# Мертвая хватка

Дженнифер Роу

Самое экзотическое дело Верити Бердвуд!
«Седина в бороду – бес в ребро» – таково было общее мнение, когда знаменитый радиоведущий Макс Талли в семьдесят лет решил жениться на молодой красавице азиатке Мэй Тран. А впрочем, дело житейское – просто очередная хищница подцепила очередного старого богача…
Однако события быстро приняли неожиданный оборот: сначала Мэй бесследно исчезла из дома Макса, а потом в саду нашли ее тело.
Но кто убийца? Под подозрением оказываются многие – от бывшего мужа Мэй, славшего ей письма с угрозами и вынуждавшего вернуться к нему, до членов семьи Макса и его бывших жен, вовсе не намеренных делить богатое наследство с безродной выскочкой…

Jennifer Rowe

STRANGLEHOLD


© Jennifer Rowe, 1995

© Перевод. Т. А. Осина, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

> С любовью и благодарностью Бобу


## Пролог

Макс Талли дал своему дому название: «Третье желание». Оно вызвало удивление и интерес не только в узком кругу друзей и знакомых, но и в обширном, не поддающемся точному определению сообществе преданных поклонников – слушателей национального радио. Ни один человек, включая давнюю соведущую Изу Траби и столь же давнего продюсера Ангуса Бердвуда, знавшего Макса как никто другой, не представлял, что резкий, упрямый, острый на язык Талли способен таить в душе желания. Страсти – да. Ради воплощения страстных устремлений он действовал быстро и решительно, не заботясь о приличиях и последствиях. Потребности – разумеется. Все они удовлетворялись энергично, щедро, а если сталкивались с препятствиями в виде потребностей других людей, то и безжалостно. Но желания? Эфемерная субстанция, свойственная сказочным феям и мечтательным чудакам? Нет, для Макса это слишком мелко.

И все же дом получил название «Третье желание» – если вдуматься, чрезвычайно интригующее. Действительно, поскольку есть третье желание, то непременно должны существовать первое и второе. Друзья и враги – надо заметить, что Макс не испытывал недостатка ни в тех, ни в других, – размышляли, обсуждали, шутили, а потом без стеснения задавали вопросы. Как и журналисты, являвшиеся взять интервью якобы по поводу нового дома, а на самом деле в надежде услышать пикантные подробности о прекрасной таинственной незнакомке по имени Ингрид, с которой Макс в последнее время часто появлялся. Впрочем, в ответ на вопросы он лишь заразительно хохотал. Его смех плохо сочетался с невысокой жилистой фигурой и худым загорелым обезьяньим лицом. Он снисходительно объяснял:

– Дорогая (или «дружище», если спрашивал мужчина), я впервые побывал на море в десять лет. Всю жизнь провел в Сиднее, однако пляж видел лишь на картинках. Верите? И вот в десятый день рождения наконец-то решился прогулять школу и отправиться в Бонди. Сам не знаю зачем. Просто так. А когда очутился на белом горячем песке, долго стоял неподвижно, не понимая, что со мной происходит. – Он качал головой и надолго умолкал, погрузившись в воспоминания. – Представьте: одинокий, никому не нужный тощий паренек без гроша за душой вдруг оказался лицом к лицу с Тихим океаном. Загадал три желания и поклялся исполнить их. Абсолютно серьезно, без тени игры или шутки. – Маленькие темные глаза за стеклами очков в роговой оправе смягчались, голос затихал.

– Прекрасный дом на берегу, – прервал журналист затянувшуюся паузу. – Составлял третье желание?

Макс кивал и окидывал взглядом сияющий дворец на вершине скалы, откуда открывался вид на безбрежный голубой океан. В стеклах очков блестело солнце.

– Потребовалось тридцать лет, но я все-таки получил его.

– А как насчет двух других желаний?

Снова низкий смех и широкая, напоминающая волчий оскал улыбка с проблеском золота.

– Ха! Второе желание – стать до неприличия богатым и знаменитым. О чем еще может мечтать бедный мальчишка?

– Оно тоже исполнилось?

– Да. Полагаю, что так.

– А первое?

Легкая гримаса, быстрый взмах руки.

– Что ж, два из трех – не так уж и плохо, правда? Не пора ли что-нибудь выпить? Знаете, недавно встретил одного парня…

Незаметно разговор переходил на другие темы. Лишь когда посетитель – очарованный, завороженный, польщенный, изрядно озадаченный – возвращался в город, перед глазами возникал образ нищего мальчика на берегу океана. Хозяин дворца представал в новом облике. Глубоко тронутый, журналист приникал к рулю и осторожно вел машину по узкому серпантину, опасно нависавшему над морем. Удивительный человек этот Макс Талли. Что за жизнь. Что за тайна? Какими мыслями полнится его голова? Каким было первое желание? О чем мечтал?.. И так далее. Вопросы возникали бесконечной чередой: в этом и заключался замысел кудесника.


«Третье желание» стало важной вехой в жизни Макса Талли. То обстоятельство, что он отлично знал, как использовать дом в рекламных целях, ничего не меняло. Тогда, на пляже Бонди, действительно настал незабываемый момент: тучи несчастного убогого детства разомкнулись, пропустив луч мечты и надежды. А по-настоящему Макс мечтал только о доме.

Достижение цели потребовало времени, энергии и денег. Покупка защищенного от посторонних взглядов, расположенного на обрыве особняка с живописным видом на океан и одним-единственным соседом оказалась самой простой частью проекта. Продававшие дом пожилые супруги Клайв и Мэри Скиннер пришли в восторг от знаменитого Макса Талли.

