Код Гериона: Осиротевшая Земля
Людмила Брус

Far away there’s a land of snow and sorrow.

Time has made the frozen tears fall like rain from the starlit sky,

And I feel so cold, I can’t make it tomorrow,

Oh, but the night will see where this path will lead my life…

(Wintersun. The Land of Snow and Sorrow)

Редактор Александр Демихов

Иллюстратор Роман Бочаров

Дизайнер обложки Lana Cardi

© Людмила Брус, 2023

© Роман Бочаров, иллюстрации, 2023

© Lana Cardi, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-4493-8069-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Бортинженер
Рэнди де ла Серна, 28—29 мая 2179

Лет сто назад, после того, как вокруг Антарктиды исчезло холодное циркумполярное течение, cнег в Мак-Мёрдо стал редкостью. Но сегодня колючая метель неистовствовала над городом, словно стремясь отыграться за все предыдущие годы спокойствия. Рыбачьи лодки, вытащенные на берег и укутанные брезентом, превратились в белые курганы, вытянувшиеся цепью вдоль берега, день ото дня эти курганы становились выше. Домовладельцы с трудом успевали чистить крыши, встречая каждое утро отборной руганью. Чёрная морская вода на морозе словно кипела, билась о вулканический берег и с рокотом волокла за собой гальку. В такие дни на дороге нечего делать ни каравану, ни, тем более, одинокому путнику: cлишком мало обитаемых мест для ночлега.

– Но откуда оно появляется, электричество? – спросил Рэнди, двигая табуретку поближе к печи, у которой, в скрипучем плетёном кресле-качалке, сидел в ожидании ужина гость. Его привел приёмный отец Рэнди – доктор Илья Осокин, прежде чем вновь уйти на работу. Это был немолодой человек по фамилии Рахманов – сухощавый, прямой, как струна, в чем схож с большинством местных, но не загорелый, как они, а бледный, словно долгое время сидел взаперти. Все зубы у мужчины были на месте, чем в Антарктиде в последние десятилетия могла похвастать только молодёжь. Кожа плотно обтягивала кости лица, но на лбу, возле носа и около глаз темнели глубокие острые морщины, напоминавшие трещины в камне. Голубые глаза под густыми серебряными бровями своим оттенком напоминали лёд, но улыбка была по-детски тёплой и жизнерадостной.

Рахманов

Рэнди не мог не заметить, с каким почтением к Рахманову относился отец и с каким незнакомым мальчику восторгом обычно хмурый доктор усадил гостя у огня. В доме Осокина принимали путников и раньше, но такой необычный появился впервые: рост, можно сказать, великанский. Да и комбинезон, который он носил, был непохож на те, в каких ходили антарктические жители – темно-серый, с едва заметным блеском, состоящий из плотно пригнанных чешуек, словно кожа ящерицы или рыбы. На взгляд незнакомый материал казался твёрдым, но двигался Рахманов в нём очень легко.

– Электричество – это движение мельчайших, отрицательно заряженных частиц вещества – электронов, которые передают энергию с одного конца проводника на другой. Эта энергия дает тепло и свет, вращает колёса и делает другую полезную работу, а со стороны кажется, что всё происходит само собой, – с расстановкой объяснил мужчина.

– Мельчайшие частицы, говорите? – недоверчиво переспросил Рэнди, задумчиво вертя в руках алюминиевую ложку.

– И не пытайся: их глазами не разглядеть. И под увеличительным стеклом тоже. – усмехнулся Рахманов.

– Но здесь они есть? – с надеждой вопросил парнишка.

– В нас они тоже есть, как и во всём, что из атомов состоит.

– Ну, ладно… А что заставляет их двигаться?

– Сила ветра, движение воды, солнечный жар. Или энергия атома – но ты пока не знаешь, что такое атом.

Рахманов вздохнул и рассеянно постучал по подлокотнику кресла длинными узловатыми пальцами, словно что-то вспоминая.

– Рэнди! – сказала с укоризной мать мальчика – Альда де ла Серна, убирая в полумраке кухни со стола то, что осталось от ужина – жареные ракушки, тонко нарезанную редьку, хлеб из водорослей и лук. – Василий устал. Нехорошо быть таким навязчивым.

– Что вы! – рассмеялся гость. – Однажды эти вещи вернутся в нашу жизнь, а парень, к тому же, сын доктора. Ему положено знать много.

– Илья учит старшего, Арсения, – покачала головой Альда. – Рэнди пойдет работать в кузницу, когда подрастёт…

Восемь лет назад отец и сын Осокины приняли Альду и Рэнди в свою семью. Беременной Альде пришлось бежать из города Порт-Амундсен в тот день, когда захватившие там власть фанатики повесили её мужа Эйно за «отрицание бога», и до Мак-Мёрдо она дотащилась из последних сил, когда подошла пора рожать. Оказав ей помощь, доктор узнал, что идти ей с сыном некуда, кроме как к дальним родственникам из Семи Ветров, которых она никогда не знала. Илья предложил Альде остаться у него в обмен на помощь по хозяйству – до того, как мальчику исполнится год. Но ещё раньше срока обученная грамоте и вычислению Альда заменила скончавшегося учителя в местной школе. Поняв, что вместе лучше, чем порознь, Илья и Альда не захотели ничего менять, да и маленький Арсений, рано потерявший родную мать, очень привязался к ней. Осокин-старший относился к Рэнди хорошо, но близкими они не стали, и отцовское внимание доставалось главным образом родному сыну – Арсению. Сам Рэнди, впрочем, не переживал: учиться ему тоже приходилось меньше.

Рахманов полез в серую матерчатую сумку и достал из неё пухлый потрёпанный блокнот и огрызок карандаша – настоящее богатство.

– Сейчас покажу, что такое электрическая цепь. А если снегопады продолжатся еще день-другой, попробуем собрать ветряк. Железный лом у вас же где-то имеется? Аккумуляторы? Медные провода?

– Раньше можно было утащить, сколько можешь унести. Только сейчас плохие люди с пушками Свалку охраняют и следят, чтобы никто ничего оттуда не брал…

– Рэнди! То люди князя! Про них не стоит так говорить! – одёрнула мальчика Альда.

– Но зачем они так сделали? Хлам – он же общий! Был…

– Когда люди не готовы драться за какие-то вещи, – сказал, прокашлявшись, Рахманов, – их забирают те, кто готов. Но подозреваю, что вашей вины в данном случае не было. Просто все они были с пушками, так?..

– Ага, – бросил мальчик с нескрываемым отвращением.

– Значит, у вас теперь Князь. Хорошо, что не император! Откуда вообще в Антарктиде взялся огнестрел? – на сей раз гость обратился к Альде. Только сейчас Рэнди поймал себя на том, что до сих пор не знает, откуда пришел этот странный гость и куда направляется. Да и мать, похоже, знала не многим больше сына.

– Не все наши научные объекты действительно таковыми были, – серьёзно сказала она. – После революции на Марсе общины разных стран стали опасаться друг друга. А у больших компаний, что смогли сюда дотянуться, были свои частные банды, то есть армии…

– И вот, одна такая добралась до нас», – говорили её глаза. Рэнди ухмыльнулся уголком рта: действительно, как еще назвать людей, нагрянувших с пушками в мирный город, живший хоть и бедновато, но вполне самостоятельно, и прибравших к рукам оставшийся уголь, который до Блэкаута именно отсюда, из Мак-Мёрдо, развозили в другие страны.

– Дороги, электростанции – все это нужно было охранять, – продолжила хозяйка. – Так что мирной территорией наша глыба льда была недолго.

– Скажете тоже! Льда у вас куда меньше, чем я раньше думал! – пошутил Рахманов, понимая, что прошелся по самым невеселым сторонам местной жизни, и теперь следует как-нибудь смягчить разговор.

Альда поставила перед путником облезлую эмалированную кружку с травяным чаем. Кофе и вино, которые по-прежнему делали в Южной Америке и переправляли на парусных лодках, прежде служивших для развлечения богатых, не добирались в эти края, оседая на Полуострове, в Семи Ветрах и Рэйлтауне.

– А вы из каких мест? – спросила она с некоторой опаской.

Рахманов помедлил с ответом, затем поднялся со стула и с полминуты что-то шептал Альде на ухо. Рэнди заметил, как брови матери поползли вверх, как замерло ее дыхание, как медленно, преодолевая оцепенение, она покачала головой, и посетовал про себя, что его не посвятили в тайну. Впрочем, он решил, что во что бы то ни стало докопается до правды.

– Как вы тогда пережили Блэкаут? – сдвинув брови, проговорила Альда. – Не достало вас, что ли?

– Возможно, – сказал мужчина уже не шепотом, но все же очень тихо, – у Блэкаута иная природа, чем принято считать.

Альда заозиралась по сторонам – вероятно, думая, куда бы спровадить сына, чтобы поговорить с Рахмановым более основательно, но снегопад и поднявшийся ветер были не лучшей погодой для игры на улице, особенно если сыну взбрёдет в голову потащиться на обледенелый пирс. Рэнди, в свою очередь, сердился, что ему не доверяют секрета; за восемь лет жизни он не выболтал ни одной тайны и очень этим гордился.

– Кстати, – обратился Рахманов к хозяйке, вновь стараясь уменьшить напряжение. – Не из тех ли вы самых де ла Серна, что начали первыми озеленять континент?

– Почти, – настороженно ответила Альда. – Терраформированием занимались мои дедушка и дядя, папа руководил электростанцией. Но вам откуда об этом известно?

– Их разработки помогли нам обустроить собственный дом. Мы в большом долгу перед Антарктидой.

– А электричество можно увидеть? – вернулся к расспросам Рэнди, когда мать удалилась, поручив гостя заботам сына. Когда мальчик чем-то интересовался, то бывал невероятно настырным, а гость, подсказывало чутье, мог знать больше, чем даже его собственные родители.

– Об этом не сегодня. Рассказ будет долгим, а я устал за целый день пути. Давай-ка я лучше покажу тебе электричество наглядно, чтоб ты не думал, что я сказки рассказываю. Принеси своего пушистого друга.

Рэнди снял с печи сонного, вяло протестующего Рыжика.

– Погладь.

Недоумевая, что в этом может быть необычного, Рэнди принялся исполнять просьбу. Из-под ладони мальчика выкатились две едва заметные искорки.

– Видел? Молнии в небе – это те же искры, природа у них одна. А теперь мы всё-таки нарисуем цепь, и я объясню, что и как в ней устроено… Это понадобится, если завтра хочешь иметь электричество в доме…

Рэнди, в свою очередь, тоже было что рассказать гостю – про легендарных снежных собак величиной с яка, про банду Потерянных Детей, страшнее которых – лишь Братство Святого Креста, про странную дружбу дочери рыбака с могучим китом- касаткой… Что здесь было правдой, что выдумкой, уже никто уверен не был.

Доктор Осокин и Арсений, как это иногда случалось, пришли из лазарета ближе к ночи: сложный перелом, из анестезии, как обычно – только спирт. Рэнди расторопно накормил их ужином, после чего был выслан в сарай – греть воду для мытья, при этом с досадой отметил, что это не отцу так сильно захотелось купаться, а без него ведутся какие-то важные разговоры, которых ему как ребёнку слышать не положено. Но разве число лет, проведенных на Земле, делает человека лучше или хуже?..

Наутро снегопад ослаб, и Рэнди тревожась, что гость может слишком быстро уйти, ловил каждое его движение, каждое слово. За завтраком доктор Осокин и Арсений говорили с Рахмановым о прививках. Они рассказали ему, как выращивают в пробирках пенициллиновую плесень и ослабленные культуры болезнетворных микробов. Летом в этих целях им приходилось использовать для поддержания температурного режима лёд с Центрального ледника, и в этом они полностью зависели от торговцев. Зимой была другая проблема – не дать замёрзнуть ценным образцам.

Про микробов и то, как они опасны, Рэнди наслушался от отца немало, но до сих пор не знал, что он с братом эту заразу ещё и выращивает! Заметив перепуганный взгляд мальчишки, Илья поспешил его успокоить, объяснив, что ослабленные возбудители болезней, напротив, защищают людей.

– У вас в больнице термостаты остались? Холодильные установки? Аварийные обогреватели? – поинтересовался Рахманов. – Или на запчасти разобрали?

– Смеетесь? Конечно нет, – буркнул доктор, задумчиво теребя бороду. – Техники немало – одни лазеры чего стоят. Но толку от них меньше, чем от моего холодильника: туда хоть что-то можно складывать.

– С него и начну, если позволите у вас задержаться. Получится это – что-нибудь придумаю и для больницы, – сказал Рахманов.

При слове «задержаться» Рэнди едва не завопил от восторга. Тринадцатилетний Арсений широко раскрыл голубые глаза.

– Вы сейчас о чём? Неужели об электричестве?

– Ага. Поищу на вашей Свалке материалы и попробую собрать ветряк, пока – небольшой.

– О, это вам к Рэнди! По свалкам он спец! – усмехнулся Арсений, никогда не упускавший возможности поддеть младшего брата.

– Удивляюсь, что никто не позаботился об этом раньше – с таким-то богатством под боком, – покачал головой Рахманов.

– Кто-то ведь пробовал ветряк построить, нет? – спросил Арсений у отца.

– Мастер Мацубара пытался, да не вышло у него… – вздохнул доктор Осокин. – То ли элемента нужного не нашел, то ли не знал, как правильно. Схемы, чертежи, инструкции – все вместе с электроникой сгинуло… А книги – сами знаете, какая редкость!

Решение посетить Свалку не на шутку встревожило Альду, тем более, что Рэнди решил во что бы то ни стало сопровождать гостя.

– Вы же не собираетесь идти в обход охраны? – спросила она у старика.

– Конечно, нет. С местной властью мне столкновения нежелательны.

Цепляясь друг за друга, чтобы не упасть под ветром на скользкой улице, старик и мальчик подошли к городским воротам, им хлопнули на руку вырвиглазную розовую печать о выходе. Стражи, как и редкие прохожие, удивлялись, чего это им в такую собачью погоду не сидится у огня. Рэнди пошутил, что пошел на улицу, чтобы сэкономить дома уголь. Впрочем, эта шутка была правдой больше, чем наполовину: зимой его дом никогда не прогревался настолько, чтобы разгуливать по комнате меньше, чем в двух свитерах, да и мылись в это время года не чаще раза в неделю. До сих пор топлива городу хватало – но надолго ли? Этого мальчик не знал.

– Я ещё понимаю – одну электростанцию отключить. Но по всему миру – как? – недоумевал Рэнди, высоко поднимая ноги в вязком снегу.

– Солнце, Рэнди. Оно дарует жизнь, но может и уничтожить, когда сила его слишком велика, – ответил Рахманов. – Раз в несколько столетий оно впадает в ярость, как люди или животные… Волны и потоки заряженных частиц, которые оно выбрасывает в космос, очень мощные.

– Снова эти частицы…

– Да, Рэнди. Они испортили электронную начинку всех приборов, оказавшихся без защиты. И я тебе скажу – в первый же год из-за этого умерло столько же народу, сколько в двух мировых войнах, вместе взятых… Если ты знаешь, что такое мировые войны.

Мальчишка недоверчиво сощурил темно-карие глаза.

– Мы вот без электричества живём – да и ладно…

– Вы в Антарктиде успели привыкнуть к испытаниям, когда ещё так сильно не потеплело. К тому же, вас никогда не было много. Другое дело – мегаполисы, которые росли не только вверх, но и вниз. Люди там жили миллионами, практически друг на друге. Наверху гигантские башни, внизу – города-колодцы, на десятки метров уходящие вниз. Люди, которые там жили, во всем зависели от машин; со временем они перестали работать, учиться и думать, а большую часть времени проводили в искусственных снах. За них все делали роботы, по которым Блэкаут и ударил… Как раньше говорили – где тонко, там и рвётся. Теперь представь, что живёшь на высоте полкилометра и не можешь быстро выйти из здания, потому что лифт больше не ходит. Но спуститься по лестнице ещё реально. А вот подняться с такой же глубины на поверхность, когда к выходам устремились все остальные, когда один прёт по головам других – шансов мало. Особенно, если ты стар, очень мал или болен, а освещения нет…

Рахманов поморщился, словно всё это видел сам (а может, и видел: кое-кто из старшего поколения застал конец Золотого Века в сознательном возрасте). «Трещины» на его лице сделались глубокими, как пропасти.

– В ту пору почти не осталось бумажных книг. Всё хранилось в оцифровке. И там, где не стояла электромагнитная защита – исчезли все учебники, таблицы, формулы, чертежи – все знания о жизни, которые никто не хранил в памяти, понимаешь? Картошку испечь не смогли бы, тем более – посадить.

– Какие-то дурачки… – Рэнди смерил собеседника недоверчивым взглядом. – А вы, значит, все это видели…

– Нет, но тоже повидал немало страшных вещей. А хуже всего было знаешь что? Оказаться одному на необитаемом острове.

– Что тут страшного? Никто под руку не говорит, никто не гонит спать, когда не хочется, – возразил мальчик.

– День или несколько – да. Но недели, месяцы и годы – та ещё пытка. Особенно когда не знаешь, увидишь ли снова людей или сгинешь там ни за что ни про что. – Рахманов вдруг ссутулился и сейчас показался Рэнди дряхлым. – Когда такая беда стряслась со мной, я разговаривал со свиньёй, чтобы совсем не рехнуться.

– А дальше? Лодку смастерили, да?

– Меня забрали. Это были плохие люди, к которым в руки лучше не попадать, но свою роль в моей судьбе они сыграли. Вот почему я б никогда тебе не советовал отчаиваться, если дела идут плохо.

– Эти парни – они пираты, что ли?

– Можно сказать и так, Рэнди. Имя им – «Наутилус». Приплывают в какой-нибудь прибрежный город, где есть ценные металлы, машины в рабочем состоянии, образованные люди, которых сейчас и так кот наплакал, и забирают их с собой. Иногда «Наутилус» покупает все, что ему нужно, и мирно уходит, но если встречают сопротивление – расправляются с восставшими. Самая тяжкая потеря для общин, похожих на твою, это, конечно, люди. Потерять машину не беда, если есть человек, способный ее собрать. Но если исчезнет он, не оставив учеников, остальным одна дорога – в каменный век… Ясное дело, оставаться с подонками я не захотел, хотя и кормили меня досыта, и крыша над головой была, и много чего еще предлагалось. Вот и бежал.

– А сюда они нагрянуть могут?

– Да. Когда решат, что это нужно. А это возможно и через год, и через десять.

– Хоть наш князь и скотина, лучше пойти к нему и обо всем рассказать, – проговорил Рэнди притихшим голосом. – Чем не повод организовать оборону получше!

– Князей, королей и прочей шушеры мне лучше сейчас избегать, – покачал головой Рахманов.

– Вот и Свалка. Раньше люди тащили отсюда все, что нужно в хозяйстве. А потом пришли стрелки князя, протянули колючую проволоку и давай палить во всех, кто пытается пролезть мимо них. Бывало и насмерть.

Рэнди показал рукой на длинную проволочную ограду вокруг территории не меньше квадратного километра, заваленной ржавыми остовами старинных машин и прочим не разлагающимся в природе хламом. В центре её красовалось циклопическое здание, сложенное из местной красноватой породы и похожее на скопление кристаллов; издалека оно выглядело призрачным, наполовину растворенным в плотном снегопаде.

У шлагбаума, служившего воротами на Свалку, скучали арбалетчики в толстой зимней одежде. На головах они носили балаклавы, оставлявшие открытыми только глаза – обе грязно-белого цвета, что делало людей похожими на не менее грязных снеговиков.

– В старину на Свалке был завод, где из этого хлама делали полезные вещи: ничего не пропадало зря… После Блэкаута он какое-то время стоял пустой: народ не знал, что с такой громадиной делать. Теперь там замок нашего князя. Отец у них бывал: говорит, туда полгорода переселить можно…

Завидев гостей, доблестные стражи шлагбаума молодцевато выпрямились. Один из них взял арбалет наизготовку, хотя никакой необходимости в этом не было. Рэнди не испугался: напротив, его так и тянуло спросить, какой паек выдает им князь за столь унылую работу.

– Утро доброе, – Рахманов перешел с русского, на котором общался с Рэнди, на английский. – Внутрь попасть можно?

– Патроны принесли? Жрачку? Или, может быть, батарейки? – спросил один из охранников.

– Кое-что поинтереснее, – сказал Рахманов, показывая стражу две тонкие белые трубочки длиной с палец.

– Эт чё? – набычился страж, хватая трубочку пальцами в толстой вязаной перчатке.

– Читать умеешь? Сахар в пакетиках.

– Да врёшь! Сахара у нас полвека никто не ел… Даже в Рэйлтауне.

– Открой, попробуй, – улыбнулся Рахманов.

– Я тебе попробую! – заволновался второй охранник, сильно хлопая товарища по предплечью. – Отец! А у тебя ещё есть? Я бы за него шмат тюленьего сала подогнал – дня три можно лопать!

– Последнее отдаю… – вздохнул Рахманов, и Рэнди даже немного расстроился.

Стражи переглянулись, соображая, как им вытряхнуть из пришельца больше сахара – себе и князю.

– С этим вы унесёте только пять килограммов на рыло. Дашь ещё одну дозу – сможете забрать десять. Где два сахара – там обычно и третий…

«Ты его раньше и не видел, умник», – подумал Рэнди, а Рахманов лишь виновато развел руками.

– Пёс с тобой, топай.

Шлагбаум поднялся, и путники попали на обширное пространство, на котором из-за мусора не было видно земли. Под ногами у них хрустели ржавые металлические банки, пластиковые бутылки да битое стекло. Снег, между тем, падать перестал.

– Здесь ничего годного нет, – уверенно сказал мальчик, еще недавно бывший завсегдатаем этих мест. – Лучшее начинается в глубине.

– Как и всегда, – улыбнулся Рахманов.

– Может, расскажете, как угодили на остров?.. – Рэнди решил зайти издалека, надеясь, что таинственный старик хотя бы косвенно, да раскроет ему, откуда прибыл в Антарктиду, на чем, а главное – с какой целью?

– Я бортинженер и в экипаж попал вместо пострадавшего коллеги, – объяснил Рахманов. – Мы искали места, где сохранилась цивилизация. На летучем корабле, каких раньше было много.

– Вот это да! Значит, они сломались не все?

– Кое-что сохранилось. Но один злой человек приказал его захватить, а меня бросили на острове, чтобы я сдох в одиночестве. Остальное ты уже знаешь.

– Так вы советский? – едва не подпрыгнул мальчик. Почему Рахманов опасался говорить об этом вслух?

– Нам долго еще идти?.. – раскрывать свое происхождение инженер явно не собирался.

Рэнди показал пальцем на зеленую ленту, привязанную к железному штырю и развеваемую ветром. Затем, что-то заметив в снегу, шагнул в сторону, и поднял куклу, на которой сквозь грязь проглядывалось нетронутое временем длинное серебристое платье с вышивкой. У куклы были грудь, талия и бёдра взрослой девушки, синие волосы до колен и блестящие голубые глаза, способные закрываться (впрочем, левый глаз отсутствовал, и на его месте чернела дыра). Охотники на тюленей хиди с Костяного острова дадут за такую игрушку целую тушу: человекоподобных кукол они считают талисманами, приносящими удачу и плодовитость.

– Нам нужен провод, ротор и любой аккумулятор, – сказал Рахманов, когда они оказались рядом с самодельным флагом, который Рэнди смастерил во время предыдущего визита, чтобы пометить «рыбное» место.

– Знать бы, как этот ваш аккумулятор выглядит… – пробормотал Рэнди.

– Кубик с рисунком молнии и надписью «Линдон Пауэр», – он очертил примерные габариты кубика руками, – или же с кошачьей головой и надписью «Барс» по-русски. Встречались тебе такие?..

– Пока нет. Может, в транспортере поискать? – Рэнди указал на белый холм высотой в три человеческих роста. – Его, правда, целая толпа мужиков разломать не смогла, но вдруг получится у вас!

Рахманов тихонько усмехнулся тому, что мальчишка принимает его за волшебника, затем указал сухим пальцем на торчащий из снега конец провода, заметный лишь внимательному взгляду. Длиной провод оказался чуть больше роста самого Рэнди – кот наплакал. Но Рахманов был доволен. Он смотал добычу на руку и уложил на дно рюкзака, из которого еще вечером предусмотрительно вытащил все вещи, кроме набора инструментов в матовом металлическом кейсе. Затем резво, как двадцатилетний, он побежал к машине и принялся расчищать её от снега руками. Транспортер был воистину огромен, несмотря на то, что местные жители уже оставили его без гусеничных лент, заодно отвинтив и оторвав снаружи всё, что представилось возможным. Очищенная от снега, машина напоминала то ли мечехвоста, то ли трилобита, то ли другое доисторическое членистоногое.

Обшивка корпуса пестрела царапинами и вмятинами от многочисленных ударов: её пилили ножовками, пытались рубить топорами, но всё зря. Тонкую, как паутинка, щель в том месте, где закрывалась кабина оператора, тщетно пытались расширить ножом, не вполне понимая, что это несколько сложнее, чем открыть консервную банку. Где находилась кабина водителя, Рэнди разобрать так и не смог: возможно, машина, пока не отключилась, вообще работала самостоятельно.

– Видишь эту чёрную выемку? – спросил у паренька Рахманов. – Здесь у машины был глаз, сквозь который она обозревала пространство вокруг себя. Получится вскрыть корпус – всё у нас будет, и дальше никуда идти не потребуется.

– Здесь нет скважины для ключа. – с досадой сказал Рэнди, которому даже ради мистического электричества не улыбалось таскаться по Свалке до темноты. – Ой, простите – вот она.

– То-то же… Электроника электроникой, но в экстренном случае оператор должен иметь возможность открыть кабину механически. Не говоря уже о роботе-ремонтнике…

Скважина отыскалась на «спине» транспортёра, куда снизу, по скруглённому боку, вела небольшая лесенка, по которой Рэнди вскарабкался, чтобы присоединиться к Рахманову. Формой отверстие напоминало солнце с лучами – точь-в-точь как на гербе Гелиополиса. Сняв рюкзак, Рахманов открыл кейс со странными инструментами, напоминавшими скорее набор хирурга, чем обычного механика. Под крышкой было три уровня, и бортинженер аккуратно выдвинул нижний.

Взяв похожий на спицу инструмент, с самодельной ручкой из жжёного пластика, он аккуратно просунул его в центр «солнца», покрутил, но затем удручённо покачал головой. Не подошло. Он брал из кейса одну железку за другой, но с тем же результатом. Тогда Рахманов выдвинул вторую секцию кейса и достал из неё плоскую серую коробочку с ладонь величиной. Будучи приложенной к замку, она громко пискнула, и в её закруглённом уголке засветились четыре красные точки.

– Замок до сих пор реагирует, и это удача хоть куда. – Коробочка с тихим щелчком словно прилипла к замку. – Корпус должен открыться, когда цвет лампочек сменится на зелёный, – объяснял Рахманов. – А пока подбирается код, побродим вокруг, поищем, что нам ещё может пригодиться.

– Гайки, болты, скобы – этого добра я целый ящик насобирал, в сарае стоит, – радостно доложил Рэнди.

– Провода, парень! Нужны ещё провода! Включай свою мусорную чуйку и вперед!

– Сей момент, сэр!

– Только без «сэра», ладно?

Уже перевалило за полдень, а «волшебная» коробочка Рахманова так и не вскрыла транспортёр; Рэнди раскопал среди металлолома целый моток провода, когда увидел, что к их маленькой компании хочет присоединиться кто-то третий: они заметили его приближение, лишь когда на снег легла длинная синяя тень. Это был еще один охранник – широкоплечий парень в толстой камуфляжной куртке, отороченной собачьим мехом. Он походил на тех двоих, что охраняли шлагбаум, но все же не был одним из них, а, скорее всего, явился из замка, заприметив Рэнди и Рахманова с крыши. Вместо арбалета у него была универсальная американская винтовка M-337 с подствольным гранатомётом, и мальчик, научившийся разбираться в оружии от городского кузнеца Масако – своей будущей наставницы, почувствовал запах «жареного».

– Как прогулка, мужики? – спросил незнакомец без какой-либо интонации.

– Вы для этого к нам столько шли? – огрызнулся Рэнди, почуяв неладное.

– Твой друг сейчас отдаст мне весь свой сахар. И ботинки. А будет спорить – ляжет отдохнуть. Старик! Ты ж со мной спорить не будешь?..

Охранник снял с предохранителя оружие, показывая серьёзность своих намерений; знакомый с местными нравами Рэнди понимал, что его и Рахманова не просто хотят напугать. Законы, составленные новым правителем «от балды» (и вряд ли случайно), защищали гостей лишь в пределах города. Свалка же городом уже не считалась, а значит, любой вооружённый человек имел на ней полную власть. У мальчика прескверно засосало в желудке, но ясности разума не убавилось, и глаза скользнули по земле в поисках тяжёлого предмета.

– Ты уверен, что ботинки подойдут по размеру? – неожиданно мягко спросил Рахманов, поднимая руки ладонями к неприятелю. – Я тебя выше как минимум на голову.

– Больше не меньше. Шевелись давай, – сказал человек с винтовкой, занервничавший от хладнокровия незнакомца.

– Сахара у меня с собой нет, – сказал бортинженер, присаживаясь, чтобы развязать ботинок. – Всё в доме оставил.

– Брешешь. Такие вещи где попало не бросают, – процедил сквозь зубы головорез.

– Парень видит всё. Грохнешь его вместе со мной?

– Парень ничего не скажет, иначе вдобавок порешу всю его семью, кем бы они там ни были, – тяжело проговорил мужчина, скосив на оцепеневшего мальчика взгляд. – Ты ведь родителей любишь, дружок?

Рэнди угрюмо сплюнул под ноги и выцепил взглядом ржавую банку, припорошенную снегом. Главное теперь – выбрать момент, швырнуть – и дёру. Но хватит ли прыти на этот «дёр» у пожилого Рахманова? На вид он, вроде, здоровый…

– Пожалуйста, опусти оружие, – все тем же добродушным голосом попросил Рахманов, продолжая возиться с ботинком. Они в Советском Союзе все такие наивные, что ли?.. Одно хорошо: все внимание охранника сейчас на пришельце, и можно дотянуться до банки. Пушка уперлась бортинженеру в голову, перечеркнув надежду Рэнди: в такой ситуации швыряться жестянками станет только дурак. В следующую секунду пушка рявкнула, заставив Рэнди вздрогнуть; пуля взрыла землю рядом с его ногами.

Однако Рахманов, ускользнувший от пули легким и молниеносным разворотом корпуса, ткнул во врага предметом, похожим на карманный фонарик, из которого хлынул пучок белого света. С ужасным воплем грабитель вцепился себе в лицо, почти мгновенно превратившееся в уголь, ещё несколько секунд ноги мужчины яростно колотились о землю, прежде чем вторая вспышка успокоила его навсегда. Рахманов тяжело вздохнул, спрятал в ботинок смертоносный «фонарик» и шагнул к дрожащему Рэнди.

