# Дневник Блокады

Алёна Владимировна Годунова

Книга состоит из воспоминаний людей, которые пережили Блокаду Ленинграда еще детьми. Правдивые истории о том, как это было, помогут нам окунуться в жизнь без еды, тепла и почти без надежды. Чтобы больше никогда этого не повторить.

© Алёна Владимировна Годунова, 2025


ISBN 978-5-4493-7733-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Чтобы перейти Неву по мосту, нужно было далеко обходить. Сил не хватало. Поэтому шли так, прямо по замерзшей реке. Я шагала за мамой следом, не отставая. Нужно было внимательно смотреть под ноги, чтобы случайно не наступить на чью-нибудь руку, ногу или голову. Слишком много трупов лежало на замерзшей Неве той зимой…»


872 дня жизни за пределом возможного. По разным подсчетам погибло от 600 000 до 1 500 000 человек. Из них 97% – от голода.

Это статистика. Цифры. Ничего личного. Длина экватора – 40 075 км. Расстояние от Земли до Солнца – 150 000 000 км. Во время Блокады в Ленинграде погибло от 600 000 до 1 500 000 человек. Если не задумываться, разница незначительная. Только для кого-то эти тысячи и миллионы – родители, братья, сестры, одноклассники, соседи, учителя и друзья. Для них это не цифры. Это память, которую невозможно вычеркнуть из головы, выжечь из сердца. Или удалить, как мы удаляем из телефона номера людей, с которыми больше не общаемся.


В прошлом году внучка Эльзы Витальевны принесла из садика поделку из хлеба. На следующий же день блокадница пришла к учительнице, чтобы выразить свое негодование.

– А что такого? – удивилась та. – Просто немного сухого хлеба. Его всё равно уже есть никто не будет.

– Это ведь ХЛЕБ!

У нас другое восприятие простых вещей, другие ценности. Дай Бог, чтобы никому и никогда больше не пришлось пережить того, что было в Ленинграде в 1941—1944 годах. Но помнить… знать и помнить мы обязаны.

## Часть 1. Начало

> Зоя Георгиевна

Это было воскресенье. Мы всегда по воскресеньям ходили в кино. С младшей сестрой и друзьями по двору.

Утром во время завтрака отец сказал маме:

«Стрелял Кронштадт в 4 часа».

«Может быть, манёвры?»

«Не похоже», – папа воевал, он знал, о чем говорит.

На первый сеанс в кино мы опоздали. Пришлось ждать на улице следующий. Это было возле Балтийского вокзала. Вдруг заговорило радио. Трамваи и машины остановились. Все выскочили – и куда-то побежали. И мы побежали следом за ними. И услышали: война.

Но мы были в таком возрасте, когда ещё не понимали значение этого слова. Подростки! Мы посмотрели фильм «Карандаш». Посмеялись. Это комедия про популярного в те времена клоуна. Потом пошли на вокзал. 24 июня мы собирались ехать с подружкой к ее бабушке в Кингисепп. Спросили, дают ли туда билеты. В кассе ответили, что дают. Мы счастливые возвращаемся домой, а папа говорит:

«Всё, не едем».

«Как не едем!? Билеты дают. Мы узнавали!»

Он говорит: «Туда дают. А обратно?»

Поплакала – и всё. Это первый день.

> Эльза Витальевна

Мы только приехали в Ленинград в 1939 году. А в 1941 уже началось всё это. И куда нам деваться? Ни родственников, никого… Васильевский остров. 12 линия. Затем Озерки, улица Фёдоровская, 1. Первая же бомба в нас влетела.

Папа пошёл ополченцем на фронт. Это было в первых числах августа. А 8 августа он уже погиб. До Карелии дошёл – и всё.

Я только помню, как он взял меня на руки. А я в красивом пышном платье с широкой атласной лентой на поясе. Он поставил меня на табурет у окна, завязал ленту и поцеловал. А потом ушёл и больше никогда не вернулся.

> Ирина Александровна

Когда мама и папа поженились, им так хорошо было! У них был свой дом в Царском Селе. Там такой красивый парк! Мама рассказывала, у них была собака, овчарка. Когда я только родилась, мама вывозила меня в коляске в парк. Я сплю – собака сторожит мой сон. Если я проснусь и начну плакать, она меня укачивает. А уж если сильно расплачусь – подаёт голос – и прибегает мама.