Нельзя сказать, что Мэри и Клайв сразу согласились продать дом, но дочь давно звала переехать поближе, в Таггерах, и они наконец-то решились. К тому же взбираться по высокой лестнице с каждым годом становилось труднее. Все это так. Но, с другой стороны, Клайв построил дом собственными руками. Здесь родились и выросли Сандра и Билл. Тут прошли почти пятьдесят лет жизни. С агентом по торговле недвижимостью супруги связались главным образом ради того, чтобы узнать цену и обдумать возможность продажи.

Однако уже на следующий день агент позвонил и попросил разрешения привезти клиента, заинтересованного в приобретении дома в этом районе. Более того, заинтересованного в приобретении именно их дома. Узнав имя покупателя, Мэри и Клайв не смогли отказать. Еще бы! Почти десять лет, изо дня в день, они слушали по радио голос Макса Талли. Этот обаятельный, остроумный человек стал частью их жизни, едва ли не членом семьи.

Когда Макс приехал, то действительно оказался почти родным. Позднее Мэри и Клайв рассказывали, что с трудом поверили собственным глазам: вольготно расположившись в старинном глубоком синем кресле, Талли беседовал так же свободно и увлекательно, как в эфире, а вот внешность слегка удивила: Макс выглядел в большей степени джентльменом, чем представлялся по голосу, и в то же время оказался значительно миниатюрнее. Впрочем, последняя особенность быстро утратила значение. Гость заговорил о доме, не скрывая, что давно влюблен в это восхитительное место, и сразу предложил такую сумму, о какой мистер и миссис Скиннер даже не мечтали.

Прежде чем принять окончательное решение, Мэри и Клайв хотели бы спокойно подумать. Что ни говори, а расставаться с родным гнездом непросто. К сожалению, Макс (а он настоял именно на таком обращении) ждать не мог. Покупать нужно было сейчас же, немедленно. Они даже не поняли причину спешки. Клайв решил, что дело в работе, налогах или еще в чем-то подобном. Мэри не сомневалась, что Макс очень скучает по маленькой дочери, оставшейся с матерью, его бывшей женой. Она помнила, как он сказал, что развод – это ужасно, и как хорошо, что они с Клайвом нашли друг друга и вместе идут по жизни и в радости, и в горе. Мэри уточнила, что пятьдесят лет брака незаметно пролетели в этом доме, а Макс задумчиво заметил, что здесь чувствуется любовь и царит настоящая семейная атмосфера. После этих слов Мэри стало жаль человека, которому ни слава, ни деньги не принесли настоящего счастья.

В кухне, убирая чайную посуду, Мэри и Клайв тихо переговаривались с агентом, а Макс сидел в гостиной и смотрел на океан. Агент уверенно заявил, что второго такого шанса не представится. И они решились на продажу. Вот так, сразу, не оставив себе времени на сомнения. Вообразили, в какой восторг придет Макс, услышав о согласии. И он действительно очень обрадовался. Горячо пожал руку Клайву, а Мэри крепко обнял, расцеловал в обе щеки и прошептал слова благодарности. И вот через шесть недель Мэри и Клайв с легким головокружением и подписанным мистером Талли чеком отправились на поиски лучшей жизни.

В тот же день Макс явился в дом, отныне безраздельно принадлежавший ему, остановился в гостиной возле окна, сунул руки в карманы и, глядя на океан, вспомнил Мэри и Клайва. Чудесная пожилая пара. Трудолюбивые, добрые люди. Хотелось, чтобы в Таггерахе они нашли новое счастье. Медленно прошел по дому, с удовольствием осматривая простые пропорции трех спален – розовой, голубой и лимонной; восхитился сверкающей чистотой старомодной кухни с застекленными шкафами; по достоинству оценил пресс для белья, спрятанный в нише холла. Мебели уже не было, однако атмосфера дома волновала ничуть не меньше, чем во время первого визита.

Выйдя, Макс сорвал возле крыльца несколько цветков гардении, и сладкий аромат наполнил салон машины. Жаль, что роскошный куст не переживет завтрашнего разрушения. Нужно будет обязательно посадить новый.


Воплощение своей мечты Макс увидел в журнале – в рекламе какого-то ликера. Розовый дом выгибался навстречу океану подобно роскошному лайнеру. Золотистый свет множества огромных окон падал на гребни зеленоватых волн и встречался с лучами заходящего солнца. Красивую картинку и фотографию места Макс показал четырем знаменитым архитекторам. Сэмюэл Най покачал лохматой головой и сразу отказался. Линли Смит поправил галстук, вежливо выслушал, а через шесть дней прислал записку с извинениями: к сожалению, только что получил другой срочный заказ. Худой энергичный Джонатан Чемберс выразил энтузиазм, лично осмотрел место строительства и вскоре представил проект, напоминавший первоначальный образ лишь постольку, поскольку в его доме тоже присутствовали стены, крыша и обращенные к морю большие окна. Заявил, что дух замысла полностью сохранен. Возразив, что никакого духа не осталось и в помине, Макс послал архитектора куда подальше.

Гектор Пейн с первого взгляда удивил прической: оставшиеся вокруг обширной лысины волосы он не стриг, а связывал в длинный тонкий «хвост». Выслушав предложение, архитектор широко улыбнулся, сказал: «Почему бы и нет, если деньги не проблема?» – и принялся подробно выяснять количество спален и ванных комнат. Пять спален наверху, пояснил Макс, все со смежными ванными. Еще две ванные комнаты внизу. Квартира экономки. Кабинет с прилегающей звуконепроницаемой радиостудией. Приличная удобная кухня, где можно свободно двигаться, – хозяин любит готовить. Бильярдная. Бассейн. Просторная светлая гостиная с видом на море, где не стыдно принимать гостей. Как звучит? Перебрасывая карандаш из руки в руку, Гектор Пейн ответил, что звучит как лучшая на свете музыка. Вечером, по пути домой, купил бутылку дорогого шампанского и розы жене. За ужином сказал, что, если дело выгорит, будет великолепно, и жена улыбнулась. Она занималась журналистикой и в последнее время часто пребывала в дурном расположении духа, но розы любила, как и французское шампанское. Да и самого Гектора тоже.

