Марина Болдова
Любимые женщины клана Крестовских

Каждый несет свой крест.

И дается он по силам его…

© Болдова М., 2025

© ООО «Издательство «АСТ», 2025

Зарево было видно далеко за околицей. Пожар страшный даже по деревенским понятиям – горел сразу весь двор со всеми постройками. От сараюшки остались одни только угли, банька у забора вовсю полыхала, вместо изгороди чернели корявые палки. Дом же, казалось, стоял насмерть – добротный пятистенок зиял темными провалами окон, но крыша держалась. По двору, громко причитая, металась немолодая женщина:

– Господи, да что ж это делается? За что вы ее так? Креста на вас нет, изверги! Дитё-то зачем, малое совсем? Любавушка, девочка…

Женщина бестолково черпала ведерком воду из бочки на огороде, бежала к дому и выплескивала ее в гудящее пламя. Огонь с ревом проглатывал живительную влагу и будто в насмешку разгорался с новой силой. Наконец женщина, поняв всю бесплодность своих действий, с плачем села на чудом уцелевшую скамью у ворот. Она сидела, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.

По ту сторону забора толклись сельчане, молча наблюдавшие, как догорают строения. Лица были суровы, никто не делал попыток обуздать пламя.

– Да свершится воля Божья! – воздев палку, угрожающе потряс ею перед толпой сухонький старичок.

Кое-кто мелко перекрестился, большинство лишь молча закивали.

Дом, не выдержав натиска огня, рухнул, сложившись посередине. В стороны полетели горящие головешки. Толпа отхлынула от забора.

Женщина поднялась, вышла за калитку, остановилась перед людьми. Глядя прямо перед собой, она достала из кармана свободной юбки большой крест, усыпанный сверкающими камнями, и, держа его в вытянутой руке, громко крикнула:

– Да будьте вы все прокляты! А ты, кто ее сжег, будь проклят трижды и до седьмого колена! Не будет тебе покоя на этой земле! Ни тебе, ни твоим потомкам, убийца! Да не умрешь ты раньше положенного срока, но да будешь молить Господа, чтобы забрал тебя, потому что смерть тебе покажется избавлением!

Ни на кого не глядя, женщина пошла прочь. Толпа, испуганно молчавшая до сих пор, тревожно загудела. Тихо переговариваясь, сельчане побрели по домам. В душе каждого отныне поселился страх.

Глава 1

– Во-во, глянь, опять припёрлась! Счас чё-то там крутить начнет! Смотри-смотри – поворачивается… Во, прикольно! – Санёк в возбуждении больно ткнул кулаком Михе в плечо. Тот даже не заметил тычка. Миха во все глаза смотрел на фигуру в темном балахоне, склонившуюся над могильным холмом. Крест на могиле медленно поворачивался…

Когда Санёк рассказал Михе, что кто-то ночами бродит по кладбищу их Рождественки, тот не поверил.

«На кой ляд ты туда потащился, недоумок?» – попенял он младшему брату.

Санёк виновато потупился. Миха в свои двадцать два года был для него авторитетом непререкаемым, врать ему было бесполезно и, более того, опасно. За вранье Миха порол нещадно. Даже мать не вставала на его защиту, отворачиваясь, чтобы, не дай бог, старший сын не увидел ее мокрых глаз. А на кладбище Санёк пошел на спор. Пацаны постарше подначили, посулив десять долларов одной бумажкой. А Санёк никогда не держал в руках иностранных денег!

– Тише ты, не вопи, – шикнул на Санька Миха.

Фигура резко обернулась и замерла. Санёк притих. От страха взмокла спина, и он вцепился в руку брата. Миха кивнул: уходим! Близко подходить было опасно – двигаться бесшумно и незаметно Миха не умел, природа наградила его немалым ростом и ногой сорок четвертого размера. Он решил, что завтра придет на кладбище один, без Санька, который только мешал ему своими щенячьими воплями. И займет позицию где-нибудь неподалеку от этой могилы. Собственно, он толком не понял, над какой из могил склонилась сейчас темная фигура. Это была самая старая часть деревенского кладбища, захоронения здесь уже не делались, половина могил была заброшена, кресты поломаны, а оградки украдены предприимчивыми жителями Рождественки.

Миха решил, что завтра он узнает две вещи: чья это могила и кто к ней приходит.

– Сболтнешь кому, по ушам получишь, понял? – Миха говорил строго, крепко держа Санька за руку.

Они шли по дороге к деревне, и Санёк постепенно перестал дрожать и почти успокоился. Вспомнив, что он пережил, когда в первый раз увидел живого человека, в полночь бродившего между могил, Санёк поежился. Тогда он бежал с кладбища, не разбирая дороги, падая, обдирая коленки, пока не уткнулся в живот одному из пацанов, дожидавшихся его у околицы.

«Что, сдрейфил?» – насмешливо спросил самый старший, Вовка, обладатель вожделенной иностранной бумажки.

«Там! Там!.. Живой мертвец!» – захлебывался Санёк, тыча пальцем в сторону кладбища.

Пацаны ржали, попивая пиво и не веря ни единому его слову. Им – хохма, забава, ему – страх и бессонный остаток ночи.

Но десятку Вовка все же ему отдал. «За смелость», – сказал он и пнул коленкой под зад, чтоб Санёк уматывал домой.

Он и умотал. Дома, получив от проснувшегося брата подзатыльник, промучился до утра, пытаясь заснуть, а утром рассказал о странной фигуре на кладбище Михе.

Братья потихоньку, чтобы не разбудить мать, спавшую в проходной комнате, пробрались к себе. Две кровати спинками к окну, между ними тумбочка и шкаф для одежды в углу – вот и вся мебель, поместившаяся в девятиметровке. Миха мечтал заработать денег и пристроить со стороны веранды еще одну большую комнату, в которой, как ему думалось, он будет жить со своей женой. Будет же у него когда-то семья, обязательно сын и дочка! Но пока даже и девушки у него не было. Ходил к одной разведенке, хотел даже жить к ней уйти. Только мать, принявшая первенца за главу семьи после смерти мужа, в этом вопросе проявила непримиримую твердость. Она так посмотрела на сына, что он, испугавшись ее гнева, отступил. Так и шастал по ночам на соседнюю улицу, но до рассвета всегда возвращался домой.

А денег он заработает, факт. Мастерская, куда он устроился после армии, принадлежала местному фермеру, бывшему городскому жителю, а ныне владельцу крепкого хозяйства, Петру Павловичу Вишнякову.

Вишняков появился в Рождественке два года назад. Сам факт покупки городским жителем дома в деревне никого не удивил: половина дворов уже принадлежала дачникам. Но прошло лето, раскупленные горожанами дома опустели, а Вишняков уезжать, похоже, никуда не собирался. Любопытный рождественский народец тут же решил выяснить, а какие такие виды имеет этот городской на их деревню?

Но выяснять ничего не пришлось. Осенью Вишняков начал утеплять коровники, установил там поилку, отремонтировал крышу механических мастерских, привел в порядок огромный двор. Всем стало ясно: мужик обустраивается не на один день. С тех пор хозяйство Палыча только ширилось, крепло. Он нанял работников из числа самых трезвых жителей Рождественки, платил им по деревенским меркам немыслимые деньги, а всяких просящих на опохмел гнал прочь.

Так и разделилась Рождественка на два лагеря: малая часть уважала Палыча, остальные же, кто был особенно ленив и стабильно пьян, завидовали и злобствовали.

В тот год Миха вернулся из армии. Мать, поняв, что у старшего сына в деревне одна дорога – спиться, подтолкнула его сходить и попроситься на работу к новому фермеру. Тот взял еще не испорченного бездельем парня с удовольствием. Правда, предупредил сразу: филонить не позволит.

Палыч нравился Михе. Миха прекрасно понимал, почему Вишнякову завидуют: такого порядка в хозяйстве не было ни у кого из коренных жителей Рождественки. Да что говорить, у большинства в сарае по одной коровенке да огород с картошкой! А у Палыча свинарник теплый, небольшая птицефабрика, в коровнике все механизировано, даже вода в поилку подается всегда свежая. А техника! Вот за этой техникой и поставил Палыч следить Михаила Тихонова. И зарплату ему платил приличную. Без лишней скромности сказать, отрабатывал Миха эти деньги сполна. Иной раз дотемна в мастерской задерживался, а если надо, то и на ночь останется, чтоб работу закончить.

Миха вернулся мыслями к кладбищу. То, что он увидел, могло и ничего не значить. Залетный бомж обосновался на ночлег, например. Но крест! Почему он вращался?

«Завтра схожу туда, пока еще не совсем стемнеет. Посмотрю, может, и пойму, на какой могиле механизм установлен. Не руками же она его поворачивала, фигура эта! А если там тайник? И в нем клад? Вот здорово!» – размечтался он. С мыслями о несметных сокровищах, которые непременно найдет, Миха заснул.

В соседней комнате на старой пружинной кровати ворочалась его мать. Странные сны, в которых она то боролась с ведьмой, то излечивала людей прикосновением руки, не давали ей спокойно спать всю неделю. И еще снилась мать, которую Елена никогда в своей жизни не видела. Она говорила: «Прости меня, доченька» и исчезала за пеленой сна. Елена тянула к ней руки, точно молила, чтобы она осталась, лицо жгли сонные слезы, но мать опять виновато вздыхала и растворялась во тьме. Утро наступало, неся неизведанное раньше томление по чему-то светлому и недоступному.

Неделю назад ей исполнилось сорок.

«В сорок лет придет к тебе дорогой человек и откроется тебе Любовь, только первенца своего береги пуще глаза», – предрекла ей заезжая цыганка, попросившая кружку воды.

Елена тогда ей поверила как-то сразу, скорее себе в утешение: в свои тогдашние тридцать она и знать не знала, что такое любовь, живя с немолодым мужем из чувства долга, но не более того. Она была ему благодарна за то, что взял ее, сироту и бесприданницу, замуж, освободив в шестнадцать лет от непосильной ноши: она ухаживала за своей престарелой бабушкой, зарабатывая им на жизнь чем придется. Иногда удавалось продать связанные слепой бабулей салфетки, иногда получить копейки за прополку чужого огорода…

Однажды сорокалетний вдовец Василий, живший у речки, пришел к ним в дом с бутылкой наливки и пирогом. Он о чем-то недолго поговорил с бабушкой, присев на стул возле ее кровати, а потом вышел в кухоньку, где Елена готовила немудреную закуску, и тяжело опустился на шаткий табурет.

«Пойдешь за меня замуж, Елена, – спокойно сказал он, глядя не на нее, а в окно. – Так будет лучше».

Елена только молча кивнула. Свадьбы не было, расписались в сельсовете и дома выпили по рюмке вина. Дом Василия заколотили досками и стали жить в их с бабушкой избе. А его дом так и стоял на краю деревни, ветшая и приходя в негодность. До прошлой недели. Елена очень удивилась, когда к ним приехал из города солидный мужчина и, быстро оформив необходимые бумаги, выкупил его у них.

В восемнадцать Елена родила сына, а еще через двенадцать лет – второго. А спустя год слег Василий, сломав себе позвоночник. Умер он тихо, как и жил.

С тех пор она все чего-то ждала, сама не понимая чего. Когда ей исполнилось сорок, стали приходить эти сны. А в них – мама, молодая и отчего-то всегда очень грустная.

Глава 2

– Мам, ну почему мы должны ехать в эту Задрипенку?! – Алена умоляюще сложила руки: жест вроде бы и просящий, но тон, каким был задан вопрос, не оставлял сомнений – она категорически не согласна!

– Не Задрипенку, а Рождественку, – терпеливо поправила дочь Елизавета Евгеньевна.

Она и сама не понимала, зачем ее муж купил старую развалюху на окраине деревни. Они планировали провести отпуск в Греции, как и в прошлом году. Были забронированы отель, билеты, и вдруг – этот каприз. То, что это каприз, Лиза не сомневалась. Хорошо, если ненадолго. Промается ее, привыкший к цивилизации муженек, в сарае и с клозетом в конце двора дня три и запросится к морю. Кстати, готовить ему еду на газовой плите с баллонами она не собирается. Да и вообще кухарить тоже. Пусть ест подножный корм: огурчики, петрушку, что там еще растет на огородах? Глядишь, похудеет: живот его давно уже напоминает футбольный мяч огромного размера.

– Мам, ну сделай что-нибудь! Ты ж не хочешь провести лето среди навозных куч и комаров? А обо мне вы подумали? Что я там делать буду? Жора со Стасей будут на солнышке греться, а я в речке-вонючке купаться?

– Папа говорит, там вполне приличная река, Юза, кажется, называется, – Елизавета Евгеньевна чувствовала, что говорит неубедительно, но поделать с собой ничего не могла.

Ее муж, уходя утром на работу, взял с нее обещание, что она уговорит Алену поехать в деревню. А как уговаривать, если у самой все против? Не хочет она ехать в эту Рождественку, никак не хочет!

Алена, поняв, что мать сама не рада предстоящему отдыху, решила, что нужно говорить на эту тему только с отцом. Безнадежно махнув рукой, она вышла из родительской спальни.

У них была огромная квартира. Такая, что новый человек мог плутать по коридорам, пытаясь найти выход, очень долго. Как им удалось приобрести такое жилье, Алена толком не знала. Отец грядущую покупку с ней не обсуждал. Просто в один прекрасный момент они переехали из обычной блочной хрущевки в этот старый особняк. Алена, конечно, предпочла бы жить в элитном доме на набережной, с охранником на первом этаже, паркингом под домом и теннисным кортом под самой крышей. Если уж появились такие деньги, то зачем реанимировать старые стены, когда можно купить новые? Все ее друзья по гимназии жили в таких домах. А отец перевез их в эту бестолковую квартирищу с балконом, на котором вполне можно устроить танцпол. Единственное, что ей понравилось, – что теперь у нее две комнаты сразу: личная гостиная, как она ее окрестила, и личный будуар. Круто! Правда, у ее сестры Ларисы комнат – три, и в отдельном коридоре. И своя туалетная комната. Аленины же апартаменты имели выход в общий холл.

Алена не то чтобы не любила сестру, но особенного тепла в их отношениях не было. Она всегда завидовала своей подружке Стаське, которую старшая сестра обожала. Правда, разница между ними была всего два года, а у них с Ларисой – пять лет. Ей, Алене, семнадцать, Ларке уже двадцать два. И она не замужем. Алена не могла понять почему? Лариса – красавица.

