Джулия Куин
Невеста герцога

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Rowland & Axelrod Agency и Andrew Nurnberg.

© Julie Cotler Pottinger, 2008

© Перевод. Л. В. Сазонова, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2012

Глава 1

Просто преступление, что Амелия Уиллоуби еще не замужем.

Так, во всяком случае, говорила ее мать. Амелия – точнее, леди Амелия – была второй дочерью графа Кроуленда, так что никто не мог упрекнуть ее в недостаточно благородном происхождении. Ее внешность была более чем приемлемой, по крайней мере для тех, кто предпочитал цветущую английскую розу, как это делало, к счастью для Амелии, большинство представителей высшего света.

У нее были светлые волосы, не белокурые, но и не русые, глаза коричневато-зеленого оттенка, чистая белая кожа, если, конечно, она не забывала предохраняться от солнца. Дело в том, что леди Амелия была не в ладах с веснушками.

Кроме того, как неизменно отмечала ее мать, перечисляя достоинства дочери, она была неглупа, играла на фортепиано, рисовала акварелью и обладала – тут ее мать делала паузу, прежде чем закончить торжествующим тоном, – полным комплектом зубов.

Более того, вышеупомянутые зубы были идеально ровными, чего нельзя было сказать о Джасинде Леннокс, которая сделала удачную партию в 1818-м, ловко окрутив маркиза Бересфорда. Но не раньше, как не уставала повторять мать Джасинды Леннокс, чем отвергла двух виконтов и одного графа.

Но многочисленные достоинства Амелии Уиллоуби блекли рядом с тем, что считалось самым главным достижением в ее жизни – давней помолвкой с герцогом Уиндемом.

Не будь Амелия обручена в колыбели с Томасом Кавендишем, который являлся наследником герцога, хотя и сам в то время едва вышел из младенческого возраста, она теперь определенно не пребывала бы в двадцать один год в незавидном положении незамужней девицы.

Один светский сезон она провела в Линкольншире, ибо никто и подумать не мог, что ей нужно утруждать себя поездкой в Лондон, а следующий – в столице вместе с сестрой, поскольку жених ее старшей сестры, также обрученной в колыбели, имел несчастье подхватить лихорадку в двенадцатилетнем возрасте, оставив семейство без наследника, а Элизабет Уиллоуби – без нареченного.

На третий сезон – хотя Элизабет была практически обручена, ожидая с минуты на минуту предложения руки и сердца, а Амелия, как и прежде, помолвлена с герцогом – они тем не менее отправились в Лондон, поскольку оставаться в поместье было бы неловко.

Амелии нравилось в Лондоне. Она наслаждалась общением, обожала танцы, и если бы кто-нибудь поговорил с ее матерью больше пяти минут, он узнал бы, что будь Амелия свободна, то получила бы по меньшей мере дюжину предложений.

Это подразумевало, что Джасинда Леннокс была бы по-прежнему Джасиндой Леннокс, а не маркизой Бересфорд. И еще более важно, что леди Кроуленд и ее дочери по-прежнему имели бы все основания смотреть свысока на нахальную выскочку.

Но, как часто говорил отец Амелии, жизнь не всегда справедлива. Собственно, она редко бывает таковой. Достаточно посмотреть на него самого, отца пяти дочерей. Пяти! И теперь графство, переходившее от отца к сыну на протяжении поколений, должно вернуться во владение короны, так как среди родственников нет даже завалящего кузена, который мог бы предъявить на него права.

И поэтому он любил напоминать своей жене, что благодаря его своевременным заботам одна из их пяти дочерей уже пристроена и им нужно беспокоиться только об оставшихся четырех. Так что было бы неплохо, говорил он, если бы жена перестала выражать недовольство герцогом Уиндемом и его неспешным продвижением к алтарю.

Более всего на свете лорд Кроуленд дорожил тишиной и покоем – обстоятельство, о котором ему следовало задуматься, прежде чем делать предложение Антее Грантем, как звали его жену в девичестве.