За его спиной протяжно запищал прибор, возвещая о результатах взлома. Инженер протянул руку, чтобы положить мальчику на плечо, но тот шарахнулся и бросился бежать во весь дух. По его лицу градом бежали слёзы, и дикий визг погибающего грабителя звучал в ушах бесконечным эхом.

Однорукий и одноглазый
Джек Марч, Иван Василевский, 6 сентября 2192

Я прибыл на собачьей упряжке с рассветом, чуть задержавшись, чтобы полюбоваться новым городом со скалы, ведь мой родной Гелиополис прячется в глубокой пещере с горячими озёрами, а Семь Ветров словно вырастают из береговой линии (кто-то скажет – стекают с горы, как поток лавы). Издали Cемь Ветров похож на острый уступчатый мыс; перед Блэкаутом была такая мода – максимально вписывать архитектуру в окружающий пейзаж. Пройдёт ещё каких-то сто лет, и жители окончательно уверуют, что эта гигантская, но по-своему изящная многоуровневая конструкция – творение богов или титанов, но никак не смертных людей. «Человек такого не придумает», – скажут они и будут почти правы.

В старину (хотя какая, к черту, старина, у нас немало кто застал это совершеннолетним!) туристы прибывали сюда со всех континентов. К Семи Ветрам могли пристыковаться два пассажирских лайнера или даже небольшой плавучий город – пополнить запасы пресной воды и продовольствия, если вдруг закончились свои. Здесь процветало всё, чего не было в поселениях учёных: казино, публичные дома, бары с наркотическими коктейлями, театры сновидений, в которых каждый сморчок мог почувствовать себя героем и каждая Золушка, будь ей хоть сто пятнадцать лет, обязательно обретала своего принца. Даже лучшим сотрудникам «Крылатого Солнца» несколько раз в год выдавалось разрешение посещать Семь Ветров – но лишь по достижении двадцати пяти лет, чтобы восторженные юнцы не торчали в мире грёз месяцами.

Дорога случайным гостям была открыта не везде: город делился на две части – одна для «избранных», и другая для «всех остальных». Посетить Семь Ветров, а тем более иметь годовой допуск на территорию, было особой гордостью, знаком высшего жизненного успеха. Но было у этого особенного города ещё одно назначение, а всю эту мишуру с фривольными развлечениями придумали для отвода глаз. Самое ценное лучше всего прятать не на закрытой военной базе, а там, где шумит толпа, скачут голые девицы и вращается рулетка. Поэтому я здесь.

Со дня Блэкаута в Семи Ветрах, как и везде, переменилось многое. Береговая линия рядом с городом обросла хибарами из камня, китовых скелетов и брошенных яхт: растерявшиеся люди стали инстинктивно собираться вокруг места, которое давало хотя бы иллюзию безопасности. На палубах некогда роскошного лайнера «Пайн Айлэнд» – последнего гостя Семи Ветров – развешивают для сушки белье, а на площадках для вертолётов разбили огороды. Кое-где проломлены взрывами стены: виновата гражданская война, которая два с половиной года тому назад завершилась победой некоего Хайдриха. С ним ещё предстоит познакомиться – и лучше это сделать до того момента, как к нему пожалует гость из «Наутилуса».

На воротах меня и мои сани проверили на взрывчатку. Огнестрел, холодняк и арбалеты тут носит каждый, но всё, что взрывается, находится под строгим запретом. Отправив на псарню собак и отсчитав десяток патронов за их содержание, я выбрался на одну из главных улиц – Пассаж Айн Рэнд – и долго привыкал к запахам; не знаю точно насчет канализации, но на вентиляцию в Семи Ветрах явно махнули рукой.

Внешнее величие вблизи оборачивается разрухой и запустением. Стеклянный купол над главным атриумом (бывшая Площадь Cвободы) провалился, оставшись открытым для дождя и снега, но мерцающее дерево, что росло в самом центре, умудрилось выжить. То, что до сих пор его не распилили на дрова, говорит о наличии сознательности у местных жителей хотя бы в остаточном состоянии. Дерево окружает шумный базар, где торгуют всем, что удалось вырастить, убить или подобрать в брошенном поселении. Со всех сторон – крики и толкотня: сначала меня едва не сшибла тачка с рыбой, затем я едва сам не грохнулся, поскользнувшись на кальмаре, выпавшем из все той же тачки. Но если в других поселениях нельзя пройти по рыночной площади без того, чтобы тебя в надежде что-нибудь спереть не облапали, то местные, даже если смотрят жадно в твою сторону, попыток обокрасть не предпринимают. Вскоре я понял, почему: по периметру площади стоят люди с шипастыми дубинками, которых здесь называют Зрячими: это местное подобие сил правопорядка.

На счастье, отель «Бархатная ночь» располагается в престижной «носовой» части города, вдающейся в океан. Окна в моем номере, правда, смотрят не на воду, а в небо, и, первое, что я сделал, когда оказался у себя, разулся и повесил на крюк собачью шубу, – упал на кровать и долго смотрел своим единственным глазом, как ползут прямо надо мной облака – вид, которого сильно не хватает дома, несмотря на безопасность и комфорт. Вскоре вид испортила жирная черная точка на стекле, в которой я идентифицировал клопа. Ликвидация насекомого показала, что оно успело как следует оторваться в соседнем номере.

Но с чем здесь настоящая беда, так это с дверьми. Раньше замок, как и везде, считывал отпечаток руки. Так совершалась и плата за номер – одним касанием ладони. Теперь же, когда ты в комнате, нужно запереться изнутри на задвижку. Пошел погулять – говоришь хозяину или привратнику: те запирают дверь на замок и ключ оставляют себе. А значит – им ничего не мешает порыться в твоих вещах, пока тебя нет. О том, что для купания нужна вода, надо заранее извещать портье, чтобы тот ее нагрел и закачал с помощью насоса. Но хоть на этом спасибо: в других городах тебе в номер просто ставят таз для мытья рук – и платить за это удовольствие приходится отдельно.

Отдохнув часа полтора, я стал планировать вторую половину дня. Задача на сегодня – побольше выяснить о Хайдрихе и понять, что ему можно предложить для начала. Придется взаимодействовать с местными на всех уровнях, и, начну я, пожалуй, с кабаков. Этот пункт работы Следопыта пока самый трудный, потому что пить спиртное мне всё ещё противно.

В Семи Ветрах у меня несколько задач. Во-первых, выяснить, насколько возможно открыть в городе наше отделение и не прибрала ли город к рукам иная пережившая Блэкаут организация. Во-вторых – исследовать это место на наличие рабочих артефактов Золотого века. По архивным данным, в Семи Ветрах находился объект «Наутилуса», но чем он занимался и пережил ли катастрофу, мы пока не знаем. Данный объект мог быть как лабораторией, так и просто офисом или складом. Но даже в этом случае там может быть немало интересного, значит, обойти придется каждый закоулок. Третья задача самая сложная – узнать о судьбе очень нужного нам человека и, если он до сих пор живой, привести его в Гелиополис.

****

Караванщик Джек, всё ещё слабый от сотрясения мозга и потери крови, стоял в одном из роскошных кабинетов океанского атомного лайнера «Пайн-Айлэнд», навеки обосновавшегося в полузакрытом пассажирском терминале. И без того чувствуя себя паршиво – что морально, что физически, он мысленно проклинал это место за старую рану, которая была с ним связана. Третьей причиной раздражения и тревоги, после ненавистного места и головной боли, был сидящий перед ним правитель города Хайдрих, воцарившийся в Семи Ветрах после окончания кровопролитной гражданской войны за право на торговлю наркотиком «Искра» между семьями де ла Серна, Вартанян и Мизрахи.

Трёхмесячная мясорубка между давними конкурентами и их сторонниками закончилась бегством де ла Серна, примирением Мизрахи с Вартанянами и династическим браком. Однако во время свадебной пирушки, на которой собрались две сотни человек (по местным меркам – цифра огромная!), грянул жесточайшей силы взрыв, обваливший пятую часть первого – самого верхнего –  уровня. Он похоронил под обломками и Дядю Эйба – главу семьи Вартанянов, и его сына Эйбрахама-младшего с молодой женой Деброй, и почти всех Мизрахи. Все решили, что это дело рук недобитых сторонников де ла Серна, и что скоро те вернутся в Семь Ветров с наемниками.

Незадолго до этого события Семь Ветров и познакомились с Хайдрихом, который сначала был помощником местного врача, а затем стал костоправом у Дяди Эйба. Он оказался одним из тех немногих, кто после взрыва не впал в панику, а грамотно и четко организовал разбор завалов и спасение пострадавших, проработав двое суток без сна, пока обморок не свалил его с ног.

Молодой, не старше тридцати пяти лет, но при этом спокойный, как скала, немногословный, в те трагические дни он внушал перепуганным людям спокойствие, а стало быть – и доверие, а его самоотверженный труд по локоть (и чуть ли не по пояс) в крови окончательно завоевал доверие измотанных разрухой и насилием людей. Бывшие противники, ещё вчера готовые покромсать друг друга на мелкие кусочки по прихоти чужих им людей, ныне благоговели перед тем, кому обязаны были жизнями родных и близких. Неведомо как для постороннего человека он заставил сторонников обоих кланов слушаться себя, как слушаются погонщика ездовые собаки.

Страх перед Хайдрихом пришел позже, когда, не моргнув глазом, «добрый доктор» уложил уличного вора, стащившего рыбину с прилавка. Уложил на бегу, в мгновение ока выхватив из кармана пистолет и едва прицелившись. Не то чтобы стрельба на улице была чем-то из рук вон выходящим, конечно, нет… Да только мало кто ожидал такой прыти от скромного врача, который и голоса почти не повышал.

В толпе, остолбеневшей от этой сцены, никто даже не пикнул, что стрелять в таком людном месте как минимум небезопасно. Спустя несколько минут послышались голоса одобрения: вот, дескать, тот, кто наведет порядок, не церемонясь с презирающим чужую собственность отребьем, на что Хайдрих кратко и торжественно обещал не обмануть возложенных на него ожиданий.

Между тем, вспомнить имени Хайдриха местные не могли; и никто не вспомнил бы, каким он был в детстве. Семьи по фамилии Хайдрих в городе тоже не знали, что значило одно: парень был пришлым. Но кого это среди всеобщего хаоса и паники волновало?

Город, наполовину оказавшийся в руинах, нужно было как-то восстанавливать, и жителей в возрасте от десяти лет обязали три дня в неделю, отбросив остальные дела, класть камни и латать дыры. Что касается пополнения разоренной междоусобицами казны, то Хайдрих возродил в Семи Ветрах производство «Искры» – самого сильного в Антарктиде стимулятора, ходившего по континенту ещё до Блэкаута: от нее людей «искрило» в течение добрых шести-восьми часов. Вещество дарило небывалый прилив сил, ускоряло работу мозга и веселило без каких-либо галлюцинаций, если не считать сладкое ощущение всемогущества и созидательной силы.

Лаборатория по производству зелья сгорела во время гражданской войны вместе со всем запасом сырья, именовавшегося «атомным грибом». Каким-то хитрым, неизвестным Джеку образом Хайдриху удалось решить проблему с оборудованием, «атомный гриб» продолжали выращивать в Новом Пекине китайцы, продавая его уже засушенным – то есть неспособным к дальнейшему разведению, чтобы сохранить монополию. Сами они, утратив рецепт «Искры», перетирали гриб в порошок и курили, как опиум; в таком виде его действие было слабым и сопровождалось неприятными побочками, но на популярности они не сказывались.

«Искра», однако, была тоже небезобидна. Регулярный прием давал осложнения – ночные кошмары, нервное истощение, аномально долгий сон и спустя месяцы – деменцию, подобную старческой. Через год «искроман» переставал мыться и узнавать знакомых, путал «право» с «лево» и терялся на собственной улице, удирая от исполинских многоножек. Чтобы не спровадить всю потенциальную клиентуру на тот свет, Хайдрих использовал свои познания в медицине и доработал «искру» до концентрации, не пожирающей человека столь быстро, но и не позволяющей легко соскочить. Подбодрить такой «искрой» можно было даже уставших ездовых собак – если, конечно, патронов и сахара на такие вещи не жаль…

Но Хайдриху патронов было жаль всегда, а в особенности – сегодня, когда Джек, сглатывая ком в горле, рассказал, что «атомный гриб», закупленный в Дюмон-Дюрвилле, отняла у него с товарищами банда Потерянных Детей.

Словно призраки, они объявлялись то здесь, то там, сея горе и смерть, отбирая съестные припасы и оружие, угоняя с собой молодых здоровых мужчин, но никогда не доводя разорение до конца – чтобы осталось чем поживиться в будущем. Они регулярно совершали набеги на разбросанные вдоль Магистрали станции, а с десяток лет тому назад едва не прорвались в Рэйлтаун – вскоре после того, как не стало тогдашнего правителя Харальда. Однако антарктические города, которые Магистраль когда-то соединяла, были слишком далеко разбросаны для того, чтобы объединиться для отпора мерзавцам.

Хайдрих сидел на аляповатом золотистом диване, водрузив ноги на низкий столик и держа в зубах самокрутку. То, насколько сильно он не вписывался в помпезную обстановку комнаты, бросалось в глаза даже Джеку. Он был коротко острижен по старинной моде и бледен, словно никогда не бывал на улице. Очки с дымчатыми стеклами, длинный серый застегнутый на все пуговицы тренч, чёрные брюки и высокие ботинки с металлическими пряжками хорошо сочетались между собой и сильно отличали его от большинства местных жителей, натягивавших на себя все, что попадалось под руку (только б сохранить тепло!) и таскавших на поясах и ремешках уйму мелкого хлама «на всякий случай». На запястье у него красовались механические часы с черным металлокерамическим браслетом. Что примечательно, часы работали.

– И как так вышло, что ты – с твоим опытом, с пушками и патронами – и вдруг не сумел отбиться от этого сброда? – сказал он низким холодным голосом, медленно, точно каждое слово стоило как минимум патрона. Джек подумал, что лучше бы Хайдрих орал на весь лайнер: в некоторых случаях огонь лучше льда.

– Четверо из них были на снежных собаках… – ответил он. – Вы этих тварей когда- нибудь живьем видели?

– Нет, до сегодняшнего дня я считал, что они вымерли. Хочешь сказать, их не берёт пуля?

– Нет, они просто быстры, как черти. Попробуй попади в такую в темноте – пусть даже когда костер горит… Одного зверя мы, правда, все-таки убили; мои псы налетели на него со всех сторон, а Хью выпустил в него пять пуль. Тварь не меньше полутора центнеров весом…

– Но, ясное дело, я ее не увижу… – покачал головой Хайдрих.

Джек нахмурился, вспоминая подробности ночного побоища; в последнюю очередь ему и его выжившим товарищам наутро хотелось думать о судьбе мохнатой туши, которую, к тому же, разбойники уволокли с собой – не пропадать же мясу, которое может сгодиться для прокорма других собак, и меху – самой ценной валюте Антарктиды!

– Ладно, – Хайдрих стряхнул пепел в пепельницу из дымчатого кварца. – Рассказывай все, как было. С cамых первых минут.

– Я позавчера как раз не спал, мы с Хью и Рамоном дежурили у костра. Хью заметил движение первым. Кто-то в рощице, что на склоне Угрюмого холма, бродил среди деревьев… Фонари у нас имелись, и мы с Хью решили на всякий случай взглянуть, кто это вокруг стойбища шатается. Зашли в эту рощу – неглубоко – и просветить ее попытались. Вдруг с холма сигнальная ракета в небо – взыщщщь!!! – на секунду стало как днем, аж глазам больно. Смекнул я, что сейчас будет – и дёру назад!

Джек поморщился, потирая тёмную от солнца щеку. Догадка: бандиты, как оказалось, подошли к его небольшому лагерю с двух сторон. Сумев отвлечь двух вооруженных пушками караванщиков, они налетели на спящий лагерь, уложив Рамона еще на подходе. Джек успел заметить, что они прекрасно видят в темноте. И действительно: каждый из бандитов носил старинные очки, чудом уцелевшие с Золотого Века.

– Тут свалка и началась. Наши, как только подстреленный бедняга Рамон заорал, похватали пушки, да было поздно… У них было два автомата, у нас – один.

– Ранили-то тебя как?

– Я укрылся за повозкой и подбил одну из тварей. Парень, что на ней ехал, слетел, покатился кубарем, но остался цел. Но пристрелить его я не успел: заклинило пушку. Мы схватились врукопашную, но подлетел еще один ублюдок – и тоже на снежной собаке. Ударил меня прикладом прямо с неё. Когда пришёл в себя, было уже утро. Хью мне рассказал…

Но Хайдрих резко поднял руку, и Джек, сам не успев того осознать, заткнулся. Неужели этот молодчик успел выдрессировать и его?

– Хью я выслушаю лично, – произнес глава Семи Ветров. – Так ты говоришь, они увезли весь «атомный гриб»?

– Нет, блин, я его украл и перепрятал!.. – выпалил Джек; в этот момент в черепе громко выстрелила боль.

– Как я понял, сырьё, пушки и трех лучших собак с моей псарни вы сдали кучке оборванцев почти без боя…

– А у кучки «оборванцев», снега им в рыло, были те монстры и автоматы! – огрызнулся Джек. Закаленный годами лишений и опасностей, он не благоговел перед Хайдрихом и не особенно боялся его. И поза его, и голос говорили не о страхе, а о горечи.

– Сколько трупов?

– Семь из пятнадцати. Питер, Фенриз, Рамон и Барри погибли от пули, Сэм и Эрик – от топора, Кудряшку раздавило чудовище. Странно, что не порезали всех и даже никого не угнали с собой.

– Тебя и по башке стукнули, – сухо продолжил глава Семи Ветров – настолько сильно, чтобы вырубить, но не настолько, чтоб убить или как следует покалечить.

Он встал с кресла, не спеша приблизился к оцепеневшему Джеку, размотал повязку, намотанную поверх слипшихся волос и задубевшую от крови, осмотрел рану и задумчиво покачал головой. Подумал что-то, не считая нужным этим делиться. Ярость стукнула Джеку в голову тяжёлыми кулаками.

– Вы же не считаете, что я сговорился с ублюдками? И что пожертвовал парнями ради ваших адских грибов?

– Скажем так, глядя на ювелирную работу безымянного Потерянного Ребенка, исключать этого нельзя. – Хайдрих брезгливо отпихнул ногой грязный кусок ткани и, расстегнув небольшую поясную сумку, извлёк из неё белый пузырек с распылителем, чтобы обработать рану; он никогда не отказывал себе в удовольствии кого-нибудь полечить развлечения ради. – Ты не хуже меня знаешь, сколько эти грибы стоят.

Джек чувствовал себя смертельно уставшим – как от этого разговора, так и от череды напастей, которые год от года лишали его сил. В последнее время судьба, казалось, тем и занималась, что вдавливала Джека в грязь, а теперь не стало семерых.

– Будь мы в сговоре, они бы меня просто прирезали, чтоб не делиться, – сказал Джек, чувствуя, как пульсирующая боль на месте удара сменяется приятным холодком.

– Может и так, – равнодушно ответил Хайдрих, возвращаясь на диван. – А может, я просто чего-то не знаю.

– Считаете, что я заслуживаю пули – валяйте; в конце концов, я за погибших парней в ответе! – Джек сделал на этом особый акцент. Своей жизнью он мог расплатиться лишь за других людей, но никак не за сырьё для какой-то отравы.

– Понимаешь, дело в том, что твоя смерть упущенной выгоды мне не вернёт, – сказал Хайдрих, словно рассуждая. – Для любой другой работы ты годишься мало – с одной- то рукой. И золота у тебя по нулям. А значит, твои собаки – теперь мои.

На несколько секунд Джек перестал дышать. Четыре красавца-маламута – дымчатых, с белой грудью – были его семьёй. А ведь он, возвращаясь, уже успел поблагодарить судьбу, что животным удалось cпастись при набеге!

Когда-то Джек откладывал деньги на свадьбу, но так и не сыграл её: пока он был в дальнем походе, его возлюбленная Амэ спуталась с богатым торговцем из Дюмон-Дюрвилля. Вернувшись с подарками из похода, караванщик обнаружил в доме Амэ нового жильца; счастливая парочка свалила дней за пять до его возвращения.

Но беда, как говорят, не приходит одна. Через три дня у Фреда, брата Джека, жившего с большой семьёй в деревне Аутлэнд недалеко от Семи Ветров, ураганом разворотило теплицы, и половину свадебных сбережений – патроны, уголь и золото – караванщик отдал, чтобы помочь бедняге отстроить её заново – за будущие проценты от продажи урожая. Вторую же половину он потратил на покупку и содержание четырех породистых щенков. Лишиться этих псов Джеку было по-настоящему страшно.

– Если ты с этой бандой никак не связан, придется это доказать, – продолжил Хайдрих. – У них наверняка есть база, и нужно, чтобы ты её отыскал.

– Разумеется. Я ничего так не хочу, как отправить их в грёбаный ад, – прохрипел караванщик. Но ярость в голосе неважно сочеталась с его физическим состоянием.

– Ясное дело, за тобой будут следить, и если ты не отыщешь базу через два месяца либо там никого не окажется, весь город узнает, что под удар Потерянных караван подставил ты. Тогда мне даже убивать тебя не придётся. Всё сделают твои же подчиненные и родные погибших. А долг я взыщу с твоего брата и его семейки. У них, я слышал, снова деньжата появились, а если что – ферму заберём…

– Стоп, стоп! – Джек поднял руку, словно его вдруг взяли на мушку. – По-вашему, я должен искать этих козлов в одиночку?

– Ты волен позвать кого-нибудь с собой, если после того, что случилось, найдутся люди, готовые с тобой пойти. Припас могу выдать максимум на троих. Когда не таскаешь за собой целый отряд, меньше риска спугнуть добычу. Всех вы, ясное дело, не поубиваете. Так что выясни, где находится их логово, а остальное мы сделаем сами, – в голосе Хайдриха Джеку послышалась сладострастная нотка. – Да. И про твою родню я не шутил.

Впервые с тех пор, как Джек лишился руки, он чувствовал себя беспомощным и жалким. Паника звенела в голове сотней колоколов, не давая сосредоточиться, думать… Он мог лишь проклинать себя за то, что не ушел работать на ферму к брату после того, как исчезла Кэт; уже тогда можно было сказать, что руку к этому приложил Хайдрих. Себя ему было не очень жалко – подумаешь, старый дурак без кола и двора! Фред же поднимал троих детей, чьи жизнь и свобода повисли на волоске.

– Как скажете… – тяжело вымолвил он и на ватных ногах зашагал прочь, продолжая при этом смотреть на угрюмого человека в очках, словно тот мог метнуть топор ему в затылок.

Когда Джек очутился снаружи, ветер ударил так сильно, что едва не впечатал его в стену: крыша пассажирского терминала укрывала лайнер не целиком, а на две трети, будто он засунул свой длинный нос в грот внутри горы. Пожалуй, смети караванщика за борт, он бы вряд ли об этом пожалел, но инженеры и архитекторы позаботились о том, чтобы такого не допустить.

Вскоре Джек уже сидел в некогда роскошном баре «Белая русалка», без передышки прокручивая в голове тяжелый разговор с главой Семи Ветров. Как теперь защитить Фреда? Как искать в одиночку (да хотя б и с друзьями?) банду, обладающую самым быстрым транспортом в Антарктиде (если не считать паровых дрезин)? И пускай на дне бутылки ответа не было, в ней можно было укрыться от паники.

– «Морскую деву», – хрипло скомандовал караванщик рыжей барменше по прозвищу Белка. Под романтическим названием скрывалось пойло из перебродивших сладких водорослей, выведенных учеными Золотого Века; оно отдавало машинным маслом, но в голову шарахало что надо. Привозное же вино, которое немногочисленные храбрецы возили из Южной Америки, было сейчас слишком дорогим удовольствием.

– Что стряслось? – нахмурилась Белка. – Выглядишь так, словно тебя пожевали да выплюнули.

– Почти в точку, – пробурчал караванщик, не желая углубляться в тему.

– Деньги-то есть?

Караванщик выложил на стойку уцелевшие от налётчиков сахарные пакетики. Одежда его имела множество внутренних и внешних карманов, а потому заначка при Джеке была всегда и нередко оказывалась как нельзя кстати. А Потерянные Дети в этот раз сорвали слишком жирный куш, чтобы раздевать своих жертв догола.

– Приберёг бы, что ли, – покачала головой Белка, понимая, что гостя постигла беда посерьёзней «разбитого сердца» или проигрыша в кости.

– Тройную, без ничего! – Джек задался целью нарезаться по-настоящему, и сегодня его бы понял и самый упёртый трезвенник. Барменша пожала плечами, подставив стакан под кран бочонка.

Секунду спустя над входом в бар громко звякнул колокольчик, и в зале появился ещё один посетитель – рослый блондин лет тридцати. Сложен он был на зависть многим и прошел с неторопливым достоинством, словно похваляясь своей осанкой и разворотом плеч. Волосы, светлые и настолько блестящие, что казались сделанными из пламени солнца, были стянуты кожаным шнурком в тяжелый пучок и спускались до середины спины. Лицо его было неулыбчивым и состояло в основном из острых углов; о крупный, но узкий нос, казалось, можно было порезаться. Левый глаз отсутствовал, и пустая глазница пряталась за аккуратной чёрной повязкой. Ленты на ней не было: она словно клеилась к векам.

Тяжёлая дальнобойная винтовка за спиной намекала, что её владелец не склонен к сантиментам. Тёмно-синий, с легким металлическим отливом плащ одноглазого выглядел бы слишком легким для сентября – начала антарктической весны – если бы не принадлежал ещё Золотому Веку, когда людей защищали от холода довольно тонкие ткани.

– Знаешь его? – поднял бровь Джек. Ни одно несчастье не смогло бы погасить в нем природного любопытства.

– Впервые вижу, – прошептала Белка и поприветствовала гостя.

Тот ответил низким, но мелодичным и неожиданно теплым голосом, попросив тот же напиток, что и Джек. Cев в полуметре от караванщика, он снял перчатки, обнажив крупные, с длинными пальцами, руки, никогда не знавшие тяжёлого труда золотоискателя, ремесленника или фермера. Однако острый глаз караванщика сразу приметил большие, твёрдые, хорошо набитые костяшки пальцев – признак человека, много лет посвятившего единоборствам. Не упустил Джек и мозоль на пальце, характерную для стрелков. Неужто наёмник?..

«Глаза нет; даже прищуриваться при стрельбе не нужно», – подумал Джек и спросил:

– Из какого края будете?

– Новый Берген, – ответил вновь прибывший; оттуда в Семь Ветров привозили уголь, но сам Джек мало там бывал. – Я тут слышал – Потерянные Дети снова безобразничают?

– Это кто такое говорит?

– Хозяин гостиницы поделился. Сочувствую вашей потере!

– Эге… Слухи расходятся как огонь по луже с нефтью, – вздохнул караванщик.

– Вы-то сами как выжили?..

Джек молча показал на забинтованную голову. Любознательность одноглазого блондина действовала ему на нервы. А тот, не спрашивая караванщика, заказал новую порцию выпивки.

– Вы меня очень обяжете, если расскажете всё в подробностях, – сказал одноглазый, придвигаясь ближе. – Меня зовут Иван Василевский.

– Джек, – нехотя бросил караванщик, отставляя пустой стакан. Одноглазый коротко усмехнулся.

– Вы не верите в желание бескорыстно помочь?

– Я скорей поверю в Санта-Клауса.

– Наверняка вы хотите отомстить им, не так ли?

– Это личное, – сказал Джек, принимаясь за новую порцию «Морской девы». – И лучше в наши дела не лезьте.

– Так может, я и сам хочу разобраться с Потерянными Детьми. У меня бизнес, и моим поставкам в другие города ничто не должно угрожать…

Джек, все это время сидевший к пришельцу вполоборота, развернулся к нему полностью и внимательно оглядел. Тот был спокоен и расслаблен, словно находился в компании старого друга, и смотрел вполне дружелюбно. Джеку, как и любому человеку – даже самому стойкому и суровому – в самые темные часы хотелось выговориться, и незнакомец, который всё равно скоро уедет, подходил для этих целей как нельзя лучше.

– Так не бывает, чтобы твои проблемы кто-то брался решать… это слишком хорошо… и… невозможно! – он из последних сил цеплялся за остатки здравого смысла, опасаясь стать жертвой чьей-то злонамеренной игры или шутки.

– Напротив: решение приходит именно тогда, когда оно больше всего нужно. Поможете мне – я помогу и вам. Да и что вы теряете? Подозреваю, самое плохое с вами уже произошло.

– Что верно, то верно.

Лицо Ивана Василевского осветила короткая, но ясная улыбка, и лед между новыми знакомыми дал трещину. Они переместились за небольшой квадратный столик рядом с нишей, в которой когда-то было окно, чтобы разговор слышало как можно меньше народу. Вслед за рассказом о ночном набеге на караван пошли ещё более личные подробности…

– Ты глянь… Глянь, что я в этом дерьмище подобрал…

Караванщик полез в карман и показал Василевскому лопнувший шнурок, на котором висел темный отполированный лабрадорит овальной формы, дававший на свету золотистые и зеленые отблески.

– Я ж этот камень ей под цвет глаз подбирал!

– Вкус у тебя что надо, – похвалил Василевский. – Но у кого такие дивные глаза?

– У Катрины. – Джек весьма некстати икнул. – Теперь бы выяснить, как он к этим засранцам попал.

– Она… жива? – осторожно спросил одноглазый.

– Вряд ли, – буркнул Джек, опустив на ладони голову. – Удрала отсюда в одиночку и концы в воду. Кто в наших краях сам по себе выживет, а?..

– А что бежала-то? От тебя, что ли?..

Караванщик открыл было рот, собираясь выдать Ивану и эту историю, как вдруг опомнился: история исчезновения Катрины замыкалась на Хайдрихе и его логове – «Пайн Айлэнде». Однажды Джек и так сболтнул лишнего, и тоже, между прочим, спьяну.

– От меня, господин Василевский, от меня… – соврал он из последних сил. – Совсем своими приставаниями девку достал… А ведь с самого начала было ясно: не пара она мне. И выше на целую голову, и умнее на две.

Когда мужчины покинули бар, уже перевалило за полночь. Человек, назвавший себя Иваном Василевским, был почти трезв и, несмотря на внушительный рост, ступал легко. Джек передвигался по причудливой кривой, растопырив свои полторы руки и хватаясь за что ни попадя, в том числе и за самого Василевского. Уличные девки над ним хохотали.

– Облезлого пингвина вам в клиенты! – огрызался Джек.

Некоторое время гость из Нового Бергена терпеливо ждал своего подгулявшего товарища, который на три его шага умудрялся делать лишь один, но вскоре ловля караванщика, то и дело норовившего поцеловать тротуар, порядком ему надоела. Хотя Джек был далеко не хрупкого сложения, блондин без особенных усилий закинул его себе на плечи. Караванщик неразборчиво матерился и ёрзал, точно уж на сковородке, но освободиться не смог. В таком виде заезжий коммерсант доставил его в отель «Бархатная ночь», и как ни в чём ни бывало попросил портье принести в номер раскладную кровать. Прежде, чем Джека, уже почти неспособного пошевелиться, поглотила темнота, воспоминания обрушились на него лавиной, яркие и почти осязаемые.