Однажды, когда мне было 2 годика, бабушка, мамина свекровь, сказала: «Анечка, поезжай на рынок». И дала список всего, что нужно купить.

Мы поехали с мамой в Пушкин. Прогулялись по рынку. И вдруг – сирена, тревога. Нас солдат подхватил – и в машину – и в Ленинград. И всё.

> Эдуард Николаевич

Комната метров 20—25. Сначала было небольшое чаепитие. Потом – музыка, танцы. Мне лет 5—6. Помню, стоял на стуле, передо мной – патефон. Я накручивал ручку и ставил пластинки. Я ещё читать не умел – все пластинки знал по картинкам.

«Эдик, „Брызги шампанского“!» – Я быстренько по картинке ищу – 2 слова. Оно!

И все эти ритмы, мелодии – всё откладывалось у меня в голове.

В 1941 году в начале июня мы поехали к родственникам мамы в Новосокольники. Это в 150—180 км от Витебска. Представьте себе картину: папа – высокий мужчина в светлом костюме стального цвета, с патефоном в руках, пластинками. Тогда это было примерно так же, как если бы сейчас мы брали с собой в дорогу ноутбук.

И вдруг через какое-то время – война. Началась паника. Кто-то где-то видел немецких парашютистов. Где-то каких-то десантников поймали.

Нам нужно было срочно возвращаться в Ленинград. А начался ажиотаж, билеты не достать. Народ хлынул убегать оттуда. Билеты – по спискам. Нужно было ждать, отмечаться в очереди.

И вот, папа возвращается с вокзала. Смотрит – женщины копают окопы. Копают прямолинейно. Он сделал замечание:

«Что ж вы копаете? Разве так копают? Упадёт снаряд или бомба – и всех в окопах этих уничтожит».

Одна женщина побежала в милицию и сказала, что там ходит диверсант и создаёт панику. Ей говорят: «Следи дальше».

Папа тем временем пришёл домой, к маминой сестре. Тётя Таня говорит:

«Николай, у тебя зубы хорошие?»

«Да».

«Надо пожевать горох и покормить этой жвачкой утят и гусят».

Папа сидит, пожёвывает горох. И та женщина, что следила за ним, решила, что он рвёт письма и пережёвывает их.

Ночью подкатывает машина. Папу забирают. Мама бежит следом: «Что вы!? Я такая-то, отсюда родом, это мой муж!»

А ей отвечают:

«Вон отсюда, немецкая проститутка!»

Ближайшие 2—3 месяца мы папу больше не видели.

Как-то достали билеты. Помню, пригородный поезд, сидячий вагон. Между лавочками чемоданы, мешки. Вот, на этих чемоданах мы и сидели, и лежали. В общем, приехали в Ленинград.

## Часть 2. Блокада. Когда худшее ещё впереди

> Зоя Георгиевна

3 июля Сталин выступил по радио и призвал народ на защиту Родины. Отец у меня был большевиком. На следующий день он пошел на работу – и с работы уже не вернулся.

Мы гуляли во дворе, когда явилась женщина с письмом. Папа просил, чтобы мама сегодня же пришла. Мы приехали. Это была какая-то школа. Они – за забором. Мама спрашивает: «О чем ты думал?»

Папе было 47 лет. Он ей говорит:

«А о чем эти думали!? – И указывает на мальчишек вокруг. – Я знаю, что такое война, и что такое фронт».

Папа был во 2 добровольческой дивизии Московского района. Позже он написал два письма. Первое – о том, как прибыли на фронт. Во втором обращался ко мне: он находился в тех местах, куда я хотела ехать отдыхать – в деревне за Кингиссепом. Там речка, и можно было купаться.

Оба письма отец писал чернилами. А потом долго долгое молчание – и вдруг пришла открытка. Он писал уже карандашом, ни «здрасьте», ни «до свидания»: «Находимся в окружении. Нас бомбят. Прощайте. 1 августа 1941 года».

Извещение пришло только 30 сентября.

Позже к маме заглянул папин друг. Он рассказал, что дивизия вышла из окружения с боем. Папа был ранен, но не смертельно. Осколочное ранение, очень много ран. Поблизости не было воинской части, чтобы оказать медицинскую помощь. Папа умер от потери крови. Он не мучился. Просто уснул…

> Эдуард Николаевич

В начале Блокады, когда кольцо ещё не замкнулось, для экономии продуктов было принято решение сократить количество жителей города. Остаться должны были только те, кто мог работать. А стариков и детей, чтобы они не были лишней обузой, решили эвакуировать. Тогда говорили, что Бадаевские склады обеспечат жителей продуктами не на один год. Конечно, это было преувеличение. Но уже всё равно.

