Фридрих Герштекер
Сыщик

I. В багажном вагоне

В июле 1852 года скорый поезд из Касселя прибыл на станцию Гунтерсгаузен и нашел здесь такое огромное количество пассажиров, желавших куда-то ехать, что даже кондуктора растерялись и не знали, куда девать их. Нисколько дней стояла дурная погода, мешавшая предпринимать поездки, и потому в первый же теплый солнечный день все поезда оказались переполненными.

Как бы то ни было – в тесноте, да не в обиде – пассажиры были кое-как размещены и распиханы по вагонам. К великому огорчению дам с бесчисленными картонками и дорожными мешками – в вагоны не только третьего, но даже и второго и первого классов было втиснуто всё, что могло в них поместиться.

Благодаря подобным же историям, происходившим на предшествовавших станциях, скорый поезд опоздал на полчаса. Всё было готово к его дальнейшему отходу, как к станции подкатил легкий экипаж. Из него вышел господин с кожаным саквояжем в руке и стал приближаться к поезду.

– Опоздали!.. – крикнул ему обер-кондуктор и дал пронзительный длинный свисток. – Ни в одном вагоне нет ни одного места!..

Прибывший господин, очевидно, уже не новичок в путешествиях, окинул быстрым и внимательным взглядом длинный ряд вагонов, обревизовал все окна и заметил, что дверь багажного вагона была ещё полуоткрыта.

– В таком случае до ближайшей станции я займу квартиру между сундуками, – усмехнулся он и, не ожидая согласия кондуктора, вскочил на подножку и затем вошел в багажный вагон со словами: – При таком наплыве публики каждый о себе заботится сам.

– Нельзя, запрещено, – сказал ему багажный кондуктор.

Но пассажир знал, на каком языке нужно было говорить здесь, тотчас же сунул в руку кондуктора монету и прибавил:

– У меня с собою очень недурные сигары, и так как я еду не далеко, то вы мне разрешите побыть с вами в компании какую-нибудь четверть часа.

– У вас, стало быть, уже есть билет? – спросил кондуктор, ощущая в руке довольно крупную серебряную монету.

– Нет еще: я – прямо из экипажа в вагон. Билет я куплю на ближайшей следующей станции.

– Садитесь в таком случае на сундук, – предложил багажный кондуктор.

Пассажир между тем вынул пачку с сигарами и протянул ее своему спутнику.

– Покорнейше благодарю.

Знакомство было завязано, поезд тронулся, и пассажир, в ожидании лучшего места, устроился недурно.

Сигара творит чудеса и те лица, которые не делают из неё надлежащего употребления, всегда остаются в проигрыше.

С помощью сигары можно быстро и завязать разговор, попросив у спутника огня. Если он расположен к разговору, то протянет вам свою сигару, чтобы вы могли закурить; если же нет, то он протянет спички. Вы закуриваете, бросаете спичку и говорите, что вы очень одолжены.

Предлагая сигару, я сразу завоевываю сердца людей. Человек же некурящий должен истратить за это завоевание не менее пяти или десяти грошей.

Заговорил и багажный кондуктор – сигара оказалась очень недурною – и заговорил о том, что было ему ближе всего, т. е. о вечной возне с багажом. Такая возня, что и жизни не рад. Публика теперь всё едет на воды. И он по три раза в неделю ездит на воды, но никогда не был на них и рад, если ему удастся утром помыться как следует; а уж о настоящей бане и говорить нечего В своём багажном вагоне он – всё равно, что улитка в своей раковине. Разница только в том, что улитке не приходится беспрестанно нагружать и выгружать сундуки и дамские картонки.

– К этому, изволите ли видеть, так привыкаешь, – добавил он, – что когда ночуешь не на вокзале, а дома, на своей собственной кровати, то даже во сне – чуть заслышишь свисток проклятого локомотива – начинаешь швыряться по комнате подушками и одеялом: спросонья кажется, будто подошли к станции и надо выгружать. Одно слово – собачья жизнь.

