дворянство. Первые поместья Иван III образовал на землях, конфискованных у новгородских бояр, купцов и новгородской церкви. С тех пор наделение землей на поместном праве стало обычной практикой при освоении Москвой новых территорий.

Укрепив армию, Иван III смог полностью освободиться от власти Орды. Это произошло в 1480 году, ровно через сто лет после Куликовской битвы. Хотя фактически Русь давно уже была независимой. Но поскольку Орда продолжала оставаться грозной силой, Московские князья предпочитали платить ей дань. Когда Иван от выплаты отказался, хан Ахмед повел свое войско к русской границе. Навстречу ему вышли московские полки. На реке Угре две армии простояли несколько месяцев. Все попытки ордынцев переправиться через реку отбивались с большими для них потерями. Ахмед решил подождать наступления зимы, чтобы перейти реку по льду. Но когда ударили лютые морозы, истощенное ордынское войско повернуло вспять. Это отступление современники и потомки восприняли как зримый конец иноземного ига. А спустя двадцать лет Крымский хан Менгли-Гирей окончательно разгромил Орду. При этом он так ее обезлюдил, что некогда могущественная держава прекратила свое существование. Угроза с этой стороны исчезла для Руси навсегда.

За время своего царствования Иван III увеличил территорию Московского великого княжества в четыре раза и с ним теперь стали всерьез считаться. Его сын Василий III заключил в 1514 году союзнический договор с императором «Священной Римской империи», направленный против Польши, и в тексте договора впервые был употреблен новый титул Московского князя «цесарь». То есть царь, что было крупным внешнеполитическим успехом Московского государства, поскольку договор свидетельствовал о признании равенства между двумя державами.

Как и в удельные времена, при Иване III крепостного права на Руси еще не существовало. Как и не было подданства. Люди были свободны в своих перемещениях и могли без помех переселяться из одного княжества в другое. Князь считался собственником определенной территории, но не более. Человек платил ему налог только в том случае, если пользовался княжеской землей. Для этого он должен был вначале вступить с князем в договорные отношения. Только с этого момента, когда крестьянин засевал поле, он становился плательщиком поземельной подати. Если крестьянин оставлял занятый участок – а этого запретить ему никто не мог, он уже ничем не был обязан князю. Когда Иван III стал раздавать служилым людям землю в качестве поместий, крестьяне стали договариваться об условиях аренды уже не с князем, а с частными держателями земли.

Вторым браком Василий III был женат на литовской княжне Елене Глинской. В 1530 году у них родился сын, названный родителями Иваном. В нашу историю он вошел под именем царя Ивана Грозного. Мальчику было всего четыре года, когда умер его отец, и власть перешла к его матери Елене Глинской. Но и она скончалась спустя три года, отравленная, как позже утверждал Иван, крамольными боярами. Факт отравления был подтвержден уже в наше время при вскрытии могилы Глинской. При малолетстве Ивана власть оказалась в руках бояр.

На Руси называли боярами знатных слуг правителя. В удельные времена они были во всех русских княжествах, в больших и в малых. По мере возвышения Москвы она стала притягивать к себе все больше знатных людей, искавших прибыльной службы. Они приезжали из соседних северных княжеств, с русского юга, немецкого запада, из Крыма и Золотой Орды. Так постепенно вокруг великокняжеского престола образовался целый круг знатных фамилий. К началу правления Ивана III их было около сорока, но значительное расширение Московского государства привело в столицу множество мелких князей, покинувших свои упраздненные уделы. Вместе с князьями переселились в Москву их бояре. Поэтому ко времени рождения Ивана Грозного знатных боярских фамилий в столице было уже около двухсот. Они занимали все высшие посты в государственном управлении: служили советниками в государевой Думе, начальниками в приказах, наместниками в областях и воеводами в полках. Между знатными фамилиями не утихали вражда и соперничество.

О детстве у Ивана сохранились самые горькие воспоминания. Боярские группировки боролись между собой за власть, а она достигалась путем дворцовых переворотов. Коварство и отравления были обычным делом. В письме к князю Андрею Курбскому Иван Грозный писал о своем детстве: «Нас с братом Грегорием начали воспитывать как иностранцев или как нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и в пище. Ни в чем нам воли не было, ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми… Что сказать о казне родительской? Все расхитили лукавым умыслом, будто детям боярским на жалование, а между тем все себе взяли; из казны отца нашего и деда наковали себе сосудов золотых и серебряных, написали на них имена своих родителей, как будто бы это было наследственное добро… Мзду безмерную отовсюду брали, все говорили и делали по мзде».

Когда в 1547 году Иван достиг совершеннолетия, его венчали на царство. Митрополит Макарий надел ему на голову шапку Мономаха и вручил другие знаки царской власти. Будучи еще совсем молодым человеком, юный царь с большой энергией взялся за управление государством. Первый период его правления был для России временем больших надежд, широкомасштабных и многообещающих реформ. Иван и его ближайшие сподвижники видели главную причину бед в стране в своеволии и корысти бояр. Вокруг царя образовался круг просвещенных людей, которых князь Курбский в своих письмах назвал «избранной радой». Следуя советам умных наставников – митрополита Макария и священника Сильвестра, Иван отобрал себе дельных и даровитых сотрудников. Особенно близки ему были личный его духовник Сильвестр и Алексей Адашев, начальник Челобитного приказа. Это учреждение было специально создано для принятия прошений на имя государя. Адашев взял на себя основную текущую правительственную работу, а «избранная рада» стала своеобразным штабом по проведению реформ, своего рода «мозговым центром».

Среди первоочередных задач, стоявших перед правительством, было устройство местного управления. За годы боярской анархии государственный аппарат совсем расшатался. Наместники в областях уже почти не подчинялись центральной власти. Но и управлением в своих землях они также не занимались. Неправедные суды и неконтролируемый сбор податей стали подлинным бичом русской жизни. Чтобы исправить сложившееся положение, царь своим указом ввел в суд выборных старост и целовальников, а наместников, как представителей центральной власти, со временем и вовсе упразднил. Власть передали выборным старостам – сотским, пятидесятским и десятским из числа «лучших людей» в крестьянских и посадских общинах. Реформа задумывалась как всеобъемлющая, но наиболее полно она была проведена на северных территориях, где полностью отсутствовало поместное и вотчинное землевладение.

Своей реформой Иван стремился наладить сотрудничество государства с местными общинами. Так появилось уникальное для своего времени государственное устройство. Оно было уникальным не только для России, но и для Европы, когда во главе государства стоял царь, который опирался на широкую демократию снизу. Тем самым государь ограничил аристократию с двух сторон – между верховной властью сверху, и народными представителями снизу.

В 1549 году Иван созвал первый в России Земский собор – съезд выборных представителей от всех сословий, за исключением крестьянства. В 1550 году был принят первый судебник, который ввел единую меру взимания налогов, так называемую «большую соху» – от 400 до 600 десятин в зависимости от плодородия почвы.

В 1551 году по приказу царя Московский собор обязал духовных лиц организовывать во всех городах школы для детей для обучения их грамоте. В Москве основали печатный двор, чем положили начало книгопечатанию.

Тогда же была осуществлена военная реформа. К началу правления Ивана государственная служба уже стала сословной, то есть превратилась в наследственную повинность служилых людей, которая передавалась от отца к сыну. Пока помещик нес службу с пожалованного ему поместья, в его семье подрастали сыновья, затем его замещавшие. Служить начинали с 15 лет, а до этого возраста мальчик числился недорослем. В пятнадцати лет его вносили в служебный список, и предоставляли поместье. В дальнейшем, смотря по успехам, ему полагался и денежный оклад. Новыми поместьями наделяли главным образом старших сыновей, которые начинали службу в то время, когда их отец еще сохранял силы и продолжал служить. А младшего сына, как правило, оставляли при отце, чтобы он после его смерти наследовал вместе с землей его служебную повинность. Но на практике младший сын еще при жизни отца замещал его в походе и служил, как тогда говорили, «с отцова поместья».

Из помещиков состояло конное войско, а в дополнение к нему царь создал первую в России постоянную армию – стрелецкое войско. Если бояр и помещиков называли «служилыми людьми по отечеству», то есть, по их происхождению, то теперь появились «служилые люди по прибору», то есть, по вольному набору. Помимо стрельцов, к этой категории относили пушкарей и городскую стражу.