Однажды к нам пришла соседка, тетя Катя, у нее дочка – Надя, на год старше меня. Пришла и говорит маме:

«Мария, детей будут эвакуировать. Моя сестра едет с девчонками (у нее 2 дочки). И Надя с ними поедет. Собери и ты Эдика».

Тогда думали, что дети поедут недели на 3—4, как в пионерский лагерь.

Мама собрала мне узелочек. Маечки подписала: «Э.П.» – Эдуард Павлов. И я должен был уехать с ними. Но, видимо, ангел-хранитель отвёл от этой поездки. Может, даже не для меня, а для мамы. Без меня ей пришлось бы заниматься тяжелым трудом – на торфо- или лесозаготовках.

Мы сели в трамвай и поехали на вокзал. Проехали несколько остановок по Большому проспекту. И – воздушная тревога. Нас всех высаживают из трамвая и ведут в бомбоубежище. Просидели мы там минут 30—40. Потом снова садимся в трамвай. Приезжаем мы на Московский вокзал. Приходим на платформу. А платформа пустая. Поезд ушёл.

Мама тогда сказала: «Значит, судьба. Останемся живы – вместе. Если погибнем – тоже вместе».

> Зоя Георгиевна

Как мы организовывались, я даже и не знаю. Всё спонтанно вышло. Мальчишки крутили сирену. Кроме радио была ещё и сирена во дворах. Дежурили у телефона. Распределяли места, кто на каком чердаке стоит. У меня было два дома – четырехэтажный и пятиэтажный. Помогали готовиться к бомбежкам. Убирали на чердаках, белили известкой деревянные перекрытия крыш. Таскали песок, засыпали им пол. Воду носили.

Мы прошли курсы, как тушить зажигательные бомбы, как оказывать первую медицинскую помощь: бинтовать раны, накладывать шины. И, наконец, я была химразведчицей. Меня одевали в специальный костюм, и я ходила со щупом, искала капельки иприта.

> Эдуард Николаевич

От папы не было ни слуху, ни духу. Он вернулся только в конце августа, перед тем самым моментом, когда замкнулось кольцо вокруг Ленинграда. Приехал угнетенный, но ничего не рассказывал.

Началась наша блокадная жизнь. Папа и мама ходили на работу. Я в первое время – в детский садик. Там нас кормили утром и днем. А на вечер выдавали грамм 50 хлеба. Я приходил домой – папа с мамой садятся кушать. А я сижу, смотрю на них. Какие родители могут спокойно кушать при голодном ребенке? Естественно, старались чем-то накормить.

Соседка как-то вспоминала: «Иду мимо детсада, смотрю – ты сидишь – голодный и скучный».

Мне было 7 лет.

> Ирина Александровна

Мы приехали к родственникам на Чайковского, 56. Там и жили во время Блокады. Там была большая коммунальная квартира. 18 соседей. Правда, многие сразу поуезжали. И мы остались одни – я и мой двоюродный братик Вова, моя и его мамы. Они были сестры. Карточек тогда ещё не было. Мамы бегали на Васильевский остров, в госпиталь. Мыли там посуду после раненых, а воду с остатками еды сливали, и мы это кушали.

> Зоя Георгиевна

Мы с мамой шли на работу. Стоит женщина, продает землю. С Бадаевских складов. «Покупайте, – говорит. – Это сладкая земля, сладкая!»

Мама не удержалась и купила. Развела в воде. Отстоялась эта земля. А воду выпила. Была она сладенькая или нет – я и не знаю.

> Эдуард Николаевич

Был мощный воздушный налет. Начались пожары. Горели Бадаевские склады. Сахар, который там хранился, плавился, вытекал и впитывался в землю. Люди потом ходили, эту землю раскапывали, кипятили. Осадок выбрасывали и использовали сладкую водичку.

> Зоя Георгиевна

8 сентября была страшная бомбежка. Самолетов очень много налетело. Ко мне на крышу пришел дворник. Долго смотрел в подзорную трубу, как Бадаевские склады горят. Я руку протягиваю за трубой – тоже хочу посмотреть.

И в этот момент вижу: летит самолет. Так хорошо его видно! Видно, как от него отделяется фигурка. Я ещё спрашиваю: «О чем он думает? Зачем прыгает в город?»