Его несчастная история любви началась вскоре после гражданской войны – три с половиной года тому назад, во время летней ночёвки. Караванщик уже готовился ко сну, когда со стороны хребта послышались выстрелы и чьи-то крики. Он и три его товарища пошли на разведку – выяснить, что за чертовщина происходит и какую представляет опасность.

Подойдя ближе на звук выстрелов, они увидели в воздухе довольно крупную искусственную тварь, больше всего похожую на гигантского ската: в свете двух лун – Старшей и Младшей – было заметно, что его «спина» была чёрной, а «брюхо» – белым, имелся небольшой хвост с иглой на конце. «Скат» замер перед входом в узкую пещеру. Он не махал своими широкими крыльями, а висел, словно подвешенный на верёвке, издавая негромкий рокочущий звук, намекавший на работу сложных внутренних механизмов. Размах крыльев не позволял существу пролететь внутрь пещеры; Джек подумал, что если бы оно догадалось повернуться перпендикулярно земле, то просочилось бы в неё без проблем. К «брюху» робота крепился ствол – и надо думать, не для красоты.

Хотя Джек подобных тварей раньше и не встречал, он знал достаточно, чтоб осознавать угрозу. Люди Золотого Века создали их как помощников и наделили зачатками разума, но после Блэкаута они стали враждебными, словно в них вселились демоны. Ходили слухи, что некоторые Уцелевшие или, по-учёному, десмодусы, питаются человеческой кровью, когда солнечный свет – их главный источник питания – становится недоступен. Потому караванщики сообразили сходу: робота нужно валить.

Прицельный выстрел заставил Уцелевшего покачнуться, но заметного вреда ему не причинил. Оторвавшись от пещеры, тот послал в караванщиков ракету из небольшого горба на спине, уменьшив отряд на двух человек сразу. Джека и его уцелевшего товарища Хью спасло лишь то, что в тот момент они находились метрах в десяти от места, куда упала ракета, и вовремя рухнули наземь.

Даже увидев, что Уцелевший, низко гудя, приближается к ним, Джек не успел ощутить страха, а действовал бессознательно, как машина. Упал на землю (так с одной рукой удобней целиться), зарядил подствольник гранатой, выстрелил и сразу дал деру.

Летающая нечисть оказалась юркой, что рыба в море, и поразить её оказалось непросто: граната разорвалась, ударившись о скалу. «Глаз нет, значит, летит на звук, тепло или запах», – подумал Джек и помчался к ручью, намеренно проложив маршрут через чащу, сквозь которую твари было труднее двигаться. Он делал как можно больше шума, чтобы отвлечь чудовище от второго уцелевшего караванщика, которого ужас буквально сковал по рукам и ногам. Но тварь, как оказалось, выбирала не самую шумную жертву, а ту, что в данный момент находилась ближе. Очередь. Крик. Тишина.

Дрожащий, оглушённый пульсацией собственной крови, Джек вбежал в ледяную воду ручья и ушёл в неё с головой. Вылетев из леса, тварь заскользила над рекой. Преодолевая холод и потребность глотнуть ещё кислорода, Джек дожидался, когда смертоносная тень окажется прямо над ним, но невозможность удерживать в лёгких отработанный воздух заставила его поднять голову из воды – и тогда летучий убийца метнулся к нему. Крылатый больше не пускал ракет, но выпустил хвост, готовясь ударить иглой на его конце. Джек выстрелил снова. Граната взорвалась, отбросив хищного летуна на каменистый берег. Тот ещё минуту с противным шумом крутился на спине, как опрокинувшийся жук, пока не сдох.

Выбравшись из ручья, продрогший до мозга костей Джек бросился искать своего коллегу Зарифа, но нашёл его мёртвым: кожаный доспех не помешал крылатому роботу превратить человека в решето.

Проклиная забытого гения, придумавшего этих страшных роботов, опечаленный Джек избавился от своего мокрого тряпья, натянул на себя продырявленную одежду Зарифа, вернулся к пещере и увидел ещё одно существо. На сей раз оно было похоже на человека, но мужчина держал его на мушке, пока не убедился, что оно не опасно и само нуждается в помощи. Израненное и слабое, оно напоминало Джеку выпавшего из гнезда птенца, которого уже начали жрать муравьи; и, когда оно рухнуло без сил у его ног, караванщики не без труда распознали, что это женщина, а точнее – юная девушка.

Бедняжка дрожала крупной дрожью, разглядывая своих спасителей полубезумными глазами. Длинные тёмные волосы были спутаны и покрыты коркой засохшей крови. Они налипли на лицо так, что оно едва проглядывалось под ними. Чешуйчатый темно-серый комбинезон покрывала толстая пыль.

Обычно караванщики не брали с собой кого попало, тем более, людей, неспособных даже оплатить путешествие под их охраной; подойти к раненому в чистом поле решались тоже не все – это была излюбленная ловушка Потерянных Детей. Но бросать несчастную девчонку на голодную смерть Джек не захотел. К тому же, появись тут шайка бандитов – например, Потерянных Детей, они могли учинить над ней такое, что смерть от пуль стала бы актом милосердия.

Её умыли и накормили, но ещё два дня она не говорила ни слова, только кричала во сне да молча пускала слёзы днём, схоронившись за ящиками да бочками в глубине повозки. Джек всерьёз опасался, что от пережитого бедняжка повредилась умом.

На третью ночь он проснулся от неприятного сна и долго ворочался, пытаясь забыться снова. Вдруг, метрах в двадцати, он услышал сдавленные крики своей подопечной и, явившись на звук, обнаружил, что его спутник Гарри, с которым они ходили в походы уже как три года, затащил несчастную в кустарник и, придушив её одной рукой, второй пытается найти застежку комбинезона. Девушка кусалась и слабо дёргалась, пытаясь избежать насилия, но была слишком слаба, чтобы нанести серьезный урон. В диком приступе ярости Джек налетел на Гарри так, словно она была его родной дочерью, и, отшвырнув приятеля от жертвы, избил его до полусмерти – даром что рука уже тогда была одна. Когда Гарри, наконец, лишился чувств, Джек направился к девушке, которая до сей поры очумело наблюдала за расправой, а теперь испуганно поползла прочь.

– Тихо, – сказал Джек. – Не обижу! – И, остановившись метрах в полутора от неё, сел на корточки, словно беседуя с ребенком.

– Спасибо вам огромное, – с непривычным караванщику акцентом вымолвила она.

– Значит, разговаривать умеем?

Девушка кивнула.

– Ты откуда?

– С Огненной Земли.

В этом Джек засомневался сразу. Моряки с Огненной Земли (да хоть откуда!) никогда не забираются в такие дебри, передвигаются всегда группой и никогда не берут с собой женщин.

– Как звать?

– Катрина, – голос девушки прозвучал твёрже.

– Я Джек. Прости, что не углядел. Держись рядом, и с тобой ничего не случится.

– Мы же в Семь Ветров идём?

– Да. У нас есть электричество и кое-где работает водопровод. Приедем – отмоем тебя. Ты, наверное, красавица, только вот под грязью не разглядеть.

Правая рука Джека сама потянулась к её лицу, но девушка резко хлопнула по ней и отстранилась. Собственное убожество очень её угнетало. Весь оставшийся путь до Семи Ветров Гарри с его поломанными рёбрами везли в запряжённой овцебыками повозке. Остальные караванщики поглядывали на прибившуюся к ним девицу с досадой и ожесточением: в их глазах она совершенно не стоила того, чтобы так жестоко калечить своего. Но однорукого Джека уже тогда уважали и побаивались, и в отношении Катрины ему никто не смел перечить.

Дурные вести
Григорий Сафронов, 12 августа 2192

Бывший вертолётный ангар Порт-Амундсена полон людей. Внутреннее пространство цилиндрического, похожего на толстый маяк здания скупо освещено самодельными лампами с жиром морского зверя и вмещает в себя около сотни людей с задубелыми от ветра лицами. Кому двадцать восемь – тот выглядит на все сорок.

Безусые юнцы одеты во всё тёплое сразу, но люди зрелые носят старинную, пошитую еще до Блэкаута, военную форму, меняющую цвет в зависимости от температуры и усиленную щитками, отдаленно похожими на доспехи куда более далеких времен. Нижний слой обмундирования включает в себя тонкий капюшон и способен согревать владельца при температуре до минус пятнадцати без дополнительной защиты, но такая защита есть почти у всех – верхние куртки-парки и дополнительная пара штанов: этим людям приходится подолгу бывать под открытым небом. С левой стороны груди, у самого сердца, у них нарисовано красной краской по пять равносторонних восьмиконечных крестов – один большой в окружении четырёх поменьше.

Ангар не отапливается, но головы мужчин обнажены; вопреки антарктическому укладу, почти у всех юношей они обриты наголо или коротко стрижены, на висках у некоторых видны все те же пять крестов, наколотые или даже вырезанные на коже. Волосы мужчин постарше различаются длиной, которая указывает на положение в местном обществе. Их предки прибыли со всех континентов, у них разный разрез глаз и оттенок кожи, но с опущенными лицами и прикрытыми глазами они похожи друг на друга, как члены одной семьи. Немногочисленные женщины суровы и сосредоточенны, как и мужчины, да и одеты так же, если не считать шарфов и капюшонов, покрывающих волосы. Они застыли ближе к выходу, словно тени; свет ламп, и без того тусклый, почти не доходит до них, но, присмотревшись, можно заметить, что они вооружены.

Монотонный гул их голосов соединяется с шумом непогоды снаружи. Круглый потолок растворён в темноте; кажется, что и нет его вовсе, а над головами собравшихся – предвечный мрак космоса. Будь в ангаре больше света, они бы увидели, как ползают под крышей странные крылатые существа величиной с котёнка.

На стене, что лучше всех освещена, висит, поддерживаемый двумя цепями, тяжёлый металлический крест – два куска железнодорожных рельс, сваренных между собой. На его серой, испещренной мелкими царапинами поверхности дрожат золотистые блики огня. Грубо, хоть и старательно вырезанная из китовой кости фигура Христа напоминает скорее какого-то титана с тяжёлыми чертами изможденного лица. Не смирение написано на его лице, и даже не столько невыносимое страдание, сколько первобытная ярость. Он привязан к своему кресту за руки и за ноги ржавой колючей проволокой; терновый венец, понятное дело, сделан из нее же. Потёки краски из-под шипов похожи на засохшую кровь.

Люди в Антарктиде говорят на многих языках, но молятся на одном, никому не дающем привилегий – на латыни, как в те времена, когда люди воспринимали Слово всерьёз и в меру сил старались придать значение своей скоротечной жизни. Старшим повезло услышать перевод и объяснение молитвы от Апостола Аэлиуса, новичкам приходилось получать краткое, иногда исковерканное изложение текста от своих товарищей и зазубривать его наизусть, и это было для них настоящим испытанием, ведь на протяжении полутора веков, а то и больше, простые люди разучились пользоваться памятью. Стоит ли удивляться, что эти калеки, эти несчастные безбожники, с трудом помнившие, как их зовут, забыли истинное Слово и то, как выживать один на один с равнодушной и жесткой природой Крайнего Юга?

Сам Аэлиус сегодня тоже здесь; он полушепотом молится со своей паствой, со своим воинством. Даже сейчас, стоя на коленях с преклоненной головой, он так могуч и высок, что выглядит посланцем иного мира. Его седые, почти белые волосы свободно падают на широченные плечи, грудь и спину. Ярко-голубые глаза блестят на дне глубоких тёмных глазниц, обрамлённых сверху серебристыми бровями. Тяжёлые скулы выглядят словно вырубленными из камня. Нижняя часть неулыбчивого лица спрятана в гладкой бороде, что спускается до груди. Руки сложены, длинные пальцы переплетены между собой. Запястье левой руки обвито браслетом – широкой металлической полосой явно не современной работы: ни царапинки на нем, ни пятнышка ржавчины.

Но вот голос Аэлиуса становится громче. Он поворачивается к притихшему залу и говорит новую молитву, только что родившуюся у него в голове. Люди становятся его эхом: они ловят его слова и вполголоса повторяют за ним по одному предложению. Их глаза прикованы к его статной фигуре, лица выражают жажду единения и большую мечту. Они ничего не просят для себя, не взывают к милосердию безликую силу с неба, словно зная – бесполезно. Они уяснили с рождения, что пришли в этот мир страдать, голодать и мёрзнуть, но верят до боли, до исступления, что это будет не напрасно.

– …Вырву грех из сердца своего. Буду славить имя Твоё сейчас и во веки веков… – гудит голос Апостола, пробирая до костей, проникая в душу. – Развею тьму заблуждений над живущими на Земле. Обращу в пыль ложных богов – ради детей, которым обещано царствие Твоё, – вторят ему люди, гипнотизируя сами себя.

– Аминь! – гремит голос Аэлиуса, отражаясь от неровных каменных стен.

– Аминь! – выстреливает толпа, и в наэлектризованном воздухе повисает молчание. Все глаза прикованы к высоченному, прямому, как мачта, Аэлиусу, на чьих волосах мягкими отблесками играет огонь. Тому человеку, что привёл их сюда, на край света, помогать тогда еще немногочисленным братьям в борьбе с неверными.

– Ваша борьба да не будет напрасна! – почти рычит седовласый гигант, и люди воздевают в воздух сжатые в кулаки руки, ибо их Апостол явился, чтобы дать им не мир, но меч.

Но вот куполообразная крыша импровизированного храма разламывается пополам, створки её плавно расходятся в стороны, впуская в ангар холодный лунный свет, который жестко очерчивает лица собравшихся. Зал замирает в ожидании; минуту спустя в серебристом потоке формируется сама собой осанистая человеческая фигура – того, кого они называют Пророком. Больше полувека назад он позволил истинно верующим пережить Блэкаут, а затем – построить империю от Великих Озер до Огненной Земли. Пророк уступает Аэлиусу в росте, будучи притом выше большинства собравшихся и намного старше самого старого человека в этом ангаре. У него крупные черты лица, большие серые глаза под плавно изогнутыми темными бровями выглядят молодыми, несмотря на сеть морщин вокруг них. Тяжёлые волосы насыщенного каштанового цвета тронуты сединой, словно инеем, сквозь усы и бороду проблескивает уверенная улыбка победителя.

– Мои братья и сестры! Я давно не появлялся перед вашими глазами, и тому было немало причин. Положение дел на Северном фронте осложнилось, и свое внимание я сосредоточил на ваших братьях, воюющих там. Но я о вас не забываю и помню о нашей главной цели здесь – подчинить Гелиополис до зимы и разобраться, наконец, с Семью Ветрами, этим гнездом разврата и похоти. Готовиться к этому я продолжаю и сейчас…

Голос его эхом резонирует от стен; им заполнено все пространство.

– Близится безумная и решающая битва, и когда бы вы ни умерли, последним воспоминанием будет стирание с лица Земли остатков мира, что сам себя довел до гибели… Вы умрете счастливыми людьми и увидитесь со мной в раю… Толпа взволнованно гудит, восклицая: «Веди нас в бой!»

– Многие задаются вопросом, – продолжает Пророк, – хватит ли у нас ресурсов на войну с этими двумя твердынями греха? И я обещаю: у вас будет оружие и снаряжение, которым позавидует любая из существующих армий. Эти дары вы получите… – он выдерживает волнующую паузу, – с самого неба…

Он обращает взгляд на россыпь звезд, мерцающих сквозь распахнутую крышу. Среди них быстро двигается пульсирующая точка – один из оставшихся спутников.

– Божьей волей мне подвластны блуждающие звезды. С них я буду наблюдать за борьбой, когда пробьет ваш час. А сейчас я от всей души благодарю вас за отвагу и преданность, бесстрашные Божии воины, потому что вижу, как неустанно вы приближаете конец Тёмного столетия, побеждая смертью смерть. Проливая кровь за то, чтобы в будущем кровь не лилась никогда…

Аэлиус почтительно опускается на одно колено, склоняя серебристую голову. Вслед за ним на шершавый пол обрушивается и весь зал. Двумя широкими взмахами руки Пророк изображает в воздухе крест. На секунду он повисает в воздухе белым сиянием, словно мужчина рисовал лунным светом.

– Те, кого я в ближайшие дни назову Аэлиусу, смогут поговорить со мной наедине. Напоминаю: помогайте ему во всем, слушайтесь его приказов – и спасетесь от любой напасти, как уже спаслись во время Блэкаута.

Застывшее воинство и не думает подниматься. Оно словно разучилось дышать; слышно только, как могучий ветер бесится снаружи, гоняя волны.

– Благословляю вас на грядущую битву, братья и сёстры; Аэлиус призовет вас в ближайшие дни. Помните: стоны и плач безбожников – лучший дар для вашего старшего брата и лучшая хвала Господу.

Несколько воинов поднимают лица, встречая широкую улыбку Пророка. Но не проходит и двух секунд, как его тело взрывается в воздухе миллиардом пылинок снега. Несколько секунд они с мерцанием кружатся и, наконец, тают. Только тогда Аэлиус и все остальные поднимаются на ноги.

Люди начинают подходить к нему и по очереди прикладываться лбом к его руке – жест, исполненный не столько подобострастия, сколько исключительного доверия и любви. Губы Аэлиуса слегка расходятся в улыбке, но улыбаются только они. Глаза остаются холодными, редкий человек смог бы что-то в них прочитать.

– Учитель! У меня было видение! Позволите рассказать? – горячо шепчет, оказавшись перед ним, мальчишка лет шестнадцати. У него коротко стриженная белобрысая голова и светлые, словно схваченные инеем ресницы.

– Это был не сон, Маркус?

– Нет, учитель, я кое-что видел этими самыми глазами, – говорит юноша полушепотом. – Или мне показалось, что видел. Оно было живое, но не из нашего мира. Словно пришло из старого…

– Утром, как проснешься, приходи. Не задерживай остальных, – мягко говорит Аэлиус и чертит перед лицом парня крест. Взгляд мальчишки не оставляет сомнений: он действительно видел что-то необычное и требующее самого пристального внимания. Апостол ведь и сам учил молодых подмечать любую, самую мелкую странность и немедленно докладывать о ней старшим.

Окончив церемонию и оставшись, наконец, один, высокий мужчина шагает к двери и задвигает засов. Конечно, ему положено быть доступным для Божьего воинства в любое время дня и ночи, но бывают времена, когда остаться наедине с собой жизненно необходимо. Сидеть здесь негде, и Аэлиус, вернувшись к распятию, оседает прямо на каменный пол, словно сила, державшая его на ногах всё это время, внезапно перестала действовать. Он сутулится, складывает на коленях руки и роняет на них седовласую голову, как будто ему на плечи положили тяжелый камень.

Одна из мелких тварей, раскинув прозрачные перепончатые крылья, планирует с потолка к мужчине и опускается к нему на плечо, цепляясь за одежду металлическими коготками. У существа много глаз, как у паука; маленькое туловище сделано из упругого силикона, костей из гибкого металла и многочисленных шарниров, позволяющих проделывать множество сложных движений.

Аэлиус морщится, словно в приступе отвращения, однако даже не пытается стряхнуть робота со своего плеча и вполголоса говорит:

– Слушаю тебя.

– Мойру рассекретили и расстреляли, – говорит ему робот голосом Пророка. Мужчина больно кусает костяшку пальца.

– Её пытали?

– Нет, обкололи препаратами и сняли отпечаток мыслей уцелевшим прибором. Вряд ли она даже понимала, что умрёт. Теперь они вдвое усилят охрану, но долго им все равно не продержаться. Самое время бросить туда рой: против него никакая живая сила не устоит, и электростанция достанется мне почти целой… Представляю, в какой они сейчас панике, если знают, что я могу достать их повсюду, а они меня – нет…

Аэлиус молча качает головой. Смерть, всюду смерть, и ей не видно конца. Из десяти его друзей не стало уже троих, а война по периметру СССР по-прежнему идёт, пушки и снаряды всё ещё производятся, сбивая «птичек» Пророка, электромагнитная граната, похоже, есть в каждой избе. Промышленность хоть и фрагментарно, да уцелела. Большинство АЭС и ГЭС тоже удалось сохранить на плаву, и дожать их Пророку не удавалось до сих пор. В этот сложнейший регион была направлена Мойра – разведчик, миссионер, и диверсант. Но к этому дню она была уже весьма немолода, как и все Апостолы, разбросанные по белу свету.

– Аэлиус…

– Прошу, зови меня настоящим именем…

– Сочувствую твоей потере, Григорий, но сопли развешивать некогда. До конца недели готовься выступать, – говорит ему крылатый робот мягким, вкрадчивым мужским голосом. – Отряд повёдешь ты.

– Куда на этот раз?

– Мак-Мёрдо, мой друг. Уголь и серебро для твоих людей, новая кровь для моих заповедников. Но сейчас даже это не главное. Нужно кое-что ещё. В этом месте засветился твой бывший коллега, которого мы оба считали мёртвым. Жаль не знаю, насколько давно.

Человек вскидывает голову, резко вбирая в себя воздух.

– Быть не может, – он берёт кувшин с водой, чтобы утолить внезапную жажду. – Он не мог уцелеть.

– То ли кто-то не удосужился удостовериться в его смерти, то ли просто меня обманул. Кто знает, не связана ли поимка Мойры с ним…

Григорий поднимается и начинает взволнованно мерить огромными шагами мрачный храмовый зал.

– Наш рэйлтаунский разведчик… Что если отправить в Мак-Мёрдо его? В доверие к людям он втирается быстро, самое важное выуживает без труда.

– Прости, но если механик там, твоего парня он вычислит на раз-два.

– По крайней мере, отправить сигнал о его нахождении в городе он сможет. А узнать, что он там когда-то побывал – и подавно. И вообще, сейчас-то убивать его зачем? Чем он так опасен?

– А кто говорил про убийство? – возражает ему робот. – Скажем так: нужно его выследить и заполучить, а живым или мертвым – это как получится. Про то, чем он опасен, сам подумай: хочешь, чтобы здесь в один прекрасный момент оказалась эскадрилья с Марса? Или чтобы она разнесла Хранилище Душ на Сольвейг?

– Ты держишь Землю под колпаком. Чего нам бояться?

– Самое опасное заблуждение людей – верить в свое всемогущество. Я его перерос, чего и тебе желаю.

– Что ж ты столько времени делал раньше?

– Я, как и ты, совершил ошибку, не восприняв его всерьёз, и уже успел о нём позабыть, дел много, понимаешь ли. Пока не поймал весьма нехороший сигнал отсюда, из Антарктиды.

– Откуда?! – хрипит Григорий.

– Кто-то водрузил на Центральный ледник радиомаяк с генератором. Маяк без остановки посылал одно и то же зашифрованное сообщение, обращенное к марсианам – с призывом уничтожить Сольвейг… Тот, кто его оставил, был с нами… Всё знал… И кто это, по-твоему – дух святой?

– А Мак-Мёрдо здесь причём?

– Я послал десмодусов сканировать акваторию и наткнулся на затопленный у побережья шаттл. Машина принадлежала «Наутилусу» и оказалась почти целой. А Мак-Мёрдо в том краю – единственный на десятки километров населённый пункт. Нормальный человек, зная, куда попал, не пройдет мимо даже самой завалящей деревеньки, не пополнив запасы. Сам понимаешь, когда бежишь с охраняемой подводной базы, много с собой не унесёшь. Подозреваю, что механик явился туда гол как сокол.

– А дальше? Я бы не стал торчать в такой дыре. Я бы пошел искать Гелиополис или… или Мирный. А Гелиополис мы так и так захватим – разве нет?

– В том, что этот парень туда добрался или передал послание, сомнений нет: передача шла от имени «Крылатого Солнца».

– Зачем тебе тогда нищий городишко?

– Так надо, дружище… Все равно Мак-Мёрдо вам на один зуб. Сторожат его увальни с арбалетами, привыкшие кошмарить собственных сограждан. Местный князь со своей непутевой бандой на мусороперерабатывающем заводе окопался. Весь уголь, что хранился на складах, свалили туда, чтобы народ по домам всё не растащил. А эти олухи оказались настолько беззубыми, что даже не осмелились помешать, и теперь покупают у этого проныры своё же добро. Кстати, князёк тоже нужен живым: твой бывший механик наверняка что-то ему разболтал.

– Мог и не разболтать. Вряд ли ему симпатичны здешние представители власти, – последние слова человек произносит с неподдельным презрением.

– Разболтать можно и не по доброй воле. Не первый день живешь на Земле! – возражает робот. – Задача ясна?

– Уголь, серебро и механик, – язык Григория упорно сопротивляется тому, чтобы называть имя человека, которого он слишком хорошо знал раньше.

– Всё так. Но механик на первом месте. Сколько времени нужно на сборы, брат?

– А сколько, по твоим оценкам, нужно воинов?

– Сотни три.

– Через два дня отправимся. Чем быстрее с этим покончим, тем лучше.

– Хороший настрой. Ведь следующим будет…

– Гелиополис, – медленно произносит мужчина. – С трудом верится, что мы подобрались так близко. За столько лет…

– К большим целям – малыми шагами! Как ты понимаешь, я вас не брошу. Оружие, броня, роботы: только представь, как твои рыцари будут тебя обожать! – горячо говорит через десмодуса Пророк.

– Их бы сперва научить со всем этим добром управляться, – скептически тянет седовласый.

– Всё устроено максимально просто: парням хватит меньше месяца. – многоглазый робот мерцает попеременно белым и красным светом, что должно, наверное, передавать торжество. – Падёт Гелиополис – считай, вся Антарктида у нас в кармане. Они считали, что смогут отсиживаться в своей пещере вечно. Полвека потерять вместо того, чтобы прибрать к рукам весь материк… Ну не глупцы ли?

– Нет. – говорит вдруг Аэлиус с раздражением, неожиданным даже для него самого. – Просто они не хотели насилия и порабощения. Я, кстати, тоже не вижу в нем необходимости. Лучше сначала поговорить.

– С этими пещерными коммунистами?..

– Они не в том положении, чтобы качать права, – задумчиво произносит «апостол». – Понимаю, ты хочешь испытать свои боевые машины и все такое. Но мне бы не хотелось начинать новый мир с истребления умнейших людей планеты. «Крылатое Солнце» будет для нас полезней живым. Я уверен: великодушие окупится.

– Умнейших людей планеты. Вот значит как! К остальным ты так великодушен не был, – говорит собеседник Аэлиуса. – Смотрю, элитарность прошита у вас в мозгах на уровне инстинкта. Предложить им сотрудничество, пожалуй, стоит, но лучшее предложение – то, что подкреплено хорошей пушкой.

– Как скоро свое обещание выполнишь ты?

– Что за спешка? Ты умён, силён, здоров и очень нужен мне здесь. Я не пропущу момента, когда ты начнешь дряхлеть, но тебе жить до него и жить. Скажи, о чём ты мечтаешь? Неужели только о Переходе?

– Увидеть своими глазами обновлённую Землю. Когда это случится, я даже не побоюсь умереть навсегда…

– Это я знаю и так. Что ты хочешь лично для себя?.. Как для пока ещё смертного человека?

– Повидаться с экипажем.. Нас так разбросало по всей планете… Я начал забывать их лица, они выцветают из памяти, словно краска… Зато во сне я вижу их каждую ночь. Мы говорим, смеемся, как в лучшие времена, встречаем рассвет на скале у океана, как тогда, после прилета. Когда я просыпаюсь, то знаю, что происходило и кто там был, но уже не могу вспомнить ни лиц, ни деталей, слышу голоса как сквозь стекло. Они стали тенями. И порой мне кажется – уж не придумал ли я их и всё, что было раньше?..

Голос мужчины дрожит. Воздух шумно, в рваном ритме вырывается из лёгких.

– Я отправлю тебя повидать тех, кто жив, – обещает крылатый робот.

– Когда?

– Когда судьба Рахманова будет нам известна.

– Это как искать чёрную кошку в тёмной комнате. С ним могло приключиться все, что угодно.

– В Антарктиде не так много мест, куда можно пойти, и еще меньше – где можно остаться. И да. Я понимаю, что тебе тяжело из-за Мойры, ведь ее разум не сохранили. Но представь, каково мне… Ведь у меня, кроме твоей команды, никого нет…

Человек не отвечает. Одиночество своего собеседника он пытался вообразить не единожды, и всякий раз немой холодный ужас прерывал ход его мысли; это страшней, чем осознать бесконечность Вселенной, но не страшнее, чем сейчас – представлять Мойру горсткой пепла. Он бьёт огромными кулаками в пол и тяжко рыдает, словно гигантская плотина прорвалась у него внутри.

– Я тебя не узнаю, – удивляется робот. – Люди вокруг тебя почти каждый день умирают…

– Это не те люди, – рычит Аэлиус.

– Приехали! Не ты ли мне говорил, как счастлив иметь такую огромную семью и получать от нее эмоции, которых днём с огнем не сыскать на твоей стерильной родине?.. Что здесь это люди, а там – какие-то андроиды. Было такое?

– Было. И я в это верил, пока меня не стали преследовать сны о наших лучших временах.

– Тебя ждут другие сны. Куда более приятные.

– Одного не пойму: почему десмодусы до сих его не отследили? У тебя их больше, чем на побережье поморников.

– Если человек очень хочет спрятаться, отыскать его под силу лишь другому человеку. Особенно если когда-то они были друзьями.

«Апостол» замирает, обрабатывая в голове, только что прозвучавшие слова. Его давний спутник, его учитель, его проклятие – перестаёт казаться ему безупречным. Он был уверен, что способен постичь всё. Но кое-что он понимать перестал, и скорее всего – уже навсегда. «Чистому духу» стал недоступен мир человеческих эмоций. Какая ирония!..

– Пророк… – он вновь обращается к тому, кто говорил с ним через робота. Но, кажется, тот уже покинул механическую оболочку и растворился в одному ему известных вселенных, обещанных тем, кто верует.

Безрезультатно позвав его еще несколько раз, Григорий бесцеремонно хватает робота, всё ещё сидящего на плече, и сжимает в руке, словно намереваясь раздавить, но вовремя берет себя в руки и просто с силой отшвыривает от себя. Прежде чем удариться о стену, механическая тварь успевает махнуть крыльями, взмывает под потолок и растворяется во мраке.

Воистину, ночь – очень странное время, когда из самых узких, самых потаённых извилин мозга вылезает то, чего в себе и не подозревал. Проламываются наружу чувства, похороненные на долгие годы. Напоминают о себе недостойные, подавленные, зачастую пугающие желания. Не зря фантазия суеверного, лишённого знаний человека, сотворила волков-оборотней, охочих до человеческой крови. Не зря книжные убийства так часто совершаются в это время суток. Ночь – это время, когда заглохшие инстинкты вдруг начинают ворочаться на вязком илистом дне сознания – и да, ты действительно обращаешься, но не в иное существо, а в самого себя – настоящего. Смотришь в лицо своим истинным переживаниям, острее ощущаешь добрые и злые желания, сильней переживаешь обиду и зачастую приходишь в ужас от мыслей, что пробуждаются в темноте.