Также впервые в русской истории царь привлек казаков для несения пограничной службы. На Руси казаками называли людей, ушедших за пределы государства, чтобы поселиться на землях Дикого поля. По обычному условию аренды, существовавшему в России, крестьянин отдавал землевладельцу половину собранного урожая. Редко когда условия были более льготными, и нужно было отдавать только третий или четвертый сноп. Не удивительно, что крестьян влекла свободная земля, где не было ни царя, ни помещика. Помимо этого, на юге их манил богатый чернозем. В XV и в XVI веках переселение крестьян за рубеж стало массовым. Но жизнь в Диком поле была очень опасной, поскольку там никогда не существовало ни мира, ни перемирия, а шла непрерывная и жестокая борьба. После распада Золотой Орды, на ее месте образовалось нескольких крупных государств – Казанское, Астраханское и Крымское ханства, а также Ногайская Орда. Наибольшая опасность переселенцам грозила со стороны Крыма. Этот полуостров был прикрыт широкой степью, протянувшейся на тысячу километров, а на узком перешейке его укрепили высоким валом и глубоким рвом. Превратившись в непреступную с суши крепость, Крым стал настоящим гнездом разбойников.

Население Крыма было небольшим, а его армия значительной, поскольку практически все мужское население полуострова было воинами. Вооруженные луками, кривыми саблями и ножами, без обоза, на малорослых, но сильных и выносливых лошадях, крымчаки легко переносились через степь, питаясь небольшим запасом пшена, сыра и сушенного кобыльего мяса. Они прекрасно изучили степные дороги и выбирали из них наиболее удобные, избегая речных переправ, где их могла поджидать засада. Чтобы скрыть набег от московских степных разъездов, они крались по лощинам и оврагам по ночам, не разжигая огней. Перейдя плотной массой через границу и углубившись километров на сто, крымчаки разворачивались широкими крыльями в обе стороны и скакали назад, сжигая на пути деревни, забирая скот и зерно. Но главной их добычей были люди, особенно дети. Они брали с собой запас веревок, чтобы вязать пленников, и большие корзины, чтобы сажать в них маленьких детей.

Главным невольничьим рынком в Крыму была Кафа, нынешняя Феодосия. Там всегда находилось несколько десятков тысяч пленников и пленниц из Польши, Литвы и России, выставленных на продажу. Из Кафы их увозили на кораблях в Константинополь, Анатолию и другие страны восточного Средиземноморья, а также в Южную Европу и в Северную Африку. Набеги крымчаки осуществляли чаще летом, особенно в период жатвы, когда легче было ловить рассеянных по полям людей. Но совершали они походы и в зимнее время, когда мороз облегчал переправу через реки и топи. Пленников приводили в Крым в таком количестве, что приезжавшие за ними купцы интересовались у продавцов, остались ли в странах, откуда их пригнали, еще люди, или там уже нет никого.

Чтобы жить в условиях постоянной опасности, требовалось немало мужества. Отсюда прозвище жителей Дикого поля – «казак», что в переводе с тюркского означает «удалец», «вольный человек». Казаки объединялись в военизированные общины, где основные вопросы решались на казацком кругу. Они не оставались в долгу перед врагами и сами совершали дерзкие набеги. На лодках они переплывали Черное море и громили прибрежные татарские и турецкие города. Они заплывали даже в Босфор и достигали окрестностей Константинополя. При Иване Грозном казаков стали нанимать для охраны южной границы России. Московское правительство платило им жалование и снабжало порохом и провиантом. Так наряду с вольными казаками появились служивые, находившиеся на государственной службе.

Закончив реформу армии, Иван Грозный предпринял осаду Казани. В первой половине XVI века, преимущественно в годы правления ханов из крымского рода Гиреев, Казанское ханство вело постоянные войны с Московской Русью. Всего они совершили на Русь около сорока походов, в основном в районы Нижнего Новгорода, Вятки, Владимира, Костромы, Галича, Мурома, Вологды. Описывая последствия этих нашествий, царь писал в одном из своих писем, что из-за Крыма и Казани «до полуземли пусто было».

Первые два похода на Казань были для Ивана неудачными. В первый раз помешала ранняя весна, когда из-за внезапно наступившей оттепели под волжский лед ушла вся осадная артиллерия, а во второй раз штурм крепости был отбит. Но молодой царь не опустил руки. В 1552 году он со 150-тысячной армией вновь осадил город. Казань защищали деревянные стены и 30 000 его защитников. Обе стороны были настроены очень решительно. Мощными взрывами деревянные стены были снесены в нескольких местах, и у проломов началась страшная сеча, продолжавшаяся несколько часов. Татары защищались очень мужественно и почти все защитники города погибли. Взятие Казани произвело на Руси огромное впечатление. Сама мысль, что после стольких веков унижений, набегов и ненавистного ига, это ханство, внушавшее прежде такой ужас, наконец-то, пало, наполнила русские сердца ликованием. На обратном пути в Москву Ивана встречали толпы людей, приветствуя его громкими криками.

После взятия города царь не стал чинить расправы. Напротив, он пригласил на русскую службу всю казанскую знать, при условии принесения ею присяги. При этом менять религию от них не требовали. Та же стратегия была применена Иваном при освоении остальных земель Поволжья. Эта политика не только не потребовала от царя сохранения в Казани больших военных сил, но, напротив, превратила недавних врагов в верных союзников. Во время Ливонской войны мусульманские области Поволжья поставляли русскому царю большое количество прекрасной конницы.

Завоевание Казани позволило России взять под свой контроль весь Волжский торговый путь. Это было осуществлено в 1556 году после взятия Астрахани. В состав России вошли Чувашия и Башкирия, и признала от нее свою зависимость Ногайская Орда. Это государство занимало степные пространства от Волги до Иртыша, поэтому его присоединение открыло русским путь в Сибирь. Богатые купцы Строгановы получили от Ивана грамоту на владение землями по реке Тобол. На свои средства они наняли отряд численностью в 840 человек, состоявший из вольных казаков во главе с Ермаком Тимофеевичем. Вступив на территорию Сибирского ханства, Ермак разбил войско хана Кучума и занял его столицу Кашлык. А далее простирались еще неизведанные земли. Казаки-первопроходцы, охотники за пушниной, с каждым годом продвигались все дальше на восток, пока в 1639 году не достигли берегов Тихого океана.

Если бы Иван Грозный умер в первую половину своего царствования, он бы остался в русской истории как великий реформатор и правитель, значительно расширивший пределы государства. Но он правил еще тридцать лет и многими последующими поступками почти затмил все светлые воспоминания о первых годах своего царствования.

Перемена, произошедшая в Иване, была вызвана несколькими причинами. Прежде всего, царь постоянно ощущал боярскую оппозицию, а помня о судьбе своей матери, вполне обоснованно опасался за свою жизнь. Это не могло не вызвать у него ответной реакции. А с другой стороны, после объединения земель изменилось положение власти в стране.

В удельные времена в России абсолютной власти князей не существовало. В то время слово «самодержец» имело совсем иной смысл, чем тот, который приобрело позже. Самодержцем называли князя, независимого от внешней силы, то есть никому не платившему дани. Но в пределах самого княжества его власть была ограниченной. Это происходило потому, что его дружинники не были его подданными. Они были вольными людьми, служившими князю по договору и имели право отъезда при своем желании. Если между дружинником и князем возникала ссора, дружинник съезжал с его двора и переходил к другому. Воспрепятствовать отъезду князь не смел, иначе возмутилась бы вся его дружина. А поскольку терять свою силу и усиливать соседа никто не хотел, князь старался с дружинниками ладить. Он не принимал ни одного важного решения, вначале не посоветовавшись с ними. Но когда все земли были объединены и независимые княжества исчезли, отъезжать стало некуда. А переезд в другую страну уже считали изменой. Это лишило царскую власть прежних сдерживающих начал и открыло дорогу к превращению ее в абсолютную.