Снова раздался свисток паровоза. Маленькая станция. Исчезли три сундука и на их место явились один новый сундук, два чемодана и ящик. Но пассажиру приходилось сидеть без билета, потому что остановка была чересчур коротка.

– Я удивляюсь, – заговорил пассажир, – как это вы можете упомнить, что нужно выгрузить, а что оставить в вагоне. Разве не бывает ошибок?

– Случаются, но редко, – ответил багажный, зажигая потухшую сигару, – всё дело в привычке. Впрочем, сегодня в суматохе я чуть было не выбросил в Гунтерсгаузене того сундука, на котором вы теперь сидите. По счастью, его хозяин заметил во время и чуть было не выкинул целой истории! Однако, слава Богу, все обошлось благополучно, и сундук втащили обратно. Если багажный как-нибудь нечаянно недосмотрит, то телеграф всё поправит.

Пассажир во время этого рассказа невольно обратил внимание на сундук, на котором сидел, поднялся и прочел на его крышке маленькую медную дощечку. На ней было написано только два слова: «Граф Корников».

– Каков из себя господин, которому принадлежит этот сундук? – спросил он.

– Маленький, тщедушный человечек с черными усами и в голубых очках.

– А куда идет сундук?

– Во Франкфурт. А я то в суматохе подумал, что – в Кассель. Подумал потому, что вчера возил его багажом в Кассель.

Снова свисток локомотива. Пока багажный кондуктор занимался своей выгрузкой и нагрузкой, пассажир внимательно осмотрел медную дощечку, но не сказал ни слова. Поезд подошел к станции Трейза, и здесь он должен был выйти, чтобы приобрести билет. Здесь сошло много пассажиров и мест освободилось достаточно.

– Куда едете?

– Во Франкфурт.

– Пожалуйте в передний вагон.

Пассажир прошел вдоль вагонов и заглянул в несколько купе. В одном из них сидели господин и дама. Господин был в синих очках. Пассажир вошел к ним в купе, поклонился и уселся в углу.

Господину в синих очках это, по-видимому, не понравилось. Он стал смотреть в окно с таким видом, как будто хотел позвать кондуктора и затем бросил пытливый взгляд на нового пассажира. Но тот, не обратив внимания, положил свои вещи на сетку и сел поудобнее.

– Ваш билет…

– Извольте.

– Но у вас – билет первого класса.

– В первом классе едут несколько дам и курить нельзя. А так как я увидел, что здесь господин курит, то и занял место здесь. Надеюсь, дама, сидящая здесь, разрешит мне закурить сигару.

Последние слова, наполовину обращенные к даме, не произвели никакого впечатления и не вызвали перемены на её лице. Она, видимо, не понимала языка.

Кондуктор пробил билет, и пассажиры остались одни. Тогда незнакомец прибег к своему приему: вынул из кармана пачку с сигарами, достал одну и обратился с речью к господину:

– Мне показалось, что дама не поняла моего вопроса. Разрешает ли она закурить в её присутствии?

– Вы говорите по английски? – ответил господин вопросом на английском языке. – Я не понимаю по-немецки.

– К сожалению, не говорю, – ответил незнакомец по немецки и пожал плечами. Разговор при таких условиях завязаться не мог, но жест был так ясен, что господин в синих очках протянул своему спутнику, появление которого сначала вызвало неудовольствие, свою горящую сигару. Тот взял ее, закурил и возвратил с благодарностью.

Дама сидела вполуоборот и смотрела в окно. Незнакомец невольно бросил на нее взгляд и должен был сознаться, что во всю свою жизнь он очень редко встречал такое красивое личико, такие правильные черты и такой неподдельный цвет кожи. Как она – эта девушка или дама должна быть хороша, когда она улыбнется; теперь же на лице её были написаны твердость и гордость и, может быть, досада на то, что в купе вторгся посторонний. Её сжатыя губки выражали недовольство и какую-то жесткость, – что к ней очень не шло.