В дверь осторожно стучатся. Сначала Григорий медлит, предпочитая игнорировать запоздалого гостя, но оставаться на всю ночь наедине с собой-настоящим ему страшно, и в несколько шагов он преодолевает расстояние до двери. На фоне усыпанного звездами неба, открывшегося снаружи, виднеется невысокий силуэт. Это Маркусу – парню с белыми ресницами – не спится. Нужно сходить в пристройку и чаю, что ли, заварить: несмотря на добротную одежду, Григорий, вынужденный снова стать Аэлиусом, продрог до мозга костей, а подросток, к тому же, с улицы…

– Учитель… – выдыхает юноша с порога. – Простите, но ждать до утра я не могу. Оно может все еще быть поблизости. Наши вестники все крылаты?

– Наши – да, – веско говорит мужчина, хотя на самом деле он не уверен, что знает обо всех изобретениях Пророка.

– Значит, я видел демона. Костлявого металлического зверя, – отрывисто сказал паренёк, словно чудовище повстречалось ему минуту назад.

– Каких размеров? – настороженно спросил Аэлиус, пропуская гостя внутрь.

– С человека или очень большую собаку. На четырёх ногах. И двигался он так, словно тёк по скалам.

– Так… Что-то ещё? Морда, глаза…

– Это самое страшное, – парень сглатывает ком в горле и, запинаясь, выдает: – У этого зверя… У него было… Человеческое лицо!.. Хотите верьте, хотите нет – но я должен это сказать… Господь всемогущий, я такую мерзость и представить не мог!

– Он тебя заметил?

– Наверное. Потому что сразу спрятался.

– Как давно это было?

– Перед закатом.

– А место?

– У расселины. Туда он и ускользнул.

– И ты до конца уверен, что зрение тебя не подвело? Что это не игра воображения?.. Теней и света? Что это в конце концов не собака?

– Нет… Лицо… Человеческое… Клянусь!

– Идем-ка со мной.

И вот они в маленькой, с неровными стенами, пристройке; плошку с жиром Аэлиус забрал из главного зала. По стенам развешаны не иконы, а связки сушеной рыбы. На топящейся углем печи булькает котелок с травами; сидящий за столом юноша, сосредоточенно поджав губы, выводит прямо на каменной столешнице углем очертания скелетообразного создания, стоящего на четырех конечностях у края расселины.

Наконец, седой мужчина снимает с печки котелок и разливает содержимое в истертые керамические кружки. Маркус принюхивается и делает небольшой глоток.

– Вкус сегодня другой. Это что, учитель?

– Огнецвет. Названия не бойся. Это для хорошего сна. Отдохнуть тебе сегодня всё-таки надо.

В полной тишине они потягивают чай, смакуя каждый глоток, и тревога, что держала обоих за горло, постепенно угасает; Апостол – снова оплот уверенности и силы. Но когда два десмодуса влетают в помещение и, махая крыльями, зависают над столом, мальчишка невольно сжимает кулаки и прижимается спиной к стене.

– Расслабься, хорошо? – говорит Аэлиус, водружая на голову Маркуса обруч, срощенный с непрозрачными очками и старательно подгоняя его по размеру. – А теперь я прошу: представь демона, словно ты только что его увидел. Во всех подробностях. Место, если можно, тоже.

– Да, учитель, – сдавленно шепчет светловолосый юноша.

Несколько секунд спустя на стену комнаты проецируется изображение, позволяющее пожилому мужчине узреть, что же так напугало гостя. Аэлиус хмурится: нет, не ошибка. Не игра света или буйного воображения. Вот он, монстр с человеческим лицом – большой, но на удивление маневренный и гибкий, строением тела похожий на крупную кошку. Вот он заметил присутствие Маркуса и нырнул в расселину, хотя мог бы убить парня одним ударом металлической лапы. И вряд ли его отправил сюда Пророк. У Пророка пунктик на летающих роботах.

Апостол медленно проводит над изображением ладонью в перчатке, после чего попеременно соединяет с большим пальцем указательный, средний и безымянный, затем поднимает большой палец вверх, словно в знак одобрения, а затем направляет правую руку в сторону выхода. Роботы одновременно мигают ему белыми огоньками и улетают восвояси. Аэлиус снимает обруч с юноши и кладёт на рядом стоящую тумбу.

– Что это было? – удивляется Маркус, вновь оглядывая комнату.

– Нашёл я твоего демона. Пророк разберётся с ним. А теперь спи.

Чаячий мор
Рэнди де ла Серна, 2 сентября 2192

Одноухий кот Рыжик грузно прыгнул на печь, где рядом со сводным братом Арсением спал Рэнди де ла Серна. Пушистый проныра обладал как минимум шестью чувствами и всегда точно знал, чья была очередь готовить завтрак. Рэнди спал на груди, обратившись в сторону маленького окошка, куда еще даже не начал сочиться утренний свет. Мягко ступая по постели, Рыжик подобрался к нему поближе и пощекотал длинными усами лицо. Не просыпаясь, Рэнди пробормотал что-то несвязное и сгреб животное в охапку, как мягкую игрушку.

Когда тебя что есть дури обнимает кузнец, пусть даже совсем молодой, – это не всегда приятно; стремясь вернуть свободу, кот от души цапнул Рэнди за руку. Громко шикнув, юноша стряхнул кота с печи и вскочил, как отпущенная пружина, каким-то чудом умудрившись не разбудить Арсения. Машинально убрав с лица каштановые волосы, он добрел до таза с водой, разбил на ней тонкую корочку льда и, морщась от холода, умыл лицо. Затем, смочив засушенную морскую губку, он прошелся по верхней части тела – худощавого, небольшого, но уже изрядно закалённого работой в кузнице.

В остывшей за ночь комнате растереться на ощупь полотенцем и натянуть на себя колючий свитер было величайшим удовольствием. Совсем другое – попытка расчесать перепутанные за ночь волосы: костяной гребешок потерял в них два зубца. Бросив безнадежное занятие, Рэнди растопил печь и стал обшаривать кухонные ящики в поисках годной для завтрака пищи.

Был у доктора Осокина и холодильник – металлический сундук, который больше полувека назад сохранял продукты свежими, преобразуя электричество в холод. Но стоял он не в кухне, а в сарае, набитый наколотым льдом, в котором держали свежих моллюсков, рыбу и реже – мясо.

Топать за свежей рыбой в сарай, после того как только-только удалось согреться, не хотелось. От сушеной и копченой уже тошнило, ячьего cыра хватало лишь на четверых, и Рэнди уже подумал, что придется отправиться в кузницу голодным и получить выговор от Масако. Если ученик забывал позавтракать, это никогда не оставалось незамеченным. Но вот в корзине обнаружились целых восемь куриных яиц, принесенных Осокину-старшему кем-то из пациентов, и вскоре юноша приступил к приготовлению омлета, к которому добавились и сыр, и замоченные на ночь сушеные овощи. Когда еда была готова, он не стал дожидаться остальных, стремясь уйти в кузницу пораньше, и тому была причина. Но не успел он положить омлет на тарелку, как причина спустилась со второго этажа.

– Рэндольф? – окликнул юношу отец. – Что ты мне теперь скажешь?

– С добрым утром, – пробормотал застигнутый врасплох Рэнди и постарался улыбнуться.

– Та корзина с чучелом, которую ты вчера над городом летать пустил…

– Я выпустил её над морем, отец. Над морем! – сказал юноша как можно более низким голосом, словно это придавало его словам больше веса.

– Может, ты и направление ветра проверил?

– Был штиль, и сначала корзина пошла вертикально вверх…

– А о том, что выше может дуть, ты, конечно же, не подумал! – рявкнул Осокин. – И этому олуху без пяти минут восемнадцать…

«В январе. А сейчас только-только сентябрь наступил», – мысленно возразил юноша.

– Согласен с тобой, – коротко вымолвил он.

Осокин, ожидавший, что Рэнди будет спорить, и готовый уже разразиться громами и молниями, на пару секунд растерялся.

– У тебя словно отец не врач! – поднажал доктор. Он, по-видимому, решил, что Арсению пора просыпаться, и не сильно сдерживался. – Надо ж соображать, что эта дура, сверзившись даже с десятка метров, зашибёт человека насмерть! Ты для этого камни в чучело положил?

– Да не зашиб же никого! – выкрикнул, в свою очередь, Рэнди, начиная заводиться.

– Хм, не повезло! – саркастически бросил Осокин. – Или старался недостаточно!

– Камней внутри чучела было всего два – для достижения нужной массы. А в корзину я его посадил, чтоб не мучить кошек и кур, а то для плаванья сейчас холодновато. – И вообще, надо было взглянуть, как эта штука при отрицательной температуре летает, потому как сегодня, скорее всего, будет плюс…

– Может, тебе еще и нарваться на чаек захотелось?..

Здесь Рэнди поспорить с отцом не мог. В последние дни в городе стали часто находить дохлых птиц: чаек, поморников, альбатросов, прилетавших подкормиться рыбными отбросами да потиранить домашних животных. Хуже того, рыбак Свэн, два дня тому назад добывший на побережье буревестника – «супчик сварить» – теперь валялся у доктора Осокина в клинике вместе со всей семьей – в жару и в беспамятстве. И если раньше морские птицы избегали прямого столкновения с горожанами, опасаясь стать добычей, то сейчас они нередко пытались наброситься на людей, из-за чего маленьких детей в школу сопровождали родители. За чертой города, особенно на побережье, риск быть атакованным и подцепить заразу был еще выше.

– …В последний раз тебе говорю – не смей соваться за ворота. Иначе… – он задумался, изобретая кару пострашней. – Иначе будешь ночевать в сарае!

Рэнди вздёрнул брови и глотнул из стакана воды, делая вид, что угроза его напугала. На самом деле в сарае для него была своя прелесть: можно хоть всю ночь что-нибудь собирать, пилить да сколачивать – и никто не будет жаловаться на шум.

– Хотя почему «иначе»?.. Cегодня же отправишься спать туда! Может быть, это пробудит твою сознательность!..

Рэнди с трудом сдерживал улыбку. Неужто доктор до сих пор держит его за ребёнка, которого можно наказывать?

– Что за шум? – послышался с лестницы голос проснувшейся Альды. – Я, кажется, слышала слово «сарай»?

Сердце юноши взволнованно застучало. Заступничество матери страшило его куда больше отцовского гнева, потому что низводило его до уровня неразумного малыша. Альда не спеша спустилась к ним. Двигалась она как всегда неспешно, можно сказать, величественно, словно входила в тронный зал. Рэнди эта материнская черта всегда завораживала.

– Это что – новая традиция – ругаться, даже не успев поесть? – спросила она с теми нотами в голосе, что напоминают ещё слабые, отдаленные раскаты грома перед тем, как гроза грянет во всю мощь.

– Предлагаешь притвориться, что ничего не было? Что наш оболтус не творит глупостей семь раз в неделю?

У Рэнди вспыхнуло лицо. Какие такие семь раз? Времени на развлечения у него на самом деле с гулькин нос, но отец, похоже, уверен, что кроме него самого в семье никто не работает…

– Бать, хорош бушевать, а? – флегматично бросил с печи Арсений, уже расставшийся с надеждой поспать лишних пять минут.

– Ты б умылся, лежебока, – огрызнулся доктор, в пылу спора забыв, что в этот день дежурство парня было вечером.

– Хорошо, Илья, сарай так сарай, – поддержала мужа Альда, украдкой подмигнув Рэнди: мысли сына были для неё как открытая книга, а его стремления дальше и выше она всячески поддерживала, особенно после того, как в гостях у них побывал Рахманов. – А ты, Рэндольф, угомонись с экспериментами хотя бы до лета.

Полную версию своего имени юноша терпеть не мог, считая его слишком помпезным, чем родители и пользовались, когда хотели его повоспитывать. Население Антарктиды, особенно белое, перемешалось между собой так, что редко соблюдало национальные традиции в присвоении имён. Исключением, пожалуй, были корейцы, японцы и русские, чаще других создававшие семьи со «своими». Но если первая жена Осокина, Нина, погубленная внезапным осложнением беременности, была русской, то предки Альды были из Аргентины. И теперь в семье выросли два совершенно разных парня, как день и ночь, а имена лишь подчеркивали контраст. Даже Илья Осокин называл их в шутку «лед и пламя»; подо «льдом» подразумевался молчаливый, флегматичный, неторопливый Арсений, а под «пламенем» – Рэнди, чей характер походил на мерцающий, неугомонный огонёк свечи.

После завтрака cемья разбрелась по делам: Рэнди – в кузницу, Альда – в школу, учить ребятишек всему, что некогда узнала от собственного отца, доктор Осокин – в клинику, продолжившую работать и после Блэкаута со всем тем инструментарием и запасом лекарств, которые удалось спасти. Арсений отправился нести еженедельную вахту в городской оранжерее: уход за растениями был обязанностью каждого горожанина. Так жители решили между собой вскоре после катастрофы, чтобы защититься от голода. Здесь выращивали репу, съедобные лишайники и грибы, холодостойкие сорта картофеля, а в более теплые месяцы – овощи. Здесь же стояли садки с улитками и cверчками, поедавшими растительные отходы. Беспозвоночными, в свою очередь, разнообразили рацион люди.

Садик имелся у каждой семьи – внутри дома или непосредственно рядом с ним, но именно здесь усилиями всего города температура поддерживалась выше нуля в любое время года. Благодаря материалам и конструкции Золотого века оранжерея, единожды прогревшись изнутри, долго не отдавала тепла. Отапливалась она благодаря подвижным зеркалам на крыше, ловившим мощный свет антарктического солнца и направлявших его в чан с водой, откуда, нагревшись, она поступала по трубам через всё здание. Эту систему придумали на станции Новолазаревской, и со временем она широко распространилась по континенту.

Был в Мак-Мёрдо ещё один примечательный объект – закрытый Зал Состязаний, с полукруглой крышей, светлой, как отполированная кость. В просторном светлом здании, когда-то предназначенном для спортивных игр, горожане держали яков – потомков экспериментальной популяции, которую лет восемьдесят тому назад завезли в Антарктиду из Бурятии.

Лечебница доктора Осокина стояла на холме и имела на крыше собственную вертолётную площадку, на которой остались два вертолёта (их впоследствии разобрали по частям для хозяйственных нужд). Больница возвышалась над остальными зданиями города; выше был лишь мусороперерабатывающий завод, вынесенный на отшиб.

По пути на работу Рэнди зашел с Арсением в оранжерею – купить пару сверчков для Масако, но не в качестве угощения, а ради развлечения: меланхоличный свист насекомых заменял ей музыку. Последнюю хозяйка кузницы очень любила и никогда не упускала возможности послушать, как играет на гитаре с потемневшими от времени струнами рыбак-латинос по прозвищу Мариачи.

– Дохлятины на улице многовато, – тревожно сказал молодой врач.

– А?.. Что?.. – переспросил застигнутый врасплох Рэнди. В который раз он так увлекся мыслями о перемещении предметов по воздуху, что не замечал происходящего вокруг и шел рядом со сводным братом «на автомате», точно ноги несли его сами.

Арсений вздохнул и махнул перед собой рукой. Только в пределах видимости лежало пять белых тушек и уличный сквозняк перебирал на них перья. Некоторые, оторвавшись, кружились по улице в траурном танце. Среди вишневых и ярко-синих модульных домиков Старого квартала, под безоблачным небом, залитом красками рассвета, эта картина выглядела особенно мрачной.

– Дело дрянь, – Арсений осторожно приблизился к одной из мертвых птиц и брезгливо поморщился: тушку успели сильно расклевать другие птицы. – Вчера они тоже умирали, только не в таком количестве.

– Сколько, говоришь, заболело людей?

– Четверо…

– Главное, чтоб не случилось «черной смерти», которой нас в детстве отец пугал, – прошептал Рэнди, борясь с накатившей тошнотой.

– Ну тебя в пень! Накаркаешь! – буркнул Арсений: младший брат только что озвучил его собственные мысли. – Сказать ему, что ли?

– Он мог увидеть не меньше нашего по пути…

– Кто знает. Только бы куры не заразились. Тогда как минимум яичница со стола пропадёт, – мрачно пошутил Арсений. – Ступай в оранжерею сам, а я сгоняю в клинику.

Пожав Рэнди руку, старший брат удалился подпрыгивающей походкой, ероша на ходу короткие, соломенного цвета волосы.

Рэнди, забравший в оранжерее сверчков и репу, наткнулся по пути на двух павших поморников, причем одну птицу сородичи пожирали посреди улицы, ничуть не боясь прохожих. Разогнав их, юноша поспешил в кузницу почти бегом: из трубы на домике уже тянулась струйка дыма.

До Блэкаута в кузнице Масако находилась ремонтная станция, принадлежавшая её родителям, Хидео и Акеми Мацубара. Здесь чинили электрокары, снегоходы, мебель и портативные приборы. После катастрофы на станции осталась уйма техники, которая без электричества казалась ни к чему не пригодной, однако энергичный Хидео, искушенный в физике, не отчаялся и со временем перестроил часть оборудования так, чтобы приводить его в действие с помощью рук, ножного привода или движения воды. Бак наполнялся дождями, а в их отсутствие – насосом, качавшим морскую воду, которая затем опреснялась микроорганизмами. У противоположной входу стены располагались станки для сверления и резки металла. Горн в глубине зала собирали с нуля из металлического баллона и камней; правда, реанимировать старую систему нагрева у мастера не вышло.

Родившийся после катастрофы Масару, старший брат Масако, был хвор и не пережил своей первой зимы. Ещё шесть лет Акеми не беременела, поэтому мастер Хидео впоследствии радовался и дочери: ему было все равно, кому передавать ремесло. К тому же, характер у девочки оказался под стать отцу – упорным и боевым. Несколько лет Акеми безуспешно пыталась воспитывать её «как женщину», но, не встретив отклика, махнула рукой. Отца Масако потеряла уже взрослой; отправившись с друзьями на рыбалку в море, старый мастер попал в шторм и утонул, когда до берега оставалось примерно два десятка метров. Акеми переживая потерю супруга замкнулась в себе, ни с кем, кроме дочери, не общалась и крайне редко покидала дом. Поступив на обучение к Масако в двенадцать, Рэнди лишь с десяток раз встречал эту аккуратную, сухонькую и тихую, как мышка, пожилую женщину.

Музыкант Мариачи рассказывал, что Масако едва не вышла замуж за одного своего ученика, который был лет на пять её младше. Какое-то время они работали вместе, но затем парень ушел на поиски лучшей жизни – то ли в Рэйлтаун, а то и вовсе в Семь Ветров. После этого кузница больше недели стояла закрытой, и молодую женщину никто не видел; люди даже стали поговаривать, что покинутая возлюбленная утопилась в море. Но впоследствии Масако вернулась к работе, как ни в чем не бывало, и для брошенной невесты выглядела подозрительно довольной. Что бы там ни произошло, с тех пор она много лет не брала учеников, сделав исключение лишь для Рэнди – в благодарность Илье Осокину за хорошее лечение заболевшей матери.

Но не успел юноша дойти до двери, как слух ему резанул вопль на грани слышимого диапазона. Он успел заметить серое пятно, летящее на него с высоты, и за полсекунды до столкновения метнуться в сторону – так, что существо, не сбавив скорости и не свернув, с мерзким хрустом впечаталось в стену кузницы, оставив на побелке кровавую кляксу. Несколько секунд ошалевший Рэнди, забыв, как дышать, тупо смотрел на опадающие серые перья. Затем приблизился к комку мяса, в который превратился атаковавший его поморник.

Никогда раньше он не видал, чтоб хищная птица не успевала свернуть при неудачном броске… Только б Арсений на такую тварь не напоролся: ему, неуклюжему, точно не повезёт!..

Втянув в себя прохладный воздух и шумно выдохнув, Рэнди толкнул дверь и очутился в просторном зале кузницы, где его наставница раздувала самодельными мехами горн. Масако была маленькая – на полголовы ниже Рэнди, коренастая, с широким смуглым лицом и узкими темно-серыми глазами. Волосы надо лбом были подстрижены в короткую густую челку – чтобы не лезли в глаза при работе – а сзади заплетены в косу толщиной в ее собственную руку и длиной почти до колен. Но первое, что бросилось в глаза юноше, – её перевязанная шея.

– Доброе утро, госпожа Мацубара, – проговорил он, вручая узелок с подарком и все еще тяжело дыша. Женщина поблагодарила его коротким кивком. Она была вообще неразговорчива. – На улицу лучше не выходить, на меня только что поморник набросился…

– И на тебя, значит… – Масако показала на свою шею. – Говорят, у птиц бывает бешенство, как у собак.

– Не помню, чтобы от бешенства птицы дохли пачками. Лучше пойти к отцу: он скажет наверняка.

– У нас заказ, с которым лучше не затягивать.

– Если птица была бешеной, делать новые заказы будет некому, – продолжал настаивать Рэнди.

Масако метнула взгляд на разожженный горн, явно не желая его оставлять. Над кастрюлей, примостившейся на печи, поднимался тонкий пар.

– Чаю хочешь? – тем же тоном она могла бы предложить и хорошего пинка.

– Ага… – после внезапного нападения у Рэнди стыли конечности, и он до сих пор не снял толстое войлочное пальто с капюшоном, ранее принадлежавшее доктору Осокину.

Убедившись, что вода в кастрюле на плите закипела, Масако достала из тумбочки в дальнем от входа углу чайник и две крохотные, шероховатые на ощупь, матово-черные чашки. Хотя то, что они собирались пить, называлось чаем лишь формально, к приготовлению напитка она относилась серьёзно.

– Что сегодня ковать-то нужно? – спросил ученик.

– Сдохнешь от смеха! Боевой топор! – сказала женщина, ставя посуду на низкий столик у противоположной горну стены. Здесь же, прямо под металлической лестницей, что вела к жилым комнатам, стояли несколько потрепанных пуфов, из которых можно было сложить себе диван, кровать или два кресла. Услыхав про топор, Рэнди на мгновение позабыл о ранении Масако и ухмыльнулся во все тридцать два.

– Кто ж это у нас такой грозный?

– Догадайся с трех раз!

– Князь?.. Серьёзно?.. Для чего?

– Для пущей важности, – фыркнула Масако, заливая кипятком смесь трав. – Но как ни крути, задаток он прислал хороший, – она кивнула на пузатый мешок с углём, примостившийся у стены.

Щёки у Рэнди запылали, как случалось уже не раз – и не только от шумящего в горне огня. С каким бы удовольствием он съездил бы молотом прямо в лоб этому разбойнику, когда-то ограбившему город и теперь продававшему жителям их же уголь!

– Госпожа Мацубара, ступайте в больницу, а я поработаю за вас, – глухо вымолвил юноша. – Отец говорил, что при бешенстве счет может идти на минуты. Но будьте осторожны по пути.

Женщина смерила его недоверчивым взглядом. Она уже давно позволяла ученику выполнять заказы самостоятельно, но цена ошибки, по её разумению, была велика.

– Для топора у меня заготовка одна, – сухо вымолвила женщина. Там, где традиция велела беречь каждое живое дерево, а китовые кости распиливали, а не рубили, спрос на топоры был невелик.

– Назовите хотя бы один заказ, который я в течение года запорол, – c вызовом сказал ученик.

– Ни одного, но ты всегда был под моим контролем. Ладно, грей пока заготовку, да не передержи, – с некоторой тревогой сказала Масако, которая трепетно относилась к любой работе, для кого бы та ни делалась. – Вряд ли визит к доктору отнимет много времени.

Чай они выпили непривычно быстро. Обычно этот ритуал помогал им настроиться на предстоящую работу, но сегодня был не тот случай. Затем Масако надела шубу из собачьего меха, зимний респиратор, шарф и снежные очки, взяла с собой длинный железный прут для защиты от тронувшихся птиц и покинула кузницу, не прощаясь. Рэнди задумчиво взглянул на прямоугольную заготовку с приваренной ручкой, которую оставила ему наставница. Соблазн внести дефект уже на стадии нагрева, чтобы в решающий момент оружие раскололось в руках хозяина, был огромен, и лишь уважение к Масако да риск, что порча проявится при первом же испытании, не позволяли юноше пойти на такой шаг.

К тому же, если этот топор получится хорошим, он попробует сделать уменьшенную копию для себя; юношу не покидала идея наведаться с Арсением в Рэйлтаун, но без оружия лучше носу не высовывать на дорогу. Арбалет, конечно, лучше, потому что держит противника далеко, но свои ограничения имеет: фабричный – большая редкость, самодельный – громоздок и часто ломается. Топор же – штука простая, универсальная и легко вешается на пояс.

«Потренируюсь на твоём оружии для себя, старый бес», – подумал Рэнди, завязал кожаным шнурком волосы и принялся за работу.

Князь и его люди, как, впрочем, и значительная часть Братства Святого Креста (та, что покорила самые крупные общины в Южной Америке и впоследствии высадилась на Антарктическом полуострове во главе с Кровавым Апостолом), принадлежали к потомкам военных. Впрочем, заявившись однажды с оружием на склад с углём и прибрав к рукам Свалку, они вовсе не стремились к дальнейшим завоеваниям. Всё, чего они хотели – это жить в тепле, плотно есть за чужой счет и держать кого-то в подчинении. Им оказалось ни к чему штурмовать город и тратить на жителей патроны: в холодном краю достаточно завладеть главным источником тепла и поставить под контроль торговлю с другими городами, чтобы те стали шёлковыми.

До Рахманова редкий горожанин осмеливался поднять руку на кого-либо из банды Князя, а если осмеливался, то жил потом недолго. Но, узрев расправу пришельца над зарвавшимся подонком на Свалке, Рэнди спустя годы решил для себя: он придумает, как справиться с постигшей город бедой. Худо было то, что городская стража, хоть и набранная из местных, была покорна «хозяевам», а большей части населения, чьи предки занимались исключительно мирными профессиями, претила даже мысль о насилии. И как поднять таких людей на бунт, юноша не представлял.

Он уже вовсю работал молотом по красно-оранжевому металлу, вытягивая заготовку и формируя проушину, когда под звук ударов в кузницу вошла Масако. О ёе возвращении Рэнди известил поток холодного воздуха из открывшейся двери.

– Ну, что? – спросил юноша, опустив молот. Биение его сердце ускорилось вдвое.

– Работай, раз вызвался, – угрюмо проговорила Масако, сняв респиратор. – Мне сегодня «повезло» быть первой. После меня нагрянули двое с той же бедой. Как бы к вечеру не стало больше.

Женщина стала заваривать ещё одну порцию чая. Продолжая заниматься топором, Рэнди краем глаза следил за ней: на шее у Масако была свежая повязка, но сама она совсем не походила на человека, получившего помощь, а напротив, заметно осунулась. Допив чай, она резко встала с места.

– А впрочем, нет. Топор доделаю я. Ты займись крепежами для своей леталки и выкуй побольше запасных.

Рэнди не верил ушам. Наставница разрешала ему пользоваться кузницей для собственных нужд, но только после выполнения их общей работы. Ничего не говоря, он пошел к полке с ящиками, протянувшейся вдоль стены на уровне глаз, и взял оттуда коробку с мелкими заготовками из добытого на Свалке металла: несмотря на инцидент с Рахмановым, юноша продолжал выбираться туда, добывая материалы для собственной работы.

Солнце уже давно миновало полуденную точку, когда Масако погрузила готовый топор в чан с подсоленной водой, из которого немедленно пошел пар. Будучи не отшлифованным и не отточенным, оружие смотрелось неприглядно, однако уже сейчас его форма, с округлым лезвием и хищно выгнутым нижним краем, завораживала Рэнди.

– У доктора была вакцина, – сказала женщина, вытащив топор из чана и передавая в щипцах ученику, – но срок годности у неё пятнадцать лет. Говорит, толку от неё сейчас – что от воды в луже.

– И всё?.. – брови Рэнди сами собой сошлись в одну линию.

– Ты будто отца не знаешь! Нет, конечно! Он сделал мне укол этого самого паци… пинце…

– Пенициллина… Штука хорошая, – Рэнди был рад, что сумел чему-то научиться у отца. – Спасает что от пневмонии, что от родильной горячки, если случай не очень запущенный.

– Только мне всё равно не очень, – пробормотала Масако. – С нас обоих пот градом, только вот тебе жарко, а я – как в мешке со льдом.

– Так это тебя лихорадит! – заволновался ученик.

– Ясное дело. Мне твой папа выдал шприц, велел повторить укол завтра…

– А сейчас?

– Согрей мне бочку для купания, – велела женщина и ушла по лестнице наверх – проведать мать.

Бочка стояла в центре соседней, совсем маленькой комнаты, на решетке, накрывавшей квадратное углубление в полу, в котором разводился огонь. Накачав насосом воды и оставив её греться, юноша невесело принялся за поздний обед.

Доктор Осокин добрался домой лишь к полуночи; не скрывая волнения и страха, он объявил родным, что в городе настоящая эпидемия. В течение дня к нему пришло двенадцать больных с одними и теми же симптомами: сильный жар, кашель и удушье. На ночь с ними остался Арсений. Заразу доктор, как и его домашние, связал с мором чаек; среди домашних птиц тоже начался падеж, а возятся с ними чаще женщины – три четверти среди заболевших. В школе у Альды, как оказалось, отсутствовали двое ребятишек, которые обычно не прогуливали занятий.

Осокин подозревал, что возбудителями могли быть реликтовые микроорганизмы, чьи споры с тех времен, когда Антарктиду покрывал лес, миллионы лет ждали своего часа. Инфекция передавалась по-разному: как через рану, так и воздушно-капельным путем. Несмотря на предосторожности, принятые еще в больнице, и купание в бочке, которую заботливо согрела Альда, идти в спальню доктор отказался. Рэнди предложил отцу своё место на печи, но упрямый доктор постелил себе на полу.

– Может, известим Князя? – спросил его Рэнди, которому совершенно не хотелось спать. – Пусть обратится к «Крылатому Солнцу». Они должны знать, как с этим бороться.

– Держи карман шире! – буркнул Илья Осокин. – Даже если «Крылатое солнце» по-прежнему на плаву, в такую даль они не потащатся. Карту видел? Но к дармоеду я, конечно, схожу. Каждую птицу в городе нужно зарезать и сжечь. Вещать об этом с площади – толку никакого. Всякий верит, что у него всё точно будет в порядке.

– Думаешь, он что-то предпримет?

– Если не предпримет, его скоро станет некому кормить.

– А Масако? Что, по-твоему, будет с ней?

– Не знаю… Насчет остальных тоже… – вздохнул изнурённый Осокин. – Завтра, как закончишь работу в кузнице, принеси мне чего-нибудь погрызть. Я уйду надолго…

Через полчаса, когда доктор уже похрапывал, Рэнди соскользнул с печи и бесшумно пошел к матери. Юноша чувствовал, что та не спит – хотя бы потому, что cупруг находился в доме, но не рядом. И вдруг сердце юноши словно кольнули тупой иглой. Может ли статься, что доктор, чувствуя смертельный риск, неосознанно пытается «отучить» от себя близких?

Альда и вправду не спала. При свете крохотного люминофлора она разглядывала довольно большой лист бумаги со сложным рисунком, который, по-видимому, долго хранился свернутым в свиток.