– Каков Макс Талли в жизни? – спросила жена. – Так же груб, как в эфире?

– Еще грубее. И значительно меньше, чем представляется по голосу. Однако есть в нем нечто…

Жена глубокомысленно кивнула и снова наполнила бокалы. Верхняя пуговица на блузке как-то сама собой расстегнулась.

– Говорят, в постели он просто зверь, – заметила она. – Самый настоящий зверь. Барбара Байерс рассказывала…

– К чертям Барбару Байерс! – усмехнулся Гектор, разгоряченный шампанским и перспективой больших денег. – Сейчас увидишь, кто здесь зверь, женщина!

Он потянулся через стол, жена довольно рассмеялась и руку не оттолкнула.


Следующие несколько месяцев Максу пришлось направлять поток своей безграничной энергии на достижение поставленной цели: воплотить в реальность милые рисунки Гектора Пейна. К счастью, Талли любил хорошую драку и никогда не уставал от преодоления трудностей. Блестя прикрытыми стеклами очков маленькими черными глазками, он набрасывался на каждого нового оппонента своей мечты подобно неутомимому гладиатору, разящему одного противника за другим. Радуясь победам кумира, сочувствуя ироничным отчетам о временных неудачах и редких поражениях, слушатели изо дня в день преданно внимали рассказам о битвах с муниципалитетом, стычках с соседом, спорах с водопроводчиками, пререканиях с электриками, дискуссиях с поставщиками строительных материалов, переговорах с телефонной компанией. И не только внимали, но и звонили в студию, чтобы пожелать стойкости и успеха. Делились увлекательными воспоминаниями о собственных попытках построить беседку, перголу, домашний офис, флигель для бабушки или дорожку, убрать деревья, выкопать погреб или развести кур, вопреки злой воле соседей. Единомышленники пылко осуждали очевидное стремление местных властей пресечь любое яркое, полезное, практичное или интересное начинание в пользу тусклых, а порой и откровенно безобразных, проектов. Доброжелатели давали ценные советы, призывали на помощь Бога и присылали по почте пироги.

Сидя в кухне чистого, опрятного дома, вот уже почти два года принадлежавшего ей одной, Соня Талли пила чай и между выпусками новостей, беседами с гостями, музыкой и прогнозами погоды слушала отчеты бывшего мужа о строительных буднях, больше напоминавших боевые сводки. Когда в эфире звучали голоса восхищенных слушателей, а в ответ раздавался низкий, густой смех Макса, губы ее сжимались в тонкую линию. Вся эта история с новым домом вполне в его духе. Он просто не мог жить без проблем. Почему не купить готовый особняк? Денег у него достаточно. А уж если строить, то почему не так, как нормальные люди? Зачем затевать ненужную суету, создавать лишние проблемы? Почему у Макса все должно быть особенным, из ряда вон выходящим? Можно подумать, будто обычные вещи его недостойны. В душе росла и зрела неприязнь.

Всегда, всегда Макс был таким. Отец предупреждал еще до свадьбы… Да, папа уже тогда все знал и говорил: «Тебе придется крепко держать его, Соня. Потребуется немало сил. Не хочу сказать, что парень совсем плох: сердце у него доброе, – но не забывай, что твоих преимуществ у Макса нет. Вряд ли можно целиком на него положиться».

Бедный папа! Разумеется, он не ошибся. И, несмотря на слова о добром сердце, наверняка попытался бы помешать свадьбе… если бы не ребенок. Но в девятнадцать лет Соня оказалась в положении, так что даже если бы не влюбилась по уши, все равно вышла бы замуж. Об абортах в те дни лишь шептались по углам, а о том, чтобы растить ребенка одной, не могло быть и речи. Позор убил бы мать и помешал карьере отца. Разумеется, отдать Уэнди в чужую семью Соня даже не помышляла.

Она и сама была почти ребенком, не понимала, во что ввязывается. С ума сходила по Максу, который отличался от ее прежних парней и оттого казался чарующе экзотичным. По сравнению с ним остальные выглядели такими… молодыми. Соня вспомнила, как в ресторане «Сирень» он явился на смену прежнему кондитеру, и все вокруг мгновенно изменилось. Она и представить не могла, что работа бывает настолько интересной. Как и прежде, шесть дней в неделю приходила к восьми тридцати, но теперь вместо ворчливого старого Фреда, от которого доброго слова не дождешься, в кухне царствовал божественный Макс: без устали месил тесто; дюжинами лепил торты, пироги, кексы и булочки; в белой футболке парился возле духовки, насвистывая и напевая, поигрывал мускулами; улыбался, поддразнивал и сыпал бесконечными шутками.

Нет, красивым он не был. Соня знала это. Но никто прежде не заставлял ее смеяться с утра и до вечера. Никто не флиртовал, не дарил ощущения собственной женской привлекательности и полной безопасности. Пока Макс находился рядом, не могло случиться ничего плохого. Он в равной степени знал законы и повадки уголовников и полицейских, и оттого Соня увереннее чувствовала себя в мире, оказавшемся более непредсказуемым и опасным, чем представлялось ее родителям. Макс никогда не терялся. Услышав в свой адрес брань, сразу отвечал бранью. А если субботним днем, во время тайной поездки на поезде, в вагоне появлялся пьяный, немедленно наводил порядок.