Господин в синих очках и дама перекинулись коротким разговором, на который пассажир, казалось, не обратил никакого внимания. Он вынул из кармана путеводитель и стал перелистывать его. Дама, не отрывая своего взгляда от расстилавшегося перед нею ландшафта, спросила по-английски:

– Кто этот незнакомый господин?

– Не знаю, – ответил её спутник; – но его присутствие не должно нас стеснять: он не понимает по-английски.

– Но он смахивает на англичанина.

– Сомневаюсь, – засмеялся господин в очках. – Его платье – совсем не английского покроя, чемодан – немецкий и путеводитель – тоже.

– Он мне неприятен. Нам следовало бы ехать в первом классе.

– Это, душа моя, не спасло бы нас от его присутствия. У него тоже билет первого класса, и он поместился здесь только потому, что видел, что я курю.

– Ах, это твое курение!..

Разговор прервался и господин в синих очках бросил ещё раз испытующий взгляд на соседа, который не обращал ни на что внимания и был весь целиком погружен в свою сигару и книгу. По временам господин в очках поглядывал в обе стороны на мелькавшие пейзажи и, будто мимоходом, скользил взглядом по незнакомцу.

Господин в очках обладал красивой и стройной фигурой, был изящно и даже чересчур заботливо одет, как человек, который старается придать себе вид важной особы. Руки его действительно заключали в себе что-то аристократическое: они были белы и нежны. Во время разговора он показывал два ряда безукоризненно белых зубов. Волосы его были темны и слегка вились, но усы были совсем черные, как будто накрашенные. Глаза трудно было рассмотреть за синими стеклами очков. Несмотря на то, что говорил он, как казалось, только по-английски, его одежда была сшита по французской моде. Но молодая дама по дорожному костюму, по украшениям и по чертам лица резко напоминала англичанку. Её спутника можно было скорее принять за француза, нежели за сына Альбиона.

Довольно много станций они проехали, занимая купе только втроем. Дама устала и стала дремать – насколько это допускала качка вагона. Но в Гиссене оказался новый прилив пассажиров и в купе вошли ещё господин и дама – оба англичане. Дама, не взирая на свой довольно приличный возраст, была в длинных, завитых в виде стружек локонах, спускавшихся почти до пояса; господин – в широкополой войлочной черной шляпе, с маленькими, тощенькими усиками и с сигарою во рту, служащей воспоминанием о путешествии по материку, – воспоминанием, которое тотчас же исчезнет, как только владелец её снова ступит на родную землю.

Мужчины обменялись между собою холодно-вежливыми поклонами, но дамы, казалось, с первого же взгляда узнали друг в друге единоплеменниц и новая пассажирка, едва успев занять свое место, тотчас же начала оживленный разговор со своею молодой соседкой, которая очень этому обрадовалась, так как её супруг или просто спутник не очень баловал ее беседой.

Англичане на материке – разве этого мало для того, чтобы завязался разговор? Разве их не объединяют общие страдания и бедствия? Разве они не одинаково натерпелись горя от хозяев гостиниц, кёльнеров, извозчиков, носильщиков и проводников? И разве истый англичанин может на материке обойтись без проводника, так как он здесь говорит исключительно только на одном своем родном языке? – Из сотни может, пожалуй, только один.

Разговор – после обмена вопросов: куда и откуда, – стал вращаться около этих предметов и господин в широкополой шляпе скоро принял в нем живое участие.

Он со своею супругою, само собою разумеется, – из Лондона, назначил на поездку четыре недели; две недели уже использованы, И остающиеся две должны быть употреблены точно таким же образом, т. е. на остановки в более или менее значительных городах Германии, на то, чтобы злиться на хозяев гостиниц в частности и на весь немецкий народ в общем и чтобы затем вернуться домой с гордым сознанием, что на свете существует только одна Англия.

Молодая дама – по её рассказу – ехала с мужем из Ганновера, где они прожили целый год у друзей. Теперь они решили провести месяц во Франкфурте или, быть может, на соседних водах для того, чтобы поправить здоровье, пошатнувшееся от долгого пребывания в сыром климате.