– Что это? – полюбопытствовал юноша, присаживаясь рядом.

– Расширенная карта континента, – Альда отложила лист в сторону. – Тоже никак не уснёшь?

– Никак. Для чего тебе карта?

Рэнди видел, что говорить об этом Альде непросто. Но и деваться ей было некуда.

– Её нарисовал твой родной папа. В этих линиях и точках – движения его руки.

При этих словах глаза женщины просияли, и она словно помолодела лет на десять. Юноша никогда не видал, чтобы таким же лучистым взглядом Альда смотрела на Илью Осокина, хотя в их крепкой дружбе и взаимном уважении сомневаться не приходилось.

– Покажешь? – попросил парень, сгорая от любопытства.

– Осторожно с ней.

Рэнди чуть не ахнул от восхищения, когда карта раскинулась перед ним во всей красе. Изящный рисунок был даже не нанесен краской, а словно выжжен на плотной поверхности листа без повреждения. Очертания были знакомы юноше по школьной карте, неуклюже возпроизведённой кем-то по памяти на стене, но на этом сходство заканчивалось. Можно было представить, что автор карты смотрел на Антарктиду из космоса, зависнув над самым полюсом, и глядя в иллюминатор корабля, тщательно выводил береговую линию с острыми фьордами и мелкими островами, внутренние водоемы, сложный периметр Центрального ледника – отца всех рек и ручьев. Горные массивы и цепи были отрисованы так тщательно, что казались Рэнди выпуклыми.

– Какая тонкая работа! – завороженно промолвил парень, разглядывая выведенные бисерным почерком названия, принадлежавшие разным временам и народам. – А вот и Магистраль! – он провел пальцем вдоль змеящейся линии со множеством ответвлений.

– Теперь она вся разорвана на куски, – посетовала Альда.

Рэнди об этом, конечно, знал. Наводнения, селевые потоки, камнепады и, разумеется, люди, которых не всегда могла вовремя засечь и отогнать Гильдия Обходчиков…

– Море Космонавтов… Хребет Королевы Александры… Звучит-то как, аж смешно! Мир-ный… Отсюда же в космос летали? – парень показал на крохотную пиктограмму ракеты.

– Летали.

– А сейчас там что? – Рэнди даже удивился, что никогда не вспоминал про Мирный раньше и не интересовался его судьбой.

– Дорога туда уничтожена землетрясением, – полушепотом сказала Альда, плотнее обвернув вокруг плеч одеяло. – И новостей оттуда нет уже несколько лет.

– Они к нам вполовину ближе Гелиополиса. Почему ты мне раньше её не показывала? – не без досады спросил Рэнди.

– Во-первых, по той же причине, по которой сама редко брала её в руки: чтобы душу не травить, – голос Альды заметно погрустнел. – А во-вторых, ты себя в детстве помнишь? От тебя всё приходилось прятать: столько вещей испортил и разломал! Карта – единственное, что осталось у меня от Эйно. Вот я её и спрятала – так, что долго потом сама не находила.

– До этой самой ночи? – недоверчиво усмехнулся Рэнди.

– Конечно, нет… – вздохнула мать.

– Или ты боялась, что я свалю в одну из точек на этой карте?

– Скорей, что не дойдёшь до этой точки живым.

– Ясно.

Оба на несколько секунд замолчали. Рэнди свернул карту и протянул ее матери, но та не стала ее брать.

– Она теперь твоя. Только умоляю – не потеряй. Тубус на подоконнике.

Юноша крепко обнял мать, поймав себя на том, что в последние годы делал это слишком редко.

– Я пошила нам всем повязки на лицо. Все же лучше, чем ничего, – Альда показала Рэнди три аккуратных куска ткани с тесемками. – Возьмёшь завтра для себя и для Масако с Акеми.

– Может, закроешь школу на время?

– Если завтра дела пойдут хуже. А сейчас постарайся все-таки поспать.

Это Рэнди удалось лишь под утро, незадолго до того, как пришла пора вставать. На его счастье, сегодня готовка была за Альдой.

Впервые за пять с лишним лет Рэнди было жутковато идти в кузницу – уже по тому, что дым из трубы поднимался уж очень слабой, тоненькой, как волос, струей. Но все же он был, и Рэнди, увидев его, прибавил шагу. Масако была больна: серая кожа и влажные нечистые волосы выдавали ночную лихорадку, от которой женщина сильно взмокла. Вокруг ранки на шее образовалось пугающее багровое пятно, и каждое слово требовало неимрверных усилий.

Сперва она безучастно наблюдала с диванчика, как юноша куёт заготовку для ножа из куска железнодорожного рельса, и ни разу не наорала на него, затем вновь стала мучиться от холода и не могла согреться, даже сев у горна. Уже к полудню женщина ослабла настолько, что отдала ученику все заказы на день, но Рэнди было уже не до них. На смену ознобу и дрожи пришел тяжкий бредовый полусон, и юноша понял, что больше тянуть нельзя.

Предусмотрительно замотав лицо и надев очки, юноша на руках отнёс Масако к отцу и уложил на последнюю свободную койку, поразившись, каким тяжёлым, зловонным был воздух в больнице – как на складе, где в одночасье сгнили все овощи. Заражённых было уже не меньше тридцати, а двое скончались несколько часов тому назад.

– Я вскрыл два птичьих трупа, посмотрел дыхательные пути… И знаешь что? Это не бактерия, не вирус – это грибок вроде нашей мерцающей плесени! Вся слизистая оболочка легких им покрыта! – тяжело вымолвил доктор, выйдя вместе с сыном на крышу подышать крепким морским ветром. – Подозреваю, что эта дрянь выделяет вещества, которые подавляют имунную систему, только без электронного микроскопа не проверить… А расходится эта зараза чертовски быстро.

– Как же вы с Арсением рискуете… – горько сказал Рэнди.

– У нас, врачей, защитные костюмы, – сказал Осокин, проведя рукой по груди. Его бирюзовое одеяние плотно закрывало тело, подобно скафандру космонавта, но было, конечно, посвободнее. – Кто сейчас рискует больше других – так это ты сам…

Вдруг снизу послышался чей-то рев. К больнице бежал мужчина, размахивая руками и непрерывно крича, но сильный морской ветер глушил его слова, стирая их до нечленораздельного воя. Рэнди узнал городского садовника Фила и вздрогнул, подумав, что бедняга мог лишиться рассудка или только что потерял кого-то из близких. Вместе с доктором Осокиным он сбежал по пожарной лестнице Филу навстречу.

– Что с вами? – окликнул несчастного Илья.

Запыхавшийся мужчина сплюнул себе под ноги. Его волосы были всклокочены, взгляд – хоть и не безумен, но полон самого сильного ужаса, который Рэнди когда-либо приходилось видеть.

– Не со мной… Не со мной!.. – хрипло дыша натруженными легкими, выкрикнул Фил. – Крестители окружили город!

По следам
Джек Марч, Иван Василевский, 7 сентября 2192

«И зачем только, по уши вляпавшись в дерьмо, мы мучаемся ещё и похмельем? – подумал Джек, с большим трудом разлепляя глаза. – Гарпун мне в бок, и куда меня занесло?»

Пробуждение после пьянки было немногим приятнее возвращения к жизни после недавнего побоища. Джек долго собирал волю, чтобы вытащить из-под себя отдавленную руку, и громко выругался, когда ее пронзили несколько тысяч незримых иголок. Не без усилий приняв сидячее положение, караванщик обнаружил, что находится в просторной, с аляповатой роскошью обставленной комнате, посреди которой красовалась кровать с облезлой позолотой. Едва не ткнувшись головой в пару гипертрофированных розовых грудей, Джек не без досады понял, что это всего лишь картина, намалёванная каким-то любителем богатого тела.

За стеной слышался звук, похожий на плеск воды. «Отель, – догадался Джек. – Да ещё из роскошных, где вода подается в номер по трубам». Но самое любопытное зрелище было ещё впереди: его вчерашний одноглазый собутыльник, одетый в свободные белые штаны, отжимался от голого пола на костяшках пальцев. Судя по мерцающим капелькам, сползавшим по его поджарому телу, он тренировался уже долго. Джек невесело ощупал свои живот и бока. Н-да… А ведь каких-то пять лет назад и он выглядел не хуже!

«Как же звали-то его, солнце ясное? – поскрёб голову караванщик. – И как мы в одной комнате оказались?»

Джек настороженно покосился на помпезную кровать; та была заправлена без единой морщинки, словно на ней и не спали. Одноглазый едва слышно прошептал «двести», утер с лица пот и уселся на полу, сложив крест-накрест длинные ноги.

– Вода в графине на столе, стаканы там же, – сказал он Джеку вместо «доброго утра». – Только ничего больше не трогай, хорошо?

Караванщик хмыкнул. Этот франт его диким, что ли, считает? Но тут же, сам не заметив, опустошил стакан за стаканом почти весь графин, спешно заливая пустыню в своем горле. Белобрысый же, убедившись, что состояние гостя удовлетворительно, скрылся за дверью, из-за которой доносился уютный плеск.

С этого момента, казалось, прошла вечность: Джек и не думал, что можно столько времени тратить на мытьё; кочевая жизнь не располагала к тому, чтобы много времени уделять туалету. Да и простые горожане позволяли себе мыться самое большее дважды в неделю. Но этот – Иван-как-его-там (караванщик наконец-то вспомнил имя) простым не выглядел никак. Знать бы ещё, что у него за бизнес и где.

Минута за минутой к Джеку возвращалась ясность мысли, и подробности вечера в «Белой русалке» всплывали на поверхность сознания. Он вспомнил, что Иван обещал помочь ему в поисках в обмен на сопровождение в Семи Ветрах, и начал сожалеть, что спьяну принял подозрительное предложение. Джек успел так отвыкнуть от удачи, что больше всего ему сейчас хотелось незаметно свалить.

Но едва он шагнул к выходу, лязгнула задвижка на двери в ванную. Новый знакомый Джека вернулся в комнату, расчёсывая на ходу свои длинные, чуть потемневшие от воды волосы. С некоторым раздражением караванщик подумал, что этот парень не знал настоящего голода, когда крошатся зубы и клочьями лезут волосы.

– Твоя очередь, – повелительно сказал Иван, кивая на дверь в ванную. Джек, оглядев свою грязную одежду и оробел. – Не переживай. Одежду заберут постирать, а запасной комбинезон у меня есть.

Караванщик послушался и проторчал в ванне полчаса, смывая сон, грязь и похмелье. Наконец, он увидел в зеркале совсем другого человека и даже улыбнулся ему, поверив, что будущее у «того парня» все-таки есть. И тут на него нахлынули воспоминания трехлетней давности – о том, что произошло вскоре после того, как он привел в Семь Ветров спасённую им девушку.

Выпорхнув из бани, Катрина полубегом направилась к Джеку и коротко, но сильно обняла его. Если еще минуту назад он немного жалел, что пришлось потратить кругленькую сумму на купание чужой девицы, то теперь у него перехватило дыхание от восторга.

Всю дорогу до Семи Ветров Катрина держалась скромно, даже застенчиво, будто всерьез опасаясь, что её очарование может наделать бед, но сейчас она радовалась вновь обретённой чистоте, как дитя – рассматривала собственные руки, перебирала волосы, поглаживала чешуйчатую, как змеиная кожа, одежду. Джек радовался вместе с ней, ведь до сих пор жизнь давала не много поводов для веселья.

Оба сильно хотели есть, а потому поспешили по весело освещённой улице в «Белую русалку». Лампочки протянутых по улице гирлянд (то немногое, что осталось от городского освещения) бросали цветные отблески на точеное лицо Катрины; её гладкие тёмные волосы подрагивали на ветру. Караванщик поглядывал на свою спутницу с восхищением и лёгкой печалью, как ни на одну женщину раньше. Он понимал, что они вряд ли когда-нибудь станут парой, и дело было даже не в возрасте.

Хотя Катрина и была обязана Джеку жизнью, он чувствовал и признавал её необъяснимое превосходство. Иногда, увлекаясь беседой, она забывала, что перед ней полуграмотный караванщик, говорила словами, которых он не знал и проявляла невесть откуда взявшиеся знания. Она никогда не суетилась, не спорила, ни о ком не говорила плохо и всегда слушала, не перебивая. Джека не покидало впечатление, что ей известна некая большая тайна, которая касается всех разом и рядом с которой не имеют значения ни золото, ни алмазы, ни споры о том, чьи религиозные фантазии являются истиной.

Это, правда, не помешала ей наорать на Джека, когда он грубо прогнал увязавшегося за ними малолетнего попрошайку. «Без помощи друг другу – независимо от знакомства и степени родства, мы здесь совсем одичаем. Слишком много мерзостей произошло потому, что одни люди считали себя лучше других, и даже Блэкаут…» Джек удивился: все, кроме упоротых религиозных фанатиков, твердивших про божью кару, знали, что Блэкаут – это последствие солнечной вспышки. Каким боком к нему причастно человеческое равнодушие? Спорить с Катриной он, однако, не стал – лишь отметил про себя, как она смутилась, упомянув Блэкаут. Будто сболтнула что-то лишнее и себя на этом поймала.

После получаса в «Белой русалке» Катрине вдруг сделалось нехорошо, и она выбежала отдышаться на открытую террасу. Джек со свойственной ему прямолинейностью спросил, не беременна ли она. Девушка резко махнула головой.

– Запах… – объяснила она, брезгливо морща нос.

Джек только пожал плечами: ну, да, ядреный аромат жареной на решетке, сочащейся жиром румяной тюленины. Съел хороший шмат – и сытость держится целые сутки. Впрочем, он уже успел заметить, что и в караване Катрина ела всё, кроме мяса…

– Джек, завтрак принесли! – голос Ивана из-за двери вырвал караванщика из уютных воспоминаний и выбросил в неприглядную реальность, где эта удивительная девушка, скорее всего, была мертва.

****

Перед рассветом, отчаявшись заснуть под Джеков раскатистый, с посвистом, храп, который то и дело сменялся сквернословным бормотанием, я вышел посмотреть на океан и звезды. После детства и ранней юности, проведенных на закрытом космодроме, а также долгих лет в Гелиополисе вид открытой воды мне никогда не надоедал. Выйдя на самое «острие» искусственного мыса, нависавшее метрах в десяти над водой, я облокотился на металлические перила, которые в этой части города все-таки чистили. Приятно было наконец-то наполнить лёгкие свежим ветерком, а не чьим-то перегаром.

Мне было о чем поразмыслить в спокойной обстановке: рассказ о Катрине засел у меня в голове, как заноза, ведь эту историю я уже слышал из других уст: «железные братья» пришли в Семь Ветров вскоре после столкновения с десмодусами Пророка и попытались выдать себя за простых смертных. В результате Зрячие Хайдриха напали на них почти сразу. Биологические люди просто не пережили бы полученных повреждений, но у киборгов хватило запаса прочности, чтобы с величайшей осторожностью, прячась от крылатых шпионов «Сольвейг», добраться до Гелиополиса.

Малодушная скотина Фрайберг, тогдашний председатель «Крылатого Солнца», долго мялся, прежде чем дать им разрешение на вход, и только жесткое заявление Рахманова, который пригрозил уйти сам, если их не впустят в город, заставило его поступить, как следовало. Так «Крылатое Солнце» получило двух ценных и сверхопытных следопытов, которые снабжают нас сведениями о самых опасных людях Антарктиды – Братстве Святого Креста, Крестителях или попросту Извергах.

Недавно они сообщили, что небольшой отряд Извергов выдвинулся из Порт- Амундсена в сторону Мак-Мёрдо, a значит, время теперь бежит вдвое быстрей. Все, кто жаждет действия, возлагает большие надежды на Рахманова. Потому что если не мы – значит, либо подводные засранцы, либо фанатики, которые уже подчинили себе обе Америки. Вопрос выживания! Трусость нашего руководства и так позволила им выиграть самое важное – время. Да, товарищи, в заднице тоже тепло, уютно и относительно безопасно, только вот задница – это последний пункт назначения!

После утверждения Рахманова на посту изменились и функции службы безопасности. Из людей, обязанных остановить агрессию против бункера и удерживать его до прибытия подмоги (когда она еще могла откуда-то прийти) мы стали исследователями внешнего мира. В нашем промышленном комплексе по старым чертежам стало вновь производиться оружие. А оружие требует ресурсов, которые нужно либо искать на забытых складах, либо покупать, либо разведывать и добывать самим, что неминуемо раскроет нас и местному населению (пёс бы с ним, если честно), и нелюдю с Луны, что гораздо хуже. Но Рахманов понимает, что лучше рискнуть, чем тихо ждать в своей норе, когда нас добьют. Поэтому и я, недавно лишившись глаза на Леднике, отправился в новую вылазку. Замену глаза я решил отложить (с увечьем легко сойти за местного) зато установил в глазнице «cуперглаз» – одновременно и тепловизор, и устройство эхолокации.

В ход моих мыслей вторгается отдаленный рокот, похожий на раскаты грома, но сейчас, мягко говоря, рановато для гроз. Звук исходит со стороны моря; но его происхождение не природное; это явно какой-то механизм. Ясная, слегка морозная ночь позволяет увидеть в небе над океаном силуэт летящего объекта, который закрывает звезды на своем пути. Наспех осмотревшись, я запускаю на браслете программу «радар», надеясь, что летательный аппарат находится не слишком далеко.

На несколько секунд рокочущая машина зависла в одной точке, затем продолжила свой полёт, удаляясь на запад, пока ворчание двигателей окончательно не растворилось в ночной тишине. Невидимый гость удалился, так и не приблизившись к Семи Ветрам.

Я ещё долго всматривался во тьму, надеясь разглядеть пятно света или какое-то движение в океане, но заметил его только у себя за спиной. То безмолвно прогуливался по террасе местный страж, которому, видать, стало любопытно, что там одноглазый приезжий может высматривать в сырой ночи.

– Топиться не собрались? – полунасмешливо спросил он, когда я к нему повернулся. -Сразу говорю: сигать за вами в море я не стану!

– Чтобы утопиться, необязательно тащиться из Нового Бергена в Семь Ветров, – ответил я в той же манере. – Слышали звук? Что это, по-вашему, было?

– Мистер Хайдрих говорит – природные явления. – Ему лучше знать, он человек учёный.

– Ясно!

Меньше суток прошло, а у меня две жирных новости для Рахманова! Полубегом я возвращаюсь в «Бархатную ночь». Храп уставшего Джека уже стих до вполне приемлемой громкости, но до пробуждения ему далеко – то, что мне сейчас и нужно. Я активирую голографический экран – посмотреть обработанные браслетом данные – и на несколько секунд застываю, как ледяной. Программа опознала моего летуна как советский гидровертолёт-трансформер «Шах». Один такой я видел у нас на Новолазаревской, но его широко использовали самые разные организации и страны; в прибрежной полосе эта машина, способная передвигаться по воде и под водой – с погружением до двадцати метров – считалась незаменимой. Хотя первостепенным назначением «Шаха» были спасательные операции, он годился и для перевозки некоторых грузов, и для разведывательных операций. Так что же неизвестно кому принадлежавший «Шах» делал в окрестностях Семи Ветров?

Краем глаза приглядывая за Джеком, я активировал радиосвязь и передал Рахманову обе новости в зашифрованном виде (на счастье, он ответил сразу, не зря его прозвали Неспящим). Распоряжение было коротким: «Гляди в оба: моллюски могут поступить на рынок. Докопайся, почему зима на самом деле ушла». Как и я, он не поверил, что Уинтер покинула Семь Ветров из-за приставаний караванщика. Чтобы так поспешно удрать из города, нужна реальная угроза жизни либо новость о судьбе брата, узнав которую, она не могла задержаться ни дня. Впрочем, остается вариант, который не стоит отметать: Джек, хоть и пьяный, мне наврал или чего-то недосказал. А моллюски на рынке – это, конечно, «Наутилус». Наблюдают за территорией, прежде чем послать сюда людей. Как же невовремя! Хотя что это я: такие вещи всегда невовремя происходят.

****

– Итак, Джек, предлагаю тебе сотрудничать, – заговорил я после того, как караванщик уже немного поел и выпил воды с детоксикатором, снявшим головную боль. – Ты станешь моими глазами и ушами в Семи Ветрах, познакомишь меня с кое-какими людьми, объяснишь местные обычаи и правила, покажешь мне город. Взамен я помогу тебе с дикими «детками», идёт?

– Слушайте, я пока даже не знаю, кто вы, откуда и что вам здесь нужно, – вместе с нормальным самочувствием к караванщику вернулась и осторожность.

– Конечно. Я живу в Новом Бергене и занимаюсь медикаментами. Вы, как я помню, их делаете тоже, только узкой направленности… – усмехнулся я. – Вот мы с коллегами и решили, что в этой области надо сотрудничать.

– Полагаю, без глаза вы остались, когда химичили?

– Вчера ты об этом уже спрашивал. Поздравляю: ты дважды оказался прав. А теперь к делу. Как мне встретиться с этим вашим Хайдрихом?

– Он живет и работает на «Пайн-Айлэнде», лайнер покидает редко, – пробурчал Джек, которого явно не радовало услышать ненавистную фамилию с самого утра. – Очень подозрителен к чужим, да и ко всем остальным тоже…

– Он способен обмануть?

– На это пожаловаться не могу, – покачал головой Джек. – Но не замедлит повернуть себе на пользу любую неясность, любую недомолвку, любой ваш промах.

– Как здесь у вас скрепляются договоры?

– Бумаги нет, так что сделки заключаются на словах и скрепляются в кабаке. Желательно присутствие двух свидетелей с обеих сторон, но, как я погляжу, насчёт них вы не позаботились.

– Нужно будет – привезу. Что ты мне скажешь об его привычках, пристрастиях?

– Мужик чёртов аскет. Пьёт очень мало. Не распутничает. Изредка ходит в «Алые крылья» посмотреть, как девки пляшут, но если б он с какой переспал, весь город узнал бы сразу. А так – молчок…

Да уж. Если Хайдрих по какой-то причине не захочет иметь со мной дел, подступиться к нему будет трудновато. Однако я знаю, что заинтересует его обязательно: главное, чтобы наши начальники дали на это «добро».

– Какие-то поселения к западу отсюда есть?

– Ну, да. Деревня Аутлэнд, – осторожно сказал караванщик. Да, точно! Вчера он спьяну перечислил мне всех, кто там у него живёт.

– А за ней?..

– Дикое побережье до самого Дюмон-Дюрвилля.

– Вчера ты говорил про свою родню. Хочешь их навестить и предупредить об опасности?

– Дело хорошее, – Джек задумчиво потёр бровь. – Трудность в том, чтобы улизнуть туда незамеченным. Хайдрих будет за мной следить.

– Может, есть какая-то лазейка?

– Лазейки есть всегда. До Аутлэнда можно добраться не по суше, а морем.

– Тогда скажи, что тебе для этого надо, и действуй.

– Нужно заплатить лодочнику, – вполголоса промолвил Джек, хмуро созерцая грубые, тёмные от антарктического загара пальцы своей руки; каким бы бедственным ни было его положение, просить у кого-то денег он терпеть не мог, сразу видно.

– За этим не заржавеет, – я подвинул к Джеку тарелку с нарезкой из мороженой рыбы. – И не волнуйся: ты мне все отработаешь. В Аутлэнде у меня для тебя будет простое задание: поспрашивай местных, в том числе свою семью, не замечали ли там каких-либо странностей в последние дни.

– Странностей? Вроде чего?

– Непривычный шум с неба или с моря; большие летающие машины. До меня дошли слухи, что время от времени в ваших краях такие появляются.

Джек побледнел. На секунду в его глазах промелькнул самый настоящий страх, и я заподозрил: он что-то наверняка знает.

– Лично я не встречал. А что другие болтают – у меня слушать времени нет, – заявил караванщик, сделав два больших глотка воды и стукнув дном стакана о столешницу. – Но, если узнаю в Аутлэнде о каких-то странных делах – конечно же, расскажу.

Я стал прикидывать, сколько потребуется выпивки, патронов или времени, чтобы развязать Джеку язык насчет младшей Уинтер. Если она мертва, было бы нелишним в этом убедиться и поставить в истории второй экспедиции хоть и трагическую, но долгожданную точку. Но есть ещё одна вероятность, которая и заставляет «железных братьев» держаться рядом с Крестителями, постоянно дергая смерть за усы: Катрина могла оказаться у них. В этом случае за её жизнь я б и стреляной гильзы не дал, но киборги с их воистину железной преданностью продолжают надеяться.

Давить на Джека я не хочу, иначе он закроется пуще прежнего. Видно, что пешкой в чужих руках он быть не рвётся, да и внезапная доброта пугает его едва ли не больше, чем открытая враждебность.

– Кроме того, я попрошу тебя походить по кабакам, пособирать слухи, поприглядываться к незнакомцам. И мне бы не хотелось, чтобы ты надувался, как вчера, понятно?.. – продолжил я.

– И что, это как-то связано с торговлей лекарствами? – ехидно спросил караванщик.

– Что-то не нравится – дверь там! – отрезал я, поняв, что довольно с ним любезничать. – Лови оторванных деток сам, без денег и без оружия!..

– Мне просто хочется знать, во что вы хотите меня втянуть и во что мне это выльется. Вы уедете, а мне здесь ещё жить.

– Жить можно не только в Семи Ветрах. Скажем так: информацию я буду раскрывать по мере того, как ты будешь выполнять задания. А чем подробней будут твои собственные рассказы, тем вероятнее, что мы прольём свет на судьбу Катрины. Поверь, она интересует не только тебя. Я знаком с людьми, которые волнуются за неё не меньше.

– А что тут думать! – горько бросил Джек и махнул рукой так, что едва не смёл со стола посуду. – Её больше нет, и глупо надеяться… Стоп, что это за люди? Не те ли, что бросили её одну в той дыре на растерзание крылатым ублюдкам?

– Нет, Джек. У неё были верные друзья. Но, как ты знаешь сам, временами обстоятельства сильнее нас, – сказал я, самым бесстыжим образом используя проверенный веками «метод Шехерезады» – не раскрывать интригу сразу. – Сейчас отправляйся в Аутлэнд; из гостиницы выходи через чёрный ход. – А я попробую добиться приема у вашего большого босса. Не волнуйся, о том, что ты живешь у меня, я не скажу.

– А я что, живу у вас?

– Пока у нас общие цели, лучше держаться вместе, не так ли?

Я вручил ошалевшему Джеку мешочек с патронами разного калибра. К чести караванщика, должен сказать, что никаких попыток вытянуть у меня побольше не последовало. Одежду я выдал ему из собственного запаса – темно-синий утепленный комбинезон, в котором ходил с Рахмановым на ледник. Пришлось, правда, сильно подвернуть штанины и рукава, зато на вид мой новый товарищ словно скинул десяток лет. Его шубу я обработал на ночь чистящей пеной, и теперь она выглядела прилично. Несколько взмахов расческой по волосам – и оборванца, которого я приволок на себе, как мешок с картошкой, стало не узнать.

Отправив Джека к родным, я дернул ручку, приводившую в действие звонок на стойке портье, и распорядился, чтоб его одежду постирали, а кожаный доспех – починили и начистили. Оделся сам и отправился в пассажирский терминал, чтобы попасть на лайнер (дорогу Джек объяснил мне перед уходом). Но подняться на судно мне сегодня не довелось. На прозрачном мостике, который вел из здания терминала непосредственно на палубу, меня встретил Зрячий, велев сообщить имя, цель визита и место, где можно меня найти.

– Мистер Хайдрих отыщет вас сам, – сказал он.

– Как скоро?

– Когда надумает.

На то, что все будет просто я, впрочем, и не надеялся. Недаром терпение называют главной из добродетелей. Не исключено, что глава Семи Ветров намеренно захочет «помариновать» меня и присмотреться, что я предприму. И единственное, что я в данном случае мог, – исследовать город уровень за уровнем, посвящая этому каждый день. План города, распечатанный до Блэкаута, я купил в «Бархатной ночи» – мне его впарили в качестве «открытки на память». Он, конечно, предназначался для туристов, поэтому служебные и хозяйственные помещения здесь указаны не были: строить пространственную карту мне пришлось на ходу. Вот даже сервисный центр «Наутилуса», помеченный значком в виде морского существа. Может ли всё быть настолько просто?

План привел меня в «сектор С» на террасе третьего уровня, откуда открывался, наверное, самый красивый вид на побережье. Выше располагался лишь бывший офис дирекции, сгоревший во время войны кланов. А на том месте, где я оказался, когда-то ждал богатых клиентов сервисный центр, в котором можно было отремонтировать бионический протез, установить новую батарею и заказать какой-нибудь гаджет. То, что рядом размещалась клиника, тоже было логично: «Наутилус» активно занимался медициной. Вход с внешней стороны оказался замурованным (так делали многие, чтобы сохранить тепло), и я свернул во внутренний пассаж, названный в честь азиатского правителя Ли Куан Ю.

Со стороны пассажа я увидел самодельную вывеску «Чиним все – от удочки до оружия», под которой малоразборчивым почерком было дописано: «Куплю запчасти по лучшей цене». Шагнув внутрь я оказался в холле – вернее, в помещении, которое раньше служило таковым. Теперь здесь была мастерская: на стенах висели инструменты, вдоль них стояли ящики и бочки со всяким старьем, рассортированным по размеру и, вероятно, предназначению. Чего только тут не было: мотки проводов, пружины, скобы, болты и гайки, части кукольных тел, диски для циркулярных пил и винты моторных лодок, светильники и подсвечники, застежки от сумок, альпинистское снаряжение, покрышки. Впрочем, стоит отдать честь хозяевам: расставлено все это добро было в удивительном порядке, и лавировать среди него я мог довольно свободно. Осталось место даже для фитогелевого дивана в форме полумесяца, такой может простоять хоть двести лет, если поливать его через день. Свет падал в холл сквозь два окна в полусводчатом потолке. На одном из низ красовалась трещина, какая бывает от попадания пули.

Крохотный старичок, которого я в первую секунду принял за ребёнка, сидел на диване, накрыв плечи вышитым пледом с длинношеими птицами, подобрав под себя ноги и увлеченно ковыряя отверткой прибор, в котором я опознал гироскоп малого беспилотника. Почтенный возраст хозяина был мне на руку; интересно, с памятью у него как?

– Доброе утро! – поприветствовал я.

– И вам не хворать, – прошепелявил старичок, неохотно поднимая сморщенное личико. – Ранние гости бывают у меня нечасто!

– Я ещё дома, в Новом Бергене, слыхал про вашу мастерскую и лавку, – польстил я. – Меня зовут Иван Василевский.

– Вот как? – сухо рассмеялся хозяин, откладывая в сторону гироскоп и сбрасывая плед. – Как все перемешалось в этом мире!.. Захария Гласс, к вашим услугам.

Он протянул мне покрытую редкими седыми волосками руку, похожую на паучью лапку. Черные бусинки глаз выжидающе уставились на меня из-под тяжёлых век.

– Что есть из эксклюзива? – спросил я.

– Кота за хвост не тянете! Всем бы так! – улыбнулся Захария, громко хрустнув пальцами. – Зависит от того, что у вас есть на обмен. И от того, что вам нужно. А впрочем, я уже знаю… Сейчас попробуем заполнить вашу пустоту, хе-хе-хе-хе.