«На нее больно смотреть», – сказал однажды Жорка, захлопнув открытый все время, пока он ее разглядывал, рот.

Алена только молча кивнула. На Ларку пялились все мужчины, даже папины друзья, давно и прочно женатые. Алену же никто не замечал. Вежливо так бросали «хорошенькая девочка» и отворачивались в поисках ее сестры. Лариса была не похожа на отца, да и слава богу! Конечно, внешность для мужчины не так уж и важна, но папа очень непривлекательный. Сколько раз мама пыталась заставить его сходить к стилисту, поменять прическу, имидж в общем. Но он упорно стригся налысо и носил джинсы и простые футболки под пиджак. Дикость какая-то. Да еще этот его живот! Хоть бы в тренажерный зал сходил, что ли! И тут не пропрешь! Мама говорит, он ленив, как тюлень. Она его так и называет в разговорах с подружками – «мой тюлень». Как смешно! Ха-ха!

А Лариса, вероятно, похожа на свою мать. Правда, Алена никогда не видела ее фотографий. Отец говорит, альбомы все потерялись. Как это может быть? При ней, Алене, вообще не обсуждается, куда делась папина первая жена. Говорили, она умерла, когда Лара была еще младенцем. И Лариса, похоже, ее совсем не помнит. Алене даже жалко сестру, потому что с Алениной матерью у Ларисы отношения, как говорят, не сложились. Не любит ее Лариса, да и мама к ней никак не относится. Это она однажды так и ответила на вопрос своей знакомой: «Как ты относишься к его дочери?» «Я к ней не отношусь», – отрезала мать равнодушно. Именно так и есть, то есть никак. Поэтому Алене сестру и жалко. Если бы Лариса не была такой отстраненной! Никогда не знаешь, что у нее на уме. Бывает, на дикой козе не подъедешь, а бывает – улыбается ласково. И даже слушает ее, Алену. В такие моменты Алене хочется сделать для сестры что-нибудь очень приятное.

Кстати, а Лариса поедет с ними в деревню? Интересный вопрос!

Алена быстро набрала на телефонном аппарате, стоящем на низком столике, две двойки – номер родительской спальни. Когда-то давно отец, устав от бесконечных криков домочадцев на тему «подойдите к телефону хоть кто-нибудь!», установил дома мини-АТС. Теперь между всеми помещениями есть телефонная связь. Номер Алены – «21», в спальне родителей – «22», у Ларисы – «23» и так далее. Удобно и прикольно. Даже сейчас, когда у всех членов семьи по мобильному, они привычно пользуются этой допотопной внутренней связью.

Наконец она услышала долгожданное:

Слушаю тебя, Алена.

– Мама, а Лара с нами поедет? Как это так? Так нечестно! Ну и что, что будет приезжать, жить-то она будет здесь, в человеческих условиях, а мы там, в этой дыре! Да ну вас! – Алена отключилась и швырнула трубку в кресло.

По большому счету ей было наплевать, поедет ли с ними сестра, но обидно другое: ей приказывают, а Ларка сама решает! Алена понимала, что и разговор с отцом ничего не изменит. Если тот решил, то будет так.

Ну, что ж! Нужно постараться, чтобы ему очень быстро захотелось домой. И она, Алена, приложит к тому все усилия!

* * *

Борис Никитич Махотин встал из-за стола и потянулся. Все, намеченное на сегодня, он выполнил. Вот что значит последний день перед отпуском.

Он усмехнулся. Как они все переполошились! Когда узнали, что вожделенный пляж с золотым песочком им придется променять на бережок маленькой речушки, а пятизвездочный отель – на деревянную хибару! Ну, созорничал он! Уж очень захотелось расшевелить свое рафинированное семейство. А то привыкли: зимой – Таити, летом – Греция, Испания. А Рождественка на Юзе не устроит? И никуда не денутся, поедут. Он сказал – и точка. Жена Лизка наверняка уже успокоилась, решила, что он и сам долго не выдержит на деревенских харчах. Ба! Как это он не подумал: а есть-то они там что будут? Супермаркета со всяческими деликатесами в этой деревушке отродясь не было, сельпо в основном торгует водкой и сигаретами. Или он от жизни отстал? Может, там, как в городе, все в упаковочках и нарезанное? Вот и посмотрим. Лизавета точно к плите не встанет. Махотин аж рассмеялся в голос, представив себе жену в переднике и с ухватом в руке.

Почему с ухватом? А в деревне ж в печке варить еду можно! Прямо внутри. Каша и щи просто сказочные получаются!

Это еще на фирме никто не знает, что он Грецию на Рождественку променял! Узнают – то-то шуму будет. Он уедет, а они в курилке будут обсуждать эту тему: как это так их босс сплоховал? Может, уже того, с головой проблемы? Может, работу другую пора начинать подыскивать? Махотин окончательно развеселился.

– Светик, деточка, принеси чайку напоследок, – крикнул он зычно. Вот и выражается он почти по-деревенски. Входит, так сказать, в образ.

Светочка-веточка, как ее звали сотрудники за необычайно стройный стан, качаясь на высоченных каблуках, внесла мельхиоровый поднос.

«Ну, красота неземная досталась мне в секретарши!» – подумал Махотин: эту красоту подогнала ему жена Лиза, руководствуясь принципом от наоборот: зная, что Махотин любит женщин в теле, чтоб с попкой порядок и грудки покруглей, она в каком-то модельном агентстве отрыла эту анемичную девицу с фигурой плечиков для одежды.

Махотин тогда только улыбнулся тихонько: ему по барабану было, кто его будет кофием поить: любовница у него была не там, где Лизавета думала, а сидела в банке, в окошечке, где обслуживалась его фирма. Очень удобно – поехал в банк ближе к обеду, а там и..! Времени на это много не надо: квартирка для встреч была снята неподалеку. Никаких тебе ухаживаний, цветов и ресторанов: получил удовольствие от молодого тела – вручил подарок. Все.

«Удочки бы купить не забыть. И лодчонку резиновую. В этой Юзе, говорят, рыба стаями плавает. А что! Забавный отпуск может получиться!» – настроение у Махотина поднималось все выше по мере того, как он строил все новые планы.

Единственное, что его смущало, да и то совсем чуть-чуть, это дочь Алена. Собственно, из-за нее он и придумал этот отпуск. Совсем она становилась похожей на мать, ничего вокруг не замечает, кроме своей персоны. А ей среди людей жить! Вот и решил он ее погрузить в естественную среду. Да и Лизавета, по его прикидкам, должна на время перестать штукатуриться, а то он уж и не помнит, какая она, жена его, в натуральном виде.

– Борис Никитич, среди почты был конверт без обратного адреса, посмотрите?

– Давай, тащи, – он сыто откинулся в кресле.

Светочка протянула ему письмо и, развернувшись на ковровой дорожке, как ее учили в модельном агентстве, пошла к выходу.

Махотин повертел конверт перед глазами, словно удивляясь: тот был старый, еще советских времен. Аккуратно обрезав левый край, он вынул тонкий тетрадный листок. Развернув, тупо уставился на написанную кривыми буквами строчку.

Фраза «ОНА ЖИВА» поплыла перед глазами. Махотин схватился за горло, рванув другой рукой вырез футболки.

«Нет, только не это. Только не сейчас. Это шутка. И я убью того, кто так глупо со мной пошутил», – он довольно быстро взял себя в руки, засунул листок обратно в конверт, надел пиджак и, на ходу тыча одним пальцем в кнопки мобильного телефона, быстрым шагом вышел в приемную.

– Я сейчас подъеду. Скажи куда. Нет, срочно. Сама поймешь почему! – с раздражением рявкнул он в трубку. Прощально кивнув Светочке, Махотин толкнул ногой дверь приемной.

Светочка, уже привычная к постоянным резким перепадам настроения начальника, даже не шелохнулась на стуле.

– Счастливого вам отдыха, Борис Никитич, – заученно-вежливо бросила она ему вслед и облегченно вздохнула: босс отбыл, можно и потихоньку сваливать. Мыслями она уже была на свидании, до которого дозрел-таки ее нынешний кавалер. Трудно раскрутить прочно занятого папика, но, как показывает практика, ничего невозможного нет!

* * *

На стенах висели рожи. По-другому Лариса не могла назвать эти уродливые псевдоафриканские маски, разукрашенные яркими фосфоресцирующими красками. Бар мог бы претендовать на оригинальность, если бы не это «псевдо». Бамбук из пластика, пальмы в кадках с пластиковыми же листами и кокосами, крокодил с навечно застывшей в оскале пастью под прозрачным полом, имитирующим водоем. Даже покачивающаяся на лиане макака с неестественно красным задом вызывала лишь раздражение.

Лариса не могла понять, почему Всеволод, у которого даже пуговицы на рубашке – по индивидуальному заказу, всегда назначает ей встречи в подобных заведениях. И никогда не показывается с ней ни в «Ауре», ни в «Русской охоте». Дело было явно не в деньгах: цены в этом афробаре заоблачные, да и Сева мог бы при желании купить бар целиком. Ларисе думалось, что он просто не хочет ее знакомить со своими друзьями. Но она не понимала почему. Бог ее красотой не обидел, он ее наградил. Лариса знала это, но относилась к дару спокойно. Кто-то – талантливый художник, кто-то спортсмен, а вот она – красавица. Однако странно – ее никогда не влекло ни на подиум, ни на конкурсы красоты. Она еще в школе влюбилась в математику, потом поступила в университет и в этом году получила диплом. Правда, с работой вышел облом. Ну, не нужна сейчас никому прикладная математика. Да и Лариса за годы учебы поостыла. И работать, если начистоту, ей совсем не хотелось.

Лариса еще раз оглянулась на вход.

«Что-то Севка не торопится. Вот возьму и уйду!» – подумав так, она даже не пошевелилась.

Странные у них отношения. Про любовь и речи не идет. Он просто смотрит на нее голодными глазами, шустро выпивает заказанный кофе, кидает на стол купюры и тащит ее к выходу. Целоваться они начинают уже в машине под урчащий двигатель и завистливые взгляды охранника при стоянке. Дома у него – секс, очередная выпитая им чашка кофе, который он, как она поняла, за день поглощает немерено, торопливый поцелуй при прощании и – до следующего свидания. В лучшем случае – через день, а бывает, Лариса не видит его неделями. Ничего о нем и никаких вопросов о ней. И почему-то не унизительно. Чувствует Лариса себя прекрасно, встреч не загадывает, ничего особенного не ждет. Ни страданий, ни лишних телодвижений, ни восторгов.

Лариса опять посмотрела на дверь. И тут же резко отвернулась.

«Этого только мне не хватало!» – она подняла руку с зажатой в ней салфеткой к лицу, пытаясь таким образом закрыться. В баре хотя и полумрак, но на каждом столике – небольшой светильник. А ей не очень хотелось, чтобы отец ее заметил.

Махотин, выхватив взглядом пустой столик в углу, направился прямиком к нему.

«Что за дыра! Маски, аллигаторы под ногами!» – этот бар для встречи выбирал не он. Заметив в дверях подтянутую фигуру жены, он слегка привстал на стуле и помахал ей рукой.

«Вот и мачеха. Что за секретное совещание?» – Ларису вдруг непонятно почему обуял страх.

Она всегда считала, что жена отца если не дура, то просто недалекий человек. Он жил с ней, в этом она была уверена на все сто, только из-за отца Елизаветы, который в этом городе мог многое, если не все. Кстати, старик всегда неплохо относился к Ларисе, делая ей подарки порой более дорогие, чем родной внучке Алене. Надевая ей на шейку очередную безделушку, он с удовольствием ее оглядывал и восклицал: «Ах, хороша!» Уже лет с четырнадцати ее перестал обманывать этот отнюдь не родственный взгляд.

Лара увидела, как отец протягивает мачехе какой-то конверт.

Елизавета Евгеньевна спокойно развернула листок.

– Ну и что ж ты так переполошился, Боря?

– Ты не понимаешь? Если это правда и она каким-то образом осталась жива, то рано или поздно захочет встретиться с дочерью.

– И что?

– А то, что многие до сих пор думают, что это я виноват в ее смерти.

– А это не ты? – Елизавета Евгеньевна с насмешкой посмотрела на мужа.

– Не начинай опять! Все проверено твоим отцом двадцать пять раз. Какого черта опять чушь городишь? – он досадливо махнул рукой.

«Да, эмоции у папочки через край. А Лизка спокойная, как скала. Что же все-таки случилось?» – Лариса забыла, что сидит в этом баре не просто так, а ждет любовника. Вздрогнув от голоса, прозвучавшего над самым ее ухом, она подняла глаза. Возле столика стоял Всеволод.

– Прости, опоздал, – он скорчил забавную рожицу, которая должна была изображать раскаяние.

– А, пустяки… – отстраненно ответила она, глядя на отца и мачеху.

Сева сел напротив и загородил Ларисе обзор.

«Все равно ничего не услышу!» – подумала она и улыбнулась любовнику.

– Ларек, ты мне ничего не хочешь сказать? – он все же заметил, что его подруга чем-то озабочена.

– Вон там видишь? Мой отец и мачеха. Сижу, гадаю: что они здесь делают?

– За тобой следят? За твоей нравственностью то бишь?

– Не смеши. Этим двоим явно до меня нет никакого дела.

Всеволод обернулся, чтобы посмотреть на отца своей любовницы. Уж кем-кем, а родственниками своих подруг он интересовался в последнюю очередь. Мужика он точно никогда не встречал. А вот женщина! Женщину он последний раз видел каких-нибудь полчаса назад. И не где-то, а в офисе человека, от которого сейчас зависела его, Всеволода, безбедная жизнь. Этот человек мог при желании отнять у него бизнес в семь секунд, но почему-то пока не делал этого. Всеволод всю последнюю неделю жил как на вулкане, в любую минуту ожидая контрольного звонка. Сегодня, не выдержав, поехал к нему сам. Ждал в приемной, развлекая секретаршу анекдотами, но Крестовский так его и не принял. Это могло означать только одно: он отдаст его дело другому. Тому, кто еще недавно готов был ему, Всеволоду, пятки лизать. Чиновничьему сынку. Тупому, но послушному, тихому и угодливому Лавруше, которого он, Всеволод, научил всему, что умел сам.