– А где вы будете жить во Франкфурте?

Они ещё и сами не знали этого – господин в широкополой шляпе остановился было на гостинице «Город Гулль», как на очень дешевой и особенно рекомендуемой. Во всяком случае, не мешало бы наперед справиться о ценах за содержание и помещение – как он это делал всегда в случаях сомнения, – потому что немецким хозяевам класть в рот пальца нельзя.

Обе пары согласились поэтому переночевать в «Городе Гулле» и есть вместе – «потому что это обойдется дешевле». Завтра можно будет взять общего проводника, – чем сократится половина расходов, – завтрашний же день будет весь целиком занят, потому что – как гласит путеводитель – во Франкфурте много достопримечательностей и их нужно будет осмотреть непременно все без исключения, чтобы поездка не пропала даром.

Господин в синих очках принимал участия в разговоре мало. Он, по-видимому, не находил в этом особенного удовольствия. И на решение остановиться вместе в «Городе Гулле» он ответил двусмысленно, тогда как молодая дама согласилась тотчас же. Затем он откинулся в свой угол и заснул – по крайней мере он не шевелился, а синие очки не позволяли видеть, закрыты ли у него глаза.

Между тем стемнело. Остальная компания тоже устала и установившаяся тишина была нарушена только на предпоследней станции, когда кондуктор стал отбирать билеты до Франкфурта.

Господин в синих очках, казалось, спал на самом деле. Когда кондуктор, появившийся в окне, осторожно потрогал его за плечо, он, как будто испуганный, привскочил, дико осмотрелся кругом, как человек, не понимающей спросонья, зачем его потревожили, и уже после этого начал искать билет в жилетном кармане.

При этом из кармана на пол выпал клочок белой бумаги и незнакомец, сидевший прямо против господина в очках, наступил на этот клочок ногою. Затем опять наступила тишина. Господин в очках откинулся снова в свой угол, а его визави, вынул из кармана платок, уронил, будто нечаянно и поднял вместе с ним бумажку. Это была багажная квитанция.

Скоро поезд, после продолжительного свистка, остановился у платформы станции «Франкфурт». Незнакомец с маленьким чемоданчиком вышел из купе первым и поспешил к багажному вагону. Вероятно им руководили недобрые намерения, потому что время, которое протекло, пока на свет появился сундук с замеченной им ранее медной дощечкой, показалось ему вечностью и пока владелец этого сундука узнал в нем свой багаж. Но напрасно он искал во всех карманах квитанцию и напрасно клялся на языках немецком, английском и французском: – служащие без квитанции сундука не отдавали.

Незнакомец отошел немного назад, стал в тени столба – и при этом сделал открытие, что господин в синих очках прекрасно говорит не только по-немецки, но и по-французски. Он на обоих этих языках просил вскрыть его сундук и убедиться таким путем что хозяин его – он.

Наконец, появился на сцену начальник станции и предложил ему обождать до тех пор, пока не будет разобран весь остальной багаж. Если после этого его ключ подойдет к замку, то ему выдадут сундук.

Господин в очках сначала очень нетерпеливо объяснял, что ему с ближайшим поездом надобно ехать дальше, в Майнц, но начальник станции резонно заметил ему, что в таком случае следовало бы получше беречь квитанцию и что на Майнц он все равно не поспел бы, потому что скорый опоздал на полчаса, а майнцский ушел за четверть часа до его прибытия. Ему не оставалось, таким образом, иного выхода, как последовать преподанному совету. Он выждал, когда сундук действительно остался одиноким, доказал с помощью ключа свои права на него и только после всего этого получил и велел снести – один большой сундук и другой поменьше – на открытые дрожки извозчика, заранее нанятого дамою.

Тотчас же за извозчиком поехали следом крытые дрожки без багажа. К этому времени экипажи от гостиниц и даже омнибусы уже разъехались и извозчик, по требованию путешественников стал держать путь не в «Город Гулль», а в «Отель Метлейн».