Оказалось, это торпеда. И туда же – в тот же пожар. Долго потом ещё дымило. Так началась Блокада.

## Часть 3. Кольцо замкнулось. Обстрелы

> Зоя Георгиевна

За ночь было по 2—3 тревоги. Мама не пускает меня. Хватает за руки. Я вырываюсь: «Я должна!»

А как одной идти на этот темный чердак, когда ещё и стреляют? Сказать, что не страшно? Не могу.

Заходила туда я ещё спокойно. Но когда слышишь, как бомбы летят и при этом сверкают, хочется сбежать, спрятаться, забиться в какую-то щёлочку. Оно угнетает. Прижимает. Так гнёшься, гнёшься, гнёшься…

Осколки сыплются. Но темно, ничего не видно.

Потом смотрю – зарево. Как салют – такой шар большой. Значит, выстрел попал в аэростат. Так я поняла.

Увидела, самолет летит. Из-под правого крыла пламя. Он перелетел за черту города, над Варшавским вокзалом – и километрах в четырёх от ворот упал.

Тревога закончилась. Вижу – осколки горят. Схватила. И пальцы прилипли. Я реву! Мама спрашивает: «Что случилось?»

Я говорю: «Хотела осколок взять, тебе показать».

Ну, кто знал, что они горячие? Глупая ещё была.

> Эдуард Николаевич

Был очень мощный налёт. А наш дом стоял на углу улиц Картошихиной и Шкиперки. А рядом были заводы – Балтийский, Севкабель, Кожевенный. То ли бомбили их, но не попадали. То ли решили разбомбить именно наш дом – не знаю. Но две бомбы упали на дорогу возле дома. А третья – в торце самого здания. Здесь долго ещё оставалась огромная воронка диаметром метров 8.

Говорили, если дом обрушится, железобетонные перекрытия и лестницы останутся целыми. И вот, во время бомбёжки мама схватила меня, и мы спрятались в тамбуре, между дверей. Помню, мама стоит, держит эти две ручки. А я перед ней, прижался к её животу.

А дом ходуном ходит. В комнате от этой взрывной волны кофейник перевернулся, вода вылилась.

> Ирина Александровна

Возле нашего дома был хлебзавод. А такие стратегические объекты немец старался обстреливать – чтобы скорее все жители города умерли от голода.

И вот, однажды мамочка убежала «за продуктами», как я говорю. А мы остались с Вовой вдвоём. И тут такая бомбёжка!

В наш дом попадает снаряд! Хорошо, у нас был крепкий дом, большой. Одна половина разрушилась, а там, где мы с Вовой сидели, ещё оставалась целой.

Прибегает Вовина мама, хватает его и убегает. А я остаюсь. Моя мама маленького роста была, не могла так быстро бегать. И босоножки впивались в ноги до крови – она и ходила с трудом.

Наконец, мама прибегает, хватает меня. И тут второй снаряд сбивает наш четвёртый этаж! Мы с мамой остаёмся между сводами. А дома нет…

Это счастье, что она успела. Я уверена, мама была моим ангелом-хранителем.

> Зоя Георгиевна

Напротив нашего дома, на Лермонтовском проспекте было Артиллерийское училище. Помню, на нём установили два прожектора. Я в тот день уселась на подоконнике почитать книгу. Курсанты увидели меня – навели зайчика прямо мне в лицо – я потерял равновесие и упала.

А через пару дней – тревога. Прилетает самолёт и кружит над этим училищем.

Мы смотрим: небо голубое-голубое. И разрывы снарядов вокруг самолёта. Белые облачка окружили его. Зенитки стреляли. Казалось, самолёт застыл на одном месте. А через полчаса прилетели другие самолёты. Сбросили на училище зажигательную бомбу. А оно стояло вплотную к нашему дому. Пожар! Все забегали по лестнице. Мы через окно воду подавали. Потушили. И вдруг, чувствуем, запахло жареной картошкой.

Женщина спрашивает: «Кто-то пострадал?»

«Да один дурак испугался, спрыгнул – и ногу сломал».

«А что у вас? Какие потери?» – У них там как раз двухэтажный деревянный склад.

«Растаял ящик с маслом, и картошка поджарилась».

> Эдуард Николаевич

Дедушка мой говорил: «Не пойду я ни в какое бомбоубежище. В Ленинграде был один слон – и того убило. Какая судьба есть, такая и будет. Бегать от этих бомбёжек? Не буду!»