Когда настала пора познакомить Макса с родственниками и друзьями, Соня подавила смущение и неловкость, убедив себя, что никто не сумел понять любимого так, как она. Вдвоем они чудесно проводили время, и все же Соня намеревалась последовать совету отца и проявить волю. Собиралась с самого начала захватить власть: хотела помочь Максу, помирить его с прошлым, создать для него дом, найти цель, ради которой стоило работать, – совсем как в кино.

Первое время все так и складывалось. Пару лет они жили замечательно. Сняли маленькую квартирку – две комнаты, кухонька и ванная, – и этого вполне хватало. Макс обожал Уэнди: как только отец возвращался с работы, светловолосая кудрявая малышка не отходила от него ни на шаг. И он прекрасно с ней занимался, хотя порой не знал меры: тормошил и подкидывал до тех пор, пока у девочки не начинала кружиться голова. Уэнди любила эти игры. И Макс тоже. Правда, потом Соне приходилось успокаивать дочь, кормить и укладывать спать. Детям необходим режим, но объяснить это Максу оказалось невозможно. Ему вообще ничего нельзя было объяснить.

Например, он так и не понял, что жизнь не могла оставаться такой же, как до рождения Уэнди, – с бесконечными вечеринками, ночными походами из одного паба в другой, беспорядочной едой и прочими безумствами. Не понял, как материнство меняет женщину. После целого дня возни с Уэнди Соня смертельно уставала, а когда наконец поздно вечером добиралась до постели, меньше всего на свете думала о сексе, тем более что дочка спала в кроватке здесь же, у противоположной стены. Но Макс думал лишь об одном: секс, секс, секс и твердил об этом подобно испорченной пластинке, словно на свете не существовало ничего другого. Соня чувствовала себя куском мяса и никак не могла понять, почему он так часто этого хотел. Как правило, мужчины не нуждаются в непрерывном совокуплении – во всяком случае нормальные.

Однажды Соня проснулась среди ночи и обнаружила мужа в гостиной: тот услаждал себя на диване, раскрыв какой-то эротический журнал. Не смогла забыть своего ужаса, страха и растерянности: оказывается, до сих пор она совсем не знала человека, с которым жила, – грязного, безобразного, чужого. Он совсем не любил ее и не дорожил совместной жизнью. Не считался с чувствами жены, не уважал потребностей и желаний. Если чего-то хотел, то просто делал – тайно, не обращая на нее внимания.

Поначалу Макс пытался отшутиться, однако Соня продолжала плакать, и в конце концов он рассердился и закричал:

– Чего ты ожидала? Я не могу жить как чертов монах! По-твоему, лучше снимать шлюх?

Она тоже закричала, назвав его грязным и мерзким, и оттолкнула, едва он попытался прикоснуться. И тогда Макс сорвался. С искаженным бешенством лицом поднял на нее руку, а потом побелел так, что Соня испугалась, хлопнул дверью и ушел. На следующий день явился, и они ни словом не обмолвились о том, что произошло. Вскоре жизнь вошла в норму. Альтернативы все равно не существовало: приходилось думать об Уэнди и родителях, – но вернуть прежние чувства к мужу Соня уже не смогла. Никогда. Через несколько лет Макс оставил попытки наладить отношения с женой и пошел своим путем. Ссорился и даже дрался с хорошими людьми, путался со странными типами, по пятницам вел в пабе глупое, непристойное шоу. Едва дочери исполнилось пять лет, бросил хорошую работу, а все, что нажили вместе, вложил в вечернюю программу на радио. Через пару месяцев Макса передвинули на дневное время – сначала поставили в пару с вульгарной грубиянкой Изой Траби, а потом перевели в амплуа солиста. Известность не заставила себя ждать, а вместе с ней появились женщины. В первую очередь, разумеется, Иза. Всегда Иза. Но и другие тоже. Дюжины, если не сотни женщин. Как только Макс прославился, они вцепились в него мертвой хваткой. Отвратительно и нелепо. Пока работал кондитером, ни одна из этих поклонниц на него даже не смотрела.

Если бы они знали, эти женщины, что значит жить с таким человеком, как Макс. Что ж, пусть попробуют. Очень быстро поймут, что к чему. В том числе и последняя подружка – гламурная штучка Ингрид Файф. Думает, будто поймала ценную добычу. На фотографии улыбается, как кошка, которая наелась сметаны. В интервью признается, что намерена выйти за Макса Талли замуж. Ничего, скоро узнает правду. Сразу, как только тот начнет шляться по ночам, приводить домой пьяных приятелей, смотреть своим хитрым упрямым взглядом и отвергать любые разумные доводы. Да и Макс быстро сообразит, кого потерял. Соня представить не могла, что Ингрид будет стирать носки и гладить рубашки. Или мириться с безумными идеями. А сама она целых двенадцать лет все это делала. Двенадцать лет пыталась создать Максу дом, из которого он просто ушел, словно там не было ничего, кроме пустоты.

Соня ссутулилась, обхватила чашку обеими руками и сжала колени. Боль в животе тянула и крутила. В последнее время, как бы аккуратно она ни питалась, боль не исчезала. Уэнди вернется из школы не скоро. В доме полный порядок. В магазины уже сходила. На окне, между стеклом и жалюзи, зажужжала муха. Соня сидела, неподвижно глядя в пространство, и слушала голос Макса.


Через год после отъезда Мэри и Клайва «Третье желание» обрело завершенный вид – с нависающего над океаном бассейна до витой медной решетки на камине в просторной гостиной и пушистых белых полотенец, аккуратно сложенных в зеркальных шкафах многочисленных ванных комнат. Из того, что построил своими руками бывший хозяин, остались лишь каменные ступени, ведущие с дороги к дому. Теперь крутую лестницу окружали пышные заросли тропических кустарников и аккуратные большие пальмы, привезенные из питомников на грузовиках, с обернутыми мешковиной корнями, и послушно прижившиеся в щедро обогащенной почве.