Вторые дрожки следовали за первыми в двадцати шагах и остановились в некотором отдалении, когда первые подъехали к дверям отеля. Путешественник с маленьким ручным чемоданом вышел из своего экипажа, заплатил кучеру, велел ему ждать и пошел пешком в дверь того же самого отеля.

Там он положил свой крохотный багаж в отведённой ему комнате, прошёл в столовую, велел подать себе поесть, а сам вышел из гостиницы и поехал на телеграф, откуда послал следующую депешу:

«Господину Бартону. Отель Унион, Ганновер».

«Проживал ли граф Корников в Ганновере целый год? Пересмотрите списки приезжих. Спешите сюда как можно скорее. Если я уеду, найдёте в гостинице письмо.

И.»

Затем он вернулся в отель и принялся за заказанный кёльнеру ужин.

Общая столовая была пуста; за одним только столом сидели четверо подвыпивших мужчин, один из которых, празднуя день своего рождения, требовал заплетающимся языком ещё бутылку шипучего рейнвейна. На приезжего они не обратили никакого внимания.

Приезжий ел бифштекс, пил поданное вино и спокойно ждал, пока кёльнер принесет ему книгу для записи приезжающих. В ней он расписался В. Галлингером из Бреславля, путешествующим по своим частным делам, и затем стал перелистывать ее.

Как раз над его фамилией стояли имена его недавних спутников: «Граф Корников с супругою из Петербурга проездом из Ганновера во Франкфурт».

Рукою кёльнера были рядом отмечены номера 6 и 7-й.

– Прикажите вас завтра рано будить? – спросил портье, когда он окончил свою бутылку и, выкурив сигару, собирался идти ко сну.

– Когда отходит первый поезд?

– Куда?

– В Майнц или Висбаден.

– В шесть часов.

– А много на этот поезд пассажиров у вас?

– О, да, – ответил портье, указывая на пометки на доске с именами, – номер 5, номер 17 и номер 37 приказали себя разбудить. Прикажете и вас разбудить заодно?

– Право, не знаю. Сегодня я что-то с вечера устал. Вероятно я уеду со вторым поездом.

– Слушаю-с… Кёльнер, свечу в 8-й номер. Спокойной ночи.

Приезжий поднялся в свою комнату и, проходя мимо № 7-го, увидел выставленные для чистки пару мужских сапог и пару кожаных женских ботинок. В отеле уже все спали; было уже довольно поздно, да к тому же и поезд опоздал. Галлингер пошёл отыскивать свою комнату.

II. Союзники

Наутро путешественник? расписавшийся Галлингером, не смотря на то, что его никто не будил, проснулся рано утром бодрый и свежий. Когда пробило восемь часов, мужские сапоги и дамские ботинки всё ещё стояли снаружи у двери номера 7 и лишь около девяти часов тамошние жильцы проснулись, а в половине десятого им был подан кофе. Около полудня из номера вышел господин, но один. Дама осталась в номере. Кёльнер рассказал, что дама не особенно здорова и хочет сегодня отдохнуть. Он не осмелился войти в номер и кофе был подан горничной. Вероятно, дама ещё лежала в постели.

Так прошел день. Приезжий точно также не выходил и всё писал в своей комнате, но послал со слугою на почту всего только одно письмо, адресованное «Господам Бартону и Бартону, в Лондон, Флитстрит, № 12». Дело в том, что он, по-видимому, весьма интересовался своими соседями: когда вернулся домой господин из 7-го номера, он поставил стул к смежным дверям и с удивительным терпением слушал в течении целого часа происходивший там разговор. Но труды его пропали даром. Слова, которые произносились громко, были самого невинного и безразличного характера, а остальных он почти не понимал.

Обедал он за табльдотом, но жильцов из номера шестого или седьмого видно не было. Дама, очевидно, ещё не оправилась от дороги и оба они обедали в своей комнате.

Тотчас же после обеда он встретил «графа Корникова» на лестнице и этот последний посмотрел на него несколько удивленным взглядом через свои синие очки. Приезжий притворился совершенно равнодушным, не обратив на него никакого внимания и сделав вид, будто вовсе не узнал его.