И он не бегал. А мы с мамой спускались с шестого этажа вниз. Стоим в парадном, в дверном проёме. Я смотрю через щель. А там – прожектора! Стараются поймать немецкие самолеты. Вокруг народ стоит. Кто-то плачет. Кто-то трясется от страха. И тут выходит женщина с кастрюлей. И ложкой по дну – вжжжик! – и в рот. Кто-то не удержался:

«Да что вы на нервы действуете со своим скрежетом? Сейчас всех поубивает, в вы здесь со своим супом!»

«Ага, – говорит, – поубивает. А суп пропадёт – жалко!»

> Зоя Георгиевна

Бомбёжка была. И вдруг из окошка Балтийского вокзала летят 3 ракеты – в направление нашего училища. Три – промежуток – опять три ракеты.

Нам сказали: при первой же ракете надо бежать. А я не знаю, как пост оставить. Мучилась-мучилась – побежала.

Прибежала в убежище, чтобы найти управдома. А там куча людей. «Где бомбили? Что горит?» – спрашивают со всех сторон. А я иду и думаю: «Они здесь все, а я там – одна».

Нашла управдома, говорю: «Там ракеты пускают».

Она позвонила. Обнаружили автоматическую ракетницу. Ракетчика, правда, не было. Мне ещё тогда «рукопожали».

В другой раз видела, как горел Варшавский вокзал. Мне с крыши всё было видно – и огонь, и как тушили.

## Часть 4. Будни Блокады. Голод

> Эдуард Николаевич

Как-то мама встречает соседа с третьего этажа.

«Что-то, – говорит, – вашу Нельку не видно».

Собака у них была – Нелька.

«О, Нелька такая вкусная была!»

> Ирина Александровна

Когда мы только приехали в Ленинград, с нами жил дядя с женой и детьми. Он все время чем-то промышлял, чтобы прокормить семью. Убивал кошек, ворон – обдирал, чтобы не было видно, что за животное, и приносил домой.

«Вот, – говорил своей жене, – я кролика купил. Делай котлеты. Или что ты там можешь приготовить». И доставал кошку.

Но потом дядя умер. Просто облокотился на мамину спину – и умер.

> Эдуард Николаевич

Мама сказала, что ходить по городу без ножа нельзя. Бывали разные ситуации. Тогда хлеб ещё возили на лошадях. Вдруг – обстрел. Все разбежались. А лошадь убило снарядом. И мама принесла тогда кусок мяса. Конину. Сделала из него котлеты. Какие котлеты были! Объедение!

> Зоя Георгиевна

Август 1941 года был ещё терпимым. Еды ещё было достаточно. Сентябрь – уже хуже. В сентябре сгорели Бадаевские склады. Замкнулось кольцо Блокады. Голод тогда не сильно ощущался. Но мы с младшей сестрой уже «промышляли». Услышали, что на Измайловском проспекте ресторан обслуживает военных, а после 19 отдаёт всё, что оставалось, людям.

Мы заняли очередь в 6 утра. Периодически проводили переклички. В конце концов мы попали, наверно, в двадцатку тех, кто попал в ресторан.

Официанты разносят суп. Мы попросили добавки. А сами потихоньку слили в кастрюльку. Затем принесли второе. Мы тоже взяли по две порции – и тоже в кастрюльку. И компот – в баночку. Вот, мы всё собрали и отнесли домой.

Этой еды нам хватало на 2 дня. А потом снова пошли. Заняли очередь. Где-то за час до открытия Таня захотела пойти домой. Подходит время. А Татьяны моей нет. Я нервничаю: почему она так долго не приходит? Мне уже пишут номер на ладони. Я про Таню говорю. А мужчина отвечает: «Ничего не знаю. Нет – значит, нет».

Потом идёт моя Татьяна – пасмурная. Я на неё кричу, она молчит. Молчит – и протягивает мне конверт. Я беру, раскрываю, а там извещение. Похоронка на папу: «Геройски защищал Родину. Умер от ран 4 августа 1941 года».

И мы заревели с ней. До этого она держалась. Поэтому и не шла. Расстроилась. Помню, мы плачем, вокруг все плачут. Потому что у каждого что-то или кто-то.

Её, конечно, пропустили. Набрали мы снова еду. И всё, больше мы в ресторан не попадали. А с 1 октября он и вовсе перестал отпускать еду.