Не то чтобы кто-нибудь допускал мысль, будто герцог откажется от обещания, данного Амелии и ее семье. Напротив, всем было хорошо известно, что герцог Уиндем – человек слова и если сказано, что он женится на Амелии Уиллоуби, то, Бог свидетель, так и будет.

Просто он собирался исполнить свой долг, когда это будет удобно ему, что могло не совпадать с точкой зрения его невесты, или, точнее, ее матери.

Вот почему Амелия до сих пор пребывала в родительском доме в Линкольншире и по-прежнему именовалась леди Амелией Уиллоуби.

– Меня это вполне устраивает, – заявила она, когда Грейс Эверсли подняла эту тему на балу в Линкольнширском зале для танцев и ассамблей. Помимо того что Грейс была лучшей подругой сестры Амелии Элизабет, она являлась компаньонкой вдовствующей герцогини Уиндем, общаясь с будущим мужем Амелии теснее, чем когда-либо доводилось самой Амелии.

– О, – поспешно заверила ее Грейс, – я вовсе не хотела сказать, что это не так.

– Она всего лишь сказала, – вмешалась Элизабет, бросив на Амелию странный взгляд, – что его светлость намерен оставаться в Белгрейве по меньшей мере полгода. На что ты сказала…

– Я знаю, что я сказала, – отрезала Амелия, вспыхнув.

Это было не совсем правдой. Она не могла бы повторить свою тираду дословно, но у нее было подозрение, что если бы она попыталась, получилось бы что-то вроде: «Все это, конечно, очень мило, но я не стала бы делать из этого далеко идущие выводы. В любом случае в следующем месяце состоится свадьба Элизабет, так что я даже не мечтаю, что в ближайшее время и у меня произойдет что-нибудь серьезное. И потом, что ни говорили бы, я не рвусь замуж за герцога. В конце концов, я его едва знаю. Я все еще Амелия Уиллоуби. И меня это вполне устраивает».

Да, это были не те слова, которые хотелось бы повторить даже в уме.

Последовало неловкое молчание, затем Грейс прочистила горло.

– Он сказал, что будет здесь сегодня вечером.

– Вот как? – произнесла Амелия, устремив взгляд на Грейс.

Та кивнула.

– Я видела его за обедом. Точнее, он заглянул туда, но не стал обедать с нами. Думаю, он поссорился со своей бабушкой, – добавила она. – У них это часто бывает.

Уголки губ Амелии напряглись не от возмущения и даже не от раздражения. Пожалуй, это была скорее покорность судьбе, чем что-либо другое.

– Полагаю, вдовствующая герцогиня надоедала ему разговорами обо мне, – заметила она.

Грейс замялась на мгновение, но в конце концов признала:

– Вообще-то да.

Чего и следовало ожидать. Ни для кого не было секретом, что вдовствующая герцогиня ждет этой свадьбы даже с большим нетерпением, чем мать Амелии. Все также знали, что герцог не выносит брюзжания своей бабушки, так что Амелия ничуть не удивилась, что он согласился посетить ассамблею просто для того, чтобы она оставила его в покое.

А поскольку было хорошо известно, что герцог серьезно относится к своим обещаниям, Амелия не сомневалась, что он появится в зале. И это означало, что остаток вечера пойдет по хорошо проторенной дорожке.

При появлении герцога все уставятся вначале на него, потом на нее. Затем он приблизится к ней и после нескольких минут неловкого разговора пригласит танцевать. А когда танец закончится, он поцелует ей руку и удалится.

Надо полагать, он отправится искать знаки внимания женщин совсем другого сорта, из тех, на ком не женятся.

Это была не та тема, над которой Амелии полагалось размышлять. Впрочем, это соображение ее никогда не останавливало. В самом деле, можно ли ожидать верности от мужчины до свадьбы? Они с сестрой не раз обсуждали этот вопрос и каждый раз получали один и тот же удручающий ответ.

Особенно если дело касалось джентльмена, обрученного в детстве. Несправедливо ожидать, что он откажется от всех развлечений, в которых участвуют его приятели, только потому, что его отец подписал брачный контракт пару десятилетий назад.