Мелкими шаркающими шажками Захария удалился в смежное помещение, закрывшись изнутри на ключ. Я удивился, что старик не побоялся оставлять меня одного в мастерской, и прошелся вдоль стеллажа, на котором лежали разные детали старинной пуленепробиваемой брони – нагрудники, наручи, наколенники, гибкие щитки для шеи. Я почти дошел до конца, когда мельком увиденная необычная вещь заставила меня отступить на два шага назад и присмотреться внимательней. Перчатка – длиной до середины предплечья, темно-серого цвета, с гибким кольцевым каркасом, начинающимся от запястья, и рельефными подкладками на ладони! Как человек, выросший на бывшем космодроме, а впоследствии – повстречавший двух настоящих космонавтов, я узнал её сразу. Но подозревал ли Гласс, насколько ценной была вещь, пылившаяся у него на полке?..

Я уже протянул руку, чтобы взять и получше её рассмотреть, но в следующий миг услышал низкое рычание, напомнившее рокот «Шаха», и клацанье длинных когтей по ламинату пола. Теперь стало ясно, почему старик не побоялся оставлять меня одного среди своих сокровищ: их надёжно охраняла могучая, серая с рыжиной собака. Зверь стоял напротив меня, вздыбив на холке шерсть и скаля клыки. На глаз свирепый пёс был метра полтора в холке и явно имел среди предков снежную собаку – редкого и могучего гиганта Антарктиды. Хорош же я – выцепить взглядом перчатку от космического скафандра – и позорно проглядеть такого зверя в комнате!

Правая рука сама потянулась к висящим на бедре ножнам, но пёс не делал попыток напасть и только глухо рявкнул, не сводя с меня жёлтых глаз, что, вероятно, значило: «Стой где стоишь!»

– Валли, друг! – послышался скрипучий голос Захарии. – Ты не обижаешь нашего гостя?.. Не бойтесь, мистер: он вас не тронет, пока я не прикажу.

– Я б на вашем месте пожалел животину, – не выдержал и огрызнулся я. Если бы Валли бросился на меня, то мигом получил бы железо в бок, но радости мне бы это не доставило. С другой стороны, как иначе одинокому старику, да ещё и владельцу бизнеса, защищать свою жизнь, здоровье и состояние?..

– Вы ничего не брали с полок? – спросил старик, потрепав по шее пса, который мигом расслабился, завилял хвостом и наконец-то перестал показывать клыки. Шерсть на загривке улеглась, темно-серые мохнатые уши весело торчали кверху.

– Брал – то, что хочу купить.

– Так быстро? – Захария открыл широкий рыбий рот. – Ну что ж, прекрасно! Я принес кое-что еще: от этого вам вряд ли захочется отказаться.

Он раскрыл передо мной матовый металлический кейс; из выемки в чёрном бархатном донышке на меня смотрел искусственный глаз пронзительного фиалкового оттенка. -Если нужно, помогу вставить, но сделать так, чтобы он мог видеть, уже не получится. Сами понимаете: здесь нужен другого рода специалист.

– А клиника? Может, это сделают там? – поинтересовался я.

– По-вашему, она уцелела в Блэкауте? – невесело усмехнулся Захария. – Электричество туда потом подвели, но, сами понимаете, лучшая техника пришла в негодность. Хорошо, что мистер Хайдрих отправил сюда учеников; они умеют управляться с тем, что есть. Ну так что, Иван, – старик произнес моё имя по-английски – Айвэн. – Берёте глаз?

– Мне интересна другая вещь. Я как раз разглядывал её, когда появился Валли, – пес, услышав своё имя, настойчиво ткнулся мне в ладонь чёрным носом.

– Какая же?

– Вот эта перчатка, – я указал кивком на свою находку, поглаживая широкий собачий лоб. – Прошлым летом я потерял такую же, и найти пару – чертовски большая удача.

Захария Гласс растерянно посмотрел на меня, пощипывая тонкую серую бороду и, как мне казалось, прикидывал, насколько высоко ему задрать цену. С одной стороны – перчатка без пары, истинное назначение которой вряд ли было ему известно. С другой – он должен был понимать, что эта вещь чертовски мне нужна. Поэтому я никак не ожидал услышать его ответ:

– Нет, юноша! Это моя вещь! Она не продаётся!..

Прежде, чем я успел опомниться, он сгрёб перчатку своей паучьей лапой и заткнул её за пояс.

– Вы утверждаете, что она ваша?.. Да в неё влезет две ваших ладони! – воскликнул я. Тот сделал вид, что не услышал, и спросил, собираюсь ли я забирать злополучный глаз.

– Возьму, если отдадите перчатку вместе с ним, – упёрся я, считая делом чести «дожать» сделку.

– Cлово «нет» тебе о чём-то говорит? – едва не взвизгнул старик, хоть и менее уверенно, чем в первый раз.

– Говорит. Оно говорит о том, что вы не так уж и честны со мной. К чему вам перчатка, предназначенная для работы в открытом космосе? Вы хоть знаете, что к ней должен прилагаться ещё и скафандр?

– Я, юноша, многое знаю получше вашего! Еще успел застать нормальный мир в сознательном возрасте! – сказал он, гордо подбоченившись, словно это было его главным достижением в жизни.

– Так отчего ведёте себя так, словно украли её и не хотите, чтобы правда вышла наружу? – спросил я драматическим шепотом, не без злорадства наблюдая, как заостренное морщинистое личико меняет оттенки и покрывается пятнами.

– Клянусь, я ни у кого ничего не крал… – простонал Захария, отступая на полшага назад. – Видите ли, народ мне продает отслужившие вещи, я извлекаю из них самое ценное и использую для ремонта… И эту штуку мне тоже продали, а откуда она взялась, я не в курсе.

– И когда это было? – все тем же зловещим шепотом продолжил я.

– Что-то около трёх лет назад… – промямлил Гласс.

– Так и есть… – я покачал головой и, ничего не добавляя, шагнул в сторону выхода.

– Эй, эй! – почти умоляюще закричал старикашка, нагоняя меня. – Мы с тобой не закончили.

– И глаз мне ваш по цвету не подойдёт, – бросил я.

– Да сядь же! – он потянул меня за руку в сторону дивана. – Слушай, мне раньше и в голову не пришло бы, что эта штуковина украдена… Я, старый дурак, понял, что с этой перчаткой что-то нечисто, уже после того, как купил её сам… Ты понимаешь? Память уже не того… Да и космические аксессуары нечасто с неба падают! Чаю хочешь, может быть? Есть и сахар!

– Спасибо, не хочу, – отказался я, опускаясь в пружинистые объятия фитогеля. – Как вы сказали? С неба падают? Я слыхал, у вас года три назад тоже что-то упало?..

– Ага… – старик наполнил из бочки чайник. – Кое-кто видел, как в море опускается парашют.

– Даже так? И куда ж он спустился?

– К юго-востоку отсюда, – старик махнул рукой, обозначая направление.

– Может, вы и время суток помните?

– Кажется, на закате.

– Перчатку… – вновь потребовал я, и Захария, с лицом, от вида которого стало кисло во рту, наконец-то, послушался.

Перчатка – тот элемент скафандра, который подгоняется по размеру особенно тщательно. Раньше она была единственным индивидуальным элементом облачения космонавта; подход сохранился и тогда, когда костюмы стали полностью делаться под своих носителей. Эта подошла бы человеку такого роста, как Рахманов, и вряд ли хозяйкой была Катрина Уинтер; для женщины крупновата рука. Тем не менее, на матовой поверхности выведена её фамилия. Неужели?..

– Что потом стало с парашютом и остальным?

– Пёс его знает, – старик покосился на Валли, что растянулся у наших ног во всю свою немалую длину. – Я тогда подумал, что какие-то добрые люди гуманитарную помощь сбросили, ведь цивилизация должна была кое-где уцелеть. Но понимал, что вряд ли нам что-то перепадёт. А перчатка… Мой горе-помощник Юкка положил её среди доспехов, а я, дырявая башка, и внимания не обратил, – добавил он с нескрываемой досадой.

– Так как насчёт хорошего дохода с утра? – подмигнул я Захарии, развязывая кошелёк.

– Прошу, не показывайте эту вещь в Семи Ветрах, – жалобно проскрипел Захария. – Я и так в этой жизни нахлебался порядочно… Что после этого проклятого Блэкаута, что в гражданскую войну. Позвольте мне окончить жизнь в покое…

– Зависит от того, насколько сговорчивым вы будете дальше, – улыбнулся я.

Расплатившись за оба «эксклюзива», я помчался со всех ног в отель, чтоб известить Рахманова и спрятать драгоценную находку. Но одного успеха за день мне было мало: хотелось оседлать удачу, не дать ей покинуть меня слишком быстро. Поэтому, помня о единственном известном увлечении Хайдриха, следующим пунктом назначения я выбрал кабаре «Алые крылья».

Вперед и вверх
Рэнди де ла Серна, 4—6 сентября 2192

Секта Крестителей, прозванная в Антарктиде Извергами, возникла ещё в Золотой Век и укрепилась на континенте подобно тому, как пуритане обосновались когда-то в Новой Англии. В первые годы «братья» и «сестры» были малочисленны и если привлекали к себе внимание, то как скорбные умом мракобесы, противники прогресса и ненавистники свобод. Но строжайшая аскеза и долгие часы, проводимые за молитвой, медитативные песнопения и сложные, подчас болезненные обряды возвышали членов секты в собственных глазах по сравнению с обычными людьми, ищущими не Бога, а новых способов ублажить собственное тело. Члены братства много говорили о близком конце света и заявляли, что виной ему будут технологии, которые передал человечеству сам Сатана; спасутся лишь те, кто бросит богомерзкой цивилизации вызов и научится жить независимо.

Поначалу такие заявления вызывали усмешку, но мало-помалу к маргинальной секте потянулись интеллектуалы, считавшие, что омниверсовый рай, в котором процентов шестьдесят населения де-факто стало ненужным, – на рай совсем не тянет…

Крестители чурались киберсекса, легальных наркотиков и роскоши, мечтая работать на что-то по-настоящему великое, но все великое до них уже было создано. Немалая часть таких «опасных» пассионариев улетела на Марс и вскоре, вместе с советскими, европейскими и китайскими коллегами создала там новое государство. Другие обрели смысл жизни в Братстве и пошли распространять свои идеи в Подземки мегаполисов. Но мало кто ожидал, что широкая сеть Братства опутает не только бывший пролетариат, но и дотянется до вооружённых сил – людей, оказавшихся подготовленными к наступившей катастрофе лучше всех.

Община Братства жила в Антарктиде ещё с начала колонизации. Когда власти разных стран почуяли неладное и поставили организацию под запрет, они блестяще проявили себя на крайнем Юге, трудясь наравне с роботами в самых опасных местах, веря, что строят Землю Обетованную, и не прекращая проповедовать среди других переселенцев. Блэкаут, о котором они словно знали заранее, позволил им взять власть в Порт-Амундсене и ряде поселений поменьше. Но по-настоящему опасными они стали, когда из Южной Америки на Антарктический полуостров пришла банда Аэлиуса, прозванного Кровавым Апостолом, и местной ветви Крестителей пришлось признать его власть.

– Может, они и заражённых чаек прислали, чтоб веселее было? – нервно и зло рассмеялся доктор, не зная, как ещё реагировать на новую беду, ударившую так «вовремя».

И он, и Рэнди проклинали про себя бездействие Князя Мак-Мёрдо и Харальда – недавно почившего правителя Рэйлтауна, а также Семь Ветров, чьи силы самообороны работали на постоянной основе. С самого же начала было ясно, что фанатикам в Порт-Амундсене вскоре станет тесно, что они пришли не для того, чтобы занять один-единственный город, что зараза будет распространяться и дальше. Объединиться, придумать план, собрать людей, а тем паче – нанести упреждающий удар – на это у глав поселений, чьи планы редко шли дальше года, оказалась кишка тонка.

Хуже того, и сам Осокин, хоть и не раз об этом думал, не выпускал этих мыслей дальше кухни да собственной больницы, будучи уверен, что Князь его слушать все равно не станет. Да и кто бы бросил хозяйство, семью, да пошёл бы воевать с этой бешеной ордой, которой оружие и ресурсы словно с неба падают?.. Сам он разве пошёл бы? Отпустил бы Арсения или хотя бы Рэнди? Теперь-то, конечно, да. А раньше, когда жилось спокойно, и казалось, что так всегда и будет? Опасная это штука – спокойствие. Коварная. Слишком быстро превращает в простачка и слюнтяя…

Осокин и Рэнди понимали: плохо будет в любом случае. Но если от заразы на худой конец можно убежать и переждать её где-нибудь в пустошах, то эти никого из города не выпустят. И не дай бог, если они узнают про Альду.

– Что будем делать? – Рэнди тряхнул Осокина за плечи, словно тот мог что-то противопоставить вооружённым фанатикам. – Придется защищаться, так?

– Как-то придётся… – сказал доктор одними губами.

– Фил! – крикнул ученик кузнеца садовнику. – Князь кого-нибудь прислал с распоряжениями?

– Ещё чего! – мрачно сплюнул садовник. – Изверги первым делом взялись за него. Сейчас обстреливают замок. Со стены можно услышать грохот и увидеть вспышки.

– Рэнди, скажи Альде, чтобы взяла запас еды на три дня и плыла на Тюленье Пастбище. Если через три дня мы её не заберем, пусть уходит так далеко, как только сможет, – велел Осокин.

Рэнди задумчиво свёл брови. Относительно близким приморским городом были Семь Ветров, на вёслах до них было дней восемь при хорошей погоде. Было известно, что людей по фамилии де ла Серна там с некоторых пор не жаловали. Но оставались ещё островки с пустыми маяками и рыбачьи деревушки, которыми никто никогда не интересовался.

– В дом не заходи, мать не обнимай, – предупредил доктор, – Передай, чтобы отплывала немедленно, возвращайся в кузницу и оставайся с Акеми. Кроме тебя, о ней позаботиться сейчас некому.

– А что ты?

– Пойду работать дальше. Если всё так, как говорит Фил, скоро будут и раненые.

Путь домой занял у Рэнди четверть часа. Он перехватил мать у крыльца: она как раз возвращалась из школы. Новость она выслушала с поразительным, даже ужасающим спокойствием. Лишь зрачки темных, почти черных глаз становились всё шире, пока сын выкладывал новости.

– Зачем стоишь на крыльце? – спросила она, словно не понимая, как реагировать на ужасную опасность, которая спустя восемнадцать лет пришла по её следам.

– Я тоже могу быть заразен… И это только дело времени… – Рэнди сглотнул, ощутив, насколько ему не хочется умирать. Зато ужасно хотелось взять мать за руки – не только для того, чтоб выразить заботу, но и для того, чтобы почувствовать себя уверенней. – Слышишь крики?.. Сейчас начнётся паника, неразбериха – черт знает что. И нужно, чтобы ты была от них подальше. Отец просит, чтобы ты взяла лодку и отправлялась на Тюленье Пастбище. Прямо сейчас!..

– А что – это может скоро закончиться? – хмыкнула Альда.

– Не дети, отобьёмся, – Рэнди заставил себя улыбнуться.

– Хорошо, милый, – вздохнула мать. – Я только дождусь Илью, чтобы с ним попрощаться. И всё-таки, зайди в дом…

Рэнди отрицательно покачал головой.

– Тогда подожди несколько минут. Я соберу еду для Акеми и для тебя. И cпальник твой, и тёплые вещи… – Альда старательно прятала слёзы, но дрожь в голосе выдавала её.

Рэнди остался сидеть на крыльце, рассеянно наблюдая, как люди высыпают на улицу, причитая, охая и пытаясь получить от таких же ошарашенных соседей ответ на самый простой вопрос: что теперь делать? Самые шустрые (они же самые умные), похватав закутанных детей и рюкзаки, молча спешили к причалам. Юноша знал, что лодки в Мак-Мёрдо есть не у всех; те, что дожили до сегодняшних дней, были на вес золота. И теперь он беспокоился, что их собственную лодку кто-то может забрать. Мак-Мёрдо был из тех городов, где двери запирали разве что в стужу и воровство до сих пор было немыслимой вещью, но ты не узнаешь людей, пока не окажешься с ними на дне ямы: тогда и посмотришь – станут ли тебя толкать наверх или дёрнут обратно, чтобы, встав тебе на голову, оказаться чуть выше соседа.

Проверять это у Рэнди желания не было. И он не понимал, зачем Альде ждать Осокина, если тот ясно и понятно передал: хватай лодку да греби отсюда подальше!

– Парень, ты в дозор собираешься? – окликнул его крепкий седобородый рыбак Алехандро, чей отец до Блэкаута был начальником порта. Такой должности, как «старейшина» в Мак-Мёрдо официально не существовало, однако статус у Алехандро был именно такой: Золотой Век он помнил лучше всех в городе и лучше всех разбирался в мореплавании благодаря тому, что в юности ходил на яхте и занимался спортивной рыбалкой. К Алехандро уже присоединились садовник Фил и близнецы Ник и Нилл О’Коннеллы; те были двумя годами старше Рэнди и с детства его недолюбливали, по им одним ведомой причине перетащив свою неприязнь во взрослую жизнь: возможно, потому, что на юного кузнеца чаще поглядывали сверстницы.

– Дозор?.. – заволновался Рэнди, поднимаясь с крыльца.

– Ну, да! Кто-то должен ночью оборонять стену, если Изверги решат нас захватить! Им ночь не помеха: говорят, у них многие видят, как днём!

– Когда сбор?

– Сейчас, глупый! – рявкнул на него Алехандро. – Нужен каждый, кто может держать в руках что-то тяжелей удочки!

– Дайте мне час или два, – попросил Рэнди, прислушавшись, не идёт ли Альда с передачей для Акеми. – Масако слегла, а её мама дома одна…

– Понятно, – шумно выдохнул Ник. – Наш горе-кузнец за юбками прячется. Пойдёмте-ка дальше, ловить тут нечего.

– Куда подойти? – спросил Рэнди у Алехандро, проигнорировав неуклюжую нападку.

– К бывшему ретранслятору, – старик был не в восторге от того, что Рэнди задержится, но, похоже, сильно не злился – Мы всех собираем там.

– Долго будете ждать! – фыркнул Нилл. – У него ж дела поважней Извергов – баб развлекать!

– Цыц, щенок! – одернул парня Алехандро. – Проживи сначала столько лет, сколько госпожа Мацубара, а потом что-то вякай про «развлекать». Рэнди, что есть из оружия?

– Топор…

– Нормальный хоть?

Рэнди показал размер топора, который он и Масако выковали для Князя. По-хорошему, оружию требовалось время, чтобы нормально сесть на рукоять, но Извергам, понятное дело, было на это плевать. Зато Нилл и Ник настороженно переглянулись. Вряд ли у них было что-то серьёзнее ножей для разделки рыбы. Масако и Алехандро не раз говорили, что старинные орудия шахтеров и портовых рабочих можно было прекрасно использовать как оружие: резать, жечь, метать ими глыбы за сотню килограммов или сразу несколько камней поменьше. Но что толку фантазировать, как можно было бы с их помощью отбиться, когда они превратились в бесполезные железяки. Возможно, правда, в глубине шахт кое-что и сохранилось, но там всё подчистили ушлые искатели наживы из Рэйлтауна…

Щелкнула, открываясь, дверь в дом. Альда молча выставила на крыльцо рядом с Рэнди сумку с едой и вещами, едва заметно погладила сына по плечу и зашла внутрь. Юноша, не мешкая, поспешил в кузницу, махнув на прощание Алехандро. Ник и Нилл над чем-то неприлично громко заржали. В другой раз он обязательно спросил бы, в чем причина такого веселья, но сейчас у него было дело поважней.

Когда он шагнул в кузницу, то заметил, что к запаху угля примешивался запах еды и удивился: в этот день ни он, ни Масако, пока она была на ногах, ничего не готовили и даже не успели разогреть. Когда маленькая серая тень юрко и бесшумно скользнула юноше навстречу, он застыл от неожиданности, как вкопанный.

– Как она, сынок? – спросила седая до белизны Акеми.

Рэнди смутился. Раньше он считал Мацубара-старшую слабоумной, потому что та почти всегда молчала.

– Жить будет, – тяжело проговорил Рэнди. Хоть ему и не хотелось давать старушке ложную надежду, но как без неё, в такой-то ситуации?

Он подошёл к бочке с водой, в которой они с Масако охлаждали готовые изделия, и тщательно вымыл руки.

– Поужинай, – велела женщина, взяв его ладонь и подводя к дивану. На блюде золотилась горка мелкой жареной рыбы и дымились две крупные запеченные картофелины с грибной подливой – то, что надо после изматывающего дня. Акеми словно заранее знала, когда он придёт: уж не колдунья ли? Да нет, конечно: просто мать.

– А я к вам с гостинцем… – он раскрыл было сумку, но старая женщина повелительно кивнула на стол.

– Ничего не пропадёт, милый.

Неужели нужна была такая беда, чтобы вывести её из многолетнего полусна, чтобы люди вновь стали ей небезразличны? «Адские льды, я ничего не понимаю в людях», – подумал Рэнди.

– Вы как себя чувствуете?

– Поменялась бы с Масако, не раздумывая. Когда скончался её братик, нам с любимым было тяжко. Но терять уже взрослого ребенка, Рэнди, в сто раз больнее. А особенно такого прекрасного… Я б сейчас охотно зарыдала, но даже этого не могу!..

– Она сильная. А болезнь вряд ли смертельна для каждого. Отец говорит – даже при самых опасных эпидемиях кто-то всегда выживает… – Рэнди пытался поверить в это и сам, но отчего-то не получалось…

– Ты сам-то как, сынок? – крохотная, почти детская ручка ласково погладила его голову.

– Пока нормально, – пожал плечами Рэнди, ломая картофелину вилкой.

То, что Акеми не нуждалась в его постоянном присутствии, снимало с его плеч целую гору (хотя оставались ещё и другие). По крайней мере, можно выйти с топором в ночь, не думая о том, что нужно выносить из-под беспомощной старушки горшки. И даже если сляжет он сам, она какое-то время продержится. А там и Масако, дай ей Солнце сил, вернётся домой… Нет, планов лучше не строить. Они ведь даже эту ночь могут не пережить…

Акеми, как оказалось, знала и об этом – успела побывать на улице и услыхать причитания соседей. Но Извергов она, по-видимому, боялась меньше всего, вернее, совсем не боялась. То, что Рэнди вот-вот её покинет, она тоже восприняла спокойно. Сам же юноша нервничал всё больше – так, что несмотря на голод, осилил только половину картофелины да несколько хрустящих, словно семечки, рыбешек, запил их стаканом воды и, сполоснув посуду, пошёл прилаживать топор к рукояти.

Когда он вновь шагнул за порог, уже совсем стемнело, а в воздухе сильно пахло горелым. В нескольких точках Рэнди увидел рыжеватые отблески зарева от костров. Погребальных костров, на которых сгорали первые жертвы эпидемии, освещая ночь зловещим огнем.

Людей, собравшихся у ажурной башни навеки замолчавшего ретранслятора (с нее-то дозорный и узрел неприятеля), набралось не больше трёхсот человек – мужчин и женщин возрастом от двенадцати до семидесяти шести лет (столько было Алехандро). Бывший яхтсмен, как и другие жители, едва ли был знаком с военной наукой, но распоряжения отдавал уверенно – кто куда должен идти и где стоять.

Стрелкового оружия у защитников было мало: им владели люди, чьи родители до Блэкаута занимались охраной важных объектов. Но к тому времени потребность в живых охранниках стала мала: их функции почти повсеместно выполняла сложная техника. Оставалось полагаться на ножи, тесаки, самодельные копья, гарпуны и дубинки. Умельцев, способных собрать арбалет, было крайне мало, и все они успели к этому времени перебраться в Рэйлтаун. Всё, что осталось после них в городе, – три орудия и три десятка болтов. На счастье, незадолго до того, как утонуть, отец Масако, прослышавший от бродячих торговцев о жестокой банде Потерянных Детей, позаботился о том, чтобы собрать с помощью Алехандро мало-мальски умелых людей и соорудить подобие средневековой баллисты. С её помощью можно было осыпать неприятеля градом камней и дохлых птиц: и тех, и других в прибрежной части города водилось предостаточно.

Подпрыгивая на месте от студёного ветра, дозорные поносили кого-то последними словами за трусливое бегство – мало того, что удрали сами, так еще и увели чужую лодку… Рэнди даже не хотелось слышать, кто это так отличился: он не любил разочаровываться в людях. Скрыв голову капюшоном и спрятав лицо, он всматривался усталыми глазами в сторону Свалки, где шли бои в течение дня. И, судя по тому, что Изверги расположились лагерем вблизи бывшего завода, Князь и его «дружина» продолжали сопротивление. Должно быть, ярости в бою им придавал страх угодить в руки неприятеля живыми.

Вторая группа Крестителей перекрыла автодорогу, третья расположилась на железнодорожных путях. Всех людей, пришедших отражать ожидаемую ночную атаку, мучил один и тот же вопрос: почему они медлят? Почему не нападают, когда это так удобно, когда город можно почти голыми руками брать? Неужели по дыму от погребальных костров поняли, что соваться в Мак-Мёрдо прямо сейчас опасно?.. Или они пришли в Замок за чем-то конкретным, что могло находиться только там?

Пошли разговоры да домыслы: что в Мак-Мёрдо у Извергов шпион, и что шпион этот – явно кто-то из своих, потому что в последние дни пришлых людей здесь не встречали. Что и заразу этот негодяй тоже мог посеять – не может же одна беда так совпасть с другой сама по себе. А фанатикам только и остается, что отбить у Князя завод и дождаться конца: без угля тех, кто переживёт птичью чуму, ждёт смерть от холода и голода: ранней весной на одной сырой рыбе долго не протянуть… Пальцы Рэнди, защищенные от холода истертыми темно-синими перчатками, с ожесточением сжали рукоять топора. Сейчас он ненавидел Князя больше, чем когда-либо, даже больше, чем самих Извергов, но был вынужден желать ему победы.

– Пока они стоят, два-три человека могли бы улизнуть и побежать с новостью в Рэйлтаун, – чтобы скрасить тягостное ожидание, юноша принялся рассуждать вслух. – Если они не дураки, то должны прислать подмогу. Потому что будут следующими. Мы для них – так, мухи, которых нужно прихлопнуть по пути.

– Размечтался, умник! – Ник, стоявший рядом, сплюнул в темноту. – Никто за нас впрягаться не станет… Будь жив Харальд, ещё можно было бы на что-то надеяться, а Стелле плевать, что творится вокруг.

– А вот и не плевать! – парировал Рэнди. – Как они без нашего угля-то выживут?

На это у Ника ответа не нашлось, и он снова зло сплюнул – далеко, словно хотел, чтобы плевок долетел до врага. Поддержки в споре в виде Нилла у него не было: тот стоял с Алехандро в двух сотнях метров от брата. Так ночь и прошла – медленная, тревожная, изнурительная. Время от времени шёл мокрый снег, назойливо повисая на ресницах и скатываясь холодными слезами по лицу. Ныла спина, ныли колени, царапал сердце страх за близких. Рэнди оставалось лишь подбадривать себя мыслями о летающей «посудине», которую он мастерил для дальнейших опытов с воздухоплаванием.

Не просто так, к неудовольствию родителей и соседей, он столько раз запускал в воздух различные предметы и мелких животных: он готовился полететь сам, как когда-то – люди Золотого Века. Над своим проектом Рэнди трудился уже года три, и Масако, когда у нее появлялось свободное время, даже помогала ему. Конструкция для полёта была почти готова, но у неё не было главного – «крыла», способного поднять её в небо: столь огромное количество ткани попросту негде взять.

– Эй, парень! – силясь держать открытыми веки, Рэнди среагировал не сразу. Слегка припадая на левую ногу, к нему шёл Алехандро. – Я вот что думаю: пока они держатся снаружи, надо бы вооружиться получше. Нужны стрелы – чем больше, тем лучше. Чем просто так торчать на стене, займись лучше этим: только отдохни часок-другой.

Закалённая стрела легла юноше в ладонь. В дом Масако он добрался, не чувствуя под собой ног, едва ушёл от столкновения сначала с наковальней, затем с бочкой, добрёл до дивана и повалился на него прямо в обуви, не выпуская стрелу из ладони.

Проснулся он от того, что кто-то гладил его по волосам, и едва не подпрыгнул, увидев рядом Альду.

– Как? – воскликнул он от удивления, смешанного с искренним испугом и разочарованием расстрой. – Ты не уплыла? Почему?..

– Один раз я уже бежала, а мой любимый человек остался погибать. Теперь у меня вас трое, и повторять ошибку я больше не буду…

– Ты-то что могла тогда сделать?

– Сейчас – могу. Горячая еда, постиранная одежда – сейчас это важно, как никогда. Вы сражаетесь – я помогаю, чем могу. Так я вчера Илье и сказала, когда он меня в лодку запихать хотел…

– А много уплыло людей?

– Про взрослых я не знаю. Детишек, кто младше двенадцати, вывезли всех – кроме заболевших. Двух бедняжек высадили уже с лодки, потому что они кашляли. А что делать?.. У кого заподозрили заразу, тех мы собрали в школе; отсюда побегу к ним…

– Отец здоров?

– Держится, Рэнди. Спит сейчас, как убитый. Надеюсь, никто не станет его тормошить, пока меня дома нет…

– Каково ему придётся, если ты заболеешь? – покачал головой Рэнди. – Мало ему на работе умирающих…

– Я знаю, что делать, если это произойдёт, – отрезала Альда, и Рэнди расхотелось с ней спорить.

– Он говорил, что с Масако?

– Нет… Так устал, что я и спрашивать не стала. Совсем забыла: на улицу лучше не выходи: по дороге сюда я видела труп.

Как бы то ни было, первым желанием Рэнди было побежать к наставнице, но тут же юноша вспомнил, что ему поручили ковать болты для арбалетов, и делать это, скорее всего, придется весь день – если Изверги до этих пор не решатся на штурм. Он и так проспал непростительно долго! Вскочив на ноги и наскоро умывшись, он принялся разжигать горн. Альда некоторое время оставалась с сыном, наблюдая, как тот работает, а затем отправилась с завтраком к ученикам, оставшимся на карантине в закрытой школе. Рэнди до темноты ковал и затачивал стрелы; несколько раз к нему прибегали подростки, посланные Алехандро, чтобы забрать их и передать защитникам на стене.

Они рассказали, что добровольцы дежурили теперь на крышах и сторожевых башнях, отстреливая из винтовок и арбалетов каждую чайку, каждого альбатроса, какого только видели, но не могли справиться со всеми: птицы так привыкли промышлять на рынке и мусорных кучах, что летели в город по привычке. Вчерашний бой возобновился – и теперь продолжался уже в самом Замке. Чадом с улицы тянуло сильней вчерашнего. Морщась от запаха, Рэнди лишь сильнее и быстрее бил молотом по металлу, чтобы не отвлекаться, не замечать лишнего, не думать…

После заката, когда Рэнди, не чувствуя правой руки, опустил в воду последний откованный болт, в кузницу, как обычно, бесшумно, вошла старая Акеми (юноша не видел, как и когда она покинула дом: выход на улицу у нее был отдельный).