> Ирина Александровна

Мы с Вовой всё время сидели дома. Мне – 2 годика, ему – 4. Мы всегда раньше топили печку. А это – военное положение. Дома не отапливались. Но по привычке мы с ним сидели у этой холодной печки.

Нам мамы приказывали никуда не выходить. И мы всё время ждали, когда они принесут покушать. А что кушать? Хлеб, который проглотил – и его нет. Только крошки пальчиком собираешь потом.

Мамы уходили на Васильевский остров. Нужно было перейти через Неву. На это у них уходил целый день. Ушли рано утром – а возвращались вечером. Там, видно, ещё помогали в госпитале. Много раненых было. И чтобы получить чашку этого бульона из обмывков, надо было поработать.

Иногда приносили очистки от картошки. Мыли их и варили. Но нам, конечно, старались меньше этого давать. Хлеб они почти весь нам приносили. А это сами ели – нас оберегали. Что там могло быть? Смывка с тарелок…

Но ничего… Спасибо, и это было. Выжили всё ж таки.

> Эльза Витальевна

Чтобы мы кушать не хотели, чтобы двигались, мама постоянно нас чем-то занимала. То мы распускали чулки: мама начинала, а мы с братом и сестричкой мотали клубочки. Потом мама приходила и показывала нам, как вязать. Чтобы мы шевелились.

Когда наступили холода, жались друг к другу. Сестра читала нам книжечки. И мы слушали. Читали, говорили в полудремном состоянии. Шевелиться уже нельзя было – мы берегли силы.

Топили буржуйку. Но не книгами. Книги жалко было. Топили какой-то мебелью, обогревались понемножку. Закутанные все сидели. Не шевелишься – как будто тепло. Как только шевельнулся, холодок пробежал по телу. Так и сидели, как птички, нахохлившись.

> Зоя Георгиевна

Мы с младшей сестренкой во дворе гуляем. И там же мальчишки, постарше нас. Пришла женщина – зовет грузить платформы песком. Никто даже не задумался. Пошли, сели в трамвай, нас повезли на песчаный карьер – уж и не знаю, где он был. Дали нам лопаты, показали, что надо грузить.

Грузим. Черенки лопат такие корявые. Мозоли кровавые были на руках. Загрузили мы две платформы – приезжает следующий состав. И ещё один. И ещё.

Уже темно. Мальчишки хитрые были. Отдают нам лопаты, говорят: «Мы пойдем смотреть, как аэростат поднимают». Пошли и не вернулись. Комары жрут. Никто не забирает у нас лопаты. В общем, приехали мы первыми, а уехали последними. Уже солнце вовсю светит. Идём, у сестренки ноги заплетаются. Мама стоит у ворот, зареванная. Говорит: «Я уже шла в милицию заявлять, где вы».

А мы песок грузили. Понимаете, не было тогда, как сейчас: «А что я буду иметь за это?». Надо – значит, надо.

> Эдуард Николаевич

Продавали тогда на рынке студень. А люди ж голодные – всё, что угодно ели. Студень этот делали из столярного клея.

Как-то мама принесла костную муку. Что это такое? На фабрике при производстве пуговиц высверливали дырки. Пыль, которая оставалась, и была той самой костной мукой. Она накапливалась в отвалах. Вот, что ели в тем времена.

> Эльза Витальевна

Если падал человек, особенно мягенький, то мякоть обрезали.

Один раз мама купила холодное – а там палец. Мы холодное до сих пор не едим. Даже если дома варю, сама не ем. Не могу.

> Эдуард Николаевич

Хоть было холодно и голодно, но мама понимала, что ребёнку нужен свежий воздух. Поэтому одевала меня, брала за ручку, саночки, ведро – и за водой на Финский залив, на «Голландский ковш». Народу вокруг проруби много было. Это ведь целый процесс – наклониться, ковшом черпать воду в ведро. И вот, как-то мама поставила меня с саночками в сторонке, а сама пошла за водой. Набрала ведро, оборачивается – ни меня, ни саночек нет.

Смотрит – женщина пошла, меня за ручку повела. И саночки. Как-то мама нас догнала, я не знаю. Схватила меня за руку, вырвала у той женщины. Потом мама рассказывала: глаза у неё такие были… ненормальные… Людоедка.