День прошел, но ни один из путешественников не выказывал поползновения уехать из Франкфурта. Обер-кёльнер, с которым Галлингер беседовал о «красивой, как картинка, молодой женщине», не мог дать никаких сведений. К вечеру, перед приходом скорого поезда Галлингер отправился на вокзал кого-то встретить. Ждать пришлось не долго. Ожидаемый увидел его из окна купе, быстро подошел и окликнул:

– Гамильтон! Ну, что новенького?

– Мне кажется, что я напал на верный след, г. Бартон, – ответил он, почтительно приподнимая шляпу. – Где же ваш багаж?

– Со мною нет никакого багажа, кроме этого чемоданчика.

– Тем лучше. Отправляясь на охоту, не следует отягощать себя излишним грузом. Пойдемте. Извозчик готов.

– Не лучше ли нам пройтись пешком?

– Далеко будет идти; к тому же и ехать будет безопаснее.

– Что же вы открыли? – спросил молодой англичанин, когда они уселись на дрожки.

Разговор велся на английском языке.

– Я вам сообщу это в коротких словах, – ответил мнимый немец. – Совершенно случайно мне пришлось проехать две станции в багажном вагоне и я там нашел сундук с надписью на медной дощечке: «Граф Корников».

– И вы думаете, что это и есть каналья Корник?

– По одному только имени я, пожалуй, не догадался бы, – продолжал Гамильтон, но французское слово «Comte» (граф) было вырезано много позднее самого имени. Гравёр не сделал бы его на таком небольшом пространстве, вырезывая одновременно с именем. Точно также видно, что и «ов» добавлено позже.

– А приметы владельца сундука совпадают?

– И да, и нет. Фигура похожа, но нет тёмно-русой бороды.

– Он мог побриться.

– Очень возможно. Но у него совсем черные усы и, кроме того, он носит синие очки.

– Усы вероятно выкрашены.

– Это подозреваю и я. Дама – с ним.

– Фрейлейн Фалло?

– Само собою разумеется, под именем графини Корниковой, – если только это те, кого мы ищем. Вы его хорошо знаете?

– Как родного брата, Он семь лет служил в доме моего отца и два последних года был главным кассиром и тут-то – не знаю, что побудило его, – он и совершил эту знаменательную кражу из кассы.

– Вероятно его побудила эта молодая дама, – сказал Гамильтон, – о которой я слышал много недурных вещей. Её настоящее имя – Люси Фалло, она – дочь портного в Лондоне, но её родители оба уже на том свете. Это были самые заурядные люди. Молодая девушка благодаря своему приличному поведению и тому, что была несколько образована, провела два года в путешествиях с одной знатной семьей, а потом там и сям выучилась музыке. Благодаря всему этому, она попала в дом леди Клив, которая обвиняет ее в краже драгоценностей.

– Которые, пожалуй, и лежат в её сундуке, – спросил Бартон?

– Я чуть-чуть было не подцепил обоих этих сундуков, – улыбнулся про себя Гамильтон, – но не решился рискнуть на это, не удостоверившись сперва в её личности. Вы знаете эту даму в лицо?

– Нет. Я её никогда не видел, – отвечал Бартон.

– И ничего также не слышали о пребывании графа Корникова в Ганновере?

– Ровным счётом ничего. Никто ничего не мог сообщить о нём и его имени нет ни в одной книге для приезжающих. Он мог быть там только проездом и вы вероятно напали на настоящий след. Во всяком случае мы должны будем обратиться к содействию полиции.

– Это уже все сделано, – воскликнул Гамильтон. – Приказ об аресте этой парочки – уже у меня в кармане и молодчик со своей дульцинеей не ускользнет из моих рук, если только вы мне дадите доказательство, что это – именно они и есть.

– Ни за что в жизни не поверил бы я, – сказал мистер Бартон, – что вы так скоро нападете на след этого обманщика. Все идет, как нельзя лучше. Кстати: сами то вы эту даму видели?