Семейству Уиллоуби надо было заставить Уиндема назначить дату свадьбы.

– По тебе не скажешь, что ты в восторге от того, что увидишься с ним, – заметила Элизабет.

Амелия вздохнула.

– Честно говоря, я чувствую себя гораздо лучше, когда его нет.

– О, он не так уж плох, – заверила ее Грейс. – Вообще-то он довольно мил, если узнать его поближе.

– Мил? – повторила Амелия с явным сомнением. Ей приходилось видеть, как он улыбается, но не чаще пары раз за весь разговор.

– Ну, – пошла на попятную Грейс, – возможно, это слишком сильно сказано. Но уверяю тебя, Амелия, из герцога получится прекрасный муж. Он может быть очень забавным, когда пожелает.

Амелия и Элизабет уставились друг на друга с таким недоверчивым видом, что Грейс рассмеялась и добавила:

– Честное слово. Клянусь! У него дьявольское чувство юмора.

Грейс хотела как лучше, но почему-то ее слова не принесли Амелии успокоения. Не то чтобы она ревновала герцога. Определенно она не была влюблена в него. С какой стати? Они редко обменивались более чем парой слов. И все же было довольно неприятно сознавать, что Грейс Эверсли так хорошо знает ее жениха.

К тому же Амелия не могла поделиться этим с сестрой, которой привыкла поверять все свои мысли. Элизабет с Грейс были близкими подругами с первой встречи в шестилетнем возрасте. Элизабет сказала бы, что Амелия ведет себя глупо, или одарила бы ее одним из своих ужасных взглядов, которые вместо сочувствующих получались жалостливыми.

В последнее время Амелия постоянно ловила на себе подобные взгляды, стоило кому-нибудь завести разговор о браке. Имей она склонность заключать пари, она бы побилась об заклад, что удостоилась жалостливых взглядов по крайней мере от половины юных дам и от каждой из их матерей.

– Мы должны позаботиться о том, чтобы Амелия и Уиндем этой осенью лучше узнали друг друга, – объявила вдруг Грейс, решительно блеснув глазами.

– Грейс, пожалуйста, только не это, – возразила Амелия, залившись румянцем. Боже, как унизительно быть предметом чьей-то заботы.

– Тебе все равно придется узнать его, – заметила Элизабет.

– Не обязательно, – кисло отозвалась Амелия. – Сколько комнат в замке Белгрейв? Пара сотен?

– Семьдесят три, – сообщила Грейс.

– Я смогу блуждать там неделями, не пересекаясь с ним, – заявила Амелия. – Если не годами.

– Не говори глупости, – отрезала ее сестра. – Почему бы тебе не отправиться туда завтра вместе со мной? Под тем предлогом, будто мама попросила меня вернуть книгу вдовствующей герцогине?

Грейс устремила на Элизабет удивленный взгляд.

– Твоя мать одолжила книгу у герцогини?

– Вообще-то да, – ответила Элизабет, добавив с притворной скромностью: – По моей просьбе.

Амелия приподняла брови.

– С каких это пор мама полюбила чтение?

– Не могла же она одолжить фортепиано? – парировала Элизабет.

По мнению Амелии, их мать любила музыку не больше, чем чтение, но вряд ли надо указывать на этот факт. К тому же их разговор резко оборвался, ибо прибыл герцог.

Даже стоя спиной к двери, Амелия точно знала, когда Томас Кавендиш вошел в зал, поскольку, черт побери, эта сцена уже не раз повторялась.

Все замолкли.

Затем – она сосчитала до пяти – все зашептались, а Элизабет ткнула ее локтем в ребра, словно она нуждалась в предостережении.

А теперь – о, она видела все это мысленным взором – толпа, подобно Красному морю, расступилась перед герцогом, который направился к ней, шагая решительно и распрямив плечи. Ближе, еще ближе, и вот…

– Леди Амелия.

Амелия придала своему лицу надлежащее выражение и обернулась.

– Ваша светлость, – сказала она с вежливой улыбкой, которая, как она знала, требовалась от нее.

Он взял ее руку и поцеловал.

– Вы прелестно выглядите сегодня.