Макс явился в роскошные владения на закате, за день до собственного сорокалетия. Въехал медленно, бережно ведя «мерседес» по затененной аллее, наслаждаясь шуршанием толстых шин на мелком красном гравии, шепотом бамбука и банановых пальм, спустивших ветки так низко, что листья касались сияющего металла. Остановился перед домом, выключил зажигание и замер, вслушиваясь в шум волн у подножия скалы. Настал час прилива. Макс взял сумку и вышел из машины, решив, что сегодня не надо ставить ее в гараж. Пусть побудет здесь. Дом словно купался в розовом свете – безупречный, нетронутый, девственный – и ждал хозяина.

Ингрид понятия не имела, куда отправился Макс. Если бы узнала, непременно тоже захотела бы поехать, чтобы разделить с ним первую ночь. Поэтому Макс постарался не выдать планов. Глядя из-под полуопущенных век, как эффектная подруга раздевается в своей элегантной спальне, он часто и с удовольствием представлял ее на королевской кровати в «Третьем желании»: вечером – прохладной, гладкой, соблазнительной в черном шелке. Утром – великолепно обнаженной и необузданной, удовлетворенно и лениво смыкающей веки в потоке света, такого же яркого, как ее спутанные волосы. Но все это потом, позднее. А сегодня дом должен принадлежать ему, и больше никому.

Сжимая в руке ключ, Макс поднялся на крыльцо. В теплом морском воздухе запах краски смешался с ароматом гардений.


В «Третьем желании» время текло плавно. Дни измерялись приливами и отливами, месяцы отсчитывались растущей и убывающей луной, годы венчались пышным цветением гардений у порога. Розовая штукатурка сияла в солнечных лучах. Пальмы росли. Бамбук по обе стороны подъездной аллеи энергично выбрасывал побег за побегом. В теплом влажном климате кусты, деревья и лианы буйно росли и цвели. Светлыми вечерами загорелые мужчины и женщины, нежившиеся на палубах белоснежных яхт и круизных лайнеров, замечали на берегу огни и показывали друг другу дом Макса Талли – «Третье желание». Вульгарно. Слишком ярко. Невероятно дорого, стоит целого состояния. Они выстраивались вдоль борта, задирали головы и прищуривались, чтобы лучше разглядеть на террасе знакомую фигуру: обычно Макс в своей фирменной цветастой рубашке стоял, облокотившись на перила, и смотрел на океан.

Иногда рядом появлялась светловолосая девушка. С обожанием глядя на Макса, внимательно слушала его. Было ей лет шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Уэнди Талли, единственный плод долгого союза великолепного Макса с рано увядшей респектабельной женщиной, ставшей его первой женой. Соня Талли умерла от рака, и теперь Уэнди жила во дворце вместе с отцом.

Часто на террасу выходила женщина – высокая, роскошная, со спускавшейся на плечи пышной гривой. Пять с лишним лет волосы оставались золотистыми. Это была Ингрид Талли, вторая жена и мать маленького Дугласа Талли. Она вышла замуж за Макса в тот самый год, когда он окончательно обосновался в «Третьем желании». Светские издания назвали свадьбу событием года. Барбара Байерс, сладкоречивый редактор самого глянцевого из всех глянцевых журналов, лично составила эксклюзивную подборку фотографий. В изящной рамке из кружевных сердец Ингрид являлась задумчивой невестой в воздушной фате и в венке из живых цветов, со скромно опущенным взором. В следующей рамке Ингрид, только что ставшая женой, ослепительно улыбалась, положив ладонь на рукав мужа. Затем Ингрид и Макс целовались.

– Обезьяна целует Грейс Келли, – заметила Барбара. – И все же девушке несказанно повезло. Ничто не мешает ему оставить шлепанцы под моей кроватью. – А поскольку Макс никогда не проявлял ни малейшего интереса, добавила: – И какие деньги!

Семейное счастье продлилось недолго. Через три года Ингрид забрала двухлетнего Дугласа и ушла – или ее выгнали (можете принять любую версию). Барбара Байерс утверждала, что выгнали, а она знала все. С тех пор цвет волос на террасе менялся каждые несколько месяцев, по мере того как рядом с Максом и в его пылких объятиях появлялись все новые и новые красавицы.

Случались и вечеринки. Много вечеринок – шумных многолюдных веселых сборищ, когда из окон «Третьего желания» доносилась громкая музыка. Здесь собирались звезды. Они были друзьями и знакомыми Макса, а также спутниками и спутницами друзей и знакомых. Королевы мыльных опер и девочки из пивных падали в бассейн. Актрисы неопределенного возраста пели возле рояля вместе с продюсерами радио и телевидения. В кухне, пока Макс готовил гостям сырные слойки и сосиски в тесте, безработные комедийные актеры рассказывали анекдоты топ-моделям. На узкой улице возле дома выстраивались шеренги «роллс-ройсов», «ягуаров» и «мерседесов». Впрочем, попадались здесь и более скромные автомобили, потому что звезды, переживающие не лучшие времена, тоже должны как-то перемещаться.

Раздражительный сосед негодовал и жаловался в полицию, однако там мер не принимали. Он собирался продать свой дом и уехать, потому что без Клайва и Мэри жизнь стала невыносимой. Впрочем, Скиннеров сосед тоже недолюбливал: за двадцать лет не перекинулся с ними и десятком слов, – но те хотя бы вели себя тихо. Успешное противостояние намерению Макса возвести между участками каменную стену оказалось пирровой победой. Деревья на границе по-прежнему росли вдоль покосившейся проволочной изгороди. Ворчливому старожилу не пришлось платить за высокий забор, окружавший его землю вместе с землей Макса, однако из-за этого две территории объединились, а сам он оказался в отвратительной близости к чудовищному богачу.