В то же время объединение Руси изменило и характер московского боярства. Прежде нетитулованные бояре были вольными слугами великого князя и служили ему по договору. А объединение земель привело к тому, что в бояр превратились прежние великие и удельные князья, которые сохранили свои амбиции. Теперь боярство стало титулованным, и, оказавшись на московской службе, часто не по своей воле, прежние владетельные князья хотели и дальше видеть в себе таких же властителей, какими были их предки. Они настаивали на том, что их положение в государстве определялось не договором и не милостью к ним государя, а их собственным княжеским происхождением. А значит, было их неотъемлемым правом. Разницу между собой и своими предками они видели только в том, что те были рассеяны по своим уделам и управляли русской землей по частям и поодиночке, а теперь, собравшись вместе, они должны сообща управлять государством. Таким образом, они требовали от царя поделиться с ними властью. Поэтому объединение Руси имело двойное действие. С одной стороны, оно возвысило московских государей в их собственных глазах и сделало менее уступчивыми по отношению к окружению, а с другой, оно сделало московских бояр более притязательным и заносчивыми. Конфликт возник еще при Иване III и продолжался при его сыне Василии III, а при Иване Грозном он вылился в открытую борьбу.

На взгляды Ивана большое влияние оказали детские воспоминания о годах боярской анархии, и он стремился противопоставить ей твердую царскую власть. Еще в детстве он читал библейские тексты, где говорилось о гибельных последствиях разногласий и безначалия в государстве, о божественном происхождении царской власти, об отношении царя к своим советникам и подданным. Он также ссылался на исторические примеры. Согласно взглядам Ивана, в государстве должна быть только одна воля – царская, и не должно быть никакой другой. А разногласия ведут только к смутам.

По-видимому, была и другая, психологическая причина. Успехи первого периода правления Ивана были связаны с тем, что фактически страной управляли его умные советники. Пока царь был молод и неопытен, он невольно нуждался в их советах и следовал их указаниям. Но возмужав, после головокружительных успехов первых лет, он стал излишне самоуверенным. Или, как мы бы сейчас сказали, заболел «звездной болезнью». В нем появилась убежденность в его божественной избранности. Ведь Небо избрало именно его среди миллионов людей, чтобы сделать царем и возвысить над всеми остальными. А как, полагал он, проявляется вмешательство Всевышнего в людские дела, в историю царств и народов? Очевидно, через того человека, которого он избрал для этой цели, даровав ему власть на земле. И Иван стал смотреть на себя как на орудие Божьей воли. А человеку, удостоенному внимания Бога, незачем советоваться со своими подданными. У него было ощущение какой-то высшей силы, направлявшей его разум и дела.

Перемену в царе князь Андрей Курбский приписал его беседе с монахом Вассианом Топорковым, бывшим Коломенским епископом, который был заточен в монастырь за разные прегрешения. Тот якобы посоветовал Ивану не держать при себе умных советников, поскольку исполняя чужие предначертания, он превращается в их слугу. А если Иван избавится от советников, он будет держать все царство в своих руках.

Из переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским, возникшей после их разрыва, мы можем судить о взглядах обоих на принципы управления государством. Согласно воззрениям Курбского, правильное управление должно основываться не на личном мнении государя, поскольку он как каждый человек может ошибаться, а на его совете с боярами в Боярской думе, и с менее знатыми подданными путем созыва Земских соборов. Если царь, писал Курбский, от рождения имеет власть, но не отмечен особыми дарованиями, он должен искать доброго совета.

Но для Ивана все выглядело иначе. Теперь даже добрый совет ему стал казаться посягательством на его власть, а несогласие с его мнением – признаком заговора и измены. Любое расхождение во взглядах воспринималось им как начало распрей и гибели государств. «Из-за разногласий царства разрушаются!», – писал он Курбскому. Поэтому у государя не могут быть советники, а только его слуги, дворовые холопы, в каком бы чине они ни значились. Вся философия государственного управления вылилась у него в простую формулу: «Жаловать своих холопей мы вольны и казнить их вольны же». Если политика укрепления центральной власти с целью обуздания претензий и разнузданности аристократии была правильной, это не означало, что царь не должен был прислушиваться к умным советам, а власть не должна была опускаться до самодурства.

Порвав с «избранной радой», и прежде всего с Сильвестром и Алексеем Адашевым, царь стал совершать одну ошибку за другой. Поводом к разрыву послужила начавшаяся в 1558 году Ливонская война. Ее причиной была политика Ливонии и Ганзейского союза, стремившихся не допустить прямых торговых и культурных связей России с Европой. Непомерно вздувая цены на товары при перепродаже, они получали большие доходы от посредничества и не намерены были терять эти деньги. Когда в 1547 году Иван поручил саксонцу Шлитте привезти в Россию ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, переводчиков и теологов, сенат ганзейского города Любека в результате протеста Ливонии арестовал Шлитте и его людей. Той же политики придерживалась Швеция, которая, как и Ливония, наживалась на транзитной торговле с Востоком.

Река Нарва была пограничной рекой, ее левый берег принадлежал Ливонии, а правый России. Когда в 1557 году царь на российском берегу построил порт, чтобы наладить прямую торговлю с Европой без посредников, Ганзейский союз и Ливония перегородили путь своими военными кораблями и не пустили европейских купцов в новый порт. Поэтому купцам, как и прежде, приходилось ходить в Ревель, в Нарву и Ригу. Согласованная политика Ганзейского союза и Ливонии с целью изоляции России привела Ивана Грозного к решению начать борьбу за выход к Балтийскому морю.

Против этой войны решительно выступили Сильвестр и Алексей Адашев. Они указали царю на резкую активизацию набегов со стороны Крыма, и предложили вначале решить эту проблему. Они убеждали его решать проблемы последовательно, а не сваливать их в одну кучу. Торговые дела могли подождать. Но Иван полагал, что он сможет преодолеть все проблемы одновременно, чем он поставил Россию между двух огней. И это привело к тяжелым последствиям.

Вначале война с Ливонией протекала успешно. За одно лето Ивану присягнули на верность более двадцати городов. Война на юге также вначале шла хорошо. В 1558 году царские войска одержали победу над войсками Крыма у Азова, а на следующий год русская армия вторглась в Крым, взяв порт Гёзлёв, нынешнюю Феодосию. Но затянувшаяся война на юге заставила царя заключить перемирие на западе, что стало его большой ошибкой.

Воспользовавшись передышкой, 31 августа 1559 года магистр Ливонского ордена Готхард Кетлер и король Польши Сигизмунд II Август заключили Виленский договор о вступлении Ливонии под протекторат Великого княжества Литовского. Одновременно Эзельский епископ продал свои владения Дании, а жители Ревеля перешли под власть Швеции. Поэтому вместо слабой Ливонии Иван внезапно оказался втянутым в войну на западе с тремя сильными державами.

Ход Ливонской войны коренным образом изменился, и победы стали перемежаться с поражениями. «Избранная рада» распалась окончательно. Протопоп Сильвестр из-за несогласия с политикой царя покинул двор и постригся в монахи, а вскоре умер и Алексей Адашев. Иван подозревал, что его отравили, и приказал провести специальное расследование. С Андреем Курбским царь поссорился потому, что тот был идеологом боярства. Не доверяя аристократии, Иван Грозный все более опирался на дьяков – чиновников незнатного происхождения, а Курбский решительным образом протестовал против такого ущемления привилегий знати. Он писал царю, что «писарям русский князь великий зело верит, а избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих». После поражения войск, возглавляемых Курбским, тот, опасаясь ответственности, изменил Ивану и перешел на сторону польского короля.

Разногласия между царем и аристократией становились все более острыми. Еще в 1555 году было принято Уложение о службе, согласно которому вотчинники, то есть собственники земли, теперь были обязаны оснащать и приводить воинов в зависимости от размера земельных владений наравне с помещиками. А указ от 15 апреля 1562 года об ограничении вотчинных прав князей еще больше, чем прежде, уравнивал их с поместным дворянством. Недовольство знати порождало заговоры против Ивана. Для борьбы с боярской оппозицией царь в 1565 году ввел в России Опричнину, своеобразное внутреннее войско. Он разделил страну на две части: на «Государеву светлость Опричнину» и на земство. В Опричнину вошли, в основном, северо-восточные русские земли, где было мало бояр-вотчинников.

Первыми жертвами Опричнины стали виднейшие бояре. С помощью опричников, освобожденных от судебной ответственности, Иван насильственно конфисковывал боярские и княжеские вотчины. Вывод крупных землевладельцев с их частных земель сопровождался дроблением этих владений и передачи земли в условное пользование мелкому служивому люду. Тем самым старая знать лишалась своей прежней силы, и укреплялся новый социальный слой служивых людей. Взамен конфискованных земель, царь предоставлял боярам и князьям поместья в других областях России подальше от столицы, в основном в Поволжье.