– Сева, ты слушаешь меня, нет? Что ты так на мою мачеху уставился, нравится?

Всеволод в недоумении посмотрел на Ларису. Ее мачехе было хорошо за сорок, хотя, спору нет, выглядела она шикарно. Но его никогда не влекло к перезрелым красоткам.

– На фига она мне сдалась! Слушай, пойдем отсюда, а?

– Я б ушла, только видишь, отец как раз лицом к двери сидит.

– И что? Подойди, поздоровайся. Я выйду первым, ты чуть позже.

– Не хочу. Начнутся расспросы. Он в жизни не поверит, что я в этой дыре оказалась случайно.

Всеволод вдруг задумался. Идея, которая посетила его, была проста до безобразия. Он должен познакомиться с этой женщиной. И через нее подобраться к Крестовскому. А представить его ей может только Лариса. Ну, скажем, как потенциального жениха.

– Ларочка…

Лариса подняла на него удивленный взгляд. Экие мы ласковые сегодня! Пожалуй, так он ее называет впервые за все пять месяцев их знакомства.

– Слушаю тебя внимательно.

– Не пора ли нам с тобой перестать скрываться? Особенно от родителей.

– Это что ты мне предлагаешь? – насторожилась она.

– Это я тебе делаю предложение руки и сердца, – Всеволод выглядел серьезным.

– Вот как… – задумчиво протянула Лариса. – А я тебе отказываю, Сева!

– Как это?

– Не хочу я за тебя замуж, да и вообще замуж не хочу.

– Не ври. Все девушки хотят.

– Я не все. А теперь ты, мой милый, скажешь мне, с чего вдруг такая щедрость души? Только не юли. Я тебя довольно хорошо знаю. К тому же не слепая, вижу, что у тебя проблемы. Рассказывай.

Всеволод вздохнул. А что он, собственно, теряет? Ларису? Это вряд ли. Как любовники они идеально подходят друг другу. А большего они друг от друга и не требуют. Девушка, спору нет, умна. А может быть, это его шанс? Шанс на выживание. Всеволод постарался быстро прикинуть, как рассказать о своих делах, не называя имен. Наконец, он решился.

– У меня отбирают бизнес. Я сделал одну ошибку, неважно, что конкретно. Но не в ошибке дело. Просто некоему местному чинуше понадобилось хлебное место для подросшего сынка. А мест таких свободных в городе нет. Человек, который мог бы мне помочь, не хочет в это ввязываться. Но только к нему я и могу обратиться.

– Пока ничего не понимаю. Причем тут твое смешное желание на мне жениться?

Всеволод растерялся. Эк, она его! Смешное! Это что же, он так смешно выглядит или ему подруга такая смешливая попалась?

– Я не могу к нему подобраться в последнее время. Он меня избегает.

– А я знаю этого человека?

– Ты – нет. Твоя мачеха – да. Она с ним плотно знакома. Не знаю, какие у них отношения, врать не буду. Видел их вместе много раз. Сегодня тоже. Познакомь меня с ней, а дальше я сам.

– Сева, кто этот человек? – Лариса внимательно смотрела на друга.

«Боится, ох, как трусит!»

– Крестовский, – произнес тихо Всеволод.

– Дедушка Женя… – Лариса загадочно улыбнулась.

– Дедушка?

– Я думаю, тебе нет нужды знакомиться с женой моего отца. Я сама смогу тебе помочь, мне Евгений Миронович не откажет.

– Кто он тебе?

– По сути, никто. Отец моей мачехи.

– А почему не откажет? Ты же ему даже не внучка?

– Потому, Севочка, что он, как и ты, любит красивых женщин, – рассмеялась Лариса. Боковым зрением она увидела, как сначала поднялась со своего места мачеха, а за ней и отец. Поддерживая под локоток, он повел ее к выходу.

– Пошли, пора, – Лариса потянула задумавшегося любовника за рукав.

«Дела делами, а программу для души и тела никто не отменял!» – отчего-то развеселилась она.

Всеволод, заметно успокоившись, поспешил за Ларисой.

Глава 3

Миха бродил между могилами вот уже добрые полчаса. Подойдя к делу со всей серьезностью, он обрисовал себе примерный квадрат поисков нужного места и методично исследовал все надгробия. Но следов какого бы ни было механизма так и не нашел. Досадно!

Не привыкший отступать, он сосчитал количество уцелевших крестов и прикинул время, оставшееся до наступления темноты. На детальное исследование каждой могилы у него выходило всего по пятнадцать-двадцать минут.

Миха подошел к крайнему слева кресту. Могильная плита была очищена от сорной травы и земли. Он опустился на колени, рукой осторожно провел по краю. Ничего! Теперь основание креста. Сметя пальцами пыль, стал ощупывать шероховатую поверхность. Никаких лишних выступов…

Почему-то именно от этой могилы уходить не хотелось. Места вокруг надгробия было довольно много, будто кто-то, схоронив здесь своего близкого, оставил местечко и для себя. Оградка из кованого чугуна стояла прочно, петли на калитке не скрипели, и Миха подумал, что могила совсем не заброшена.

Он еще раз провел рукой по кресту. И вдруг палец задел небольшой выступ. Совсем маленькая железочка находилась на конце правой поперечины.

Миха от волнения аж вспотел. Подергав железочку в разные стороны и не получив никакого результата, он было решил, что это просто так железочка, а он дурак и фантазер. Усевшись на плиту, он прислонился к кресту. И тут же почувствовал, что тот начал медленно поворачиваться. Миха вскочил и уставился на открывшуюся перед его глазами небольшую нишу под основанием креста.

«Мама моя дорогая!» – успел вскрикнуть он, теряя сознание от пронзительной боли в затылке.

Темная фигура, держа в руке старинный фонарь, застыла над лежащим телом.

«Куда ж ты полез! Не твое это, мое! Я заслужил», – мог бы расслышать кто-нибудь близко стоящий невнятное бормотание. Но рядом с согнувшейся над Михой фигурой не было ни души.

* * *

– Санёк, где Миха? Ты будешь говорить, поросенок? Куда Миха ушел, к Зойке? – Елена трясла младшего сына за худенькое плечо. Понуро опущенная голова Санька моталась, как у тряпичной куклы.

– Не-а. Не к Зойке… – Санёк трусил. Если скажет, что Миха ушел на кладбище, придется рассказывать и зачем. Миха узнает, что он проболтался, и наподдаст ему по самое никуда. Но с другой стороны, времени уже за полночь, а Миха еще не возвращался…

Санёк не знал, что брат ушел на кладбище еще днем. Он почему-то решил, что они пойдут туда вечером вместе. И с утра убежал с пацанами на Юзу купаться. Вернулся часа в четыре, а Михи и след простыл. И фонарь на батарейках из сарая исчез, Санёк специально сходил проверить. Обозлившись на старшего брата, он пообедал щами и опять убежал на речку. Голод пригнал его домой к восьми часам. То, что Миха не возвращался, он понял сразу. И мать была удивлена, что старший не приходил ужинать: его порция картошки с мясом так и осталась на плите. Но особо она не волновалась: сын-то уж не пацан, мужик! Свои дела наверняка. Может, к Палычу пошел, хотя и выходной.

За ужином Санёк сидел задумчивый, вяло ковыряясь в тарелке с картошкой. Он решил, что, пока еще светло, сбегает на кладбище, посмотрит издалека, может, Миха там где-то неподалеку затаился. Санёк примерно себе представлял, откуда удобнее всего наблюдать за той загадочной фигурой.

Впихнув в себя остатки еды, он запил все чаем и, крикнув матери, что скоро вернется, умчался на улицу.

В нужном месте он брата не нашел. Повинуясь чувству тревоги, заползшей в душу, он, осмелев, решил обойти старую часть кладбища. Сам не зная, что он может там найти. Возле одной ограды в траве лежал их фонарь. Но Михи нигде не было. Санёк испугался до гула в голове. Не в силах двинуться с места, он жалобно пискнул «помогите» и только после этого припустился бежать. Фонарь забрать с собой он конечно же забыл. Страх отпустил его где-то в середине пути, и Санёк начал соображать. А что, если Миха просто спрятался неподалеку и не хочет, чтобы он его видел? Тогда ему от брата вечером попадет! А фонарь? Почему он на земле? Миха его забыл? А если его найдет та фигура? Тогда точно поймет, что ее кто-то здесь засек. И будет искать! А если найдет Миху? А вдруг она, эта фигура, сильнее? Тогда Михе будет плохо, факт. Нужно фонарь забрать. Тогда та фигура ничего не заподозрит. Санёк развернулся и побежал обратно.

Он сто раз обошел оградку! И даже лазил вокруг других могил, но фонаря не нашел.

«Наверное, Миха его и взял!» – упокоил он сам себя и не торопясь зашагал домой.

Уже давно минуло двенадцать, а Михи до сих пор нет. Не может же он весь день сидеть в засаде не емши!

– Саня, если ты не скажешь, где брат, я сейчас же пойду к Зойке. А потом поставлю на ноги всю деревню.

Санек представил себе, как мать врывается в Зойкин дом, и поежился.

«Нет, попадет мне от Михи хоть так, хоть сяк. Что ж делать?»

Он состроил «честные» глаза и сказал:

– Ну… у Михи какие-то там дела. Он в город уехал! – озвучил он вдруг пришедшую ему на ум спасительную идею. Главное, подкараулить возвращение брата и договориться с ним, чтобы он говорил то же самое.

– Почему ж ты раньше молчал, поросенок? – мать заметно успокоилась.

– Он думал, успеет вернуться сегодня, – врал как сивый мерин Санёк, уже почти веря сам себе.

– Иди спать, Саня.

– А ты, мам?

– Я тоже сейчас буду ложиться, иди, – Елена подтолкнула враз вдруг сомлевшего Санька к двери их комнатенки.

Санёк зевнул. «Я чуток посплю, а утром Миха наверняка вернется. Может, он правда к Зойке зарулил на обратном пути?» – решил он для себя окончательно, покруче подтыкая подушку под голову.

Елена легла на кровать прямо поверх тканого покрывала. Раздеваться не стала. Ей казалось, в любой момент она должна быть готовой куда-то бежать. Ныло сердце, видно, так и не поверившее младшему сыну, слишком уж старательно убеждавшему ее не волноваться.

Накинув на ноги бабушкину шаль, она прикрыла веки. И тут же провалилась в сон. Перед ней, как тогда, десять лет назад, стояла цыганка и повторяла: «Береги первенца, береги первенца пуще глаза».

Елена вскрикнула и проснулась. Резко поднявшись с постели, тревожно огляделась вокруг. Никого. Заколотило в висках, руки стали холодны и будто онемели.

Елена сунула ноги в тапочки и подошла к окну. Долго стояла она, вглядываясь в темноту. Теперь она ничуть не сомневалась, что с ее старшим сыном случилась беда.

Глава 4

Дорога до дома прошла в молчании. В последние два-три года они, если и говорили, казалось, друг с другом, но получалось, что каждый говорит о своем и собеседника совсем не слышит. Да и общих тем для разговора почти не осталось. Махотин делал дело и деньги, жена деньги тратила. Вот такой простой расклад. Он не был жадным, однако иногда ему до одури хотелось высказаться по поводу ее покупок, особенно если она приносила домой очередную керамическую собаку размером с ребенка и стоимостью в несколько тысяч зеленых. Собак этих в доме была целая свора. Одна, особенно не любимая им, стояла в углу в прихожей с раззявленной пастью. Как бы «алабай» встречал входящих громким лаем: в него была вмонтирована проводка от дверного звонка.

«Прикольно!» – хихикнула его дочь Алена, услышав утробное гавканье. Гости, впервые пришедшие к Махотиным, пугались и тревожно озирались по сторонам в поисках пса: лай продолжался довольно долго, то затихая, то становясь громче. Вот такой прикол.

«Какая пошлость!» – небрежно бросила Лариса, его старшая, и выразительно посмотрела на отца, мол, я говорила, что твоя женушка малость неадекватна!

Махотин остановился на красный свет. Не поворачивая головы, покосился на жену. Вот теперь у них опять появилась общая тема. Страшная в своей нелепости смерть его первой жены. Такая же нелепая в своей страсти их короткая семейная жизнь. Они с Любавой бросили на алтарь этой страсти все, что имели: она – нелюбимого, но страдающего по ней мужа, он – случайную и нелюбимую невесту. Лизу Крестовскую.

Махотин опять глянул на жену – добилась-таки своего! Когда случился пожар, в котором сгорела Любава, отец Лизы помог – сняли с него, Махотина, обвинения в поджоге и убийстве. Но благодарности он не испытывал, заплатив за эту помощь дорогую цену – женился на ненавистной ему женщине.

Махотин повернул во двор. Огляделся в поисках свободного места для парковки. Кругом стояли автомобили отечественных заводов и несколько плохоньких иномарок.

Махотин усмехнулся. Он и тут «выпендрился», как сказал его тесть Крестовский. Нормальные люди с его достатком не селятся в таких домах. Сам Крестовский жил в собственном особняке у Волги в районе загородного парка и, естественно, хотел, чтобы его единственная дочь жила рядом.

Отношения с тестем у Махотина были странными. Крестовский, держа в своих сухоньких ручонках половину похоронного бизнеса города, по-своему уважал зятя. Так думалось Махотину. Он не проявлял должного раболепия перед могуществом тестя, разговаривая с ним на равных. Часто, лишь бы проверить реакцию его на непослушание, Махотин поступал так, как не хотелось Крестовскому. Тот скрипел зубами, даже матерился, но терпел. На самом деле, задевая таким образом отца жены, Махотин не был так уж смел. Иногда даже бывало стыдно смотреть в глаза жене, которая прекрасно понимала, в чем причина его показной смелости. Крестовский безумно любил дочь. А он, Махотин, безумно любим ею. Не станет Махотин мужем дочери Крестовского – не станет и самого Махотина.

Все так же молча он и Лиза поднялись на второй этаж по широкой лестнице с витыми чугунными перилами. Лиза своим ключом открыла дверь.

«Вот, зараза!» – выругался Махотин вслух на неживой лай.

Лиза усмехнулась. Она почти добилась своего. Когда-нибудь ему надоест видеть вокруг керамические собачьи морды, и она поставит ему условие: они съезжают с этой дурацкой квартиры – она выкидывает всех собак. Вот такую сложную комбинацию она задумала, а с Махотиным иначе никак нельзя, Махотин вот такой, непростой!