Он говорил это каждый раз.

Амелия поблагодарила его, терпеливо ожидая, пока он обменяется любезностями с ее сестрой и обратится к Грейс:

– Вижу, моя бабушка выпустила вас из своих когтей на этот вечер.

– Да, – отозвалась Грейс со счастливым смешком. – Разве это не замечательно?

Он улыбнулся, и Амелия отметила, что это не та дежурная улыбка, которыми он одаривал ее. Это была дружелюбная улыбка.

– Вы святая, мисс Эверсли, – сказал он.

Амелия перевела взгляд с герцога на Грейс и задалась вопросом, что он думает на самом деле. Вряд ли у Грейс есть выбор. Если он действительно считает Грейс святой, ему следовало бы обеспечить ее приданым и найти ей мужа, чтобы ей не приходилось тратить жизнь, прислуживая уже пять лет его бабушке.

– Грейс сказала, будто вы намерены плесневеть в деревне несколько месяцев, – заметила Элизабет.

Амелия готова была стукнуть сестру за более чем прозрачный намек. Ведь если у герцога есть время торчать в деревне, он мог бы найти время, чтобы наконец жениться на ней.

В его глазах мелькнула ирония.

– Совершенно верно.

– Я буду занята до ноября, самое меньшее, – выпалила Амелия. Пусть он не думает, что она проводит дни, сидя у окна с вышиванием в руках в ожидании его прибытия.

– Неужели? – осведомился он.

Она распрямила плечи.

– Да.

Его голубые глаза слегка прищурились. Но не гневно, а весело, что, пожалуй, было даже хуже. Он смеялся над ней. Странно, что ей понадобилось так много времени, чтобы понять это. Все эти годы она думала, что он всего лишь пренебрегает ею…

Милостивый Боже.

– Леди Амелия, – сказал герцог, удостоив ее едва заметным наклоном головы, – не окажете ли вы мне честь, потанцевав со мной?

Элизабет и Грейс заулыбались, устремив на нее выжидающие взгляды. Они не впервые играли эту сцену все вместе. И все знали, что будет дальше.

Особенно Амелия.

– Нет, – произнесла она, прежде чем успела подумать.

Он удивленно моргнул.

– Нет?

– Нет, спасибо, – уточнила она, приятно улыбнувшись. Ей не хотелось выглядеть невежливой.

Он опешил.

– Вы не хотите танцевать?

– Пожалуй, нет. Не сегодня. – Она бросила взгляд на сестру и Грейс. Они пребывали в ужасе.

Амелия же была в восторге.

Она чувствовала себя самой собой, чего никогда не позволяла себе в его присутствии, а также перед его прибытием и после его ухода.

Все всегда крутилось вокруг него: Уиндем то, Уиндем это, – и как удачно, что она помолвлена с самым красивым герцогом в стране, даже не шевельнув мизинцем.

Однажды Амелия дала волю своему суховатому чувству юмора, заметив, что ей все же пришлось потрясти детской погремушкой, и была вознаграждена парой осуждающих взглядов и одним упреком в неблагодарности. Последний исходил от матери Джасинды Леннокс за три недели до того, как на Джасинду обрушилась лавина брачных предложений.

Поэтому Амелия обычно помалкивала и делала то, что от нее ожидали. Но сейчас…

Сейчас она не в Лондоне, не под надзором своей матери, и ей так надоело, что он держит ее на привязи. В самом деле, если бы не он, она нашла бы себе кого-нибудь другого. Она могла бы развлекаться и целоваться с мужчинами.

О, ладно, поцелуи – это, пожалуй, слишком. Она не идиотка, чтобы рисковать своей репутацией. Но она могла бы фантазировать на эту тему, чего она определенно никогда себе не позволяла.

А затем, поскольку Амелия не имела понятия, когда она снова почувствует себя такой бесшабашной, она улыбнулась своему будущему мужу и сказала:

– Но вы должны танцевать, если вам хочется. Уверена, здесь полно дам, которые будут счастливы составить вам компанию.

– Но я хотел бы потанцевать с вами, – настаивал он.