– Я только что от Масако. – прошелестел в сухом воздухе кузницы голос Акеми. – Твой папа говорит, что она при смерти.

Брошенная стрела тяжело ударилась о пол. Втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, Рэнди заметался туда-сюда. «При смерти…» Среди сверстников он слыл «счастливчиком»: лишь единожды ему пришлось потерять близкого человека – до своего рождения. До сих пор он не задумывался о том, что этот мрачный отсчёт однажды придется начать лично.

– Почему вы сейчас не с ней?..

– Кто бы мне разрешил там остаться?.. Меня даже не пустили внутрь, чтобы, возможно, в последний раз повидать мою девочку, – вздохнула старая женщина. – Да и потом, наши потери, Рэнди, – это наши печали. Но каждый сейчас в ответе за другого. Я смотрю, ты до сих пор здоров. И пусть это будет так…

Она подошла к горну, согреваясь в его тепле. Её ресницы всё ещё были влажными от недавних слёз, большая капля повисла на кончике носа. Рэнди ощутил, как становится горячо в его собственных глазах, ненавидя себя за неспособность что-то изменить.

– Илья просит, чтоб ты сегодня никуда не уходил. Сказал, что придет повидаться. – продолжила Акеми. – А заодно сообщит нам – да или нет…

– Как же мне тогда нести оборону? – поднял брови Рэнди.

– Не знаю. А сейчас иди-ка за мной. Это важно.

Захватив с собой светильник, они поднялись на второй этаж по пандусу, который когда-то мог двигаться сам, и открыли маленькую, скупо обставленную комнату Масако (в клетке на прикроватной тумбочке сиротливо посвистывал ее сверчок). Акеми открыла встроенный в стену шкаф и потянула наружу серебристую ткань.

– Давай, помогай! – тихо велела она.

Рэнди тянул и тянул, но ткани, казалось, не было конца: вскоре она заполнила собой всю комнату – так, что в ней стало невозможно находиться; пришлось убрать лампу, чтобы освободить руки и ничего не подпалить. С неожиданной ловкостью Акеми свернула большую часть ткани в здоровенную охапку и поволокла ее вниз. Свободной рукой Рэнди подхватил волочащийся за старушкой гигантский «шлейф». На ощупь ткань оказалась довольно плотной, но при этом мягкой и на удивление приятной. Из мерцающей охапки выбивались широченные длинные ремни; Рэнди успел рассмотреть, что они были слегка оплавлены по краям, будто их срезали раскаленным лезвием.

– Что это? – пораженно спросил юноша, когда госпожа Мацубара принялась аккуратно раскладывать шелестящую массу по полу.

– Это, дорогой, называется «парашют». Его использовали, когда нужно было что-то спустить с большой высоты без антигравитации. Ну, или спрыгнуть самому. В нём были прорехи, но Масако их залатала. Как по мне, так эта штука даже не для человека предназначена – уж больно здоровая. Для какой-то техники, не иначе…

В иных обстоятельствах Рэнди заорал бы от счастья: его мечта исполнялась сама собой! Это было как раз то, чего не хватало, чтобы однажды, используя восходящий поток горячего воздуха, полететь самому – большой купол, который, раскрывшись от тепла, понесёт его в небо. Корзину он почти собрал – из хлама, который годами таскал со Свалки. Зная свою «вотчину» вдоль и поперек, он ухитрился вынести оттуда несколько пластин термостойкого пластика. Выносил потихоньку, с перерывами, чтобы не сцапала охрана – но до сих пор торопиться ему было некуда, не то, что сейчас. Горелка тоже была готова – главным образом, стараниями Масако. Она одна разделяла его стремления.

Не веря в происходящее, юноша опустился на колени и вновь погладил прохладную материю, местами запачканную тёмной пылью. Не нужно было сложных расчётов, чтобы понять: при наличии топлива этот небесный парус двоих, если не троих таких, как он, вознесет к облакам.

– Но откуда у нее такая вещь? Она ж граммов двести золота стоит… А то и полкило.

– Мой муж привёз из Рэйлтауна незадолго до того, как пропасть в океане. Всю жизнь воспитывал Масако, как мальчишку, а тут возьми да вбей себе в голову: хочу, мол, чтобы дочка, если надумает выйти замуж, хоть раз в платье покрасовалась! Не знаю, какому дьяволу он продал душу за этот парашют, – невесело пошутила Акеми. – Я бы продала точно…

– Это ж надо! – пробормотал только что вошедший доктор Осокин, пожирая глазами серебристое «море у своих ног. – И правда: самый настоящий парашют…

– Ты знал? – едва не закричал Рэнди, переводя взгляд с него на Акеми и обратно.

– Узнал немногим раньше твоего, так что не шуми… Я-то думал, Масако бредила, когда про него говорила…

– Присядь, дорогой, – попросила его Акеми, внутренне готовясь услышать худшее.

Илья прошагал по мастерской к диванчику и обрушился на него так, словно у него рассыпался в пыль позвоночник. Рэнди хотел было сесть рядом, но доктор предостерегающе взмахнул рукой.

– Спасибо, что ты здоров, Рэнди, и будь здоров как можно дольше…

– Не может быть… – проронил юноша, теряя голос.

– Не бойся, – Осокин улыбнулся краями рта. – Всего лишь предосторожность. Я в порядке. Наверное…

– Так отощал…

– С моим графиком не распухнешь… Масако в коме, госпожа Мацубара, – обратился он к застывшей на месте Акеми. – Не знаю, смогу ли я что-то еще для неё сделать.

– С ней Арсений? – тихо вымолвила несчастная мать.

– Да.

– Значит, она в надёжных руках. Не буду вам мешать, – сказав это, Акеми удалилась в другой конец мастерской, чтобы поставить на плиту кастрюлю с водой для чая.

– Рэнди, я пришёл на тебя взглянуть. И я счастлив, что ты в порядке… А теперь эта находка многое может изменить, – доктор кивком показал на пол. – Не знаю, о чём отец Масако думал, когда это покупал, и удивляюсь, что она поддерживала твои замыслы. Но сейчас для первого полёта самое время.

– Ушам не верю! – презрев опасность, Рэнди кинулся к Осокину. – Ты тоже думаешь, что нужно искать помощи?

– И не только. Если помнишь, давным-давно я был врачом в Мирном. Есть надежда, что там нам могут помочь с лекарством. И оружие. Там до сих пор есть оружие, Рэнди. Оружие Золотого Века. Но люди, увы, своеобразные – зацикленные на своей общине, враждебные к чужакам и считающие себя солью земли. Можно припугнуть их Извергами, эти рано или поздно доберутся туда и к этому моменту будут сильней, чем прежде… У тебя же карта есть?

– Есть…

– И долго тебе строить свой… хм… аэростат?

– Части каркаса готовы. Теперь, когда есть парашют, работа займет день. Может, два.

– Тогда за дело! – несмотря на изнеможение, глаза доктора просияли. – Пока в городе мор, Изверги не осмелятся войти, но как только они поймут, насколько мы обескровлены – добьют тех, кто остался…

– Но что если болезнь отступит раньше, чем я вернусь?

– Это вряд ли.

– Только б не опоздать…

– Это уж как получится. Но иначе из Мак-Мёрдо тебе не выбраться. Альда не говорила тебе? Нашу лодку ночью украли.

– Найти б эту мразь! – вспыхнул юноша. – Найти и познакомить с моим топором.

– Не мели чепухи…

– Про полёт, наверное, нужно сказать Алехандро.

– Да говорил я, конечно… Помогать в этом он нам не станет… Боится, как бы мы не сделали хуже. Теперь о Мирном. К воротам приближаться советую только с поднятыми руками. Об эпидемии молчи, пока не попадёшь внутрь и не встретишься с моим учеником Рейнардом Лютцем, он работает в медблоке. Напирай на то, как опасны Крестители. Скажи, что Изверги будут искать новое оружие и нагрянут рано или поздно к ним!

– А меня не грохнут, когда я скажу твоему Лютцу про мор?

– Скажешь, что работал в Замке и потому избежал заражения. Да и к тому же, Рейнард тебя в любом случае осмотрит. И скорее всего, подержит в карантине…

Рэнди колебался. Он и сам не раз прокручивал в голове озвученный отцом план, но считал его фантастическим, нереальным. И потом, страшно было бросать семью в такой опасности.

– Полковник Зорин – вот с кем держи ухо востро. Это повёрнутый на власти и контроле мужик, и с возрастом такие люди лучше не становятся. Не спорь с ним без необходимости. Попытается оскорбить, – представь, что это лает собака. И вот что: старайся, чтобы об Извергах услышало как можно больше народу в Мирном. Напугай их как следует: они не должны считать, что смогут отсидеться.

– Постараюсь.

– Хорошо, что у тебя есть карта, сынок. Я бы не смог нарисовать дорогу так точно… Управлять своим полётом сможешь? Менять направление?

От удивления Рэнди поперхнулся чаем и расплескал его себе на колени. Доктор Осокин и Арсения словом «сынок» особенно не баловал, а приёмного сына называл исключительно по имени.

– Летал бы раньше – знал бы точно…

– Тебе нужно много горячего воздуха или газа для подъёма. Вы с Масако продумали, как будете его закачивать?

– Не успели… Но форму парашюта придется менять, чтобы воздух поднял его наверх и оставался внутри… – Рэнди изобразил руками шар.

– Я помогу! – отозвалась Акеми, оторвавшись от заваривания чая. – Достаньте мне только хороший живой клей: я им столько вещей перечинила…

– Где ж его сейчас возьмешь? – нахмурился Рэнди. – Разве что варить самим, а он готовится долго…

– Он есть дома, Альда завтра принесёт, – сказал доктор. – И будь готов лететь следующей ночью: времени мало.

Половину следующего дня, пока света было много, Рэнди, Акеми и Альда провозились с парашютом, превращая его из купола в подобие шара. Пока они резали и клеили ткань, ее объем уменьшился так заметно, что Рэнди всерьез забеспокоился – сможет ли он вообще взлететь?.. С не меньшей тревогой он наблюдал и за Акеми… Доктор Осокин к ним не заходил, известий о Масако так и не было, но на лице старой женщины он не видел ни слезинки. Похоже было, что кроме работы, она не замечала ничего и не хотела прерываться даже на еду, пока Альда специально не просила её отдохнуть.

С утра пришёл посланный Алехандро Ник, – то ли для того, чтобы забрать Рэнди на стену, то ли передать новое задание. Но Акеми выдала ему свежую партию выкованных Рэнди стрел и объявила, что бедняга подхватил-таки птичью чуму. Тогда Ник попытался выпросить у старой женщины топор. Всё равно, дескать, хозяину он больше ни к чему.

– Конечно, милый, – мягко сказала она. – Только учти, что Рэнди полночи провалялся с ним в обнимку.

Ник улетучился в мгновение ока; его исчезновение ускорило приземление приблудной чайки, которую почему-то не подстрелили с крыши. Завидев птицу, Акеми сама немедленно шмыгнула в дом. Рэнди, понимавшего, о чем шёл разговор, одолевала досада: юноше ужасно не хотелось подводить товарищей, несмотря на взаимную неприязнь к Нику и Ниллу. И то, что сейчас приходилось кого-то обманывать, ставило весь замысел под сомнение. Может, родители просто хотят, пользуясь внезапным шансом, услать его подальше, чтобы спасти?.. Но как же Арсений? Он-то почему должен погибать, будучи доктору родным сыном?.. Потому, что имел «несчастье» стать врачом?.. Рэнди передёрнуло от нового, уничтожающего чувства: он впервые ощутил себя предателем.

– Ты крышей, что ли, поехал? – возмутилась Альда, когда он ударил кулаком в стену.

– Это ведь не для того придумано, чтоб я спасся?..

– Бред какой! Когда мы учили тебя драпать от опасностей? Думаешь, там, в Рэйлтауне, в Мирном, в Семи Ветрах – тебя ждут с накрытым столом и песнями? Ты попробуй до них сначала дойти! Начать с того, что можно набрести на Потерянных Детей!

Рэнди поёжился: два с лишним года тому назад те тоже едва не напали на МакМёрдо, но повоевать с бандитами парню тогда не довелось. Князь и его «гвардия», хоть и с потерями, но сумели отогнать налётчиков – то был единственный раз на памяти Рэнди, когда он сделал для города что-то хорошее.

– Да, если б ты сейчас ковал стрелы, довольны были бы все. Только вот стрелам до плазменных пушек далековато. На будущее скажу: решил что-то – действуй!..

Выгнутая полукруглым сводом крыша мастерской для старта не подходила, зато годилась для того, чтобы, разложив на ней шар, наполнять его горячим воздухом из трубы. Накрыв решёткой бак для дождевой воды, Рэнди смог на получившейся площадке закончить сборку корзины, соединив между собой уже готовые части, над созданием которых вместе с ним работала его наставница.

Было темно: юноша не мог выбраться из дома раньше, чем его знакомые уйдут держать караул на городскую стену. Когда шар наберет достаточно воздуха, видно его будет и оттуда; все, кто не спит и не горюет по умершим, будут знать: в кузнице происходит что-то необычайное – то, что под силу понять одному лишь Алехандро. Но, вспомнив слухи о предателе, которые расползались по городу, Рэнди понял: подозревать, скорее всего, будут его.

Поверхность шара вздымалась и подрагивала, как живая, разбухая от горячего воздуха. К печной трубе Рэнди подсоединил еще одну – длинную, гибкую, вставив в отверстие шара другой ее конец. Внизу Альда и Акеми жгли мокрую шерсть, тряпьё и срезанные волосы, служившие набивкой для подушек и материалом для плетения веревок. В корзине ждал своего часа бочонок с трэш-газом – жидкостью, которой кормили свои дрезины железнодорожники Рэйлтауна, умевшие превращать в топливо бытовой мусор. В корзине хватало места лишь для этого бочонка да самого Рэнди. Лечь и даже сесть внутри было нельзя: юноша постарался, чтобы корзина была как можно легче, а значит – как можно меньше. Улетал он с тем самым рюкзаком, с которым Илья Осокин когда-то покинул Мирный.

Закрепляя стропы крепкими морскими узлами, Рэнди мысленно умолял Старшее и Младшее солнца, чтобы доктор все-таки пришел проститься с ним. Парню казалось, что если отец не появится, удачи в этой дерзкой вылазке ему не видать. До сих пор ему с трудом верилось, что именно Илья, то и дело ворчавший на сына за сумасбродные затеи, предложит ему выбираться из города по небу. Парашют уже вздымался выше роста Рэнди, походя то ли на сугроб, то ли на гладкий бок кита- альбиноса. Ждать предстояло еще немало, но юноша и помыслить не мог о том, чтобы пойти погреться в мастерскую. Ему казалось – стоит отойти на шаг, и с аэростатом непременно случится беда.

– Ты ничего не заметил во внутреннем кармане? – спросила Альда, взобравшись к сыну по наружной металлической лестнице.

– Нет, а что? – удивился Рэнди, расстегивая пальто.

– Стоп, не трогай! – остановила его мать. – Там украшения твоей бабушки: золото, серебро, обручальное кольцо из платины… Ими будешь расплачиваться с железнодорожниками на Магистрали и с лодочниками в Семи Ветрах.

– Семи Ветрах?

– А как еще ты вернёшься? Попасть в Мак-Мёрдо сейчас можно только с моря.

– И то верно…

– При хорошем ветре это немногим медленнее, чем по Магистрали… Главное – будь благоразумен, помни, что нам ты нужен живым.

Альда обняла его изо всех сил, прижавшись щекой к его щеке. Ветер налетал резкими толчками, словно желая сбросить обоих с крыши. Разомкнуть объятия мать и сына заставил стук шагов по металлическим ступеням, и оба вздохнули с облегчением: то был не кто иной, как Илья Осокин. Рэнди побоялся спрашивать, что с Масако, из боязни услышать худшее, но доктор, разглядев немой вопрос в глазах сына, шагнул к нему сам и прошептал:

– Ещё нет… Вчера я-таки рискнул вколоть просроченный препарат. Летальность грибка такова, что хуже уже не будет…

– Акеми сказал?

– Не хочу обнадёживать заранее. Карту не забыл?

– Нет. – Рэнди положил руку на тубус, висевший на поясе.

– Провизию?

– Рюкзак трескается.

– Огниво?

Рэнди хлопнул по карману. Оно было на месте.

– Спальник?

Юноша кивнул. Мать выдала ему спальник Рахманова, почти десяток лет пролежавший в тайнике вместе с другими забытыми вещами. В день, когда гостю пришлось бежать, Альда всерьез испугалась, что шайка Князя может нагрянуть к ней домой, и спрятала вещи, сказав сыну, что сожгла их – чтобы не давать ему соблазна устроить поиски.

Шар, теперь еще сильней напоминавший кита, начал подниматься в воздух и дернулся так, что не будь корзина закреплена цепями, то сорвалась бы с решетки. В свете Младшего Солнца, похожего по ночам на двойник Луны, и бликах полярного сияния он был теперь заметен всему городу. Реакция последовала моментально: с улицы донеслись испуганные женские, а затем и мужские крики. Велев сыну забираться в корзину, Осокин стал поспешно разматывать цепи.

– Помогай! – сказал он Альде, которая растерянно глядела на подбегающих людей. – Сейчас никому ничего не объяснишь, а вывод сделают самый простой!..

– Я поговорю с ними!

– Нет, стой! – Осокин поймал ее за руку. – Не хватало еще, чтоб ты пострадала!.. Чтоб тебя, Рэнди, зачем ты так запутал цепи?..

Их слова доносились до юноши, как сквозь стену. Словно завороженный, он смотрел на белую громадину у себя над головой и чувствовал невероятную мощь тех природных сил, что у него получилось приручить. Тревога отступила; хотя он отправлялся в неизвестность, толком не подготовившись и не успев испытать свою воздушную лодку, голова шла кругом от необъяснимого, сумасшедшего восторга. В эти секунды куда-то улетучился даже страх за Масако, осталось лишь изумление, что он, семнадцатилетний, умудрился сотворить такое чудо. Там, наверху, его ждали облака и звезды.

Шар подпрыгнул, натянув до предела две последние цепи, и потеря твердой опоры под ногами вернула Рэнди к реальности. Толпа перед мастерской собиралась с такой скоростью, словно люди вырастали из земли.

– Народ, что там за чертовщина на крыше?

– Да это ж докторский выкормыш! Я знала, что не просто так он балуется этими своими леталками…

– Так значит, это он их информирует?..

– Ясное дело! Поэтому и у папаши все мрут, как один! Как пить дать, с Извергами сговорился, чтоб уцелеть самому и потом их лечить!

– А не он ли заразу в город принёс?..

– Слушайте все! – крикнула с крыши Альда. – Вы в своем уме или как? Илья возился с вашими родными часов по двадцать! Как он может быть предателем? А Рэнди летит в Рэйлтаун за помощью!..

– А что же лодку не взял?

– Я у вас хотела спросить – кто из ваших друзей ей ласты приделал…

– Врёшь, стерва! Ты же с ними заодно!.. Сама из их бесячьего гнезда, из Порт- Амундсена!.. – рявкнул кто-то.

Громко звякнула последняя цепь, ударилась о крышу питавшая шар труба, и Рэнди неожиданно быстро подбросило вверх; потеряв равновесие, он едва успел схватиться за ручку, укрепленную на каркасе корзины; сделать такие ручки было идеей Масако. Потеряв способность мыслить, осев на самое дно и перестав дышать, он во все глаза смотрел, как стремительно приближается звездное небо. Несмотря на холод ночи, его лицо полыхало огнем; обед просился обратно. Кровь стучала в голове так же сильно, как он сам, совсем недавно, – молотками по железным болванкам для стрел.

На смену восторгу пришел страх; Рэнди казалось, что у хлипкой корзины вот-вот отвалится дно. Хуже того, при взлете что-то громко ударило в стенку рядом с местом, где он сидел. Стрела? Камень? Посмотрев спустя несколько секунд, он увидел внизу тусклое скопление огней и не сразу осознал, что это Мак-Мёрдо. Бескрайним черным полем, удалявшимся от беглеца вместе с городом, был океан. В переливчатом свете полярного сияния юноша разглядел железную дорогу и стоянку карауливших её врагов, и не упустил случая показать им средний палец.

Словно в ответ на его дерзость сноп белого пламени, похожий на тот, что вырвался когда-то из «фонарика» Рахманова, перерезал одну из строп. Второй сделал в стенке корзины дыру размером с ладонь, прожег ему штанину и опалил кожу на ноге. Вскрикнув от боли, Рэнди съежился, обхватив руками колени и желая исчезнуть полностью – лишь бы не переживать долгий ужас падения, когда третья вспышка прошьет шар. Но тут аэростат поглотило низкое снеговое облако. Если внизу температура была около нуля, то здесь уже царил мороз; стылая влажность пронзала кости сквозь одежду и плоть. Рэнди зажег самодельную горелку с трэш-газом, но не только из-за холода, а для того, чтобы ни в коем случае не потерять высоту: на таком холоде шар остынет быстро…

Когда аэростат рванулся с крыши, разъяренная толпа затихла вмиг, сраженная тем, что эта большая странная штука и вправду взлетела. Кто бы думал, что юному возмутителю спокойствия под силу что-то серьезное? И теперь, удостоверившись в этом собственными глазами, народ потерял всякое сомнение в том, что семья Осокиных – де ла Серна с потрохами продалась Извергам: все же знают, что такие технологии доступны только им…

Первый брошенный камень ударился о стенку аэростата, не причинив никакого вреда. Второй мишенью стал Илья Осокин: неизвестно, целился ли бросивший в него или хотел достать-таки Рэнди. Удар пришелся по голове и рассек кожу на лбу; сам по себе он был бы не опасен, если бы доктор не находился в этот момент на сводчатой крыше. Его рука взметнулась в запоздалой попытке защититься, нога, неловко шагнувшая в сторону, «поехала» по скату. Толпа, небо и снег смешались в стремительную круговерть. Хрустнули кости черепа, хрустнули позвонки. Крика супруги Илья Осокин уже не слышал.

Верь мне
Велиард Рид, 5 ноября 2140

– Эти жуткие слова к песням тоже Мрак сочиняет?

– Нет, я, – безмятежно ответила Вильгельмина, накрыв своей ладонью мою.

Говорить о «наружной» реальности было нарушением негласного, но строгого этикета Омниверса. Но терзавшее меня любопытство впервые оказалось сильнее правил.

– У тебя снаружи творится что-то настолько плохое?

– Всё уже случилось, Велиард. Один плохой человек. И жизнь под откос.

– Твой отец? Босс? Любовник?

– Нет…

– Я хочу помочь.

– Не получится. Есть пропасти, в которые нельзя тащить других.

– Он есть в Омниверсе?

– В Омниверсе сейчас все… Беда в том, что я не знаю, кем он может оказаться…

– У него так много аватаров?

– Не счесть.

– Значит, из богатых…

– Не пытайся его найти, Велиард. И лучше, если он никогда не узнает о тебе.

– Раз он преследует тебя, этого не миновать.

Было странно говорить о таких вещах, наслаждаясь хорошей погодой и нашим неторопливым сближением. В Омниверсе люди могли позволить себе самые причудливые эротические фантазии. А я сегодня узнал, как это здорово – гулять с Ви в уютном девятьсот девяносто третьем по крышам с бутылью вина и нехитрым ланчем в рюкзаке; время от времени я привлекал её к себе и осыпал поцелуями. Я ещё напоминал себе, что за пределами виртуального мира меня могло ждать жестокое разочарование, но какое значение сейчас имел оффлайн? Он был враждебен. Как «дома» я себя чувствовал только здесь.

– Послушай, снаружи я кое-что могу. У меня достаточно…

– Нет… – твёрдо произнесла Вильгельмина. И тут я вспомнил давнее, привитое матерью правило – никогда не давить на человека, если речь не идет о жизни и смерти. Пока ты не готов или не хочешь ломать ему рёбра, докапываясь до истины, лучше отступить и просто быть внимательней; тогда, разомлев в безопасности, собеседник раскроется сам.

– Слыхал легенду о Тени? – спросила меня Ви, когда мы разглядывали облака, угадывая в них различных животных.

– Не доводилось.

– Говорят, в Омниверсе обитает призрак мёртвого человека. Он умер, когда находился в Сети, и его разум обитает здесь…

– Если б всё было так просто! – скептически ответил я, знавший, как всё происходит на самом деле. Обсуждать тему следовало с осторожностью, потому что хоть я и не занимался проектом «Хранилище душ» напрямую, но знал достаточно, чтобы наговорить лишнего. Выдавать принадлежность к «Наутилусу» я по-прежнему не хотел.

– Ещё я слышала, что он стал тем, кого Крестители называют Пророком.

– Я думал, Пророк был только у мусульман, – усмехнулся я, чувствуя, как становятся дыбом уже несуществующие волоски на руках. Память тела, чтоб её. С тех пор, как матери не стало, я посвятил немало времени поиску информации о Крестителях, а возможности у меня были посерьёзней, чем процентов у девяноста пяти населения земного шара. Некий Пророк действительно упоминался, но на самой верхушке орденской иерархии – среди так называемых «приоров», «маршалов» и «командоров».

До поры до времени я полагал, что фанатики зачем-то придумали некую символическую фигуру вроде архангела Гавриила. Дело осложнялось и тем, что электронную почту сектанты использовали редко, а голографической не пользовались никогда. Получается, обмениваться информацией они должны были либо при личной встрече и с помощью почтовых дронов, либо в Омниверсе, который как нельзя лучше подходил для такого рода собраний. Снять для «частной вечеринки» какой-нибудь Дворец Кровавых Оргий или Храм Небесных Наслаждений, воспользоваться коллективным анонимизатором – и вместо разнузданной групповухи планировать теракты – что может быть проще? Да, нужны деньги, нужен штат прокачанных программистов и игроков, которые обеспечат конспирацию, но раз фанатики меня почти достали – уверен, проблем они не имели ни с тем, ни с другим.

С момента моей авиакатастрофы было раскрыто двенадцать ячеек, пять из которых были созданы в Подземках, три – в небольших городах и еще четыре – непосредственно в Омниверсе. Эти ребята не успели ничего натворить; даже главы ячеек, именуемые «рыбаками» – и те имели весьма скромный ранг. Анализ содержимого компьютеров и воспоминаний задержанных показал, что боссы этих самых «рыбаков» связывались с ними только через Сеть. Но когда их попытались отследить, то столкнулись с неожиданной проблемой: эти самые боссы никогда не проходили регистрацию, их точка и момент подключения были неизвестны, как если бы они были ботами – неигровыми персонажами, создающими в Омниверсе подобие жизни.

На то, чтобы в первичном океане самозародились первые цепочки аминокислот, ушли миллионы лет. Столько же, наверное, нужно, чтобы в сети сам собой появился даже простейший бот – если, конечно, его не напишет омниверс-инженер или другая программа. Получается, щупальца Крестителей опутали мою собственную корпорацию и, хуже того, превратили ее в оплот опасной секты.

Мы провели несколько тайных проверок и действительно выявили с десяток человек, связанных с Братством, среди них оказалось три омниверс-архитектора и один инженер персонажей: но вот в чем беда: их, в свою очередь, тоже кто-то завербовал. И тогда я вновь услышал это прозвище – Пророк.

О тех, кого Пророк избрал своими последователями, он знал все – вплоть до детских желаний, постыдных тайн и страхов. Для меня это само по себе не удивительно: лучших рекрутеров, психологов и корпоративных шпионов «Наутилуса», вооруженных последними техническими новинками, тоже можно назвать «ясновидящими». Но это еще не все: наш «отрицательный герой» воздействовал на умы тех, кого хотел завлечь, через музыку, которую, по-видимому, сам и сочинял, подбрасывая человеку под разными предлогами индивидуально подобранный трек.

Музыка содержала частоты, недоступные человеческому уху, но ослаблявшие контроль неокортекса – никакой магии, только физиология и биофизика. «Жертва» влюблялась в мелодию; ей казалось, что она не слышала ничего прекрасней. Человек прослушивал её десятки, сотни раз, а его мозг между тем становился все податливее, притуплялось критическое мышление, и странные сновидения посещали его по ночам. Довольно быстро он открывался любым внушениям: все ценности и надежды избранного Пророк использовал для того, чтобы обратить его в свою веру. А принцип этой веры был прост, как пощёчина: отвернувшись от Бога и обожествив технологии, человек в своей высокомерной глупости уподобился обезьяне с гранатой. И когда эта тупая обезьяна все-таки дёрнет чеку, носители истинной веры подготовят пришествие царства Божьего, а он, Пророк, им в этом поможет.

Я не подал виду, но на самом деле был сильно обеспокоен. Поводом к нашему с Ви знакомству стала пронзившая меня насквозь музыка, – это раз. Та песня давила на мой самый большой страх – это два. Пережив катастрофу и лишившись матери, я потерял твёрдую почву под ногами и был одинок как никогда. Вильгельмина, зацепившая меня своим странным поведением, оказалась рядом очень кстати. Это три. И теперь, словно случайно, она решила поговорить со мной о Пророке – это четыре. На что она, интересно, надеется после того, как секта едва со мной не расправилась? Или её хозяева решили, что завербовать меня проще и выгодней, чем убить?

Больше всего на свете мне хотелось крикнуть: «Давай, выкладывай – что надо?» Но, обученный матерью хладнокровию, я непринуждённо спросил:

– Где ты вообще нахваталась этих сказок?

– В «Пучине», конечно! Сказки – это самое безобидное из того, чего там можно нахвататься, – улыбнулась Ви.

– А вы с Мраком, часом, не из них? – пошутил я. – Знаю, вы против религии, но по сути поете о тех же вещах. Испепеляющее солнце, конец света, Земля без людей…

– Ладно, ты меня поймал, – улыбнулась Ви. – Не так давно я действительно по глупости состояла в «Братстве». И да, здесь у них тоже есть логово, но ни тебя, ни меня туда просто так не пустят…

Выходит, человек, которого она опасается, скорее всего, оттуда. По крайней мере, ей нужно, чтобы я так думал…

26 марта 2143

В том, что Вильгельмина давно знала или хотя бы подозревала о близкой катастрофе, я продолжаю убеждаться и сейчас, три месяца спустя после страшного события. Когда наше счастье было в самом расцвете, она подарила мне старинную книгу по радиоделу. Книга в Омниверсе выглядела как обычный для середины двадцатого века бумажный учебник. Я учился по совсем другим пособиям и при других обстоятельствах вряд ли взял бы ее в руки, но влюбленность творит чудеса. Мне стало интересно, книгу я одолел за несколько вечеров, да еще и сохранил в своей электронной библиотеке, которую впоследствии увёз с собой в Антарктиду.