Не так-то просто обвести меня вокруг пальца, думал упрямец, скорчившись перед телевизором, в то время как сквозь тонкие стены в комнату врывалась музыка. Сосед знал, что клоун мечтает купить и его дом, чтобы снести, но он не позволит. Скорее продаст на сторону за пригоршню гвоздей и банку собачьего корма, чем уступит Максу Талли.

Жизнь на скале текла своим чередом: люди с любопытством глазели издалека, читали в журналах сплетни и утром постоянно слушали программу Макса, бесконечно раздувая рейтинги. В итоге рекламное время настолько поднялось в цене, что стало практически недосягаемым. Хозяева радиостанции, включая Ангуса Бердвуда, который к этому времени из работодателя превратился в личного друга, с трудом сохраняли спокойствие во время подписания очередного контракта, когда неизбежно возникали слухи о переходе звезды на телевидение, а сам Макс становился особенно колючим, ироничным и несговорчивым. В конкурирующих компаниях сотрудники сменялись подобно партнерам в кадрили, возмущенно и обиженно покидая студию после нескольких месяцев, а то и лет, работы, чтобы «получить более выгодные условия» или «посвятить больше времени семье».

Жизнь текла естественным образом, а Макс Талли по-прежнему обитал в «Третьем желании» – абсолютно счастливый и самодостаточный. Во всяком случае, так казалось со стороны. А в пятьдесят пять лет тихо, без объявления и суеты женился на молодой художнице Бервин Кайт, которая за три месяца до этого написала его портрет, удостоенный престижного приза Арчибальда.

Бервин Кайт не была высокой, не обладала великолепными формами. Локоны не спадали на плечи пышной золотистой гривой. Миниатюрная, с мальчишеской фигурой, с короткими жесткими черными волосами и живым лицом, она мгновенно замыкалась, если кто-нибудь проявлял излишнюю фамильярность. Уэнди Талли, в свои тридцать лет по-прежнему жившая с отцом, при первом взгляде на новую мачеху поняла, что настала пора проститься с затянувшимся девичеством, и через полгода после свадьбы Макса отправилась к алтарю, чтобы соединиться с солидным добрым инженером Роджером Лейдлоу. Жених был на двадцать лет старше невесты, два года назад овдовел и с благодарностью принял сочувствие и внимание милой мисс Талли. Супруги поселились в фамильном доме семейства Лейдлоу, и Уэнди вступила во взрослую жизнь, посвятив себя исполнению двойной миссии: уничтожению всех следов первой жены Роджера и скорейшему превращению в собственную мать.

Макс не собирался снова жениться. После двух неудачных браков, каждый из которых начался с надежд на счастье, а завершился скукой и разочарованием, он пришел к выводу, что роль любовницы удается женщинам значительно лучше, чем роль жены. Во всяком случае, его женщинам. Макс не избегал непредвзятой оценки собственной персоны, а потому полагал, что в силу происхождения и отличий от большинства знакомых мужчин стать достойным мужем и отцом не способен.

Однако Бервин Кайт тоже оказалась иной – совершенно не похожей ни на одну из женщин, каких ему доводилось близко знать прежде. За несколько недель, проведенных в качестве модели в залитой солнцем неряшливой квартирке-студии, где на окне смиренно засыхала герань, а на захламленном столе в открытом пакете терпеливо кисло молоко, он прошел все стадии влечения – от удивления, интереса и любопытства к восхищению, восторгу и страстной влюбленности.

Постоянно хотелось видеть Бервин. Макс с нетерпением ждал следующего сеанса, в назначенное время взлетал по узкой лестнице, садился в кресло и внезапно цепенел от смущения. Естественная осторожность мгновенно пасовала перед своеобразной темной красотой, энергией, концентрацией на работе, независимостью, сосредоточенной страстью. Он отчаянно желал Бервин, но впервые в своей взрослой жизни робел. Что найдет в нем неистовая, талантливая художница? Легкость в общении, покорявшая женщин, которых он менял часто и небрежно, не подготовила Макса к новым, глубоким отношениям. Как семейная жизнь с Соней, элегантное существование в холодильнике рядом с Ингрид и даже роман с Изой Траби – испытанной, надежной боевой подругой, которую он считал почти идеальной любовницей.

Максу казалось, будто прежде он жил во сне и вдруг проснулся. Выходя на улицу после очередного сеанса, растерянно щурился и подолгу неподвижно сидел в машине, не заводя мотора.

Когда работа над портретом завершилась, повода для новых встреч не нашлось, и Максу пришлось смириться с разлукой. Альтернативы не предвиделось. И все же лицо Бервин в те минуты, когда она стояла перед мольбертом или, скрестив ноги, сидела в плетеном кресле и лист за листом покрывала карандашными набросками – лицо сосредоточенное, замкнутое, отрешенное, – возникало перед глазами, заслоняя действительность.

Макс попытался вернуться к прежнему разгульному существованию, но не получил ничего, кроме скуки и пустоты. Впервые в жизни, а в этот период многое случалось впервые, будущее предстало в виде плоской унылой равнины, без целей, задач и интересов. Прежде обожаемый дом перестал казаться желанным убежищем. Макс бродил из комнаты в комнату, переходил из кабинета в гостиную, подолгу стоял возле окна, засунув руки в карманы и глядя на океан. Когда дочь задавала вопросы относительно жалованья экономке или мелкого ремонта, отвечал невпопад. Поступившие за время его отсутствия телефонные сообщения не слушал, трубку не снимал. Ни Ангусу Бердвуду, ни Изе Траби никак не удавалось связаться с ним.