Но как же трудно притворяться спокойной! Как трудно все время что-то придумывать, чтобы удержать его возле себя. Каким трудом, какой дорогой ценой он ей достался!

Грех так говорить, но ей помог тот пожар. Бушующее пламя до сих пор снится ей по ночам, хотя пожара она не видела. И женщина горящая снится. Его, Махотина, любимая женщина. Как больно-то до сих пор! Больно, что он не любит, а играет в любовь. Вроде ласков, а вроде и не с ней. Подарки, кажется, от души, но для кого? Для любимой ли? Или так, по долгу? Она устала себя обманывать. Женился бы на ней Махотин, если бы ее отец его тогда из тюрьмы не вытащил? Нет, умирал бы от горя, а о ней и не вспомнил…

– Боря, есть хочешь? – она сделала шаг к кухне.

– Нет, спасибо, Лиза.

– Тогда пойди, поговори с Аленой. Или мы теперь никуда не поедем? – добавила она с надеждой.

– И не мечтай. Лучшее, что я могу сейчас сделать, это смыться в деревню, ты что, не понимаешь?

– Нет, не понимаю я твоей паники, уж прости. Дело давно закрыто. Ты к нему с какого боку? Если даже что, папа опять поможет.

– Папа, папа! Ты не понимаешь, что кто-то из ее родни докапывается? – перешел Махотин на крик.

– Чего ради? – равнодушно пожала плечами Лиза.

– Если денег хотят, это – полбеды. А если мститель какой оголтелый? Пристрелит втихую, и останешься вдовой.

– Ты боишься?

– Да, Лизок, боюсь, – он посмотрел ей прямо в глаза.

Она вдруг поняла, что он действительно сильно напуган. И она на самом деле может остаться вдовой. И испугалась сама. Никогда при ней он не показывал слабость. Он и себе ее не показывал.

– Боря! Хочешь, отец приставит к тебе телохранителя? – она мягко дотронулась до его щеки тыльной стороной ладони.

– Нет, Лиза, не хочу. Я, наконец, хочу до конца разобраться, кто и зачем убил мою жену? Я точно знаю, что не я! Что-то подсказывает мне, что эта писулька – привет от убийцы. Мне нужно время. Я боюсь, он не даст мне этого времени. Ты помнишь ту первую записку, которая была в корзинке с Ларой? Она была в таком же конверте. Даже картинка та же. Памятник Чапаеву. Я хорошо запомнил. Потому что жил в доме напротив драмтеатра и окна моей комнаты выходили на этот памятник.

– Причем здесь памятник?

– Да не в нем дело. Тот человек, который подбросил нам под дверь квартиры корзину с моей дочерью, и сегодняшний писака – одно лицо. И оно, это лицо, знает то, чего не знаю я. Теперь понятно?

– Так ты думаешь, она и вправду жива?

– Нет, вряд ли. Тело опознали многие, и тетка ее в том числе. Просто этому лицу нужно меня было задеть, напомнить мне о пожаре, заставить дергаться.

– Зачем, Боря?

– Вариантов – два. Или он думает, что я виновен, хотя бы косвенно. Знаешь, как бывает: сам убил, а винит другого. Мол, если б не ты, мне не пришлось бы…

– Сложно слишком. А второй вариант?

– Он хочет, чтобы я нашел настоящего убийцу. Тот деревенский Анискин и не пытался ничего расследовать, а твой отец был занят моей персоной, вытаскивал меня из тюрьмы. Спасибо, вытащил. Я тебе не говорил, но его условие было – чтобы я больше не копался в этом деле. Пришлось согласиться. Но я-то не поджигал дом! Ты что, до сих пор мне не веришь?

– Верю, успокойся. Только не понимаю, что ты в деревне-то сумеешь сделать?

– Лиза, Рождественка ведь совсем рядом с Кротовкой.

– И что? Не пойдешь же ты опрашивать жителей? Прошло двадцать с лишним лет!

– В Кротовку я, конечно, не сунусь. Но и в Рождественке, я уверен, найдутся те, кто помнит этот пожар. Знаешь, иногда деревенские сплетни могут быть вполне достоверными. Послушаю, что говорят, кого винят, о ком сожалеют. Кстати, на бывшего мужа Любавы никто и не подумал. А он, хотя и тронулся умом, но вполне мог! И это еще вопрос, правда ли, что его не отпустили из психушки…

– Я разве тебе тогда не говорила, что он там и умер? Два месяца на уколах выдержал. Я точно говорила тебе!

– Нет, не помню…

– Впрочем, может быть, ты не услышал меня. Долго еще после пожара словно под наркозом ходил!

– Да? Тогда и женился я на тебе… под наркозом! – не удержался Махотин.

Лиза помрачнела. Муж опять походя ее унизил.

– Прости. Вырвалось, – сделал он неуклюжую попытку извиниться. – Я помню, еще брат у него младший был. Тогда ему лет десять исполнилось. Злобный такой волчонок, все ходил вокруг нашего дома и мелко так пакостил: то цветы потопчет, а их Любава столько насажала! То калитку с петель снимет. Однажды я ему уши надрал: он в коляску к Ларке, а она стояла под навесом в саду, лягушку дохлую подложил. Главное, я видел это. И знал, что он в кустах сидит, ему, поганцу, посмотреть хотелось, как Любава визжать будет. Метнулся я к кустам, успел его за шиворот ухватить и наподдал слегонца.

Лиза слушала мужа, и в который раз боль тихой змеей заползала в душу. Как всегда, когда муж вдруг вспоминал Любаву, он на глазах менялся. Лицо разглаживалось, глаза наполнялись влажной нежностью, голос становился тихим и печальным. Лиза в такие минуты, стиснув зубы от злости, делала сочувствующее лицо и слушала про ненавистную соперницу. Он все говорил и говорил, а она, чуть не падая в обморок от еле сдерживаемого напряжения, так нелегко давалось ей это «лицо», представляла и представляла женщину горящей. Он замолкал и всегда после этого уходил от нее, словно стесняясь этого своего порыва. Похоже, это ее ноша: терпеть ее, давно умершую, в их жизни. Глядя на ее дочь, завидовать ее мертвой красоте, и в объятиях мужа чувствовать себя чужой.

Лиза стряхнула с себя оцепенение: так и есть, Махотин ретировался в спальню. Но сегодня она не даст ему уйти в прошлое! Лиза решительно толкнула дверь.

– Боря, ты обещал поговорить с Аленой…

– Да-да, сейчас, минутку.

– Боря, она собирается куда-то уходить.

– Да иду я, – голос Махотина звучал раздраженно.

Вопроса – ехать Алене с ними или нет, для него не было. В его семье давно должны понять – если он решил, это не обсуждается. Но у дочери слишком уж заковыристый возраст. Махотин усмехнулся.

«Вот не повезло Лизке: и внешностью Аленка в меня, и характерец мой! Жена думает, что я ее уговаривать стану. Нет, дудки! Я не упущу такого шанса: моя дочь и моя жена в деревянной избе с удобствами в конце огорода!» – Махотин опять развеселился.

Алена сидела на мягком пуфе перед огромным зеркалом, закрепленном в стильной металлической оправе, и расчесывала волосы. Низкий стеклянный туалетный столик был уставлен баночками и флаконами.

Махотин кинул критический взгляд на ее прическу.

«Что за мода такая – на голове какие-то рваные клочья. Из-за этого Алена похожа на белесую ворону. Вот Ларочка! Волосы – шелк, струятся по плечикам, мужиков такая красота с ума сводит. Впрочем, Аленка еще пацанка, какая там любовь-морковь, с Жоркой на мотоцикле гонять – вот и все желания!»

– Пап, не стой столбом за спиной, раздражаешь! – Алена махнула рукой на второй пуф.

Махотин и не подумал на него сесть. Грузно опустившись на Аленину кровать, он продолжал молча рассматривать дочь.

– Ну! Что ты молчишь? Пришел уговаривать – уговаривай!

– Зачем?

Алена отложила щетку для волос и удивленно посмотрела на отца.

– Ты же хочешь, чтобы я ехала в эту Задрипенку?

– Ты и поедешь. В Рождественку.

– А меня ты спросил?

– А что, нужно было?

– Я же не дошкольница какая! Мог бы и спросить! У меня, к твоему сведению, другие планы на лето! – Алена начала злиться.

– И какие же?

– Мы договорились с Жоркой и Стаськой…

– Во как! Договорились!

– Да! И их родители, кстати, вполне вменяемые люди, оплатили номера в том же отеле, что и мы. Только мы из-за твоей прихоти теперь сдаем билеты и едем кормить комаров в Задрипенку!

– Едем… – Махотин весело посмотрел на дочь.

– Ты что, издеваешься? Да захочу, я вообще с вами никуда не поеду! Это мама тебе в рот смотрит, а я…

– Что – ты? – голос Махотина стал серьезным. Ох, как избаловала Лизка их дочь!

– Я поеду с Жоркой! – она с вызовом смотрела на отца.

– Он готов оплатить тебе поездку? На свои личные сбережения?

– Не он! Билет же у меня есть, и отель оплачен!

– Нет, дорогая. Про это забудь.

– Ты хочешь сказать, что не отдашь мне мой билет?!

– Я хочу сказать, что ты едешь в Рождественку. И это без обсуждений. Вещи собирай. И бери с собой что попроще, – бросил он уже в дверях.

– А Ларка, значит, не едет? Она, значит, у нас сиротинушка любимая, а я так, падчерица?! – Алена решила использовать последний аргумент.

Махотин резко остановился. Медленно повернулся к дочери.

– Запомни: Лара вольна поступать как захочет. Напомню, ей двадцать два года. И она, в отличие от тебя, спокойно отнеслась к этой поездке. Она будет к нам приезжать.

– Приезжать! – Алена презрительно дернула плечиком. – А мы будем вынуждены там жить, папа! Это, как говорится, две большие разницы!

Поняв, что разговор зашел в тупик, Алена встала с пуфика, достала из стенного шкафа легкую курточку и вышла из комнаты, проскользнув мимо застывшего в дверях Махотина.

– Я к Стаське! – донеслось до него из прихожей. Хлопнула входная дверь.

«Поговорили!» – Махотин немного виновато посмотрел на жену. Лиза отвернулась.

«Его не исправить. Он и дочь сломает. Он так и будет мстить всему свету за отнятое у него счастье», – Лиза вернулась в кухню, где на плите закипала вода в турке.

Глава 5

– И чего ты от меня хочешь, Елена?

– Надо искать Миху, Лукич. Сердцем чую – беда с ним, – Елена, едва забрезжил рассвет, постучалась в окно к участковому Семену Лукичу Воронину.

Тот, не разобравши со вчерашнего устатку, чего в такую рань хочет от него мать Михаила Тихонова, пытался самокруткой прочистить себе мозги. В голове и вправду светлело с каждой затяжкой.

– Я тебе говорю, погоди панику нагонять. Тебе что Санёк сказал? В город Михаил уехал, с ночёвкой.

– Да врет он, Лукич! Сам не знает, куда Мишка делся, и врет.

– А ты пристрасти его! Пугни… мол, к Лукичу сведу… Он и расскажет.

– Семен Лукич! Пошли к нам, Санёк сейчас проснется, а ты его сам и расспросишь. А я мешать не буду.

– Ладно, иди, сейчас приду. – Лукич выбросил в ведро с водой окурок и зашел в дом.

Елена поспешила домой. По пути она все же решила зайти на ферму, где работал сын. Хозяина-фермера она не то чтоб боялась, но при встречах с ним на нее нападала робость. Может, сказывалась всеобщая нелюбовь и зависть к нему селян, а может, просто стеснялась она своего деревенского говора и неухоженного лица. Он же разговаривал с ней неизменно вежливо, почти ласково. Но от этого она смущалась еще больше.

А однажды, принеся задержавшемуся в мастерских сыну теплый ужин, она встретила во дворе незнакомую женщину лет тридцати пяти. Только взглянув на нее, она вдруг устыдилась своего затрапезного вида.

Тихо пробормотав «добрый вечер», Елена хотела было прошмыгнуть в открытые ворота мастерской, но была остановлена громким окриком хозяина двора:

– Елена Ивановна, здравствуйте!

– Здравствуйте… – еще тише ответила она и опять двинулась в сторону спасительных ворот.

– Да погодите вы! – почти приказал Вишняков. – Пойдемте с нами чаю выпьем. И сына зовите. Вот, познакомьтесь, – он сделал жест в сторону женщины, с любопытством наблюдавшей за ее бегством.

– Меня зовут Анна, – приветливо протянула руку Елене женщина.

Елена едва прикоснулась пальцами к руке Анны, как ее обдала вторая волна стыда: рядом с тонкой ручкой городской красавицы ее собственная рука показалась ей медвежьей лапой.

– Спасибо, Петр Павлович, я только сыну ужин отдать, а дома у меня младший один остался, – пролепетала она и покраснела, поняв, что сказала глупость: уж Вишняков-то знал, что Санёк является домой почти в полночь!

Елена все же добралась до ворот мастерской, зашла вовнутрь и обессиленно прислонилась к стенке: ноги ее плохо слушались, в ушах стоял мерный гул, заглушая неведомо откуда взявшийся страх. С тех пор она перестала заходить на двор к фермеру, отдавая еду для сына проходящим мимо забора работникам.

Елена толкнула незапертую калитку и замерла. Прямо к ней шла Анна. В голубых джинсах и короткой маечке, она показалась Елене совсем молодой девушкой.

– Елена Ивановна, доброе утро! Заходите же скорее! – Анна улыбалась ей, как старой знакомой. – Петя, к нам соседка пришла!

На крыльце показался хозяин дома. Елена, увидев его голый торс, покраснела.

– Здравствуйте, Елена Ивановна, вы ко мне? – Вишняков вдруг и сам смутился своего вида.

– Елена Ивановна, садитесь чаю выпейте с нами! Вы не завтракали еще? Пойдемте на террасу, я там накрыла.

Елена, точно загипнотизированная радушной хозяйкой, поднялась по окрашенным желтым ступенькам и, сев на удобный плетеный стул, взяла протянутую ей Анной чашку с горячим чаем.

– Что-нибудь случилось? – Вишняков, успевший торопливо заскочить в дом и надеть футболку, опустился на массивный табурет, который остался от прежних хозяев: грубо сколоченный, с облезлой краской, он тем не менее был еще довольно крепок.