Как она меня уговорила, я, естественно, не помню. Наверно, сказала, что конфетку даст. Много ли надо 7-летнему ребёнку? Так что могло быть всякое. Котлеты, наверно, были бы вкусные… Да…

> Эльза Витальевна

Мама приобрела судочки, и сестрица ходила в садик за пайками. Она была достаточно пухленькая. Мы все были пухленькие, потому что до Блокады хорошо питались.

Сестрица получила пайки и возвращалась обратно. А позади шёл мужчина: «Девочка, ты куда идешь? Что несешь?»

А видно было, что у неё судочки в руках, значит, еду несёт.

«Кто тебя дома ждёт?» – «Братик и сестричка».

Проходят они мимо трамвайных путей. Вышла стрелочница и зазывает её:

«Видишь?» – кивает на мужчину.

«Вижу. А что я должна была делать?»

Стрелочница оставила сестрицу у себя до конца смены, а потом провела домой.

Когда сестра рассказала маме, та больше не отпускала нас из дома.

> Ирина Александровна

Мама у меня была добрая, наивная. Идёт как-то по улице, держит в руках наши карточки. Мужчина какой-то подошёл, выхватил – и всё. Остались без ничего. Даже без этих 125 г хлеба. Что там за хлеб был? Один воздух, кушать нечего. А мы и без этого остались.

Что делать? Мама пришла к своей начальнице, говорит: «Выручайте меня, карточек нет».

У тети Веры, маминой начальницы, муж служил в Кронштадте. Морякам давали пайки и шоколад. У них было двое детей. Поэтому он старался один-два раза в неделю приносить им свой паёк.

Тётя Вера пожалела маму и стала делиться с нами шоколадкой. С собой не давала – знала, что мама слишком добрая, может ещё кому-то. Поэтому всегда разламывала нам кусочек пополам, мы съедали – и она говорила, когда прийти в следующий раз. Так тётя Вера три дня кормила нас шоколадом. А потом мы получили карточки на следующую декаду.

Тётя Вера говорила маме: «Будь внимательней, Аня, я тебя прошу! У тебя ж маленький ребёнок!»

Вот так тётя Вера и её шоколадка спасли нам жизнь.

> Зоя Георгиевна

Как-то я дежурила в типографии ночью. Укрылась своим пальто и уснула. А в кармане были карточки. Проснулась – карточек нет.

Мама была в ужасе! Говорит: «Помочь я тебе ничем не могу». Потому что сама умирала.

Это был декабрь 1941 года. Я перестала ходить домой – экономила силы. Спала прямо в типографии, на полу у печки.

Одна женщина принесла соль – такую прозрачную, как льдинка. Отломила мне кусочек, и я сосала эту соль, как конфету. Сейчас возьми в рот соль…

В другой раз женщины приносили сухую горчицу. Вымачивали её, воду сливали, потом снова вымачивали, воду сливали. И ещё раз. Затем смешивали с типографским клеем. Одна сотрудница принесла тальк – это ведь не мука, это металл. Но все равно и его туда добавили. Замесили, наделали лепёшек. И мне досталось две штуки. Вот, что мы кушали.

26 декабря добавили норму хлеба. Старшая сестра, Лидия, работала на фабрике. Как рабочая, она получила дополнительные карточки на 100 г хлеба. И отдала их мне.

А 31 декабря я уже могла получить карточки на следующий месяц. Проснулась утром – и ничего не вижу. В глазах темно. Я кричу: «Мама, я слепая!»

Мама послала Татьяну за хлебом. У нас булочная была через дорогу. Сестра принесла хлеб. Я съела – и прозрела.

> Эльза Витальевна

В ящике письменного стола лежал наш хлебушек. Все знали: это мой угол, это – брата, а тот – сестрички. Мой, конечно, самый первый уходил. И они потихоньку мне добавляли, потому что я поменьше была.

А когда холодно стало, уже не ходили. Сестрица вставала: «Лежите, грейтесь. Холодно же!»

Какие были одеялка, шубейки, платки – всё было на нас.

> Эдуард Николаевич

У мамы была железная система. Получали тогда какую-то крупу. Допустим, пшено. Мне почему-то именно пшено запомнилось. Мама брала грамм 100. И кастрюлю – наверно, литров 5. Но, может быть, 3-литровую. Так вот, на полную кастрюлю воды – чашечка крупы. И, собственно, всё. Я даже не знаю, откуда соль брали.