На работе редакторы удивлялись нехарактерной рассеянности и уступчивости, пытаясь понять, что случилось с несгибаемым Максом: заболел или все-таки устал и перегорел. Однако в эфире ничего не изменилось. Включенный микрофон по-прежнему служил сигналом к вдохновению, а милая сердцу радиослушателей вступительная мелодия программы словно распахивала ворота, сквозь которые он изо дня в день с облегчением попадал в собственное, до предела насыщенное пространство, куда не проникали мысли о суетном внешнем мире.

Неожиданно позвонила Бервин и спросила, не хочет ли Макс прийти и посмотреть законченный портрет. Он подъехал к ее дому, когда день уже клонился к вечеру, в спешке и нервозности запер ключи в автомобиле, выругался и тут же забыл о неприятности.

Бервин встретила гостя возле распахнутой двери студии – с бледным лицом и сжатыми по-монашески, непривычно чистыми руками. Обменялись любезностями. Более озабоченно, чем хотелось бы, Макс осведомился о здоровье: уж очень слабой она выглядела. Бервин засмеялась и ответила, что скорее всего просто нервничает. Вероятно, работа ему не понравится. Он не придал значения обстоятельству, что его мнение вообще имело какое-то значение. Бервин показала на мольберт в дальнем конце комнаты. Макс пробормотал что-то невнятное и стал смотреть.

Он ничего не понимал в живописи, а позировать для портрета согласился лишь потому, что попросила сама Бервин Кайт, которую представили как подающую большие надежды художницу, а несколько человек даже назвали гением. Внимание польстило и заинтересовало. Несколько недель Макс наблюдал за девушкой, поначалу исполняя просьбу не смотреть на незаконченный портрет, а затем сосредоточившись на ее собственном образе и почти забыв о конечном результате. В итоге он понятия не имел, какого результата следует ожидать.

Первой реакцией стал шок от встречи с самим собой в новом, трансформированном облике. Разумеется, Макс часто фотографировался и давно привык к собственному образу, представленному миру в двух измерениях, – но сейчас перед ним оказалось произведение иного порядка, обладавшее недоступной фотокамере мощью воздействия. Он смотрел не отрываясь, не находя сил хотя бы на мгновение отвести взгляд. На портрете Макс Талли сидел на стуле, наклонившись и положив руки на колени. Брюки задрались, обнажив сползшие носки, а цветастая рубашка неаккуратно сбилась. Бервин изобразила его с устремленным вдаль взглядом, с губами, искривленными ироничной усмешкой, вместо обычной широкой улыбки. Она безошибочно уловила характер: это лицо Макс миллион раз встречал в зеркале. Портрет получился очень похожим и убедительным: сомневаться не приходилось, – но что же в нем так… тревожило?

Вглядываясь в растянутый на подрамнике холст, Макс постепенно начал понимать, что дело не только в абсолютном внешнем сходстве. В работе присутствовало глубокое знание. Художница уловила нечто такое, в чем он не признался бы даже самому себе, а тем более другим людям, и показала миру истинного Макса Талли. Истинный Макс Талли сидел в центре большого полотна, заполненного приглушенным светом. Нетерпеливо подавшись вперед на краешке неустойчивого стула, в кричаще яркой рубашке, с блестящими за стеклами очков глазами, он готовился дерзко встретить любой вызов судьбы. Фигуру переполняла энергия. Герой портрета выглядел эксцентричным. Комичным. Независимым. Мужественным. Безжалостным. Необычайно замкнутым. Бесконечно одиноким.

Горло и грудь сжались от невыносимо острой, парализующей боли. К глазам подступили горячие слезы. Макс стоял, моргая, почти не дыша, пораженный увиденным. Попытался обуздать чувства, но не смог и отвернулся, чтобы скрыть слабость. Волнами накатывала жалость к человеку на портрете, а особенно к мальчику, которым этот человек когда-то был и остался в душе. Внезапно на руку легла теплая ладонь, раздался взволнованный, участливый голос:

– Макс, Макс, не надо! Все в порядке, все хорошо.

Он замер, сгорая от унижения.

– Все в порядке, – повторила Бервин и замолчала, словно задохнувшись. – Пожалуйста, Макс…

Наконец он повернулся и увидел, что она тоже плачет и по-детски вытирает слезы рукой. Бервин не смутилась, не пришла в ужас, не осудила холодно и строго, как Макс предполагал. Нет, девочка заплакала: нос распух и покраснел, губы задрожали в попытке улыбнуться, одна рука сжала его руку, а другая поднялась к залитому слезами лицу.

– Не плачьте, – беспомощно промолвил Макс, хотя сам продолжал постыдно всхлипывать. Он провел пальцами по ее щеке и ощутил теплую живую влагу. – Господи, Бервин! Неужели один из нас настолько плох? Что вы со мной делаете?

Она рассмеялась, отошла и вернулась с пачкой салфеток. Оба вытерли глаза. Выпили по чашке чаю с бренди. Легли в постель.

Макс проснулся среди ночи, полный дурных предчувствий. Он повел себя по-идиотски. В полутьме рядом лежала Бервин. На белой подушке чернели короткие волосы, лицо оставалось в тени. Она казалась очень красивой и невероятно молодой. Макс ощутил во рту горечь. Он отчаянно желал Бервин и в то же время боялся. Она пожалела его. Почувствовала себя виноватой. И, чтобы успокоить, отдала собственное тело. Макс начал осторожно передвигаться к краю постели, намереваясь встать и уйти, пока Бервин не проснулась, чтобы не встретиться с ней взглядом и не увидеть неловкости, подтверждающей худшие опасения.