– Михаил пропал. Ночевать не пришел. Санёк говорит, он в город уехал. Я зашла спросить, вы его ни с каким поручением не посылали?

Анна и Петр переглянулись.

– Нет, Елена Ивановна, у него ж выходные. Он только завтра должен на работе быть. Да вы не волнуйтесь так, возможно, у Зои он…

Елена невольно поморщилась. Ну вот, вся деревня болтает о Мишкиных похождениях к Зойке. Стыдобища!

– Я уже была у нее, он к ней вчера не заходил, хотя и договаривались, – Елена встала из-за стола. – Я пойду, спасибо.

– А что Санёк говорит? – Вишняков поднялся вслед за ней.

– Врет он, выкручивается.

– Так давайте я с ним поговорю. По-мужски.

Елена удивленно посмотрела на Вишнякова, мол, вы-то тут при чем?

– Спасибо, Петр Павлович… С ним сейчас Лукич беседует. Я пойду. – Елена поспешила закрыть за собой калитку.

Вишняков растерянно смотрел ей вслед. Он никак не мог понять, почему его так задел ее равнодушный отказ. Еще и Лукич этот! Он хорошо знал участкового Воронина, по первости сталкиваясь с ним довольно часто: местные, недооценивая крутой нрав Вишнякова, постоянно норовили у него что-нибудь стянуть себе в хозяйство. Знал он и то, что Лукич в свои пятьдесят все еще слывет бабником, который, выгнав законную жену, захаживает ко всем одиноким молодушкам по очереди.

«Но она не из таких», – осадил себя Вишняков, глядя через забор на удаляющуюся Елену.

* * *

Елена вошла в дом и с порога услышала строгий голос Лукича.

«Не хватает Саньку отца, вот и распустился совсем, врет мне, ни в грош не ставит», – горестно вздохнула она о своем раннем вдовстве.

Сын сидел на ее кровати и с испугом смотрел на участкового, которого искренне боялись и уважали даже взрослые пацаны.

Лукич часто пользовался не совсем законными мерами, наказывая за мелкое воровство и драки.

«Портить биографию тебе я не буду, – говорил он очередному, попавшемуся на краже курицы подростку. – Но свое получишь. Выбирай сам: либо свезу в район в КПЗ, откроют статью, ты пойдешь по малолетке, либо ты перекопаешь Ниловне, у которой спер эту чертову курицу, весь огород, а заодно и калитку починишь. Ну, как?»

Парень соглашался. Ниловна была довольна, кормила хулигана после трудов праведных пирожками с капустой и жалела его, непутевого. «Непутевый», сделав выводы, впредь птицу не трогал. Правда, в следующий раз мог попасться на драке. Одиноких стариков в деревне было много, пенсии им государство платило грошовые, и бесплатная рабочая сила на дворе нужна была всегда. Сходив в армию, бывшая пацанва возвращалась домой повзрослевшей. В первую очередь они заходили к участковому, как к отцу родному: понимание, что тот на самом деле для них сделал, приходило не сразу, а по мудрости лет.

Елена тихонько присела на стул. Лукич повернулся к ней.

– Наврал тебе с три короба наш Санёк, так ведь? – Лукич грозно зыркнул на Санька.

Тот мелко закивал. Елена тревожно посмотрела на сына.

– Рассказывай! – приказал Лукич.

– Эта… На кладбище он собирался. Там фигура крест поворачивала… Я видел! Михе сказал, он и пошел. Меня не взял! – добавил он с обидой.

– Ничего не поняла, – Елена вопросительно посмотрела на Лукича.

– Рассказывай по порядку, подробно, – уже менее строго приказал Лукич.

Санёк вздохнул.

– Я ходил на кладбище ночью. На спор. Там увидел фигуру на могиле.

– Что за фигура?

– Темная такая, в балахоне. Я испугался, думал, привидение. А тут крест на могиле стал поворачиваться. Ну, я еще больше испугался и убежал.

– Могила в какой части кладбища?

– В старой, где барский участок.

– Дальше!

– Я Михе наутро рассказал. Мы пошли вместе. Эта фигура опять пришла. И опять поворачивался крест. Мы издалека смотрели. Миха вроде засек, у какой могилы она стояла. А на следующий день он выходной. Я так и знал, что он опять туда пойдет! Только думал, что вечером! – с досадой добавил он.

– И он пошел?

– Да.

– Откуда ты можешь знать наверняка? Подглядывал за ним?

– Не-а. Я с пацанами на речке был, а он ушел. Еще днем. Просто фонаря в сарае не было.

– Какого фонаря?

– На батарейках. Я его потом около могилы нашел. А потом опять потерял.

– Санёк, давай по порядку. Как нашел?

– Ну, мамка за ужином пристала, где Миха? Я не сказал, поел и решил сходить на кладбище, думал, он там в засаде сидит, за холмом. Там удобно. Фонарик хотел взять в сарае, глядь – а его нету. Я сразу догадался, что его Миха прихватил. Пришел на кладбище, а Михи там нет. А около одной могилы в траве наш фонарь лежит. Я думал, Миха его забыл, сам спрятался и ждет фигуру. Оставил фонарь и пошел домой.

– Почему же ты фонарь не забрал с собой?

– Ага! Миха б разозлился! Пошел бы искать его и не нашел!

– А почему ты сказал, что опять потерял фонарь?

– Я вернулся с полдороги. Ведь фигура, если бы нашла фонарь, догадалась бы, что за ней следят, так ведь? Я решил его все же отнести Михе. Ну, думал, может, он разрешит мне с ним остаться. Это ведь я первый фигуру увидел, а не он! А фонаря нет. Я совсем испугался и убежал.

– Почему матери ничего не рассказал? Врал зачем?

– Дядя Семен! Миха мне не велел никому рассказывать про фигуру! Он знаете как больно дерется! Я думал, он сам вернется ночью. А он так и не пришел.

– Ладно, иди, Санёк. Елена, пойдем выйдем на крыльцо.

Елена на негнущихся ногах вышла за участковым. Лукич присел на старую лавку и закурил.

– Ты заранее не паникуй, Елена! Миху так просто голыми руками не возьмешь, армию прошел пацан! Скорее всего, решил он до конца проследить за этой, как Санёк ее называет, фигурой.

– А чего же утром домой не вернулся?

– Не смог, значит.

– Чую, Лукич, беда с ним. И сон плохой приснился.

– Да что ты со своими бабскими снами! Искать сейчас пойдем, конечно, факт! Мужиков соберу, и все там прочешем. Сразу видно будет, может, и вправду он за холмом себе наблюдательный пункт устроил. Тогда там следы остались. И фонарь поищем. Да его, скорее всего, Мишка и забрал. Пойду я, а ты дома сиди, жди. Надо выяснить, что это у нас за посторонняя фигура в деревне появилась!

Елена согласно кивнула. Лукич старался говорить спокойно и убедительно, но у самого тревожно ныло под ложечкой. Он тоже чувствовал беду. Мишка не такой хилый пацан, мужик уже, чтобы его можно было взять голыми руками. Если на него напали, должны остаться следы борьбы. Нужно искать.

Лукич посмотрел в сторону хозяйских построек Вишнякова.

«Вот он мне и поможет. Полковник все-таки, хоть и в отставке», – Лукич решительно зашагал к дому фермера.

Глава 6

Лариса, расслабившись, лежала на прохладных шелковых простынях. Что ж! Севка и сегодня был на высоте! Даже проблемы с делами не повлияли на его потенцию.

Лариса задумалась. Пожалуй, она поторопилась, пообещав свою помощь любовнику. Спору нет, нравится она Крестовскому, но станет ли он ее слушать? Подарки подарками, а в делах Дед, говорят, непримирим. Недаром его боятся. Но попробовать-то она может?

Севка, конечно, не дурак. Идея знакомства с мачехой неплоха по сути, Крестовский для дочери готов на все. Только чего Севка хотел? В постель ее уложить? Она не так глупа, чтобы поверить в искренность его чувств. К тому же Севка не знает одной вещи: Лизка до одури любит своего мужа и изменять ему не станет. Но вот ее, Ларису, она не любит. Да и не надо. Так меньше головной боли: нет необходимости притворяться.

В детстве Лариса, конечно, переживала, что жена отца, а она всегда знала, что эта женщина не ее родная мать, даже не подходит к ней. До пяти лет Лариса росла с няней, а потом родилась Алена. Вот та не была обделена родительским вниманием.

Сестру Лариса тоже не любила. Вернее, относилась она к Алене так же, как мачеха к ней самой. Никак. Она сестру не замечала. Не играла с ней, но и не обижала. А та, дурочка, все время лезла к ней со своими детскими глупостями. Шла бы уж сразу к матери!

Лариса вернулась мыслями к любовнику. К Крестовскому она сходит сегодня же. Только для него нужна красивая легенда, зачем он должен помогать какому-то там Всеволоду. Да, кстати, а как Севке удалось получить свой бизнес?

Лариса повернулась набок и протянула руку к мобильному телефону, лежащему на тумбочке. И все-таки Севка тип депрессивный: мебель черная, постельное белье темно-синее, даже органза на окне серая в черных и белых точках. Мрак! Единственное светлое пятно в спальне – пепельница из золотистого камня и такой же подсвечник. А свеча, опять-таки, черная.

Лариса прислушалась к доносившимся из кухни звукам. Так и есть: жужжит кофемолка. Вот кофеман!

Она встала, накинула халат и, сунув ноги в шлепки, поспешила на кухню.

– Сева, а как ты бизнес свой получил?

Всеволод внимательно на нее посмотрел. Отвечать не хотелось.

– По наследству достался.

– От кого?

– Друг у меня был, – он все еще надеялся, что такой односложный ответ вполне удовлетворит чрезмерное любопытство любовницы.

– Ну… и?

– Он умер, а я взял все в свои руки.

– А как он умер?

Вопрос Всеволоду не понравился. Как погиб Дронов, знали немногие. И только двое знали, кто ему помог отправиться к праотцам. Он и Стрелок.

– Он утонул. Пьяный свалился в озеро и захлебнулся.

– Сам?

– Что сам?

– Утонул, спрашиваю, сам или помог кто?

– Какая тебе разница?

– Такая, что я не хочу помогать убийце, – отрезала Лариса.

Всеволод разозлился. Он подошел к Ларисе и прикоснулся к ее подбородку твердыми пальцами.

– Слушай меня, девочка. Утонул мой друг сам! Усвоила? И вообще – меньше знаешь, дольше живешь. Усвой и эту банальную истину и не лезь ко мне с вопросами, – он слегка хлопнул ее по щеке и отвернулся. Спокойно налил кофе из турки в одну кружку. Не глядя на Ларису, напевая несложный мотивчик, вышел из кухни.

«Так. Я, похоже, перешла некую черту. А ты страшный человек, Сева!» – Лариса уже не сомневалась в своих предположениях.

«Ладно. Я все же поговорю с Крестовским. Только разговор может тебе не понравиться, Севочка!» – она прошла мимо сидящего в глубоком кресле перед телевизором любовника.

Одеваться быстро она умела. Побросав в сумочку сигареты, мобильный, пудреницу и помаду, она тихо выскользнула в коридор. Дверь защелкнулась за ней почти бесшумно.

«Я могу сюда и не вернуться», – подумала она вдруг почти без сожаления.

* * *

Черный джип свернул с трассы и мягко покатил по грунтовке. Махотин решил въехать в Рождественку не с главной улицы, а с дороги, идущей вдоль леса. Домик, который он тут купил, повинуясь капризу, стоял почти на окраине деревни, на высоком холме. Это даже и не холм был, а крутой берег Юзы.

Деньги за дом Елена запросила совсем небольшие, и Махотин, видевший, как бедно, но чисто живет эта красивая женщина, попытался надбавить премиальные, но получил твердый отказ: «Много не нужно, спасибо. Этот дом принадлежал мужу, мы не ухаживали за участком больше двадцати лет, здесь все запущено. Вам придется вложить много труда, чтобы привести его в порядок».

Махотин не стал говорить ей, что и не собирается копать грядки, да и еще сам пока не знает, зачем приобрел сие строение. Идея пожить в нем этим летом родилась спонтанно и много позже.

– Фу, ну и вонища! И это ваш свежий воздух? – Алена сморщила аккуратный носик и возмущенно посмотрела на мать.

Лиза, принявшая поездку как неизбежное, равнодушно отвернулась. Если она будет поддерживать дочь, отдых станет совсем невыносимым. А так Алена повозмущается – и успокоится.

Махотин остановил машину у калитки, заглушил двигатель и спрыгнул на землю.

– А гараж тут под открытым небом? Разберут тебе джип на запчасти местные умельцы, папочка!

– Зря стараешься, не пугай, не уедем. Лучше бери-ка свои сумки и тащи в дом. – Махотин отпер калитку и пошел по еле видной среди зарослей сорной травы тропинке.

Алена, подхватив розовый рюкзачок, потрусила за ним. Странно, но, шагнув за калитку, она вдруг ощутила нечто вроде интереса к новым владениям. Запах, который нервировал ее, пока они ехали к дому, сменился ароматом каких-то растений и поспевших уже яблок. Яблоню с висящими на ней крупными красно-желтыми плодами Алена углядела сразу. Она росла возле крыльца, закрывая тяжелыми ветками небольшое оконце.

– Боря, ты, надеюсь, попросил кого-нибудь прибрать в доме? – Лиза брезгливо обошла кошачью кучку, лежащую на ступеньках.

– Пап, здесь что, животные есть?

– Не знаю. Наверное, у соседей. – Махотин пожал плечами.

– Кто кучи тут наложил? А убирать кому?

– Господи, да возьми палку, скинь в траву, дались вам эти какашки! Воздух-то здесь какой, чуете? – Махотин уже открывал дверь.

– Боря, ты не ответил. Дом убрали к нашему приезду?

– Лиза, ну не безрукие же вы с Аленой! Сейчас воды принесу, возьмете тряпки, полынь на веник надерете, вон ее сколько! И вперед! – он шагнул в комнату и присвистнул.

Чисто! Когда впервые Елена показывала ему дом, по углам висела кружевная паутина, окна были «тонированы» слоями пыли. Вчера, когда он брал у нее ключи, в дом не заходил. Ай да Елена! Все отмыла, очистила и даже печку выбелила!