– Возможно, в другой раз, – отозвалась Амелия, одарив его лучезарной улыбкой. – Пока!

И спокойно двинулась прочь, хотя ей хотелось припустить вприпрыжку, что она и проделала, свернув за угол.

Томас Кавендиш привык считать себя разумным человеком, особенно с тех пор, как его высокое положение в качестве седьмого герцога Уиндема позволяло ему предъявлять к жизни неразумные требования. Он мог безумствовать, одеваться в розовое, объявлять мир треугольным, и высшее общество внимало бы каждому его слову с самым почтительным видом.

Его отец, шестой герцог Уиндем, хотя и не безумствовал, не одевался в розовое и не объявлял мир треугольным, определенно был весьма неразумным человеком. По этой причине Томас гордился своим ровным характером, святостью своего слова и – хотя он предпочитал не афишировать эту сторону своей натуры – своей способностью воспринимать с юмором нелепые ситуации.

А эта ситуация определенно была нелепой.

Но когда новость об уходе леди Амелии из зала распространилась и головы одна за другой стали поворачиваться в его сторону, Томас начал понимать, что линия между юмором и яростью не намного шире, чем лезвие ножа.

И вдвое острее.

Леди Элизабет взирала на него с изрядной долей ужаса, словно он мог превратиться в чудовище и растерзать кого-нибудь в клочки. А Грейс – черт бы побрал эту маленькую нахалку – выглядела так, словно вот-вот разразится смехом.

– Не вздумайте, – предостерег он ее и повернулся к Элизабет. – Мне сходить за ней?

Та уставилась на него с непонимающим видом.

– За вашей сестрой, – пояснил он.

Никакой реакции. Милостивый Боже, чему только учат женщин в наше время?

– Сходить мне за леди Амелией? – произнес он с нажимом. – Моей нареченной невестой. Той самой, которая только что дала мне от ворот поворот.

– Я бы так не сказала, – выдавила наконец Элизабет.

Он устремил на нее более долгий взгляд, чем было удобно – для нее, разумеется, он-то чувствовал себя вполне непринужденно, – затем повернулся к Грейс, которая, как он давно понял, была одной из немногих людей на свете, на чью честность он мог полагаться.

– Мне пойти за ней?

– О да, – сказала она, лукаво поблескивая глазами. – Идите.

Томас слегка приподнял брови, гадая, куда могла направиться строптивая девица. Вряд ли она уехала с вечера. Парадные двери выходили на главную улицу Стэмфорда – не самое подходящее место для одинокой женщины. Позади здания располагался небольшой сад. Томасу никогда не представлялось случая побывать там лично, но он слышал, что немало брачных предложений делалось в его тенистых зарослях. И не всегда добровольно, учитывая состояние одежды тех, кого заставали врасплох в заднем саду Линкольнширского зала для танцев и ассамблей.

Впрочем, Томас не опасался, что его застанут наедине с леди Амелией Уиллоуби. Ведь он уже прикован к этой девице, не так ли? И вряд ли ему удастся откладывать свадьбу и дальше. Он предупредил ее родителей, что им придется подождать, пока ей не исполнится двадцать один год, и наверняка она вскоре достигнет этого возраста, если уже не достигла.

– Как я понимаю, у меня два выхода, – промолвил Томас. – Сходить за моей очаровательной невестой, притащить ее назад и станцевать с ней, чтобы продемонстрировать почтенной публике, что она у меня на коротком поводке.

В глазах Грейс мелькнуло веселье. Элизабет слегка позеленела.

– Но это будет выглядеть, как будто меня это волнует, – заметил он.

– А разве нет? – поинтересовалась Грейс.

Томас задумался. Конечно, его гордость задета, но в основном выходка Амелии его позабавила.

– Не слишком, – ответил он и, поскольку Элизабет была ее сестрой, добавил: – Прошу прощения.

Та слабо кивнула.

– С другой стороны, – продолжил он, – я могу просто остаться здесь, отказавшись устраивать сцену.

– Вообще-то сцена уже имела место, – возразила Грейс не без иронии.