И вот, она наливает в тарелку по 2 поварешки получившийся водички – это наш бульон. И немного крупицы. Это получалось второе блюдо, каша.

Но ели строго по расписанию. Утром часов в 10—11. А вечером – в шесть —около семи.

> Зоя Георгиевна

В октябре уже чувствовался голод. Мы с Таней пошли на рынок. Там магазин «Силос» – и очередь. Раз очередь стоит, и мы встали. Стоим, и даже не знаем, за чем. А давали такие плитки – дурынды. По плитке на руки. И мы получили, идём домой, радостные, хотя и не знаем, что это такое. Но ведь хочется грызнуть! А они же твёрдые.

Размачивали, ждали, когда она поскорее размокнет. Скушали – потом животы болели. Мама говорила: «Не ешьте, ждите, когда она совсем размякнет».

Но терпения совсем не хватало. Так хотелось кушать!

> Ирина Александровна

Старались помогать друг другу. Мамочка моя рассказывала, идёт с Васильевского острова, несёт домой судочек с едой. Впереди мужчина идёт. И вдруг – падает. Мама подбегает к нему, а он уже умер.

Во время Блокады мужчины умирали чаще, чем женщины. У женщин, девушек, девочек, даже худых, есть прослойка жира. И они выдерживали это все. А мужчины – нет.

> Эдуард Николаевич

Папа работал на заводе. Он очень тяжело переносил Блокаду. Сильно похудел. Причем женщины как-то держались и страдали меньше. Моя мама до Блокады весила примерно 65 кг. Во время голода стала весить 45.

Был ноябрь-декабрь. Самые трудные месяцы. Папа еле-еле ходил на завод. Он ещё курил и ходил к магазину, менял хлеб на «чикарик», чтобы пососать. На наш шестой этаж поднимался с большим трудом.

Самое главное – это была необходимость – нужно было всё время двигаться. Выживали те, кто сопротивлялся. А если люди падали духом, ложились – тогда надежд на то, что они встанут, оставалось очень мало.

> Эльза Витальевна

Мама была сильная. Она нам никогда не рассказывала, как тяжело было. Никогда не плакала. Никогда. Она ещё песни пела.

Всё время надо было что-то крутить, что-то делать. Мама всегда находила нам какую-то работу. Она читала – мы втроем чулки распускаем. Потом сестрица читала, мы с братиком распускали.

Как-то мама всё время заставляла нас: движение, движение, движение. «Давайте уберем! Передвинем мебель – может, так теплее будет».

То сдвинем кроватки, то раздвинем. То поперёк все вместе ляжем. Она не унывала. Вот это самое основное. У неё были какие- то серёжки —пойдёт, на что-то поменяет. Кто-то собирал все это – золото, украшения, одежду. И меняли. На что? На еду, конечно.

> Зоя Георгиевна

Потом я уже не хотела ходить на чердак. Тревога – а мне все равно. Такое безразличие… Управдом знала, что я всегда была активная. А здесь смотрит – меня нет. Пришла и стала уговаривать: «Зоя, пойдем!»

Я говорю: «Нет. Он всё равно не будет кидать зажигательные бомбы днём».

И тут как бабахнет! На меня повалился буфет. Она закричала. Кое-как вдвоем поймали этот буфет, поставили на место. Я говорю: «Пусть в меня попадет бомба! Пусть я уже умру!»

## Часть 5. Блокада. Смерть

> Зоя Георгиевна

В ноябре уже ничего не было. Да и готовить не на чем было. Газа нет. Перешли на примус – керосина тоже нет. В октябре-ноябре хоть было электричество. Слабенький, но ещё был свет. А потом и его не стало.

Буржуйки у нас не было. Мама воспитана няньками. Она не умела такое сделать. Если бы папа был, всё было бы…

Когда мы получили извещение, подождали старшую сестру с работы. Стали шептаться. Она говорит: «Не будем маме рассказывать».

Прошло два дня. Она, наверно, много думала об этом. И, наконец, сказала нам: «Ну, всё равно мама узнает. Скажем».

Мама не плакала. Она за голову схватилась, ходила по комнате и всё повторяла: «Что я с вами буду делать? Что я буду с вами делать?»

В тот день она сдалась.

К тому же мама подорвала здоровье, когда 2 недели работала на окопах. Она вернулась оттуда в августа, с дизентерией. Мы всё делали, как рекомендовал врач, и мама быстро встала на ноги. Но она очень ослабла, а подкрепиться уже было нечем.