– Ну, вот! Красота! – он сделал приглашающий жест рукой.

– Ура! Все убрано! А что ты нам голову морочил веником своим?! – Алена с разбегу плюхнулась на пружинную кровать, покрытую лоскутным покрывалом. – Чур, я сплю здесь!

Лиза с сомнением посмотрела на диван возле окна. Да, это не супружеское ложе! Хорошо, что она взяла надувной матрац!

– Здесь еще одна комната, – Махотин показал на занавеску возле печки. Алена подскочила и отдернула цветастый полог.

– Нет! Я сплю здесь! – крикнула она. В комнатушке три на два метра стояла такая же пружинная кровать, трюмо с потускневшими зеркалами и кресло. Веселенькие занавесочки в зеленый горошек закрывали окошко.

– Мам, здесь на простынке настоящие кружева, крючком вязанные! И салфетки. – Алена уже доставала из рюкзачка косметику и расставляла ее на столике у зеркала.

– Боря, тебе самому-то здесь нравится? – Лиза смотрела на мужа с насмешкой.

– Нравится, не нравится – какая разница? Мы приехали и теперь будем, так сказать, налаживать быт.

– Тебе скоро надоест эта игра в деревенского дурачка, и мы уедем, – решила она за него.

– Не дождешься. Впрочем, я тебя не держу, – он пожал плечами. – Я найду того, кто нас с Аленой прокормит. Бывшая хозяйка – женщина красивая, чистюля, как видишь. Не откажет одинокому мужчине с малолетней дочерью в тарелке щец!

Лиза отвернулась. Умеет ее муж больно ударить! Сердце тревожно сжалось. Как всегда, когда Махотин хоть шуткой, хоть всерьез говорил при ней о других женщинах, она ревновала. К ним, незнакомым. Явно более красивым, раз ее муж их заметил. Она начинала ненавидеть их заочно, накручивая себя, злясь на то, что ничего не может с собой поделать, пугаясь своего гнева. Потом долго отходила, ругая себя за проявленную слабость.

«Из тебя все время лезет дурь!» – говорил Махотин, глядя ей в глаза.

Она никогда не выдерживала его взгляда. Стыдясь, отворачивалась. А он, довольный собой, уходил победителем.

Махотин вышел на крыльцо. За ним, уже заметно повеселев, выбежала Алена.

– Нужно будет несколько досок выломать и ворота навесить. Будет въезд на участок. Сегодня ж мужиков попрошу. Они тут наверняка без работы маются.

– Правильно. И еще качели пусть мне сделают. Смотри, вон там, – Алена показала рукой на два стоящих рядом столба.

– Ладненько. Смотрю, ты обживаешься? Иди мать поддержи, она что-то совсем раскисла, – Махотин подтолкнул Алену в дом. – А я пойду договорюсь с Еленой об обеде. Вас же готовить не заставишь!

Махотин шел по улице и присматривался к соседским домам. Ему вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь вышел за ворота – просто поздороваться с ним. А он бы тут же познакомился, разговорился. На простые такие темы: про огород, про грибы в лесу или рыбалку. Но из-за заборов раздавался лишь лай собак. Псы лаяли так, для порядка, совсем не злобно.

«Словно вымерли все. Эй, где народ?» – Махотин уже дошел до конца улицы.

Елена жила на соседней. Завернув за угол, он увидел старушку на лавочке.

– Здравствуйте, бабушка! – чуть не кинулся он к ней.

– И тебе не болеть, милок, – зорко осмотрела его старушка. – Не наш ты, гляжу.

– Мы дом купили, крайний, у реки. А где люди? Иду, иду и – никого. Работают? Так выходной вроде…

– Кто работает, а кто сынка Ленкиного пошел искать. Ты у ней дом-то купил? У Ленки Тихоновой?

– Да, у нее. К ней и иду. Хочу попросить, чтобы готовила нам и убиралась в доме.

– Не до тебя Ленке теперь. Старший у ей пропал. Вторые сутки как. Мужики ищут, в лес пошли. Места у нас спокойные, но мало ли что! Кровь нашли на кладбище, возле могилы, – почти зашептала она.

– Убили?

– Свят, свят! – перекрестилась старушка. – И не думай так-то! Ты к Ленке пойди, только не говори про кровь. Это зять мой забегал, сказывал. Может, и не Мишкина кровь-то это вовсе. Иди, может, поможешь чем. А еду, если хочешь, моя дочка варить станет, не работает она, с дитём сидит. И приберет в доме. Елена откажет, точно. Не до тебя ей будет, чую, ох, не до тебя!

«Как-то неладно все начинается. Тихое вроде место, а человек пропал. И чем я могу помочь? Меня и не знает никто. Беда!» – Махотин двигался в сторону дома Елены.

Тут же в памяти всплыла другая беда. Беда его жизни. Вот говорят, преступника тянет на место преступления… А он и не преступник, а тянет. Кротовка совсем близко, полчаса езды. Вот и занесло его: не в Кротовку, так рядом. Вот тебе и причина! А не каприз совсем! Такая же тихая деревенька, рядом речка, лес. И мельница.

Его, молодого инженера, заводское начальство откомандировало на две недели помочь колхозникам с зерном. Он обрадовался: другим повезло меньше – основная разнарядка была на овощехранилище, перебирать картошку и морковь. Хорошая практика для молодого специалиста!

Расселили их по домам. Махотин попал к одинокой пожилой женщине. Надежда Федоровна жила в просторном пятистенке, постояльцу выделила комнатуху с отдельным входом из сеней. Кормила просто и сытно. По вечерам к ней приходила в гости племянница с полуторагодовалым сыном. Но уходила она до возвращения Махотина. Но однажды он, вернувшись с посиделок с местными девицами раньше обычного, увидел у калитки молодую женщину с малышом на руках. Он просто хотел сказать «здрасте», но слова застряли в горле.

Любава подняла на него свои темные глаза, и он «пропал». Он протянул руки к ребенку, и она отдала его ему. Всю дорогу до ее дома они молчали. Он таки выдавил из себя «спокойной ночи», когда она, забрав из его рук спящего малыша, закрывала за собой калитку. Она ласково улыбнулась в ответ.

В этот вечер Махотин еще долго сидел в саду, куря одну сигарету за другой. Понять, что влюбился, он смог только под утро. В пять часов, проснувшись от громкого стука своего сердца, он вскочил с постели и вышел во двор.

– Что ты маешься с утра, Боря? Замужем она, забудь! Муж любит ее, ревнует страшно. Не лезь!

– А она?

– Что она?

– Она мужа любит, тетя Надя?

– А уж это тебя не касается. Ребенок у них. Сам-то ведь невесту в городе оставил, так?

– А? Да, Лизу.

– Вот и возвращайся к ней. А Любаву не трогай. Она сирота. Родители рано ушли, царствие им небесное, ей и двух лет не было. Сначала Анфиса, а через год и Мирон, брат мой старший. Росла Любава у меня. Так что она мне как дочь. В обиду не дам!

– Да разве я смогу ее обидеть? Я… я люблю ее.

– И думать не думай! А обидеть каждый может. Она ведь, как ангел, чиста душой. Слова худого ни про кого не скажет. Жалеет всех. Вот и замуж пошла, отказать не посмела. Любит муж ее, еще раз тебе говорю. А коли ребенка решилась родить, то и она его тоже любит.

Махотин упрямо покачал головой.

– Пусть она сама меня прогонит.

Надежда Федоровна вздохнула.

– Видела я вас, шла за вами до самого Любавиного дома.

– Я и не заметил!

– Еще б ты заметил! Для тебя, Боря, это блажь. Пройдет, как домой вернешься. Женись на своей городской невесте. Не порть Любаве жизнь. А я ей скажу, чтобы пока ко мне не ходила. И ты к ее дому не ходи.

Махотин прожил оставшиеся три дня как в бреду. Особенно худо ему было по вечерам. Надежда Федоровна отпаивала его домашней наливкой, и только так он засыпал.

А через три дня он вернулся в город. Лиза-то как все cразу поняла! Он вроде и не говорил ничего. Сказал коротко: «К свадьбе готовься». Засветилась вся, обрадовалась. А потом глянула так внимательно, прямо в глаза. А он возьми и отвернись! И все. Сразу сникла, страшненькая такая стала, смотреть было больно. И жалко.

«Уходи», – процедила глухо. Вышел за дверь, и с груди как жаба спрыгнула. Легко стало, светло. Даже стыд куда-то делся.

Утром он уже в Кротовке был, около дома Надежды Федоровны. Она, как увидела его из окошка, выскочила за калитку и, оглядываясь тревожно, в дом затащила. Замахнулась было кулаком сжатым, да в бессилии руки опустила. Головой на занавеску показала. У него сердце тогда чуть из груди не выпрыгнуло: сразу догадался – там она. Шагнул, тряпку отдернул в сторону. А ноги к полу приросли. Ничего не видел, только глаза ее широко раскрытые, темные омуты. Сама к нему шагнула. Упала на грудь, телом теплым от предутреннего сна прижалась, слилась с ним воедино. Сколько они так стояли?!

Махотин резко остановился. Перед глазами словно стена выросла, в груди холодно, а тело в жар бросило. И ноги не идут. Опять! Стоило ему только о Любаве вспомнить, как он терялся. В мире проклятом, без нее уже который год, места себе не мог найти. Уж дочери их, Ларке, двадцать два, а он и ей будто простить не может, что не сгорела она тогда с матерью в том безумном огне. Никто бы тогда так не напоминал ему о ней, Любаве. У Ларки глаза матери, такие же бездонные, губки полные, брови вразлет, а нет в ней красоты внутренней, не светится она, как мать. Недобрая она, Лариса, расчетливая на ласку. Выгодно – поможет, откроется вся. Нет – так ежом встретит. Ему, отцу, иногда от нее убежать хочется. Если б не похожесть лицом, подумал бы – не их с Любавой дочь!

Елена сидела на крыльце, словно поджидая Махотина.

«Нет, не меня она ждет. Весточку хоть какую про сына, извелась, видно, вся!» – он толкнул незапертую калитку.

– Здравствуйте, Елена Ивановна.

– Добрый день, – еле расслышал Махотин.

– Лена, можно так вас называть?

Она кивнула. Удивленно, немного растерянно.

– Лена, я знаю, у вас сын пропал. Могу я чем-то помочь?

– Да чем же?

– Может, из города полицию привезти? У меня есть знакомые. И в МЧС, и в ОМОНе. Ребята все тут прочешут.

– Народу хватает. Только вот не вернулся еще пока никто с поисков. Не нашли, значит. Это хорошо.

– Что хорошо? Что не нашли? – он подумал, не повредилась ли женщина умом.

– Не нашли, значит, жив. Вот найдут, тогда…

– Ну что вы, ей-богу, так мрачно! Расскажите-ка мне все подробно, как ваш сын пропал.

Елена тихо рассказывала то, что узнала от Санька, а Махотин слушал и удивлялся. Как можно было сразу не сообщить в область? Что за беспечность местного участкового? Если кровь нашли, нужно на анализ отдать. То есть в город отвезти. А вдруг это кровь Михаила? Что они там еще ищут? Труп? Чтобы матери предъявить, мол, сделали что могли?!

Махотин решил, что сейчас же пойдет на кладбище и предложит вполне конкретное дело – отвезти образцы в городскую лабораторию.

– Лена, я все понял. Вам действительно лучше сидеть дома и ждать. Я пойду на кладбище. Возможно, помогу чем, – Махотин вспомнил, что бабка, которая рассказала ему про кровь, просила не говорить ничего Елене.

– Хорошо. А вы зачем приходили?

– Спасибо сказать за дом. Чистота какая! Спасибо вам.

– Не за чем, – она улыбнулась. – Вы попросите дочку Ниловны, из пятого дома, она вам и убирать, и готовить будет. Ваши-то домашние к таким условиям непривычные!

– Да уж! – он невольно хохотнул. – Обломал я им отпуск. Тут не Греция!

– А я ведь вас сразу узнала, Борис Никитич! – словно бы решилась на разговор Елена.

– Вы о чем? – Махотин удивился.

– Может, и не нужно об этом, но я знала вашу жену Любаву.

Махотин почувствовал, как у него опять похолодело внутри. Вот оно, прошлое. Догнало. Что же это за мир такой! Тесный…

– Мы с мужем тем летом гостили у его родственников в Кротовке. Их дом напротив тети Надиного. Они даже какие-то дальние связи по родне имели. С Любавой мы тогда подружились, хоть я младше на четыре года. А ее муж, когда она ушла от него, умом тронулся. Не сразу мы это поняли. Он тихо так под окном у тети Нади сидел, на лавке из стороны в сторону раскачивался и напевал что-то. А когда догадались, что с ним неладно, поздно уж было… Он с сыном поиграть вроде пришел. Дальше вы все знаете!

Да, Махотин знал. Любава уж как тогда не хотела его в город отпускать! Боялась чего-то. Они с Надеждой Федоровной ее по-всякому успокаивали. Ехал-то он всего на пару дней, паспорт взять, матери сказать про Любаву, на свадьбу позвать – на этом тетка Надежда настояла. Он и сам перепугался, видя, в каком состоянии его всегда улыбчивая и спокойная невеста. Развод с мужем ей оформили через две недели – деревня! И новую свадьбу назначили еще через две. Он бы и раньше! Не жила она с ним до росписи, а уж как ему хотелось!

Тетка только посмеивалась, глядя на его страдания. К мальчишке он по-своему привязался – жалко его было, болезненный весь, желтенький такой. Но веселый. И Любавин же сын, не чужой! Махотин с ним все по лужайке перед домом ползал, из деревяшек домик строил.

Однажды спиной почувствовал взгляд. Резко обернулся – Ваняшин отец сквозь щель в заборе за ними наблюдает. Не испугался, нет. Но жутковато стало.

Уехал он в город, а на душе неспокойно. Дома в спорах с матерью прошел день, еле отвоевал свой паспорт, будто он глупость какую совершить собрался, а мать не пускает. Да так в ее глазах и было! Кто же в здравом уме отказывается от такой невесты, как Лиза Крестовская! Это тебе и жизнь сказочная, и блага немереные! При таком-то папе! Никак не смог он ей объяснить, что не любит он Лизу!