Томас снисходительно улыбнулся.

– Вам повезло, что вы единственное существо, которое делает мою бабушку выносимой для окружающих.

Грейс повернулась к Элизабет.

– Меня определенно не уволишь.

– Как бы меня к этому ни искушали, – добавил Томас.

Это было неправдой, они оба знали. Если бы понадобилось, Томас упал бы перед ней на колени, чтобы упросить ее остаться на службе у его бабки. К счастью для него, Грейс не выказывала никакого желания уволиться.

Тем не менее он упал бы на колени, утроив при этом ее жалованье. Каждая минута, которую Грейс проводила в обществе его бабушки, избавляла его от этой утомительной обязанности, что было поистине бесценно.

Впрочем, в данный момент это не являлось его насущной заботой. Его бабушка благополучно пребывала в соседней комнате в компании своих закадычных приятельниц, и он рассчитывал, что ему удастся побывать на вечере и удалиться, не обменявшись с ней ни единым словом.

Другое дело его невеста.

– Пожалуй, мне следует дать ей несколько минут, чтобы насладиться своим торжеством, – сказал Томас, приняв решение. Он чувствовал необходимость продемонстрировать свою власть – какие тут могут быть вопросы? – и не испытывал восторга от идеи, что публика вообразит, будто он очарован своей невестой.

Он не из тех, кто склонен очаровываться.

– Очень великодушно с вашей стороны, – отозвалась Грейс с улыбкой, которая не вызвала у него ничего, кроме досады.

Но он ограничился тем, что пожал плечами.

– Я вообще великодушный человек.

Глаза Элизабет расширились, но она ничего не сказала.

Чтобы женщина молчала? Редкое качество. Возможно, ему следовало жениться на этой сестре.

– Значит, вы намерены уйти? – спросила Грейс.

– Пытаетесь избавиться от меня?

– Вовсе нет. Вы знаете, что я всегда в восторге от вашего присутствия.

Прежде чем он успел ответить на ее саркастическую реплику, он заметил голову, выглянувшую из-за портьеры, отделявшей зал от бокового коридора.

Леди Амелия. Не так уж далеко она ушла.

– Я приехал, чтобы танцевать, – заявил он.

– Вы терпеть не можете танцы, – возразила Грейс.

– Ничего подобного. Я терпеть не могу, когда меня заставляют танцевать. Это совсем другое дело.

– Я могу найти свою сестру, – поспешно предложила Элизабет.

– Не говорите глупости. Она явно тоже не выносит, когда ее заставляют танцевать. Грейс составит мне компанию.

– Я? – удивилась Грейс.

Томас сделал знак музыкантам, сидевшим в передней части зала. Они мигом подняли свои инструменты.

– Вы, – ответил он. – Вы же не думаете, что я стал бы танцевать с кем-нибудь другим здесь?

– Вы могли бы пригласить Элизабет, – предложила она, следуя за ним в центр зала.

– Вы, наверное, шутите, – промолвил он. Судя по цвету ее лица, на которое так и не вернулись краски, леди Элизабет Уиллоуби еще не пришла в себя после того, как ее сестра повернулась и вышла из зала, и, вероятно, упала бы в обморок от усилий, связанных с танцами.

К тому же Элизабет не могла служить его целям.

Он бросил взгляд на Амелию. К его удивлению, она не спряталась тут же за шторой.

Он слегка улыбнулся.

И тут – что было весьма приятно видеть – она ахнула, после чего нырнула за портьеру. Но он знал, что добился своего: она будет наблюдать за танцем, за каждой его фигурой.

Глава 2

Амелия понимала, что он пытается сделать. Ей было ясно, что ею манипулируют, и тем не менее черт бы побрал этого типа, вот она здесь, прячется за шторой, глядя, как он танцует с Грейс.

Он был отличным танцором. Амелия знала это не понаслышке. За два ее лондонских сезона они много раз танцевали – кадриль, сельский танец, вальс, – хотя и по обязанности.