В декабре 1569 года, заподозрив новгородскую знать в намерении перейти в подчинение к польскому королю, Иван в сопровождении большого опричного войска выступил в поход против Новгорода. Это была самая кровавая полоса в его правлении. Опричники устроили массовые убийства и грабежи в Твери, Клину, Торжке и в других встречных городах.

Пользуясь тем, что русские войска были заняты войной на западе, крымские ханы получили свободу рук. С каждым годом их набеги становились все более опустошительными. Из 23 лет Ливонской войны только три года обошлись их мелкими набегами без значительных вторжений. В 1570 году крымчаки подвергли страшному опустошению район Рязани. На следующий год Девлет Герей предпринял поход на Москву. Он обманул русскую разведку и перешел Оку со 120-тысячной армией не у Серпухова, где его поджидали царский войска, а под Кромами. Крымчаки сожгли всю Москву за исключением Кремля и Китай-города, защищенных каменными стенами. Сколько тогда погибло народу, точно определить невозможно. Но, несомненно, их было несколько сотен тысяч, поскольку в Москву сбежалось много людей из других мест, чтобы найти в ней защиту. Известно только, что в рабство было уведено до 150 тысяч пленников. Москва обезлюдила в такой степени, что царю пришлось переселять в нее купцов и ремесленников из других городов, чтобы заполнить совсем опустевший город.

Ошеломленный этим разгромом, Иван предложил уступить хану Астрахань, но тот не удовлетворился этим требованием и потребовал вдобавок Казань и уплаты большой контрибуции. А затем заявил о своем намерении захватить все русское государство. В 1572 году хан предпринял новый поход, но он закончился уничтожением крымско-турецкого войска. Это поражение, как и неудачный поход турецкой армии под Астрахань в 1569 году положил предел турецко-татарской экспансии.

В 1577 году Иван осадил Ревель, но город взять ему не удалось. К тому времени вся Ливония севернее Западной Двины была в русских руках, за исключением Ревеля и Риги. Царь предложил противникам выгодные для них условия мира. Он отказывался от всех завоеваний в Ливонии, а ливонское купечество получало право свободной беспошлинной торговли по всей России. Взамен они должны были дать обязательство пропускать в Москву беспрепятственно купцов, художников и техников. Но тут в конфликт вмешалась Польша, объявив в 1579 году войну России.

В августе польская армия под руководством короля Стефана Батория взяла Полоцк, а затем Великие Луки. После этого польская армия осадила Псков. Теперь война уже шла на русской территории. Только героическая оборона Пскова, защитники которого – ополченцы и стрельцы – не только отбили все атаки, но и сами постоянно совершали дерзкие вылазки, позволила заключить мир с поляками без территориальных уступок. Война, продолжавшаяся почти четверть века, закончилась безрезультатно. Она привела к одним напрасным жертвам и к растрате сил.

Воспользовавшись тем, что царские войска были связаны борьбой с поляками, на Россию напали шведы. В 1581 году они взяли русские города Ивангород, Ям и Копорье, где были малочисленные русские гарнизоны. Также ими была взята Нарва, где шведы вырезали 7 тысяч человек – все русское население. Шведы продолжили свое наступление, но после поражения под Лялицами и неудачной осады крепости Орешек, начались мирные переговоры. Иван намеревался отвоевать захваченные земли, когда в Поволжье восстали черемисы, и возникла опасность, что к ним прорвется Крымская Орда. Ивану пришлось перебросить туда свою армию, отказавшись от наступления на севере. В результате Плюсского мира к шведам перешли все завоеванные ими города и северное побережье Финского залива. Россия полностью утратила выход к морю и оказалась отрезанной от Балтики.

Итоги второго периода правления Ивана Грозного были удручающими. Этот царствование, начавшееся с больших успехов, закончилось массовыми казнями, военными поражениями и народными бедствиями. Страна была разорена, северо-западные районы совсем обезлюдили, а налоговое бремя возросло в 2–3 раза. Следствием этого был прогрессирующий упадок народного хозяйства и повторяющиеся набеги со стороны Крыма. По свидетельству современников, в народе поднялся великий ропот против своего правительства, они писали о его ненависти к царю. Великая Смута, случившаяся вскоре после смерти Ивана, была результатом его правления. Она была следствием общего ослабления государства и недовольства народа своей властью.

Правление Ивана IV в истории царской России было самым кровавым. Недаром он получил прозвище Грозного. Его правление часто ассоциируют с восточным деспотизмом и с «русским варварством». Нам точно известно, сколько людей казнил этот царь, поскольку сохранился его поминальный синодик, в который вносили имена всех им убитых. В этом списке почти 4 тысячи имен. Наибольшее количество жертв пришлось на самое кровавое злодеяние Ивана – поход на Новгород.

И, тем не менее, это прозвище до некоторой степени парадоксально, если принять во внимание его эпоху. В Европе в то время казнили намного больше. К примеру, в Англии во время правления королевы Елизаветы I, современнице русского царя, жизни лишали за бродяжничество, или за то, что застигали человека вооруженным и переодетым в чужом лесу. Казнили за злонамеренную порубку деревьев, за злонамеренное уничтожение скота, за двоебрачие, за карманную кражу в публичном месте на сумму свыше 1 шиллинга. Особенно жестоко наказывали за государственную измену – четвертованием или колесованием для мужчин и сожжением заживо для женщин.

В Священной Римской империи Карл У, современник Ивана, казнил десятки тысяч человек. А король Испании Филипп II, также современник, казнил без угрызения совести представителей десятков аристократических арагонских родов. При подавлении восстания в Нидерландах им было казнено множество «еретиков». Только в один день 4 ноября 1576 года в Антверпене было убито больше, чем за 37 лет правления Ивана.

Причина в том, что в России по сравнению с другими странами казнили немного. В ней больше ценили человеческую жизнь. В Европе в каждом городе на рыночной площади стоял столб, у которого проводили наказание или совершали казни. А в России ничего подобного не было. Следующая массовая казнь в России была совершена только спустя сто лет после смерти Ивана IV при Петре I после подавления Стрелецкого бунта. Но в русской истории бывали такие периоды, охватывавшие несколько поколений, когда не было произведено ни одной экзекуции. За самые тяжкие преступления наказывали каторжными работами. Когда после восстания в 1825 году на Сенатской площади и Санкт-Петербурге к повешению приговорили пятерых декабристов, пришлось выписывать палача из Европы, поскольку в России не нашлось ни одного специалиста. До этого дня в государстве в течение нескольких десятилетий никого не казнили.

Поэтому правление Ивана Грозного так запомнилось русскому народу, поскольку оно выделялось из других правлений. Да и сам Иван в конце жизни горько раскаивался за содеянное. «Кого я, пес смердящий, могу чему-нибудь научить?», – говорил он прилюдно, и обвинял себя «в скверне, в убийстве… в ненависти, во всяком злодействе». Он рассылал большие суммы по монастырям, чтобы в них молились за упокой души им казненных. Поэтому и понадобился поминальный синодик, поскольку за душу каждого казненного молились поименно.

Грозный царь скончался в марте 1584 года, и ко всем прочим невзгодам России добавился кризис династический. Старший сын Ивана по одной версии был убит отцом в припадке гнева, а по другой умер во время болезни. Младшему сыну царевичу Дмитрию было всего два года, поэтому на престол взошел средний сын царя слабоумный Федор Иоаннович. Но все понимали, что править страной он не может. Еще при жизни Иван Грозный образовал совет из пяти бояр, который должен был при неспособном царе заниматься управлением государством. Однако вскоре после смерти Ивана между боярами разгорелась борьба за влияние на Федора Иоанновича. Победу в ней одержал шурин Федора Борис Годунов. Одного за другим он устранил опасных соперников. Царевича Дмитрия вместе с матерью отправили в Углич, и одно время казалось, что обстановка в стране нормализуется. Но в 1591 году произошло событие, имевшее для России роковые последствия. В Угличе при невыясненных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий. По версии правительства он упал в припадке эпилепсии на острый нож, когда с ним играл, втыкая в землю. Мальчик и в самом деле страдал этой болезнью. Но по всеобщему убеждению он был убит по приказу Годунова. Как бы то ни было, но ближайшего наследника престола у бездетного Федора Иоанновича не стало, и когда семь лет спустя он скончался, вместе с ним пресеклась династия Рюриковичей, правившая Русью более 700 лет.