– Я ехал с ними в одном купе, – засмеялся Гамильтон, – и они наверно ни капельки не подозревали, что рядом с ними сидит агент сыскной полиции. Теперь, я думаю, мы уже не расстанемся и долго будем ездить вместе… Вот мы и дома. Теперь нам нужно похлопотать о том, чтобы наши пташки как-нибудь не упорхнули от нас завтра ранним утром. Хотите сейчас же занять вашу комнату?

– Мне нужно сначала поесть. Я умираю от голода.

– Прекрасно. Пойдемте в таком случае в столовую: в этот час она всегда бывает пуста.

Они повернули направо, чтобы войти в залу. Но лишь только Гамильтом положил руку на ручку двери, как дверь отворилась и из неё вышел граф Корников. Окинув обоих быстрым взглядом, он медленно вышел в переднюю и оттуда на лестницу.

– Это – он, – прошептал Гамильтон своему спутнику. – Только бы он вас не узнал!

Бартон невольно повернул голову вслед уходившему, но увидел только, как его тощая фигура исчезла за углом, даже ни разу не обернувшись.

– Я не уверен, – сказал Бартон. – Момент был слишком короток и он выдал бы себя каким-нибудь невольным движением испуга или удивления. В этом костюме, в синих очках и с черными усами он так мало напоминает Корника, что мне не пришло бы и в голову заподозрить его. Если только вы не заблуждаетесь… В этом деле мы пропустили даром много времени.

– Скажите, по крайней мере: разве это не его фигура?

– Фигура – безусловно его, – подтвердил Бартон, – но я его знал в лицо, – а без подготовки, как вот теперь – и при такой быстроте узнать его трудно. В котором часу завтра отходит первый утренний поезд?

– Первый – в шесть утра.

– В таком случае в нашем распоряжении ещё целый день, – сказал Бартон. – В крайнем случае можно будет задержать его силою. Не лучше ли будет, если мы поедим в нашей комнате?

– Теперь он уже вниз не сойдет, – сказал Гамильтон. – Во всяком случае, вы сядьте спиною к двери и если он ещё раз войдет в залу, то я постараюсь проследить за выражением его лица.

Гамильтон оказался прав. Граф Корников более не появлялся. Окончив ужин, они поднялись этажом выше комнаты Гамильтона и вошили вместе в номер Бартона, чтобы переговорить наедине ещё кое о чём.

Бартон по совету Гамильтона, поданному ещё раньше, записался в книгу для приезжающих под французским именем, ради предосторожности. В свою очередь и сыщик спустился перед отходом ко сну к доске швейцара, чтобы узнать, не приказали ли номера 6-й и 7-й разбудить себя пораньше. Теперь Гамильтон не верил более в случайность: он был убежден, что, если господин, за которым он следил, есть именно тот, которого они ищут, то Бартон при неожиданной и слишком моментальной встрече мог и не узнать его.

III. Улизнул!

Было далеко уже за полночь, когда порядком уставший Гамильтон добрался до своей постели, но не смотря на это, в пять часов утра он был уже на ногах, совсем одетый. Теперь он был уже близко к цели и рассчитывал пожать плоды трудов своих и мог сказать, что время не было им потеряно даром.

Сапоги и башмаки всё ещё мирно стояли за дверью, хотя, по предположению, обладатели их должны были уже быть на ногах – ведь они сегодня утром хотели уехать…

– Нет, нет, господин Корник, – усмехнулся про себя англичанину – раз вы попались к нам в лапы, мы уж приложим все старания к тому, чтобы вы опять не проскользнули у нас между пальцами.

В этот самый момент из номера 7 раздался звонок. Гамильтон скрылся в свою комнату и оставил дверь полуоткрытой.

Он стал прислушиваться, но не услышал ни одного слова: разговоров не было. Двинули только стулом и послышался звук отпираемой и запираемой форточки и всё среди полного молчания. Уж не поссорилась ли парочка?