Впрочем, иногда – изредка – это доставляло удовольствие. Амелия не была безразлична к мнению окружающих. Как приятно было положить руку на локоть самого завидного холостяка, особенно когда у тебя есть брачный контракт, свидетельствующий, что этот холостяк твой и только твой.

Все в нем было как-то значительнее и лучше, чем в других мужчинах. Он был богат, имел титул. Одного его появления было достаточно, чтобы привести юных светских глупышек в полуобморочное состояние.

И более солидных дам, кстати, тоже.

Амелия не сомневалась, что Томас Кавендиш стал бы самой выгодной партией десятилетия, даже если бы он родился горбатым или с двумя носами. Неженатые герцоги не валялись на дороге, и было известно, что Уиндемы владеют колоссальным состоянием и могут соперничать с большинством европейских княжеств.

Но спина его светлости была прямой, а нос, к счастью, один, имел прекрасную форму и отлично гармонировал с остальными чертами лица. У него были темные густые волосы, интригующие ярко-голубые глаза и, насколько она могла судить, полный рот зубов. Честно говоря, было невозможно назвать его внешность иначе, как красивой.

Но, не будучи очарована его достоинствами, Амелия не была также ослеплена ими. И, несмотря на их помолвку, она считала себя самым объективным судьей герцога. Еще бы, ведь она могла перечислить все его недостатки и порой развлекала себя тем, что записывала их на бумаге.

Это было только справедливо. И, учитывая неприятности, которые ее ожидали, наткнись кто-нибудь на список, он должен был быть аккуратным, насколько это возможно.

Амелия ценила аккуратность во всем. По ее мнению, это была прискорбно недооцененная добродетель.

Но главная проблема с ее женихом – и, как она полагала, с большей частью человечества – заключалась в том, что его было сложно оценить. Как, к примеру, назвать не поддающееся определению ощущение, словно в нем есть… нечто большее, чем в остальных представителях светского общества. В самом деле, не предполагается, чтобы герцоги были так щедро одарены природой. Они должны быть худыми и жилистыми или, наоборот, плотными и коренастыми, с неприятным голосом, поверхностным умом и… Однажды она увидела руки Уиндема. Обычно он был в перчатках, когда они встречались, но как-то раз, она не могла вспомнить почему, он снял их, и Амелию заворожили его руки.

Его руки, прости Господи.

Это было чистое безумие, но она застыла на месте, наверное, с разинутым ртом, размышляя о том, что этим рукам приходилось делать множество вещей: чинить забор, держать лопату. Родись он лет на пятьсот раньше, он наверняка стал бы рыцарем, прокладывающим свой путь с мечом в руках в свободное от спасения благородных девиц время.

О да, она сознавала, что проводит в размышлениях о лучших сторонах своего жениха, возможно, чуть больше времени, чем он о ней. Но даже если и так, она знала о нем явно недостаточно. Титулованный, богатый и красивый – вот и все, пожалуй. Разве не естественно, что она стремится узнать больше? Но еще ей очень хотелось – хотя она и не могла бы объяснить почему, – чтобы он что-нибудь знал о ней.

Чтобы он интересовался ею, задавал ей вопросы и выслушивал ответы, а не просто кивал, глядя на других гостей.

За все время, пока Амелия вела подобные наблюдения, ее жених задал ей ровно восемь вопросов. Семь из них касались того, нравится ли ей вечер, а восьмой – о погоде.

Конечно, она была не настолько романтична, чтобы ждать от него любви, но она полагала, что мужчина, обладающий хотя бы средним интеллектом, должен стремиться узнать что-нибудь о женщине, на которой собирается жениться.

Но нет, Томаса Адольфуса Хораса Кавендиша, достопочтенного герцога Уиндема, графа Кестевена, Стоу и Стэмфорда, барона Гренвилла де Стейна – не говоря о прочих титулах, которые, слава Богу, не требовалось помнить наизусть, – казалось, не волновало, что его будущая жена обожает клубнику и терпеть не может персики. Он не знал, что она никогда не поет на публике и что, если уж на то пошло, отлично рисует акварелью.

Он не знал, что она всегда мечтала посетить Амстердам и что ее бесит, когда мать называет ее неглупой.