Узнать, что творится в ближайшем к биостанции городе – Новом Пекине, я не смог: чужаков туда попросту не пускают, и тот факт, что я из «Крылатого Солнца», никого не переубедил. В Рэйлтауне воцарились хаос и уныние. Наступления зимы – своей первой зимы без электричества – люди ждали с ужасом. Здесь и пригодился захваченный с собой запас семян: каким-то чудом мне удалось обменять их на уцелевшую микросхему из местных запасников. Но увы: к моей антенне она не подошла.

Тогда я и вспомнил про книгу; она помогла собрать из подручного материала простейший радиоприемник – подобие того, что изготовил когда-то Маркони. Дело в том, что на устройство квантовой связи, закрепленное у меня на руке (я намеренно не стал его встраивать, чтобы в случае опасности бросить его и сбить врагов со следа) надеяться сейчас не было смысла: шансы на то, что где-то в Антарктиде уцелела квантовая связь, ничтожно малы, если даже Гелиополис до сих пор не дал о себе знать. И теперь, с помощью своей поделки я каждый день прощупываю эфир, чтобы поймать сигнал тех, кто тоже смог наладить связь, и быть в курсе того, что происходит за пределами моего медвежьего угла.

Так о чём это я?.. Влюблённые девушки много чего дарят своим парням – нужного и ненужного. Но чтобы так выручить в критический момент – я скорей поверю, что веселуху с электричеством нам устроили пробудившиеся демоны, чем в то, что это было случайностью.

Несколько раз меня посещало искушение добраться до Гелиополиса: однажды я даже отправился в путь, но на пятый день повернул обратно. Риск не вернуться был слишком велик, а я слишком привязался к своей биостанции, слишком много усилий вложил в ее развитие, чтобы просто так все взять и бросить. Хотите верьте, хотите – нет, но искусственное тело необъяснимым образом снижает потребность быть с людьми. Надо будет – сами вспомнят, сами придут. Ресурсов у них в любом случае больше, чем сейчас у меня.

А пока продолжу играть в демиурга местного масштаба. Кстати, почему бы не сделать еще пару приёмников и не продать их в Рэйлтауне? Выручки должно хватить на целые сани с рыбой или тюлениной для моей четвероногой семьи. Да и связь будет заново распространяться по континенту, а то бравые железнодорожники свою радиоточку не собрали до сих пор.

8 апреля 2177

– Дядя, а правда, что вы мутант? – небесно-голубые глаза оглядывают меня снизу вверх.

– Что ты, дружок? Я ничем не отличаюсь от других. Две руки, две ноги, два глаза.

– Папа вас видел, когда был мальчиком, а вы так с тех пор и не постарели.

– Прости, совсем забыл, что пора стареть!.. – усмехнулся я. – Исправлюсь!

И впрямь спасибо: ее папаша явно не один, кто задается такими вопросами. Поэтому, забрав сушёное мясо, только что купленное у любознательной девочки, я, не мешкая, направляюсь домой, несмотря на то, что скоро начнет темнеть, и нормальный человек предпочёл бы переждать ночь в городе.

Верной Янки уже давно нет на свете, и меня сопровождает Хуан – могучий пес гренландской породы. В отличие от других моих собак, он родился не на биостанции; я купил его в Рэйлтауне ещё малюткой в качестве утешения для другой моей собаки – Сельмы – безутешно горевавшей по умершим щенятам. Теперь Хуан взрослый и крупней своей приёмной матери в четыре раза.

Во время редких вылазок в люди приходится соблюдать осторожность – не двигать камни под два центнера весом, не совершать пятиметровых прыжков, даже если очень хочется кому-то помочь. Пока все считают меня человеком из плоти и крови, самая большая проблема – это не сговориться о цене с торговцем. И если заставшие Золотой Век старики ещё готовы воспринимать меня как равного, то молодёжь для меня уже опасна: для них я – набор работающих чипов, крепких железяк и ценных металлов, к которым прилагается мощный блок питания. Пришла пора Рэйлтауну обо мне позабыть.

Когда-то я мечтал, что с моей помощью человечество окончательно победит старость, но остался единственным, у кого это получилось. Два черновых тела, которые можно было бы довести до рабочего состояния, были в своё время перевезены на «Ньёрд», о судьбе которого я больше не знал. Туда мне, понятное дело, не добраться. Но вместо Рэйлтауна можно поизучать «Семь Ветров», где в последний раз я был ещё до Блэкаута. Там даже есть небольшой объект «Наутилуса», где занимались экспериментами в области псионики. Беда, правда, в том, что ключ ко всем нашим объектам, который остался со мной после переезда, был, скорее всего, был деактивирован после того, как меня объявили мёртвым.

Слежку за собой я заметил ещё в городе; их было четверо, причем двое мне раньше не встречались – должно быть, какая-то пришлая шпана. Когда, покинув город, я двинулся вдоль Магистрали, то вскоре увидел, что из восточных ворот выкатилась дрезина. Нерушимое правило – не перекидываться ближе, чем в десяти километрах от города, сильно меня сковывало, и потому я просто побежал вдоль дороги на максимально доступной в человеческой форме скорости – сорок километров в час, присматриваясь, куда бы лучше всего свернуть, чтоб исчезнуть из поля зрения людей. Обрадовавшись возможности как следует порезвиться, Хуан помчался рядом. Дрезина, в свою очередь, покатилась быстрей.

Я снова вспомнил, что это такое – ощущать себя добычей. То, что спокойная жизнь однажды может оборваться, я понимал и раньше, но допустил беспечность и теперь вновь был вынужден убегать, да еще от кого – от дикарей, каждый из которых ребёнок против меня. И я бы, конечно, ушёл без проблем, если б не подлый и при этом весьма «человеческий» ход – ударить по тому, кто слабей. По моей собаке, которая начала от меня отставать и вдруг покатилась с насыпи с перебитой лапой: у кого-то из подонков оказался огнестрел.

Услышав позади визг боли и звук падения, я, сгруппировавшись, кинулся вслед за Хуаном, думая даже не о том, что могу поймать пулю, а о том, как буду тащить беднягу до биостанции. Он скулил, пытаясь встать, и, видя мучения товарища, я испытал ещё одно забытое чувство – ярость.

Прежде, чем дрезина, лязгая, подъехала к нам, я успел достать флакон с «жидкой повязкой» и распылить его на рану: иметь под рукой аптечку в любое время дня и ночи – это не предосторожность, а правило твёрже гранита. Заняв позицию поудобней, я взял в руку камень и остался ждать. Убивать меня им не с руки, да и не получится…

– Эй, упырь! – кричит один из них, целясь в меня из пистолета. – Руки за голову!

Я повинуюсь, не выпуская камня из крепко сжатых пальцев, и шепчу код запуска для автоматического ведения боя – «одуванчик». Мой страх – всего лишь атавизм.

– У него там что-то есть! – замечает другой искатель поживы. – Тварь, ладони покажи!

– На, смотри!

Скорость камня и пули почти одинакова, только уйти от камня мой противник не успевает, а я от пули – успел. Слышен крик… Даже не крик – рев… На меня обрушиваются остальные – с топором и железными прутьями, но бой заканчивается быстрей, чем начался: двоих я сталкиваю лбами так, что они падают без сознания, третьему моя рука, преобразившаяся в когтистую лапу, рассекает лицо тремя широкими алыми полосами. Вся компания повержена, хоть и не насмерть, а ко мне приходит чувство, похожее на удовлетворение. Но лучше его не смаковать.

– Зачем вы на меня напали? – спрашиваю я у парня с располосованным лицом. – Я перешёл вам дорогу? Кого-то обидел?..

– Нет… – сипит, задыхаясь от ужаса, охотник, превратившийся в жертву. – Мы хотели забрать рыбу… И потом перепродать…

Я молча выпускаю когти и теперь уже медленно подношу к его глазам, чтобы он понимал, какая расплата ждет за вранье. Он бьёт по земле ногами и визжит так же пронзительно, как минуты три назад – мой бедный пёс.

– И… и сокровища, которые ты скрываешь! И выпытать у тебя, почему ты не стареешь!..

– Спросить по-человечески было трудно?..

– Прости! Ради Солнца, прости! У меня дети!

– Ты бы вспомнил о них, когда твой дружок стрелял в моего ребёнка!..

Не будь он в полной моей власти, то стал бы доказывать, что собаки – это рабочий скот, транспорт, теплый мех – кто угодно, но не дети… Но сейчас всё, что он мог – это благоразумно молчать.

– Будь ты слегка умней поморника, то сообразил бы, что не стоит наезжать на человека, победившего старость, – сказал я и встал, чтобы забрать упавшую пушку. Но стоило мне сделать шаг, как еще один налётчик – ее хозяин – выхватил что-то из-под куртки и швырнул в меня, прежде чем я вновь смог активировать режим боя. Не знаю, что за режим сработал у него, потому что мне прилетело прямо в голову…

Дзынь!

В глаза шарахнул яркий свет, и в следующий миг я понял, что превратился в столб огня. Опасность третьей степени, критическое повреждение наружного покрова – искусственной кожи, скрывающей мою суть. Хуан под насыпью снова жалобно скулит, понимая, что меня убивают. Биологический человек, должно быть, умер бы за несколько секунд от болевого шока; я же, вспомнив авиакатастрофу, пугаюсь так, что горе-налётчики, навалившись вчетвером, имеют реальные шансы меня добить, пока я судорожно сбиваю с себя огонь… Но вместо этого они со всех ног бросаются к дрезине, позабыв о собственных увечьях и вопя так, словно их режут на куски. Очухались даже те двое, кого я столкнул головами – и тут же, спотыкаясь и нечленораздельно визжа, рванули за товарищами, не в силах выдержать вида живого, разумного существа из металла и углерода – куда более мощного и совершенного, чем они сами.

Осознав, что человеческий облик утрачен навсегда – и не в переносном смысле, а самом прямом, я стряхиваю с себя клочки одежды и обгоревшей кожи, в то время как тело меняется, принимая звериные очертания. Прежде, чем они успевают забраться на дрезину, на ней в два прыжка оказываюсь я. Скрежета титановых когтей по металлу дрезины достаточно, чтобы путь домой они продолжили на своих двоих. Ничто не мешает мне догнать их и выпотрошить, как цыплят, но, к счастью, в моей жизни было «Крылатое Солнце»: тот, кто сеял на бесплодных землях жизнь, не получит удовольствие от убийства.

Отобранный пистолет я прихватил с собой: если такое несчастье приключилось у самого Рэйлтауна, чувствовать себя в безопасности нельзя нигде. Но главное – что теперь будет с животными? Как их кормить, если я обезображен настолько, что в любой город мне дорога закрыта?

Хуже всего, когда за твой промах расплачиваются другие!

Собрав сушёную рыбу, что попадала из полусгоревшего рюкзака, я провожал глазами своих несостоявшихся убийц, пока те окончательно не растворились в сумерках. Затем вернулся к Хуану и почесал его мохнатое ухо. Запах горелой синтетики ударил бедняге в нос, вызвав недовольную гримасу, но хвост дружелюбно застучал по камням, а тяжёлая морда ткнулась в мою теперь уже скелетообразную руку. Когда в жизни есть существо, которому ты нужен любым, – ты счастливей большинства населения земного шара. А что Вильгельмина? Если б она меня увидела как есть – испугалась бы?..

Я посмотрел в сумрачное небо, будто оно могло ответить. Готов поспорить, кто-то придумал бога в минуту крайнего одиночества; вот и мне почудилось какое-то движение наверху. Спутник. Никому не нужный спутник.

Взяв Хуана на руки, я затащил его на дрезину, уложил поудобнее и тронулся в путь. По Магистрали мы сможем проехать три четверти пути, а затем собаку придется нести на плечах в гору, и тяжелей придется ей, а не мне. Впервые я пожалел, что настолько далеко забрался, но сразу же сказал себе, что не стоит печалиться о грядущих трудностях, пока они не наступили.

Но вот на запястье замерцал зелёный огонёк. Квантовая связь, чтоб меня! Неужто Гелиополис вспомнил про меня? Долго ж они собирались с духом!

– Приём, – мысленно командую я, запуская гарнитуру, и ставлю дрезину на тормоз.

– Велиард…

Она жива! Жива спустя столько лет…

– Ви, тебе придётся мне всё объяснить, – на самом деле я хочу сказать совсем другое, но понимаю, что умру, если не узнаю правды. – Во-первых, где ты?

– Там, куда тебе не добраться… И откуда не вырваться мне.

– Во-вторых – кто ты?

– Как ты мог догадаться, я не человек, Велиард. Я фантом. Работа чужого мозга. Искусственный интеллект, если можно так сказать.

– Ты из какого-то Хранилища Душ! – я, наконец, озвучил то, о чем догадывался давно. – Одна из наших клиентов… А может – сотрудников… Потому что с самого начала знала, кто я. Знала же! Тебе не нужно даже признаваться, не нужно называть своего реального имени, это неважно. Даже если ты была в той жизни мужчиной – плевать… Важно то, кто ты есть, и что для меня сделала… Солнце ясное, почему ты так долго молчала?

– Я б и сейчас не стала говорить. Но навстречу движется ещё одна дрезина. И людям, что в ней едут, лучше тебя не видеть.

– Но ты видишь меня…

– Да, любовь моя. Веришь, нет, но путь к тебе я однажды найду…

Однажды я решил покончить с её бесконечными тайнами и попытался убедиться в том, что она не работает на Пророка. Я подарил ей кольцо, которое на самом деле было вирусом последней разработки. Мой фокус она раскусила почти сразу и вышла из Омниверса, швырнув кольцо мне под ноги, а вскоре покинула меня окончательно. Первое и единственное, что получилось выяснить с помощью кольца, – точка подключения Вильгельмины находилась на Луне. И не сказать, чтобы это было чем-то из ряда вон выходящим. Либо Вильгельмина принадлежала к персоналу «Согдианы» или «Сольвейг», либо могла подключаться к лунным компьютерам с Земли, путая след. Первая версия казалась мне правдоподобнее; к тому же, в те времена я представлял интерес как для Линдонов, так и для советской разведки.

И тем, и другим было выгодно, чтобы я оставил «Наутилус», но если Москве было интереснее меня переманить, то Линдонам – отгрызть кусок бизнеса, разорить меня, сделать недееспособным или избавиться от меня любым другим способом. И то, что Вильгельмина вдруг объявилась вновь, когда я оказался на распутье, убедив присоединиться к «Крылатому Солнцу», говорила в пользу первых. К русским я, несмотря на шумиху вокруг революции на Марсе, враждебности не испытывал. Линдоны пугали меня больше, и мой переезд в Антарктиду был своего рода бегством из мышеловки.

Не раз и не два я думал – вдруг они этого и добивались?! Ведь в итоге они с блеском и без кровопролития избавились от меня и прибрали к рукам большую часть «Наутилуса». То, что кто-то из них умудрился пережить Блэкаут, я даже не сомневался. А значит – Вильгельмина могла быть их программой и за долгие годы тренировок идеально имитировать человека.

– Это слишком жестоко – появляться раз в несколько лет, чтобы подкинуть мне очередную загадку, а затем исчезать, бросать меня в одиночестве, словно я на сто процентов машина… Ты не думала, что однажды я просто не дождусь?.. Нет, мне совсем не тяжело одному. Настоящая пытка – расставаться с тобой… Разнимцу понимаешь?

– Только не говори, что в знак протеста собрался умирать.

– Ты видела сама: желающие помочь найдутся всегда!

– Послушай, Велиард. Есть ещё один желающий – помощней этих дурачков. До сих пор нам везло, что ему сейчас не до Антарктиды.

– Я и так похоронен на глыбе льда. Всем, кто умней жителей Рэйлтауна, я с большей вероятностью пригодился бы живым. Даже гипотетическим Линдонам.

– Велиард – я чертовски рискую, говоря об этом сейчас, но три вещи ты должен знать. Во-первых, я полностью электронное существо и никогда не жила в оффлайне, хотя довольно долго была уверена в обратном. Во-вторых, за смертью твоей мамы стоит Пророк. Не предположительно, а точно. Как только он узнает, что ты пережил Блэкаут, он поспешит исправить эту досадную недоработку…

Словами «досадная недоработка» Вильгельмина случайно выдала величайшую в мире тайну, по сравнению с которой её искусственное происхождение уже не могло меня поразить.

– А в третьих, наш Пророк принадлежит к одной весьма известной семье!..

Алые крылья
Иван Василевский, 7 сентября 2192

Я покидал мастерскую Захарии Гласса, когда в меня чуть не влетел парень лет шестнадцати с копной волнистых чёрных волос и грубыми чертами широкого лица – должно быть, тот самый Юкка, чьё имя хозяин так неосторожно при мне назвал. Бросив короткое «виноват», молодой человек торопливо зашёл внутрь с ланчбоксом, из которого пахло какой-то снедью. Стоило мне оказаться снаружи, как скрипучий фальцет Захарии разнёсся не то, что на всю лавку, а, наверное, на весь уровень.

Из тех выражений, которыми осыпал беднягу старьевщик, «яйцечёс», «мозгов как у блохи» и «собачья гангрена» были самыми ласковыми. И, если бы я рискнул снова заглянуть внутрь, то, держу пари, увидал бы, как вредный дед таскает своего помощника за волосы по углам мастерской. Но я предпочёл смыться быстрее, чем Юккин мозг свяжет воедино мое лицо и громкую хозяйскую выволочку: думаю, с мальчишкой скоро придется поработать.

В «Бархатной ночи» меня ждал новый сюрприз: письменное приглашение не от кого иного, как от Хайдриха на сегодняшнее шоу в «Алых крыльях» – на самой настоящей бумаге, мелким почерком с завитушками. Я-то ждал, что добиваться аудиенции придется долго и окольными путями, а тут «объект исследования» подаёт голос первым! Есть в этом и довольно чёткий подтекст: «Кто бы ты ни был, дорогой гость, ты у меня в руках. Я знаю, где ты живёшь, и сам определяю ход событий…» Интересно, успел ли он пронюхать о моей покупке?

Перчатку я завернул в обрезок ткани, засунул на самое дно рюкзака и прикрыл другими вещами. Затем послал Рахманову радиограмму: «Нашел алмаз; судьба хозяина неизвестна», на что получил ожидаемый ответ: «Копай дальше». Без квантовой связи, конечно, тяжело: я предпочел бы забросить в Гелиополис голограмму перчатки, чем передавать что-то на словах. Но Рахманов ясно дал понять: лучше не привлекать к себе внимание с Луны.

Хайдрих назначил встречу в семь вечера, и времени в запасе у меня было ещё много: на то, что Джек вернётся быстро, я особенно не рассчитывал. Поэтому, спрятав свою находку, я вновь отправился в «Белую Русалку», на сей раз – порасспрашивать рыжую барменшу Белку о Захарии Глассе; мне было интересно, каким путём к старику могла угодить марсианская перчатка. Зашел издалека, спросив, стоит ли что-либо ремонтировать у него в мастерской. Мне порекомендовали его как хорошего мастера, которому до поры до времени доверял вещи и оружие даже Хайдрих.

– А потом заказов от начальника не стало. Даже его амбалы – и те стали редко свои пушки приносить. То-то Захария тогда обозлился! Мальчишке, помощнику своему, мозг ковыряет с утра до ночи. Я б на его месте либо тюкнула старого козла молотком, либо сама повесилась.

– Тот ещё фрукт!.. – поддакнул я. – Так значит – Хайдрих присмотрел мастера получше? Может, мне пойти тогда к нему?

Седой рыбак с пышными усами, сидевший в углу, оторвался от поедания жирного куска тюленины и сипло рассмеялся.

– Святая простота! Если такой мастер и есть, то Хайдрих им точно ни с кем не поделится!

– А что, в Семи Ветрах что-то можно удержать в секрете? – я продолжал прикидываться простачком.

– Готов поклясться, на «Пайн-Айлэнде» скелетов больше чем шкафов!

– Ох, Барри, и трепач же ты! – покачала головой Белка. – Все проще: Захария нечист на руку. Он всех уличных мальчишек подговорил для него красть. Вешать его Хайдриху жалко – как-никак, люди с такими знаниями на дороге не валяются…

– Да ладно! Чтобы Хайдриху – и кого-то было жаль вешать! – вставил я. Мои собеседники разом громко шикнули, хотя говорить о верёвке начал и не я.

– У нас года то ли два, то ли три назад спутник в океан упал… В городе шутят, что Гласс его тоже прикарманил. Целиком. – продолжила барменша.

– Спутник? А это что? – на всякий случай я прикинулся невеждой.

– Ну, ты, парень, и деревня! Это блуждающая звезда!

– Ай, врёшь! – воскликнул я, радуясь, в какую сторону вырулил разговор.

– Многие видали! – пылко сказала рыжая. – И гром от него стоял, как в грозу.

– Мой брательник тогда как раз на ночную рыбалку отправился, – поспешно вставил Барри. – И видел: за этой штукой отплыли целых две лодки. Пёс их знает, что там выловили и куда потом отвезли…

– А сам, значит, сплавать не захотел?

– Держи карман шире! – Барри досадливо потеребил усы. – Такого труса еще поискать. Говорит, от этих штук из космоса несчастья одни, хотя, понятное дело, ни одной никогда не видел…

– Интересные здесь у вас дела творятся!.. – покачал я головой. – С Огенной Земли вас, поди, тоже навещают?

– Ты что – с Луны? Какая Огненная Земля, если Изверги сейчас контролируют и её, и пролив! – огрызнулся Барри. – Слушай, Белка, ты же помнишь Кэт? Ту дылду, что Джек привёл к тебе работать? У тебя ж еще проблемы с Хайдрихом были из-за неё… Она из каких краёв?

Белка моментально посерела лицом.

– Чушь какая!.. Не слушайте его, он такое иногда несёт, когда выпьет… – прошептала рыжая, придвинувшись ко мне так близко, как только позволяла стойка – сделанная в старину из цельного куска какого-то дерева, но теперь уже сильно засаленная и поцарапанная. – Никаких проблем с Хайдрихом у меня никогда не было! Может, хочешь чего поесть?

– Пожалуй, мидий… Только без чесночного соуса, ладно? – попросил я.

– Я, между прочим, пил только воду, – буркнул Барри, кивая на свою кружку, и обиженно ушёл восвояси.

– И все-таки, что за дылду он имел в виду? – спросил я у Белки, когда она отдала распоряжение на кухню. – Может, я её знаю…

– Вряд ли, – довольно мрачно сказала рыжая. – Джек вам про неё вчера рассказывал, её звали Кэт. Роста была примерно вашего. Сильная – совсем как парень. И, хотя мне как женщине признаваться в этом трудно, лицом была хороша и в ногах своих разве что не путалась. «Алые крылья» её у меня на третий день сманили. Один чёрт знает, что с ней стало потом…

Девушка облокотилась на стойку, показывая мне вырез своей блузки. Я не мог не оценить стараний и улыбнулся в ответ. Надо же, день ещё не прошёл, а столько выплыло любопытных подробностей, которые могут привести нас либо к марсианам, либо к их могиле. Интересно, чем порадует меня позже вечером Хайдрих?..

Отобедав, я некоторое время бродил по внешним улицам города, выходившим к океану – чтобы с волос и одежды выветрился запах дешёвой забегаловки, дождался, пока колокол бывшей церкви пробьёт шесть тридцать и отправился в кабаре, местонахождение которого тайком просканировал браслетом с карты у входа в отель.

«Алые крылья» находились в Эдеме – той части города, куда и жителей, и гостей полвека назад пускали только по клубным картам и личным рекомендациям. Традиция, хоть и в сильно изменённом виде, пережила глобальную катастрофу, и те «развлечения для богатых», что могли существовать при дефиците электричества, благополучно дожили до наших дней. «Богатые» в Антарктиде измельчали до оборотистых торговцев, крупных фермеров, удачливых золотоискателей, а также наиболее рукастых и хватких мастеров. Напротив, те, кто до Блэкаута располагали миллиардами, порой даже не занимаясь собственным бизнесом лично, вмиг потеряли всё и очень быстро вымерли, распродав драгоценные серьги и кольца своих жён. Да и самих жён в конце концов.

От остального города Эдем отделяла стена мешков и ящиков, склеенных между собой строительной пеной: и вход в эти края дозволялся не всякому. Двери кабаре представляли собой пару сложенных трехметровых крыльев; они были сделаны из множества стеклянных пластин из рубинового стекла и эффектно распахивались, когда к ним приближался человек, складываясь вновь уже за его спиной. Свет лампочек, спрятанных внутри крыльев, дробился на сотни мелких отблесков и завораживал уже на подходе; я подивился умению людей, восстановивших такое сложное освещение (неужто сам Захария потрудился?). Но если раньше они срабатывали автоматически, то сейчас, чтобы привратник привёл в движение механизм, мне пришлось долго звонить в колокольчик.

Вот крылья-двери распахнулись – медленно, лениво, словно какой-то вредитель плеснул клею в механизм; зато у меня было время подивиться их размаху и мысленно пожать руку придумавшему их инженеру. Дорогу в главный зал указывала цепочка мерцающих огоньков, которая тянулась по полу вдоль зеркальных стен. Крылья сложились за моей спиной куда быстрей – с холодным лязгом, от которого стало не по себе.

За второй дверью меня ждал привратник, которому я протянул приглашение Хайдриха, и тот впустил меня без единого слова. Я очутился в обширном зале, наполненом ароматом терпких благовоний и призрачным звоном самого настоящего рояля, который раньше мне приходилось слышать лишь в оцифрованных записях. То, что инструмент расстроен, было слышно за версту, но ощущение волшебства от этого почему-то не пропадало. Белокурая красавица в коротеньком блестящем платье томно изгибалась в такт чувственной мелодии, сидя верхом на серебряном полумесяце, который качался, словно маятник, в пятне электрического света.

В кабаре я увидел около двадцати человек; кто-то полулежал на низких диванах, покуривая кальян – с чем угодно, кроме табака, кто-то, сидя за барной стойкой, вспоминал золотоискателей, безвозвратно ушедших исследовать Серебряный Дворец – заброшенную систему шахт с дурной славой. Нельзя сказать, что вид посетителей был под стать заведению; те же грубые, обветренные, обожжённые солнцем лица, те же ножи, пристёгнутые к поясам и колючие взгляды, что и везде. Разве что кожа и волосы почище, одежды Золотого Века побольше, а на шеях и пальцах красуются, блестя в красноватом свете ламп, многочисленные цепи и кольца.

Мягкое прикосновение к плечу. Обернувшись, я увидел темнокожую девушку; весь ее наряд – это прозрачные туфли на высоченных платформах, лиф и юбочка, сплетённые из жемчужных нитей и надетые не столько ради приличия, сколько для того, чтобы сильней подразнить зрителя. Плечи, руки, бедра – гладкие, округлые, словно их столетиями обкатывали и обтачивали морские волны. Секунды две я не могу думать вообще, на третью меня посещает дурацкая мысль о том, что ей, должно быть, чертовски холодно: руки так и тянутся набросить плащ ей на плечи.

– Я вас провожу, господин Василевский, – говорит она низким тягучим голосом. Отточенный взмах ресниц. Рука змеёй проскальзывает под мою, а я пытаюсь вспомнить, как давно ко мне прижималась женщина.

Под мерный стук её жемчугов мы поднимаемся по винтовой лестнице на два этажа вверх и попадаем в комнату без окон, где горят красивые лампы из разноцветного стекла. Здесь, раскуривая высокий кальян, меня ожидает Хайдрих; несмотря на полумрак комнаты, он не снимает тёмных очков. Глава Семи Ветров не спеша поднимается с дивана, и мы жмём друг другу руки. Это лицо… Я мог бы поспорить на что угодно, что встречал его раньше. Но где? Я ведь раньше не бывал в Семи Ветрах, да к тому же, по словам Джека, Хайдрих покидает Пайн-Айлэнд чертовски редко. Впрочем, так ли хорошо информирован караванщик?

– Весьма польщён, господин Василевский, что вы решили к нам заглянуть, – сказал глава Семи Ветров. – Раз вы проделали путь от самого Нового Бергена, дело, должно быть, очень важное?

– Все так, господин Хайдрих, – ответил я, пользуясь возможностью, чтобы рассмотреть это лицо получше. – Я хочу открыть у вас лабораторию для производства медикаментов. Сырьё и формулы у меня есть, даже кое-какое нетронутое оборудование для моделирования ДНК, облучения семян. Нет лишь электричества, так как после Блэкаута ветряки лопастями вхолостую крутят. А у вас оно есть…

Девушка в жемчугах томно разлеглась на кушетке, где свет ламп до нее почти не доставал, и застыла, словно превратившись в изваяние: силуэт едва различался во мраке. А я-то думал: почему это ни в комнате, ни в коридоре нет охраны! Штука была в том, что кушетка стояла слева от меня и чуть позади: мне атаковать неудобно, а ей – в самый раз. Остается лишь гадать, что за оружие она прячет в своем жемчужном лифчике. Или не в лифчике?

– Закурите? – хозяин дружелюбно кивнул на кальян, у которого была и вторая трубка (страшно представить, сколько её уже держало губ).

– Прошу прощения, нельзя мне… В той же драке, где я остался без глаза, меня и по голове шарахнули будь здоров. Дома я как-то раз покурил: родные от меня два часа в подвале прятались, – я опасался не столько инфекций, сколько того, что меня попробуют накачать неизвестным веществом. Хайдрих, впрочем, настаивать не стал и взял свою трубку левой рукой. Интересно…

– И сколько вашему бизнесу лет? – поинтересовался он.

– Лет? – рассмеялся я. – Если бы! Матушка, пока была жива, держала рот на замке и всей семье запрещала говорить про нашу коллекцию спор, грибниц и прочего. Сидела, можно сказать, на золоте, а на жизнь зарабатывала ремонтом одежды. Сколько ни убеждал ее, что нужно с вами поговорить, и что без этого такое добро лишь зря пропадет, она упиралась до самой смерти. Да и я, признаться, месяц собирался с духом, прежде чем отправиться к вам, а еще три стояла лютая зима с ураганами…

– Осторожностью в матушку пошли, что ли? – съехидничал Хайдрих.

– Возможно, – спокойно ответил я. – Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что бизнес вы сможете отобрать в любой момент. Территория ваша, электричество ваше, люди с пушками – тоже ваши… Тут любой на моем месте трижды подумает – уж простите за прямоту.

Хайдрих запрокинул голову и сухо рассмеялся.

– Пока вы не пытаетесь меня обмануть и ничего не замышляете против моего города, – он выделил голосом слово «моего», – ни на ваш бизнес, ни на вашу долю я покушаться не стану. Спросите любого в Семи Ветрах – от хозяйки «Бархатной ночи» до любого торговца рыбой – сильно ли я их зажимаю. Скажу больше – те немногие, кого я считаю особенно ценными, не платят в городскую казну ни грамма золота. Но сами понимаете – для этого нужно прыгать выше головы… А чем же вы занимались, прежде чем получили матушкино богатство?

– Искал по заброшенным объектам редкие металлы да химреактивы, потом продавал – врачам, кузнецам, заезжим торговцам. Опасное дело, ведь с каждым годом их меньше, а искателей – больше, – я почесал бровь над своей пустой глазницей, и глава Семи Ветров понимающе кивнул.

– Такой рисковый человек, а против матери пойти не захотели, – голос градоначальника был лишён каких-либо эмоций, словно эту фразу произнесла машина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.