Для избрания нового царя был созван Земский собор. Его выбор пал на Бориса Годунов. Возможно, он смог бы удержаться у власти и успокоить страну, если бы не новое бедствие, постигшее Россию. В 1601–1603 годах случились три неурожайных года подряд, и наступил страшный голод, от которого погибло множество людей. В народе это бедствие восприняли как наказание Богом Руси за прегрешения царя-детоубийцы. Узнав об этих слухах, Борис впал в мрачное расположение духа, и оно не покидало его до самой кончины. Посыпались опалы, когда многих отправили в ссылку, в том числе семью Романовых. Она поплатилась за то, что старший из Романовых Федор был соперником Годунова при избрании на царство.

Годунов уже считал, что себя обезопасил, когда беда пришла со стороны, откуда ее никто не ждал. По России давно уже ходили слухи, будто царевич Дмитрий не погиб, а спасся и где-то скрывается до времени. И вот в 1603 году в Польше объявился молодой человек, заявивший, что он и есть тот самый царевич Дмитрий. Король Польши Сигизмунд, которому представили этого человека, нисколько не сомневался, что перед ним самозванец, но решил его поддержать, чтобы использовать в своих интересах. Сигизмунд рассчитывал внести в Россию смуту, ослабить ее внутренними раздорами, а затем захватить и обратить в католичество. По настоянию короля Лжедмитрий стал католиком.

Кем в действительности был этот человек, никто точно не знает. Годунов велел объявить, что это бежавший из московского Чудова монастыря чернец Гришка Отрепьев. Но люди не слушали царя, и всем хотелось верить, что явился настоящий наследник престола. Пока самозванца проклинали во всех церквях, он энергично набирал себе войско. К нему примкнули многие польские дворяне, надеявшиеся на богатую добычу. В октябре 1604 года во главе 6-тысячной армии Лжедмитрий вошел в Россию.

В стране к тому времени уже ходили письма, написанные самозванцем, в которых он рассказывал про историю своего чудесного спасения. А когда он перешел границу, то обратился прямо к русским людям с просьбой о поддержке. Взамен обещал им мир и процветание. Но под Новгород-Северским царские воеводы разбили войско самозванца. И когда тому уже казалось, что все потеряно, внезапно восстал весь южный край и перешел на его сторону. По своему содержанию Великая Смута была первой в русской истории революцией, направленной против правительства. В ее основе лежало неприятие народом власти. Поэтому самозванца так дружно везде поддержали. Где бы он ни появлялся, везде он слышал приветственные крики: «Да здравствует государь наш, Дмитрий!». К нему стекались толпами служилые люди, донские и запорожские казаки, крестьяне и холопы. В тот критический для России момент неожиданно скончался Борис Годунов, и царское войско, без всякого воодушевления сражавшееся за царя, отказалось проливать свою кровь за его наследника Федора и перешло на сторону Лжедмитрия. Это открыло самозванцу путь в столицу, где в его поддержку вспыхнуло восстание. Под общее ликование он вошел в город.

Посыпались царские милости тем, кто был гоним при Годунове. Среди прочих из ссылки возвратили Романовых. Но вскоре общее воодушевление сменилось разочарованием. Уже вступление Лжедмитрия в Москву в сопровождении польской свиты произвело на жителей города удручающее впечатление. Особенно их покоробило, что после венчания на царство первым поздравил царя католический монах. Стали поговаривать о тайном договоре, заключенном между новым царем и польским королем о передаче ему русских земель и о подчинении Риму православной церкви. Такой договор и в самом деле существовал. Так внутренние неурядицы неожиданно обернулись иноземным завоеванием. Особое недовольство москвичей вызывала наглость польских панов, которые прибыли в город вместе с самозванцем и чувствовали себя в нем хозяевами.

На гребне народного возмущения в ночь на 17 мая 1606 года многотысячное войско под предводительством князя Василия Шуйского вошло в столицу. Лжедмитрий был убит, а на освободившийся престол избрали Шуйского. Но на этом кризис не закончился. События в Москве произошли настолько быстро, что в других городах, уже свыкшихся с правлением нового царя и не познавших на себе польской оккупации, в его смерть не поверили. Распространился слух, будто Дмитрий снова спасся. Против Шуйского подняли восстание северские города. Во главе бунтовщиков встал беглый холоп Иван Болотников, и в России образовалось два центра государственной власти – один в Москве, а другой в ставке восставших. А вскоре явился еще один человек, назвавший себя спасшимся от смерти царевичем Дмитрием. Этому самозванцу уже никто не верил, и все открыто называли его вором. И, тем не менее, многие к нему примкнули – одни из ненависти к Шуйскому, а другие из желания пограбить.

Лжедмитрий Второй встал укрепленным лагерем в селе Тушине, в 12 верстах к северу от Москвы. В России теперь уже было три центра власти – один в Москве, другой в ставке Болотникова и третий в Тушине. Ни у одной из сторон не хватало сил одолеть соперников. Тогда Шуйский обратился за помощью к шведскому королю Карлу IX, с беспокойством наблюдавшему за успехами поляков в России. Объединенный шведско-русский отряд разбил главные силы тушинцев, но это только осложнило положение. Польша и Швеция находились в состоянии войны, и шведское вмешательство дало повод польскому королю объявить войну России. Шуйский потерпел поражение, что вызвало взрыв народного негодования. Разъяренная толпа ворвалась в Кремль, где Шуйского взяли под стражу, а затем постригли в монахи.

В Москву вновь вошли поляки и для России настали страшные времена. Центральной власти больше не существовало. По всей стране передвигались польские отряды, осаждавшие монастыри и города, промышлявшие грабежами. В этом им нисколько не уступали отряды, собранные из казаков, посадских людей, крестьян и холопов. Дороги и деревни заполнили банды мародеров, и бедствия достигли таких размеров, что многим казалось, будто русское государство гибнет, и спасения больше нет. И в самом деле, опасность потери Россией национальной самостоятельности и раздела ее между Польшей, Швецией и Османской империей тогда была вполне реальной. В марте 1611 года в Москве вспыхнуло восстание против поляков, что привело к так называемому «великому московскому разорению» – сожжению интервентами города и массовому избиению жителей. Но неудавшееся восстание москвичей послужило стимулом к росту национально-освободительного движения. Первое ополчение под руководством Прокофия Ляпунова, собранное из провинциальных служилых людей, распалось, но второе под руководством Минина и Пожарского в августе 1612 года осадило Москву. Оборонявшийся в Китай-городе и в Кремле польский гарнизон вынужден был сдаться.

После изгнания из Москвы интервентов в январе 1613 года был созван новый Земский собор. На нем избрали царем Михаила Федоровича Романова, чем положили начало новой династии, правившей Россией триста лет.

Великая Смута нанесла России колоссальный ущерб. Ее людские и материальные потери были громадными. Хозяйство пришло в полный упадок, население нищенствовало и голодало. Участники иностранного посольства, проезжавшего по России спустя два года после избрания Михаила, описали страшную картину опустелых и сожженных сел. В деревнях с заброшенными избами они не могли остановиться ни в одной из них из-за смрада от разлагавшихся там тел. Это принуждало зимних путников ночевать на морозе. Многие области еще находились под польской оккупацией, а шведы, воспользовавшись бессилием Москвы, захватили Новгород и северо-западные земли. Заключение мира было необходимым даже ценой больших территориальных уступок. По подписанному в 1617 году Столбовому миру Россия отдала Швеции Ижорскую землю, Карелу и Карельский уезд. Подписанное с Польшей Деулинское перемирие оставило за ней земли Приднепровья со Смоленском, Черниговом, Новгород-Северским, Брянском, Себежем, Дорогобужем и другими юго-западными городами.

Россия получила передышку и стала залечивать раны. Не отмеченный особыми дарованиями Михаил Романов правил до 1645 года, после чего на русский престол взошел его сын Алексей Михайлович. Этого царя в народе прозвали Тишайшим за его благодушный нрав, хотя во время его правления не было года без внешней войны или внутренней смуты. При нем произошли два важных события, одним из которых было воссоединение в 1654 году Украины с Россией. Польша пыталась воспрепятствовать объединению и объявила России войну. Она шла долго и тяжело и закончилась для Польши неудачно. По мирному договору, заключенному в 1667 году, Левобережная Украина и Киев остались в составе России. Вдобавок полякам пришлось возвратить Смоленские и Черниговские земли.