Бервин шевельнулась, открыла глаза и сонно заморгала. Положила ему ладонь на грудь, прижалась к нему всем телом.

– Макс, не уходи, – пробормотала она, снова закрывая глаза. – Еще рано, спешить некуда. Останься со мной.

Ощутив, что он успокоился и расслабился, Бервин удовлетворенно вздохнула, уткнулась лбом ему в плечо и уснула. И Макс остался. На рассвете Бервин снова проснулась и, ничуть не смущаясь, попросила его еще раз подарить ей то, что он дарил днем и вечером. Потом Макс принял душ в крошечной ванной, позавтракал. Оставался до тех пор, пока не сообразил, что если немедленно не покинет студию, то «Утро Макса Талли» впервые за двадцать лет выйдет в эфир без Макса Талли. Вспомнил, что запер ключи в машине. Рассмеялся, попросил проволочную вешалку-плечики и с ее помощью открыл замок. Наконец-то поехал на работу. Завернув за угол, начал скучать, а в здание радиокомпании ворвался за три минуты до начала программы, насвистывая и думая не о том, что будет говорить в прямом эфире, а представляя, какую роскошную студию создаст для Бервин, объединив вторую и третью спальни в «Третьем желании».

Уговаривать возлюбленную пришлось долго. Необузданная и на все готовая в постели, Бервин становилась упрямой и колючей, стоило ему заговорить о совместной жизни и браке. Зачем что-либо менять? Она не создана для семьи и скорее всего сделает его несчастным. Возможно, и он сделает ее несчастной. В любом случае ничего хорошего не получится.

Но Макса не устраивали встречи в маленькой захламленной квартирке и безудержные уикенды в «Третьем желании». Он хотел постоянно видеть любимую рядом, в своем доме. Мечтал, чтобы мощная творческая энергия, сразившая его, продолжалась и развивалась в том прекрасном мирном пространстве, которое он специально обустроил. Мечтал о женитьбе, о том, чтобы Бервин принадлежала только ему. Хотел оставаться рядом в любое время дня и ночи и думать с восторгом: «Это моя жена».

Бервин сдалась внезапно – в тот вечер, когда узнала, что портрет удостоен приза Арчибальда. Вероятно, подумала, что нахлынувшая в минуту успеха уверенность в себе закалит, придаст силы и защитит от того посягательства на независимость, которое она ощущала в любимом мужчине. Или вспомнила первый день в студии, решив, что одинокий, отчаявшийся, беспомощный мальчик, спрятанный под панцирем сильного, блестящего, ироничного, мужественного человека, сможет выбраться на свободу и обрести счастье рядом с чуткой, понимающей подругой.

Разумеется, Бервин ошиблась. Довольно скоро, по мере того как стены залитых светом комнат «Третьего желания» заполнялись ее картинами, тайком купленными Максом в галереях и на выставках и с триумфом привезенными домой, она поняла, что перестала быть художником. Растворилась в жизни Макса, утонув в его внимании. Личность любимого мужчины оказалась слишком властной. Панцирь больше никогда не раскалывался. А вот ее защитные силы слабели и таяли с каждым днем, оставляя безоружной перед любой болью или обидой, которую мог причинить господин. Нет, Макс не давал повода для опасений, во всяком случае сознательно. Бервин не сомневалась в его любви, граничившей с обожанием и преклонением. Он осыпал ее подарками, ограждал от всех тревог, опасностей и даже раздражения. Отдавал все, кроме того, в чем она особенно нуждалась – самого себя, – одновременно вытягивая из нее творческую сущность. Великолепная студия на втором этаже с кондиционером и роскошью, о которой художники лишь мечтают, начала угнетать. Клиенты, чьи портреты писала Бервин – а после престижного приза заказы текли рекой, – впадали в транс от окружающего богатства, а когда приходили в себя, то говорили только о Максе. Бервин понимала почему. Дом был наполнен яркой личностью хозяина.

Однажды днем, года через два после свадьбы, она сидела в гостиной «Третьего желания» и ждала, когда Макс вернется с работы. Написанный ею портрет висел над камином. За окном млел очередной жаркий день. Внизу, у подножия скалы, плескались волны. В саду шелестели пальмы. Бервин прислушивалась в ожидании шуршания шин, чтобы снова стать настоящей. Вместе с этой мыслью в воображении возник яркий образ: вот она сидит, утонув в огромном кожаном диване, – маленькая, в клетчатой рубашке, с коротко остриженными черными волосами – и смотрит на портрет. Застывшая неподвижно, отрешенная и безвольная. Ничего не делает, лишь прислушивается и ждет.

Бервин встала, поднялась в свою комнату, собрала кое-какую одежду, положила в сумку альбом для набросков, нацарапала записку и сбежала. Села в машину и уехала, хотя в дороге плакала так отчаянно, что почти ничего не видела. Возвращаясь домой, Макс встретил ее на узкой улице и едва не зацепил; хорошо, что успел резко вывернуть руль «мерседеса».

– Кажется, женушка сошла с ума, – с нежной укоризной произнес он вслух, останавливаясь возле своего дворца. – Ничего, как только вернется, объясню, что к чему.

Однако Бервин больше не вернулась. Купила в Голубых горах маленький домик, чтобы приезжать в Сидней лишь раз или два в месяц. Помимо портретов занялась пейзажами. Картины хорошо продавались. Примерно через полгода, появляясь в городе, начала встречаться с Максом за ленчем или обедом, но не вернулась ни в «Третье желание», ни к нему. Через пять лет получила второй приз Арчибальда за поразительный портрет загадочного Гарриета Дила – слепоглухого поэта. Картину приобрела Национальная галерея, положив начало коллекции произведений Бервин Кайт.