Кельнер постучался снаружи в номер седьмой.

– Walk in! (Войдите!).

Дверь отворилась.

– Do you speak english? (Говорите вы по английски?).

Кёльнер произнес несколько слов так тихо, что Гамильтон не мог разобрать их, но характер их был вероятно отрицательный, потому что сейчас же послышался громкий голос дамы.

– So sand somebody with whom lean speak. (В таком случае пришлите кого-нибудь, с кем я могла бы говорить).

Кёльнер – (Гамильтон увидел в щель, что это был совсем почти мальчик, не понимавший, чего от него требуют), – поспешно спустился с лестницы вниз.

– Однако, чорт возьми, куда же девался мистер Корник? Ведь он же прекрасно говорит по-немецки.

Гамильтон испугался. Неужели преступник узнал вчера вечером Бартона и позаботился о своей безопасности? В этом надобно убедиться… Но ведь его сапоги – дома. Не захворал ли он?

– Швейцар, – спросил Гамильтон, – не знаете ли вы, когда собирается уехать жилец номера седьмого?

– Номер седьмой?

– Ну, да, граф Корников…

– Ах, этот… господин граф… Не могу сказать наверное. Он хотел возвратиться назад сегодня вечером.

– Возвратиться?

– Ну да. Сегодня в половине второго ночи он уехал с экстра-почтой на горный хребет Таунус.

– The devil he is!! (Этакий ведь чорт!) – пробормотал Гамильтон про себя. – Много взял с собою багажа? – спросил он громко.

– Один только маленький чемоданчик. Его дама ещё здесь.

– Видели вы его, когда он уезжал?

– Еще бы! Я и чемодан его укладывал в экипаж.

– Когда же, чорт возьми, вы спите?

– Я? Никогда… – усмехнулся швейцар.

Но у Гамильтона, во время разговора со швейцаром, были иные думы в голове. В нисколько прыжков он очутился в комнате Бартона, который уже поджидал его совершенно одетый.

– Он удрал: – закричал, задыхаясь, Гамильтон. – Как следует сгинул. Он вчера узнал вас. Мерзавец исчез со всею требухою.

– Что же теперь делать?

– Я должен моментально кинуться за ним в погоню, как только вернётся почтарь, возивший его на станцию. Я от него узнаю всё и затем помчусь по новым следам.

– Он исчез с Дульцинеей?

– Нет, она осталась здесь. Её я передаю вам. Может быть, и у неё хранится частица денег, украденных у вашего отца, а драгоценности – наверное, при ней. Вот приказ об аресте Корника вместе с его спутницей. Мне он теперь не нужен, потому что действителен только во Франкфурте. Чертовски досадно обставлено наше дело в Германии, где человек в течение одного только часа может пройти через три удельных государства.

– Но каким манером, милый Гамильтон, я могу убедиться, что эта барыня есть именно пресловутая девица, фрейлейн Фалло? Бегство графа, если только он действительно бежал, очень досадная вещь и я боюсь, как бы мы не сбились с настоящего пути, – но с другой стороны выйдет очень некрасиво, если мы с вами заблуждаемся, выслеживаем вместо жуликов, честных людей и причиним неприятностей ни в чем неповинной женщине.

– Об этом не хлопочите! – усмехнулся Гамильтон. – В том, что я, сняв скорлупу с графа Корникова, доставлю вам самого настоящего Корника – будьте спокойны. А эта молодая и действительно, прелестная особа, которая живет с ним, совсем не от любви висит у него на шее. Их ещё раньше связало между собою общее преступление. Нет, теперь я хлопочу лишь о том, чтобы она не ускользнула как-нибудь из наших рук, подобно тому, как непостижимым манером выскользнул из моих рук главный мошенник. И если я его снова не изловлю, то это будет срам. У меня ещё не пропала надежда: я хорошо знаю молодца, я всмотрелся в него и если он сбреет свои черные усы и снимет синие очки, то он все равно очутится в моих руках ранее, чем догадается об этом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.