Другим важным событием был раскол русской церкви. Честолюбивый патриарх Никон задумал объединить две православные церкви – греческую и русскую. Он надеялся встать во главе объединенной церкви и превратиться тем самым во вселенского патриарха. Но вначале ему было нужно устранить все различия между двумя церквями. Поскольку до изобретения книгопечатания богослужебные книги переписывали от руки, то, бывало, переписчики допускали описки и ошибки. Со временем ошибок накопилось так много, что книги стали сильно отличаться от первоисточников. Греческие священники Афонского монастыря указали посланникам русской церкви на эти несоответствия. Также они признали ересью крещение двумя перстами. Никон решил издать исправленную Псалтырь, но этот шаг привел к расколу среди верующих. Многие увидели в исправлениях порчу книг, считавшихся священными и неприкосновенными. На созванном Никоном соборе высшее духовенство одобрило введение изменений в книгах и в обряде, а противников реформы, отказавшихся признать это решение, стали называть старообрядцами. Их стали подвергать гонениям.

Алексей Михайлович был женат дважды. От первого брака с Марией Милославской у него было шесть дочерей и пять сыновей. Но все сыновья отличались болезненностью, и выжили из них только двое, Федор и Иван, причем, ни один из них не годился в наследники. У Федора было слабое здоровье, а Иван страдал слабоумием. После смерти Марии Милославской Алексей Михайлович сочетался новым браком с Натальей Кирилловной Нарышкиной. Она была воспитанницей главы Посольского приказа боярина Артамона Сергеевича Матвеева, в доме которого царь бывал запросто. Там он познакомился со своей будущей супругой. В этом браке 30 мая 1672 года родился сын, названный родителями Петром, а в нашу историю он вошел под именем царя Петра Великого.

Реформы, осуществленные этим царем, были тесно связаны с особенностями его личности. А она сформировалась под влиянием драматических событий, которые ему пришлось пережить в детстве и в юности.

Рождение младшего сына необычайно обрадовало Алексея Михайловича. По этому случаю в Москве три дня палили из пушек, и по всей стране в церквях служили благодарственные молебны. Счастливый царь расточал всевозможные милости. Он одаривал своих приближенных, отменял или смягчал наказания преступникам, прощал должникам казенные долги. Для прибывших к нему с поздравлениями выборных лиц от разных городов царь устраивал обильные пиры.

На появление здорового наследника Алексей Михайлович возлагал большие надежды. И в самом деле, Петр ничем не походил на сводных братьев. С раннего детства в нем проявились живость и редкая восприимчивость. По принятому в то время педагогическому правилу, царевича стали обучать с пяти лет. Подьячий Большого Приказа Никита Зотов пропел с ним азбуку, часослов, Псалтырь, Евангелие и Апостол. Все это Петр выучил назубок. Но на этом его обучение завершилось.

В январе 1676 года умер его отец и на престол взошел старший сын Алексея Михайловича Федор Алексеевич. Между кланами Милославских и Нарышкиных разгорелась борьба, в результате которой боярина Матвеева, сторонника Нарышкиных, отправили в ссылку. Но постепенно общее мнение стало склоняться в пользу Петра. У больного Федора Алексеевича детей не было, а Иван из-за слабоумия не мог управлять государством. Все взгляды невольно обратились к Петру. Даже ближайший друг царя боярин Языков принял сторону Нарышкиных и уговорил Федора Алексеевича вернуть из ссылки Матвеева, чтобы он, в случае воцарения малолетнего Петра, смог стать опорой ему и его матери царице Натальи в правлении.

В то же время в противоположном лагере среди Милославских выделялась умом и властолюбием царевна Софья. Она была наделена большими природными дарованиями и обладала твердым характером. Царевна получила хорошее образование, много читала и даже сочиняла стихи. Не желая соблюдать стародавнего обычая, предписывавшего женщинам сидеть в теремах и никому не показываться, Софья любила вести беседы с боярами о государственных делах, удивляя их своим разумом и находчивостью. Она решила воспрепятствовать коронованию Петра и возвести на трон Ивана, чтобы от его имени самой управлять государством.

В апреле 1682 года умер царь Федор и народ толпой повалил в Кремль. Во дворце уже собрались патриарх, архиереи и бояре, пришедшие проститься с покойным. Не успел Федор закрыть глаза, как все перешли в соседнюю палату и стали решать, кому из двух оставшихся сыновей Алексея Михайловича быть царем. Патриарх Иоаким указал собравшимся, что шестнадцатилетний Иван слаб умом и управлять не способен, а Петр смышлен, но ему только девять лет. Кому отдать предпочтение, спросил патриарх. Большинство высказались за Петра, но прямого ответа никто дать не решился. Отвечали, что выбор царя – дело всех сословий государства.

Ответ был естественным, поскольку не только первого из Романовых Михаила Федоровича избирали на Земском соборе, но чтобы передать трон его сыну Алексею Михайловичу также сочли необходимым созвать Собор. Теперь же поступили много проще: патриарх в сопровождении бояр и архиереев вышел на крыльцо и спросил у собравшейся на площади толпы, каково ее мнение. Большинство, но не с явным перевесом, приняло сторону Петра. Услышав ответ, патриарх задал тот же вопрос окружавшим его боярам и духовным лицам. Услышав от них подтверждение, он пошел к Петру и благословил его на царство.

Этот поступок разгневал Софью. Она упрекала Иоакима в том, что он не сделал старшего из братьев Ивана хотя бы соправителем Петра. Реальная власть в государстве перешла в руках Натальи Кирилловны, но в Москве уже начались волнения. Милославские возбуждали народ словами, что Ивана отстранили от власти не по закону. Им удалось привлечь на свою сторону стрельцов, распространив слух, будто Нарышкины хотят извести Ивана. Утром 15 мая с криком, что Иван задушен, стрельцы ворвались в Кремль. Наталья Кирилловна вышла на крыльцо и показала им живых Ивана и Петра, но этим стрельцов не успокоила. На глазах малолетнего Петра они убили Артамона Матвеева и несколько его сторонников, а потом расправились с дядей Петра Иваном Нарышкиным.

Убийство, произошедшее на глазах десятилетнего мальчика, так сильно его потрясло, что эта кровавая сцена навсегда врезались в его память. С тех пор он возненавидел Кремль, стрельцов и все, что олицетворяло для него старую Россию. Теперь в ее истории он видел только смуты и цареубийства.

В результате стрелецкого бунта в стране наступило троевластие. На престоле оказались сразу два царя – Иван и Петр, и для этого даже изготовили специальный двойной трон. А реальная власть перешла к царевне Софье. Наталья Кирилловна оставила Москву и вместе с Петром уединилась в Преображенском, любимом подмосковном селе Алексея Михайловича.

Образование Петра было прекращено и у него появилось много свободного времени. Потом уже в зрелые годы Петру пришлось получать знания, которые приобретают в юности. К примеру, четыре правила арифметики он усвоил только в пятнадцать лет, и долго писал слова слитно, не отделяя их друг от друга, по три-четыре вместе с чудовищными грамматическими ошибками. Но дворцовый переворот имел для него и положительную сторону. Он оторвал Петра от традиционного кремлевского воспитания – от понятий, привычек и преданий, которыми формировалось мировоззрение русских царей, и что отделяло их от реальной жизни общества. В отличие от них, Петр свободно общался со всеми его классами и хорошо знал народ, которым ему затем пришлось руководить.

Вскоре Петр придумал, чем ему заняться. Из спальников, дворовых конюхов, сокольников и кречетников он образовал две потешные роты и затеял с ними военную игру. Позже эти роты пополнились добровольцами из разных сословий и были преобразованы в два батальона по триста человек в каждом. Игра с потешными продолжалась все юные годы Петра. Для этого построили потешный двор, потешную съезжую избу для управления воинской командой, потешную конюшню и завели потешную артиллерию. Так детская игра обратилась в целое учреждение с особым штатом и «потешной» казной.