Вот тогда мать и припечатала: не жить ему, Борису, в городе. Крестовский ему не даст! Вот, мол, как ты себе жизнь поломал! А он и не собирался ломать. В деревне работа у него уже была! И главное – женщина любимая. Дорогая до слез, до ломоты в глазах, до постоянно бухающего сердца. Душа в полете, песни поет, к ней рвется. Разве же поймет мать, живущая с отцом из чувства долга! Всю жизнь копила на чешскую хрустальную люстру с подвесками, ковер туркменский, холодильник по какой-то там записи! А у него в деревне – занавески из ситца, горшки с цветами на окнах, печка дровами топится, а вместо холодильника на две камеры – погреб с кадушками огурцов засоленных. А ходит он голыми пятками по домотканым половикам. Вот так. Но разве матери это расскажешь?! Она ужаснется только – на что променял!

С работы не отпускали. Специалист молодой, отработать должен был еще год. Кое-как на две недели уломал. Так и пришлось четырнадцать дней телеграммы в Кротовку слать, мол, не забывайте!

Вырвав с боем свои документы, не дождавшись родительского благословения, он торопился домой, в Кротовку. Ехал в автобусе – улыбка до ушей, машинка-самосвал под мышкой и сумка спортивная с вещами.

Тихо было в деревне, будто ушли куда все. Даже остановка автобусная пустая – ни старушек с пирожками, ни тетки Клавы с семечками. К дому тети Нади он подошел объятый тревогой, заползшей таки в душу.

Толпа плотной стеной стояла возле их забора. Уазик милицейский мигалкой светит, машина с красным крестом. Ужас, его обуявший, ни с чем сравнить нельзя было! Прорвавшись сквозь толпу, он толкнул калитку и замер. Машинка-самосвал упала на землю, за ней сумка. На траве, там, где он еще недавно играл с Ваняшей, лежало что-то, накрытое белой простыней. Что-то очень маленькое. Под тряпкой угадывались тонкие ножки, а вот ручка – немного в сторону, и головка. Ванечка!

«Почему его укрыли с головой, врачи хреновы, он же задохнется!» – подумал он и резко сдернул простынку.

Ему показалось, что Ваняша спит, и он успокоился. Встал с колен, улыбнулся, ища глазами Любаву. Она уже шла к нему, пошатываясь и не глядя под ноги. Она смотрела только на него, Махотина.

От тоски в ее глазах ему захотелось завыть. Он все-таки понял – не Ванечка, а тельце его прикрыто простыней.

«Задушил он его, Боренька, быстро так, я и выбежать не успела. Виновата я», – заплакала наконец Любава.

Махотин глянул вокруг – через стекло уазика лицо ненавистное усмотрел, дернулся, Любаву оттолкнул, дверцу машины на себя рванул, выволок эту сволочь за рубаху, кинул на землю, ногами пинать начал. Милиционер едва успел сверху на Бориса навалиться, запинал бы он вусмерть вражину! Мужики соседские подоспели, увели его в дом, Любаву тоже. А этого, тронутого, в тюремную дурку увезли. Там он и остался после суда, признали невменяемым! Только Махотин всегда знал: в полном сознании тот убивал сына, выждал, когда Махотин уедет, – и убил!

– Зря я вам напомнила, да? Не обижайтесь на меня!

– Нет, Лена. Не забывал я никогда.

Махотин вдруг вспомнил о записке.

«А что, если?» – он с подозрением посмотрел на Елену.

«Она могла. Только зачем? Она почти посторонняя. Подумаешь, два месяца дружили. Или дольше? Врет? Зачем? Хочет, чтобы я что-то раскопал? Нашел убийц? Если заговорит о пожаре, то возможно…»

– Борис, простите, что спрашиваю. Нашли того, кто поджег ваш дом?

– Нет. Обвиняли меня. Если вы в курсе.

– Нет! Впервые слышу. Мы ж тогда уехали домой, сюда, в Рождественку, почти сразу после похорон мальчика. Потом у меня умерла бабушка, я родила Мишку, он ровесник вашей старшей дочери. Мне только муж про вас рассказывал, он изредка родню навещал. И про пожар я от него узнала.

«Интересно, что же тебе еще муж рассказывал?» – Махотин не торопился продолжить разговор о пожаре. Он хотел, чтобы Елена сама сначала поделилась с ним всем, что знает.

– Я вашего мужа совсем не помню.

– Да и меня, как видно, тоже. Мне тогда семнадцати не было, а Василию сорок.

– Как же вы так? Извините, Лена, – вырвалось невольно у Махотина, уж больно поразила его большая разница в их возрасте.

– Трудно мне было одной с бабушкой. Вот и вышла замуж в шестнадцать лет. Мне повезло, Василий был добрый, непьющий. И меня любил. А уж мальчишки родились! Лучшего отца и не найти. Мишка – его копия.

С улицы послышался шум мотоцикла. Махотин обернулся.

– Лукич, нашли? – Елена бросилась к участковому.

Тот отрицательно покачал головой. Повернувшись к Махотину, протянул руку.

– Воронин. Семен Лукич.

– Махотин Борис Никитич.

– Отдыхающий, значит. Это вы дом у Елены купили?

– Да. Отпуск здесь намереваюсь провести. Помощь моя нужна? – Махотин глазами показал на Елену.

– Потом, – тихо ответил Лукич. – Лена, где Санёк?

– За вами убежал. Не томи, Семен, рассказывай.

– Нечего пока. Прочесали лес до Ведьминой опушки, речку с баграми Тарас с сыном прошарили. Трупа нет, Елена. Это хорошо, – с нажимом сказал Лукич. – Так что не дергайся пока. Я пошел. Встречусь с Петром. К нему взвод солдат подтянули, щас дальше по лесу пойдем.

– Я с вами, – быстро подхватился Махотин, прощально махнув Елене рукой.

– Пошли, – Лукич толкнул калитку. – Я что хотел попросить… Транспортом не поможете? У нас все заняты, а надо бы в город свезти. В лабораторию.

Лукич протянул Махотину пакетик с листьями какого-то растения, испачканными чем-то бурым.

– Это кровь. А вот Мишкина карточка. Первая группа. Сможете?

– Не вопрос. У меня есть знакомые, сделают быстро.

– Успеть бы его самого найти. Может, раненый где лежит, – Лукич с тоской оглянулся на дом Елены. – Жалко ее. Одна пацанов тянет. Мишка вот только недавно зарабатывать стал. А тут!..

Он легко вскочил на мотоцикл и, подняв в прощальном салюте руку, умчался.

Махотин почти бегом двинулся в сторону своего нового жилища.

Глава 7

Галина задумчиво вертела в руках телефонную трубку. Звонок в контору подтвердил: он уехал в отпуск. Она не могла решить: просчиталась она или так даже лучше?

Эх, если бы не нужны были деньги! Разве ж она смогла бы такое сделать? Она, человек, истово верующий в Бога, в его милосердие и могущество? Сейчас, когда ее дочь тихо угасает на больничной койке, у нее одна надежда – достать эти двадцать тысяч долларов. А у Галины и наших-то рублей столько никогда не было. Откуда, с ее профессией?

Только раз в жизни повезло. Удалось заработать приличные деньги по тем, перестроечным временам. И не только деньги. Она узнала такое!.. Старушка, за которой она ухаживала, под конец совсем умом тронулась. Может быть, оно, конечно, и бред, но больно складный!

Галина еще тогда почувствовала: правду бабушка бормочет про сына своего. И записки эти, которые та писала и запечатывала в конверты, неспроста. Щедро тогда оплатил ее услуги хозяин, не просто щедро. Намекнул как-то вскользь: мол, не болтай лишнего. Хорошо еще, что она ему записи бреда его матери не отдала! У нее тогда ноги подкосились под его взглядом. Когда уходила, из города решила уехать. Но тут беременность. Танечка родилась слабенькой. Так что вся зарплата и премиальные ушли на лечение малышки. И помогло же! Почти пятнадцать лет не было рецидива. А сейчас опять все вернулось. Только хуже.

«Бог дал надежду – врачи в Германии делают такие операции. А денег мне даст один из этих двоих», – успокаивала она себя.

Столько лет молчала! Грех в душе несла, преступника покрывала. Боялась. За себя, за дочку больную. А теперь своя жизнь не дороже копейки, а Танюше хочется дать шанс пожить. Хоть сколько-нибудь.

«Зачем я послала записку Борису? – засомневалась вдруг Галина. – Ну, напомнила о беде его, так он и сам не забывал! Как такое забудешь? Теперь звонить нужно. И сказать, что имя убийцы знаю. И попросить деньги за имя это. Даст, сколько запрошу. Стыдно-то как! А у того не попросишь. Только шантаж. Страшно!»

Галина затравленно посмотрела на телефонную трубку и осторожно положила ее на стол. Узнать судьбу второй записки она никак не могла. Попала ли по назначению?

Что за мысли тогда копошились в нездоровом мозгу старушки? Зачем записки писала и в конверты запечатывала? Или себя она таким образом успокаивала, мол, жива Любава. Но сгорела Борина жена – вне всяких сомнений. А дочка уцелела. Это старушка ей, будучи еще в почти здравом уме, рассказала. И про того, кто поджег дом. И как корзинку с ребенком и запиской Боре под дверь подбросили. А почерк-то в записках один! Только рука у нее потом дрожала сильно. Но все равно видно, что одним человеком писано.

Казнит себя Галина только за одно: рассказала она все отцу Танюшкиному. Просто на словах сболтнула – держать в себе сил не было! Сказала, что в тетрадки записала все. Жить с ним собиралась долго. А он сбежал. Прямо на следующий же день сбежал от больной дочери! И где он сейчас, никто не знает. От хозяина их, у которого работал шофером, он уволился. Ей так сказали. И сразу из города пропал, даже мать ничего про него не знает. Выросла Танюшка, а отца так и не видела. Может, оно и к лучшему!

Галина достала из ящика стола клеенчатую папку с растрепавшимися завязками. Вчера она вынула тетрадочки, чтобы почитать на ночь, а положить обратно – не положила. Так на тумбочке у кровати они и остались. И старая метрика, которая в тетрадке одной была спрятана, тоже. А утром в больницу к дочке убежала, потом уколы делать своим подопечным. Нужно вернуть все на место. Чтобы все документы рядом лежали. Папку целиком отдать придется.

Галина дернула за торчащий шнурок. Папка была тоненькой, будто в ней ничего не было. Но для Галины эта кажущаяся пустой папочка была сродни чеку на круглую сумму. Она открыла папку шире и замерла. В папке действительно было пусто.

«Где же рисунок? А остальные конверты?» – Галина потрясла папочкой, словно надеясь, что из нее вывалится то, что она ищет.

«Украли, – трезво подумала Галина. – Кто? Ключа ни у кого нет. Даже если и вошел кто, про папку никто не знает. Татьяна? Она в больнице, да и зачем ей? Борис не мог так быстро догадаться, кто ему послал записку. А тот?»

У Галины все внутри сжалось от страха. Если это он, ей не жить.

Выход один – звонить срочно Борису! Отдать ему тетрадки с метрикой, денег попросить взамен – и пусть он делает с этим что хочет!

Она взяла в руки свидетельство о рождении.

«Челышев Александр Миронович, 1948 года рождения, 11 августа, село Рождественка», – тихо прочла, шевеля губами. Положила свернутый вдвое листок в папку. Синие школьные тетрадки в клеточку, исписанные торопливым почерком самой Галины, легли туда же.

Она завязала тесемки на папке бантиком и засунула ее в глубину ящика.

«Без метрики тетрадочки – полный нуль. Бред умирающей старушки. Но Борис разберется!» – Галина достала из сумочки бумажку с трудно добытым номером мобильного телефона Махотина.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны сети», – равнодушно сообщила трубка.

* * *

Крестовский отдыхал. Что за возраст такой наступил, что нужно время от времени прикладываться на диванчик? Старость вроде называется.

Он ухмыльнулся. Двухчасовые тренировки в тренажерном зале, плавание зимой в открытом бассейне и регулярный ежедневный секс – и это старость? Похоже, все дело в том, что ему просто надоело работать. Пропал кураж, азарт, называй как хочешь. Деньги капали, точнее, текли на его счета уже давно как бы сами по себе. Вершить политику в этом поделенном властью городе неинтересно. Войн давно не было, заклятые враги предпочитают договариваться, а не устраивать показательные драки. Скучно.

Крестовский ткнул в кнопку небольшого пульта, установленного на подлокотнике дивана удобства для.

– Катя, зайди.

Девочка лет восемнадцати впорхнула в комнату отдыха и остановилась так, чтобы Крестовский смотрел на нее прямо. Знала, что он терпеть не может, когда люди становятся у него за спиной или сбоку.

– Слушаю, Евгений Миронович.

– Кучеренко ко мне вызови. Сюда. И накрой к обеду. На двоих.

– Хорошо, Евгений Миронович.

– Возьми вон там конверт, – он кивнул на столик в углу, – и дай мне.

Катя развернулась на каблуках и подошла к столику. Конверт, который на днях пришел с обычной почтой, странный такой, старый, был вскрыт. Она еще тогда долго думала, стоит ли ей его вскрывать, но решила, что отдаст так. Чем-то оно ее пугало, это тоненькое письмецо.

Катя взяла конверт двумя пальцами и протянула Крестовскому.

– Все?

– Да, иди.

Крестовский потянул за кончик листа. «ОНА ЖИВА». И все. Почерк показался ему знакомым еще тогда. Но кто так писал, он не вспомнил. Самое интересное, что «она» жива быть никак не могла. Менты двести раз ему доказали, что труп, вытащенный с пожарища, ее, Любавы. И тетка опознала, и Борис. Как он убивался, бедолага. А его под белы ручки – и в СИЗО. Так бы и надо. Но Лиза! Спору нет, любит он, Крестовский, свою дочь безумно. Она – его единственное слабое место. Не может он ей сказать «нет». И тогда не сказал. Все подчистили, а Махотина отпустили. Должен ему, Крестовскому, Борька пятки лизать. А он, гаденыш, нос воротит. И опять ничего с ним не сделаешь, любит его Лизка, с ума сходит, а уж бабе за сорок! Что за напасть такая!