По мере взросления Петра подрастали его сверстники. Деревянные ружья заменили на настоящие, а два батальона развернули в два полка, названных по месту их дислокации Преображенским и Семеновским. Полки обмундировали по образцу европейских регулярных армий. Царевна Софья не видела в этих играх ничего для себя опасного, считая их ребячеством и сумасбродством. Она даже распорядилась поставлять Петру все необходимое. Но прошло несколько лет и из «потешных» сорванцов образовались два доблестных полка императорской гвардии, ставших верными помощниками Петру во всех его начинаниях.

Сам Петр, когда стал взрослым человеком, рассказал о случае, который поставил его на избранный им путь. Когда ему было четырнадцать лет, князь Долгорукий, отправлявшийся послом во Францию, в разговоре с ним упомянул об инструменте, которым он прежде владел, и которым можно было «брать дистанции». То есть, измерять расстояние до предмета, не приближаясь к нему. Только жаль, посетовал князь, что прибор у него украли. Петр попросил князя купить ему такой же во Франции и на следующий год получил астролябию и готовальню с математическими инструментами. Но к кому бы ни обращался Петр за разъяснениями, никто не мог объяснить ему назначение этих предметов. Только немецкий доктор обещал, что отыщет знающего человека. Вскоре он привел голландца Франца Тиммермана и тот объяснил царю, как пользоваться тем, что привезли ему из Франции. Под руководством Тиммермана Петр стал обучаться арифметике, геометрии, артиллерии и фортификации. Учитель сам был невеликим знатоком. Сохранились ученические тетради, по которым видно, что в вычислениях он допускал ошибки. Но Тиммерману достаточно было дать общие указания, и талантливый ученик доходил своим умом до всего остального. С помощью голландца Петр овладел астролябией, изучил строение крепостей и научился вычислять траекторию полета пушечного ядра.

При осмотре с Тиммерманом амбаров своего деда Никиты Романова, Петр обнаружил завалявшийся там английский бот, который, как объяснил ему учитель, мог ходить не только по ветру наподобие русских лодок, но, при искусном управлении, и против него. Голландец познакомил Петра с корабельным плотником Христианом Брантом, починившим бот и его оснастку. Вместе с Брантом Петр лавировал на реке Яузе, но там было тесно для маневров. Упражнения перенесли на Просяной пруд в селе Измайлове, а затем на обширное и глубокое Переяславское озеро. В устье реки Трубеж, впадающей в озеро, Петр вместе с Брантом заложил верфь, положив тем самым начало своему кораблестроению.

Петра влекла к иностранцам не только его природная любознательность, но и то, что только от них он мог получить ответы на многие интересовавшие его вопросы. Больше всего он сдружился со швейцарцем Лефортом, который с увлечением ему рассказывал о странах, в которых побывал, и об истории культурного развития Европы. Лефорт познакомил царя с остальными обитателями Немецкой слободы.

Это был небольшой благоустроенный городок на берегу реки Яузы, где проживали приезжавшие в Москву иностранцы – купцы, врачи, мастера, офицеры и солдаты. Разноплеменное население слободы пользовалось достатком и весело проводило свободное время. Для Петра это был совершенно новый, незнакомый ему мир. Там царила непринужденность в общении, и часто устраивались пиры, которые продолжались порою по два или три дня кряду. В них принимали участие женщины, что было немыслимо для тогдашнего русского общества. В Немецкой слободе все было интересно Петру, и он со всеми обращался запросто, как равный с равными. Там у него возникли первые планы по будущему переустройству России.

Темной августовской ночью 1689 года Петра разбудил перебежчик из Кремля, сообщивший о новом заговоре стрельцов, организованном Софьей. Спасая жизнь, Петр бежал к Троице, куда вскоре подошли верные ему полки. Тем самым был положен конец троевластию, которому насмешливо удивлялись за границей. С согласия Ивана Софью заточили в монастырь. Сам Иван, как и прежде, остался выходным, церемониальным царем, а Петр продолжил заниматься своими полками. Государственная власть вновь перешла в руки царицы Натальи.

Петр родился вдали от моря, но оно его всегда влекло к себе. Впервые он увидел море в двадцать один год, когда посетил Архангельска, единственный в то время порт в России. Там он плавал по Белому морю на настоящем фрегате и с большим интересом осматривал в порту иноземные суда и привезенные ими товары. Он обо всем расспрашивал купцов и матросов и строил собственные планы о расширении русской торговли и о создании отечественного флота. Смерть матери заставила Петра вернуться в Москву и взять в свои руки бразды правления.

В качестве царя Петр поставил перед собой две задачи. Во-первых, он стремился дать России свободный выход к морю, чтобы иметь непосредственные торговые отношения с Европой и остальным миром. А во-вторых, он хотел реформировать Россию и поднять ее до уровня передовых европейских стран. Петр видел, насколько сильно Россия от них отстала. На это были объективные причины – суровый климат и громадные расстояния.

В то время Россия была страной малонаселенной. По переписи, проведенной Петром, на ее огромной территории проживало 14 миллионов человек, что составляло всего две трети от тогдашнего населения Франции. Проезжавший по России путешественник видел пустоши, починки, деревни и села. Возникший на впервые поднятом земельном участке поселок назывался починком и состоял обычно из одного крестьянского двора. Со временем починок обживался, расстраивался и рядом с первоначальным двором возникали один или два новых. Тогда поселок называли деревней. Если деревню покидали жители, а пашня забрасывалась или поддерживалась наездом из ближайшего села, она превращалась в пустошь. Большая деревня от четырех до десяти крестьянских дворов и редко когда больше, называлась селом и в нем обязательно строили церковь. Вокруг села или барской усадьбы с хозяйственными пристройками были разбросаны деревни, починки и пустоши, которые тянулись к селу как к своему церковному, хозяйственному и административному центру.

Население было распределено крайне неравномерно. 70 процентов его жило в пределах территории Московии, какой она была в начале XVI века. Больше людей жило вблизи городов и там больше земли находилось в обработке. А вокруг Москвы ее даже не хватало. Но немного дальше от центра основная часть территории никак не использовалась. Обычно в обороте было не более шестой или седьмой ее части, а на окраинах в лучшем случае десятая часть. Там пахотные участки располагались редкими островками среди неподнятой целины.

В отличие от Европы, где вегетационный период продолжительный, в России жаркое, но короткое лето. Крестьянин вынужден был ожидать мая, чтобы вспахать почву, а в августе уже должен был собрать урожай. Такой короткий сельскохозяйственный цикл отложил отпечаток на характер русского крестьянина. Летом был каторжный труд, за которым следовали долгие месяцы вынужденного зимнего безделья. Этот цикл выработал у крестьян способность к интенсивному, тяжелому труду, и непривычку к равномерной работе в течение всего года.

Изобилие земли вело к экстенсивному методу ведения хозяйства. Крестьянин вырубал или сжигал лес, а затем старался «выжать» из почвы все, что было можно. Когда земля истощалась, сельскохозяйственные работы он переносил на соседний участок. На севере России почва небогата, и урожаи получались скромными. Обычно на каждый посеянный колос выходило три. Этого хватало для пропитания, но в случае неурожая запасов не оставалось. Поскольку лето в России не только короткое, но и непредсказуемое, ранние холода могли повредить или полностью уничтожить урожай, а отсутствие достаточных запасов зачастую приводило к тому, что на следующий год нечего было сеять. Поэтому в России периодически случались голодные годы.

Товары легче всего и дешевле перевозить по воде, и дороже по суше, особенно на дальние расстояния. В Голландии или в Англии вода повсюду, и между реками можно прорыть каналы. Короткие расстояния и дешевый путь способствовали там быстрому обороту капитала, а значит интенсивному развитию торговли и разделению труда. Это повышало общую эффективность производства. А в России приходилось везти товары на дальние расстояния и по плохим дорогам, поскольку при редком населении и больших дистанциях их невозможно было сделать хорошими. Чтобы добраться до самой восточной окраины государства, требовался год пути только в один конец.

К географическим причинам отсталости страны следует отнести ее удаленность от моря и от основных мировых торговых путей. Россия была почти изолирована от внешнего мира, поскольку ее единственный порт Архангельск был закрыт льдами половину года и требовал для своего посещения далекого и опасного обхода вокруг Скандинавского полуострова. Огромные расстояния внутри страны и отдаленность от морских торговых путей мешали передвижению людей и товаров.

К другим причинам отсталости страны следует добавить историческую. Европа и Россия были обществами на разных стадиях исторического развития. В древнем романо-германском мире знания и материальные сбережения копились еще с эпохи Ромула и Рема, тогда как Россия была страной с большим количеством вывозного сырья, но без прочных культурных традиций, без развитого ремесла и промышленности. В Европе существовало не только развитое ремесло, но была уже и настоящая наука. Ведь современником Петра был Исаак Ньютон, заложивший открытым им законом всемирного тяготения основы современной физики. А русское общество было еще средневековым, где определяющую роль играли церковь и религия. Чтобы достичь того же уровня знаний, культуры и общего развития как в Европе, России потребовались бы целые века относительно мирной жизни, которых у нее не было.

Первым большим предприятием Петра в качестве главы государства стал Азовский поход. Он был продолжением старой борьбы с турками и татарами за земли юга. Степной чернозем манил к себе северян, поскольку был источником большого богатства. Но селиться на южных землях было невозможно из-за постоянных набегов с Крыма. Чтобы утвердиться в степи, необходимо было вначале одолеть Крымское ханство, а оно находилось в ленной зависимости от Османской империи. Поэтому война с турками представлялась неизбежной. Ее уже вели Алексей Михайлович и царевна Софья, а Петр лишь возобновил прерванное движение. Ближайшим приморским городом и главной крепостью османов на северном берегу Черного моря был Азов. К нему и направилась в начале 1695 года русская армия.

Азов был сильной крепостью, которую защищал широкий ров и высокий вал. По валу тянулись два ряда оборонительных стен, усиленных башнями. У России было сто двадцать тысяч войска, из них тридцать одну тысячу выделили для осады Азова. Несколько штурмов турки отбили, и осада закончилась ничем. Когда пришла осень, пришлось отступать. Но провал не обескуражил Петра. Он понял, что ему необходимо построить флот, чтобы изолировать город от моря, откуда защитники постоянно получали подкрепления. В Воронеже и в других местах соорудили верфи и построили на них за короткий срок 23 галеры, 2 корабля, 4 брандера и 1300 малых судов.

Пока готовили новый поход, скончался Иван и Петр остался единственным царем на русском троне. В апреле построенные суда спустили на воду и поход возобновился. Рядом с крепостью стрельцы насыпали настолько высокий вал, что он возвышался над городскими укреплениями, а с моря город блокировали флотом. Оказавшись в безвыходном положении, турки согласились оставить крепость при условии, что им позволят взять с собой семьи и ручное оружие.

Взяв Азов, Россия утвердилась на юге, но вести длительную войну с Османской империей ей не хватало сил. Поэтому решено было искать союзников на Западе. Для этого было организовано Великое посольство, которое отправилось в Европу в 1697 году. Но целью Петра был не только поиск союзников. Он взял себе за правило, что всему новому он должен вначале научиться сам, чтобы затем этому научить своих подданных. Петр всегда начинал, как он говорил, «с фундамента», то есть с самых азов. В «потешном» войске он также начал с низшего чина – с барабанщика, и послушно выполнял чужие команды. В Азовском походе он тоже не был главнокомандующим, а только в чине бомбардира.

В Европе Петр прежде всего хотел научиться строить корабли. Поэтому официальным главой посольства значился Лефорт в звании адмирала, а царь находился в нем под именем бомбардира артиллерии Петра Михайлова. Тем самым царь хотел обеспечить себе свободу действий и простоту общения с иностранцами. В состав посольства входило более ста человек, в большинстве своем предназначенных для изучения корабельного дела и других ремесел.

Петру не терпелось поскорее попасть в Голландию, известную своим кораблестроением, и он, обогнав посольство, с несколькими спутниками первым прибыл в Амстердам. Лишь бегло осмотрев город, царь нарядился в одежду голландского плотника – красную фризовую куртку, белые парусиновые штаны и лакированную шляпу, и в таком обличии явился в Саардам, знаменитый своими верфями. Там Петр нашел знакомого кузнеца, работавшего полгода в Москве, и поселился в его доме, взяв слово с хозяина, что тот никому не расскажет кто он такой. Царь устроился на верфь работать корабельным плотником, и вместе с остальными рабочими ходил после работы в трактир пить пиво, а в свободные дни посещал мельницы и мастерские, которых в округе было множество.

Но долго прожить в Саардаме Петру не удалось. Проговорилась хозяйка дома, и толпы зевак стали сбегаться, чтобы посмотреть, как владыка огромного государства, протянувшегося от границ Швеции и Польши до Тихого океана, и уже известный в Европе своей победой над турками, рано утром с топором на плече идет на работу. Пришлось покинуть город и возвратиться в Амстердам, где Петр по протекции получил место на верфи Ост-Индийской компании. Там он вместе со своими спутниками с увлечением строил фрегат. Но Петра интересовало не только кораблестроение, но и все остальное – фабрики, анатомия, естествознание. Он ездил в Лейден наблюдать за вскрытием трупов, работал с микроскопом, изучал различные приборы, занимался гравированием и договаривался с мастерами об их отправке на работу в Россию.

Вскоре царь узнал, что хотя голландцы были хорошими практиками, но теорией они занимались мало, а ему хотелось изучить профессию основательно. Он выяснил, англичане в кораблестроении стоят выше голландцев, и захотел посетить их страну. В Утрехте он познакомился с английским королем, был им прекрасно принят и приглашен в Англию погостить. Там Петр поселился недалеко от Лондона рядом с королевской верфью и вновь принялся за работу. Помимо изучения корабельного дела, он занимался математикой, ездил осматривать литейные заводы и арсенал, посещал госпитали, монетный двор, побывал на заседании парламента, посетил Оксфордский университет, толковал с англиканскими епископами о различии вер, заходил в различные мастерские, и не было, как говорили англичане, такого искусства и ремесла, с которыми бы русский царь не ознакомился.

На европейцев Петр произвел двойственное впечатление. С одной стороны, они отмечали в нем ум и обширность его познаний, а с другой, удивились его невоспитанности и грубости манер. А Англии по приказу короля ему рядом с верфью отвели частный особняк, роскошно обставленный, как подобает высокому гостю. Но когда три месяца спустя Петр со свитой покинул дом, владелец особняка предъявил королевской казне счет, где перечислил нанесенные гостями повреждения. Полы и стены оказались заплеванными, мебель поломанной, занавески оборваны, кресло спалили в камине вместо дров, а украшавшие особняк картины были в дырах, поскольку их использовали в качестве мишеней. В стене проломили дыру, чтобы Петр мог выйти прямо к реке, не огибая здание, а газон в саду был вытоптан так, словно по нему прошла целая армия. Неплохо провели время шалопаи.

Петр в детстве и в юности рос почти беспризорником, не получившим никакого воспитания. Он рано был удален из кремлевского дворца и не усвоил дворцового этикета. Точно таким же, как он, было все его окружение. Но в то же время при общении с Петром его собеседники удивлялись, что уроженец страны, которую они считали самой дикой и невежественной на свете, по знаниям и ясности взгляда на многие предметы намного превосходил их монархов, имевших счастье родиться в цивилизованных странах.

Вернувшись на континент, Петр оправился в Вену для переговоров с австрийским императором, чтобы склонить его к союзу против турок. Еще он хотел посетить Венецию с той же целью, но получил известие о новом бунте стрельцов, и поспешил на родину. За время путешествия по Европе у Петра окончательно сложился план по преобразованию своего государства.

Найти союзников в Европе для войны против турок Петру не удалось, зато внезапно появилась возможность вступить в войну против шведов. Инициатором союза был курфюрст Саксонии и король Польши Август II, который совмещал оба трона. В 1697 году на шведский престол взошел 15-летний Карл XII, и столь юный возраст монарха давал надежду на легкую победу. По инициативе Августа II был создан Северный союз, в который вошли Польша, Датско-Норвежское королевство и Россия. Август II стремился вернуть Речи Посполитой Ливонию, утраченную в прежних со Швецией войнах, а Данию подталкивало к войне ее давнее соперничество со шведами за господство на Балтийском море. В ходе предыдущей войны в 1658 году Карл X Густав победил датчан и отторг от них часть провинций на юге Скандинавского полуострова. Что касается Петра, то он хотел возвратить России захваченные в Смутное время шведами земли – прежде всего Ингрию и Карелию, чтобы дать России выход к морю.