Вот и ее мать такая же была. Лизу родила, а он с девками и дружками в баньках отдыхал, что ему до молодой жены! Тем более женился по залету. Поздно аборт делать было. Гулял по бабам безнаказанно, так она его любила. Но, видно, терпение ее не беспредельным оказалось. Пришел раз – висит в ванной: ножки тоненькие болтаются, рубашонка ночная просвечивает, соски торчащие видно. Долго он тогда смотрел на эти соски, дались они ему! Потом заорал. И понял, что орет не один – рядом, вцепившись ручонками в его брюки, стояла трехлетняя Лизка и орала едва ли не громче его. Схватил ребенка, отнес в детскую и швырнул в манеж. Тут в дверь ломиться стали – это Вовка Кучеренко крик услышал, когда уже в машину садился. Вместе они ее из петли вынули, «скорую» вызвали. Потом, когда уже труп увезли, сидели на кухне и хлестали водку – каждый из своей бутылки. И записку прощальную с одним только словом «Мразь!!!» с тремя восклицательными знаками читали по очереди. Он читает, Вовка твердит: «вот, сука», Вовка читает, он стучит кулаком по столу: «сука, сука, сука!». Потом, пьяные вдупель, вдвоем перекладывали заснувшую в слезах и соплях дочь из манежа в кроватку. Вовка уехал, а он так и заснул тут же, на коврике, на полу в детской.

А на следующий день полюбил дочь. Посмотрел хмельными еще глазами и вдруг осознал, что это его плоть и кровь. Комочек плоти с его, Крестовского, глазами. Никак не перепутать. Вспомнил, как Вовка еще у роддома посмотрел на нее и ляпнул: «Эта точно не от соседа. Твоя, Крест, не сомневайся!»

Лиза выросла не красавицей, но глаза темные – его порода, крестовская.

«Короткий», как его звал Крестовский, Вовка Кучеренко, имел такой маленький рост и хлипкое телосложение, что в свои зрелые годы походил на подростка. Только морщинистого. Морщины у Кучеренко были как шрамы – глубокие и заметные. Женщины, которых он имел немерено, шалели от этого изъяна его физиономии, возводя его в ранг достоинства. Впрочем, не единственного. Образ «обаяшки» и хитро-ласковый подход к очередной даме позволяли ему добиться победы там, где Крестовский долго и упорно «сдабривал почву». Кучеренко приходил и, пару раз что-то шепнув на ушко избраннице друга, скромно отходил в сторонку. На этом все. Крестовский терял на какое-то время и подругу, и друга. Злился, бесился, заливал потерю водкой, брал других баб, попроще и попокладистей. Кучеренко приходил с повинной через неделю и, не испытывая ни малейших угрызений совести, заявлял: «Зачем тебе такое чмо, Крест? Я проверил – пробы ставить некуда». Он небрежно закидывал ногу за ногу, почти полностью утопая в огромном кожаном кресле Крестовского. Кресло это кочевало с ним по жизни, будучи когда-то, в сталинские времена, седалищем для крупного партийца. Оно было любимо Крестовским, на нем не позволялось сидеть никому, кроме… Кучеренко.

«Я – твоя служба безопасности», – смеялся Вовка, глядя прямо в безумно-бешено-черные глаза Креста.

Вовка его не боялся. Наверное, единственный в этом городе.

Их связывало в этой жизни все. Не нити – канаты. Зная мельчайшие штрихи биографий друг друга, они никогда не пользовались этой информацией, чтобы проявить свое первенство. Крест был номером один и точка. Кучеренко принял это сразу, в день первой «стрелки». Крест спас ему жизнь. Реально закрыл собой, посчитав себя заговоренным.

Рука у Крестовского, простреленная в той разборке, предсказывает надвигающееся ненастье лучше барометра.

– Случилось что? – задал вопрос Кучеренко вместо приветствия. Через секретаршу Крест его не вызывал уже бог весть с каких времен.

– На, прочти, – Крестовский сунул ему конверт.

Прежде чем открыть, Кучеренко внимательно осмотрел его со всех сторон, зачем-то понюхал и слегка помял. Достал листок, покачал головой, будто в сомнении, и прочел вслух: «ОНА ЖИВА».

– Что за бред? Это о ком? Конверт какой-то доисторический, таких уж не бывает. А штемпель свежий.

– Что унюхал?

– Аптекой пахнуло. Так, слегка. А может, краской. Это о девке той, что ли, жене твоего Бориски? Так она не может быть живой.

– Нет, конечно. Вопрос: кто и зачем это прислал? Слушай, посмотри, почерк какой-то знакомый.

Кучеренко посмотрел на листок.

– Буквы корявые. Руки, что ли, тряслись у писаки? Нет, не знаю, Крест. А чего ты так переполошился?

– Нехорошее предчувствие. Словно привет с того света. Не надо мне такого.

– Брось, чего тебе бояться?

– Да не боюсь я. Только вдруг вспомнилась тетка Любавы. Может, от нее приветик?

– Ты что, Крест? С ума не сходи! Умерла старуха давно. Давай серьезно. Важно одно. Некто напомнил тебе о давних событиях. Зачем? Почему сейчас?

– Так поджигателя не нашли. Может, мститель какой объявился?

– Не нашли, сам знаешь почему, – Кучеренко усмехнулся. – И потом… после стольких лет? Где он был раньше? Мститель твой?

– Ты меня спрашиваешь? Ты помнишь, Борька тогда орал, что найдет убийцу, хоть через двадцать лет, но найдет.

– А ты бы не орал, когда твою жену заживо сожгли? Ты думаешь, Бориска вдруг решил старое разворошить?

– Согласись, это версия! Кстати, он тут отчудил. Вместо Греции или Турции семью в Рождественку отвез. На отдых! Лиза чуть не плакала, когда рассказывала. Вчера отбыли.

– Вот молодец! Все-таки зять у тебя… правильный! Мужик по жизни, уважаю! А Рождественка..?

– Вот-вот. Рядом с Кротовкой. Боря не зря туда поехал, нутром чую.

– Выходит, он!

– Не исключено. Вопрос все тот же – зачем?

– Что гадать, ждать надо.

– Чего?

– Звонка, письма. Короче, продолжения. Мы обедать будем?

– Да. Катерина сейчас накроет. Что, смотрю, тебя тоже задело?

– Не хочется к старости этих… сюрпризов! Спокойненько хочется старость прожить, ты как?

– Так. Только соломку никто не подстелет. Кроме нас самих.

Глава 8

– Здорово, командир! – Рослый капитан Трунин на полголовы возвышался над Вишняковым. Из машин выскакивали солдаты и выстраивались вдоль бортов.

– Спасибо, Юра, что приехали, – Вишняков пожал руку бывшему сослуживцу.

– Что случилось?

– Пропал парень из наших, местных. Тихонов Михаил. Нет со вчерашнего дня. Вкратце: он пытался выследить постороннего, шастающего по кладбищу. Что произошло, неизвестно. Около могил, на траве – свежая кровь. Может быть, его, может – нет. Отправили в город на экспертизу. Мы с мужиками прочесали лес до Ведьминой поляны. Дальше сплошная чащоба. И болото. Нужно бы, чтобы твои ребята прошли цепью по этой чаще. Болото осмотрят местные мужики. Ищите следы, кровь, обрывки одежды. Если его тащили, должно что-то остаться.

– Ясно. Мальчику лет сколько?

– Да не мальчик уже. В армии отслужил. У меня работал, в мастерских. Его голыми руками не возьмешь. Рослый, развитый физически парень. Если только напали внезапно. По голове дали, например.

– Понятно, командир. – Трунин повернулся к солдатам.

На дороге показалось облако пыли.

«Воронин едет. Как там Елена?» – Вишняков помрачнел.

Что-то никак ему не удается наладить контакт с Мишкиной матерью. Она даже от помощи его открещивается! Что тут такого особенного, если он поможет? Ему нравился Мишка, забавлял шустрый и любопытный Санёк. Мишку он хотел даже сделать компаньоном. Хозяйство у Вишнякова разрасталось быстро, недавно взял в аренду еще двадцать пять соток и начал возводить там хозяйственные постройки.

Идея сделать большую техническую станцию по обслуживанию сельхозтехники подсказал ему Мишка. Оказывается, в окрестных селах каждый ковыряется в своих сеялках и косилках сам, покупая запчасти на рынке в городе по довольно накладным для крестьянина ценам. Вишняков имел возможность покупать железки оптом недорого. Он бы поставил Мишку начальником, парень с головой и руками, к тому же ответственный! Но тут Мишка пропал.

Анна почему-то уверена, что с ним случилась беда, а ее интуиции он привык доверять. Она, конечно, Елене и виду не подала, что встревожена, но когда та ушла, высказала все ему. И он тоже всполошился. Потому что, прислушайся он тогда, пять лет назад, к Анне, его жена осталась бы жить.

Вишняков до сих пор себя поедом ест, что глухим прикинулся. Именно прикинулся, потому как знал, что добром эти пьянки не закончатся.

В тот день он, как обычно, собирал вещи в командировку. Сам. Светлана уже давно ничего не делала по дому. Лелея свою болезнь, жалея сама себя, она устранилась от участия в домашних делах, перекинув все хлопоты на Анну.

Анна жила в соседнем доме, с мужем и сыном. Вишняков видел, что ей тяжело тащить на себе две семьи, злился на жену, пытался найти домработницу, но даже на это у него не хватало времени. И он малодушно принимал помощь Анны.

Закрывая чемодан, он покосился на спящую жену. Светлана пьяно похрапывала. У него перехватило дыхание от отвращения. Худая до изнеможения, больше похожая на старушку, чем на сорокалетнюю женщину, его жена спала, свернувшись клубочком под сползшей наполовину махровой простыней.

Он машинально поправил простынку и, тяжело вздохнув, вышел из спальни. Из кухни вкусно пахло свежезаваренным кофе. Анна, расстелив салфетку на стеклянную столешницу, уже накрыла ему к завтраку.

«Что бы я без нее делал?» – подумал он тогда, глядя на ее ухоженные руки, ловко заворачивающие в пленку бутерброды.

Термос с горячим бульоном уже стоял на кухонном столе.

Провожая его, она вдруг неожиданно сказала: «Петя, мне неспокойно что-то с утра. И сон нехороший видела про Светлану. Как бы не было беды. И мне, как назло, сегодня на работу нужно выйти».

Он тогда отмахнулся от ее страхов, ответив с раздражением – да чего такого с женой может случиться, разве что напьется больше обычного.

Она напилась. Таблеток. Когда Анна вечером зашла, было уже поздно. Она умерла несколько часов назад.

И в день собственной пережитой трагедии Анна в страхе металась по его дому, пугая его до одури, плача заранее, бесконечно тыча в кнопки мобильного телефона. А в это время в машине, на дороге, умирали ее муж и пятилетний сын. Пьяный водитель КАМАЗа не справился с управлением. Это случилось через год после смерти Светланы.

Они остались одни. Вишняков заставил ее переехать к нему.

Прошло несколько лет, он вышел в отставку. Боль от потери не утихала. Даже не от потери, от вины. Решение продать квартиру и уехать в деревню далось нелегко. Они с Анной долго по окрестным селениям искали подходящее хозяйство с крепким домом и наконец остановились на Рождественке.

Покупая ферму, строя планы, Вишняков и сам не предполагал, что оставляет прошлое там, в городе. Что интуитивно нашел нужное лекарство от вечного чувства вины. Он полностью поменял свою жизнь, превратившись в деревенского жителя с кучей деревенских же проблем. О таких проблемах в городе и не слышал. Места и времени для самопоедания не осталось.

Он ожил. Ожила и Анна, занимаясь обустройством их дома. Здесь их считают мужем и женой, и их это устраивает. Вернее, его устраивало до недавнего времени. И числиться в мужьях у Анны ему теперь было не с руки.

Воронин подошел к Вишнякову.

– Ну что?

– Ничего нового. Ребята, видишь, цепью пошли. Как там Елена?

– Глупо спрашиваешь. Ждет. Да! Там дачник один приехал, из городских. Он дом мужа Елены купил. Тот, над Юзой. Помочь вызвался. Я его попросил в город съездить. Он вроде мужик нормальный. Сказал, поможет.

– Хорошо. Звать его как?

– Махотин Борис. Никитич, кажется.

– Махотин? А жена с ним?

– Да. И дочка. Ты его знаешь?

– Он зять Крестовского. Есть у нас в городе такой фрукт. Темная личность. Как в советские времена говорили – акула капитализма. В свое время, когда я спортом занимался, он в этой же спортшколе тренировался. На сборах в лагере вместе были. Я в военное училище Ульяновское поступил, потом в Омск служить уехал, мы лет десять не виделись. А когда встретились, у него уже бригада своя была. Он, представляешь, мне предложил уйти к нему. Армия к тому времени уже разваливалась.

– А ты?

– Нет, я из противоположного лагеря! И что это его сюда занесло, зятька Креста? – Вишняков задумался.

– По-моему, он просто отдыхать приехал.

– Именно сейчас? Это вместо Канар, что ли? – Вишняков с сомнением покачал головой.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Воронин.

– То, что денег у него до хренища! И еще. Мишка пропал из-за какого-то чужака. И этот Махотин тоже, заметь, не из наших!

Лукич пожал плечами.

«Ты тоже еще не больно-то наш», – словно говорил этот жест.

Он покосился на Вишнякова, который что-то обдумывал.

«Понаехали городские, и началось! Фигуры на кладбище, тайны, похищения. Детектив, короче!» – в Лукиче неожиданно проснулась ревность деревенского жителя.

«Нет! Дело тут не в них. Чую, старые дела кто-то разворошить пытается. Не зря около могил барских чужак копошился. Стоп! Как Петр сказал фамилия тестя Махотина? Крестовский! Это что же, совпадение?» – Воронин Семен Лукич был человеком трезвомыслящим и опытом обладал немалым. Верить в совпадения и случайности он перестал, будучи еще молодым участковым.

* * *

– Мам, а где папа?

– В город уехал, – Лиза бессмысленно перекладывала миски и тарелки с одной полки на другую.

Посуда в доме была. Одно название «посуда». Алюминиевая сковородка, пара кастрюль того же качества и чугунок. Это, так сказать, из тяжелого. Совдеповские тарелки и блюдца в цветочек. Чашка была одна. Что понравилось Лизе, да и то лишь сугубо с исторической точки зрения – медный таз необъятных размеров. Неровный, с темными латками от лужения, он был таким старым, что вполне мог найти свое место в краеведческом музее. И еще на нижней полке шкафа стоял чугунный утюг. Хорошо, что она догадалась в последний момент купить простенький столовый сервиз и набор вилок и ложек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.