Он не знал, что она будет отчаянно скучать по своей сестре, когда Элизабет выйдет замуж за графа Ротси, который живет на другом краю страны, в четырех днях езды.

И он не знал, что, если бы он задавал ей хотя бы один вопрос при встрече, интересуясь ее мнением о чем угодно, кроме температуры воздуха, она бы думала о нем значительно лучше.

Впрочем, последнее предполагало, что ему небезразлично ее мнение, а это определенно не соответствовало действительности. Собственно, отсутствие у герцога интереса к ее мнению, возможно, было единственной существенной вещью, которую она знала о нем.

Хотя…

Амелия осторожно выглянула из-за красной бархатной портьеры, служившей ей укрытием, уверенная, что он знает о ее присутствии здесь.

Найдя взглядом танцующую пару, она принялась наблюдать за его лицом, за тем, как он смотрел на Грейс, за тем, как он… Святые небеса, неужели он смеется? Она никогда не слышала, как он смеется; собственно, она никогда этого и не видела, даже наблюдая за ним со стороны.

Ее рот приоткрылся от удивления и, возможно, от некоторого испуга. Похоже, она знает еще кое-что важное о своем женихе.

Он влюблен в Грейс Эверсли.

Прелестно.

В Линкольнширском зале для танцев и ассамблей вальс был под запретом. Он все еще считался слишком легкомысленным у почтенных матрон, которые устраивали ежеквартальные приемы. Томас полагал, что напрасно, и не потому, что его привлекала фривольная сторона танца. Он не мог об этом судить, так как ему никогда не представлялось случая вальсировать с кем-нибудь, кого он хотел бы соблазнить. Но вальс давал возможность разговаривать с партнершей, что было проще, чем отрывочные слова и реплики, которыми они с Грейс обменивались, выполняя фигуры сельского танца.

– Пытаетесь заставить ее ревновать? – поинтересовалась Грейс с улыбкой, которую можно было бы принять за кокетливую, не знай он ее так хорошо.

– Не говорите глупости.

Но Грейс уже подхватил под руку местный сквайр, и Томас подавил раздраженный возглас, ожидая, пока она вернется к нему.

– Не говорите глупости, – повторил он.

Грейс склонила голову набок.

– Вы никогда прежде не танцевали со мной.

На этот раз он подождал подходящего момента, чтобы ответить.

– А когда у меня была возможность танцевать с вами?

Грейс отступила на шаг и присела, как требовала фигура танца, но он видел, что она кивнула, признавая его правоту. Он редко посещал местные балы, и хотя Грейс сопровождала его бабушку, когда та приезжала в Лондон, ее редко включали в число приглашенных на светские приемы. Но даже тогда она сидела в стороне с дуэньями и компаньонками.

Они снова сошлись, оказавшись во главе цепочки танцующих. Томас взял ее за руку и повел по проходу между джентльменами и дамами.

– Вы сердитесь, – заметила Грейс.

– Вовсе нет.

– Ваша гордость была задета.

– Всего лишь на мгновение, – признал он.

– А теперь?

Он не ответил. Собственно, ему не пришлось. Они добрались до конца цепочки и заняли места на противоположных сторонах прохода, но когда снова сошлись для короткого хлопка, Грейс сказала:

– Вы не ответили.

Они отступили на шаг, затем сошлись, и он шепнул, нагнувшись:

– Мне нравится играть первую скрипку.

У нее был такой вид, словно это утверждение ее позабавило.

Томас одарил ее ленивой улыбкой и, когда снова появилась возможность разговаривать, поинтересовался:

– Вас это очень удивило?

Он поклонился, она крутанулась вокруг своей оси и сказала, лукаво блеснув глазами:

– Вы меня никогда не удивляете.

Томас рассмеялся и, когда они снова сошлись для той же фигуры, шепнул:

– Я даже не пытаюсь.

В ответ Грейс только закатила глаза.

Она была отличной компанией. Томас сомневался, что его бабушка желала большего, когда искала компаньонку, чем просто живое существо рядом, способное вовремя сказать «да, мадам», «конечно, мадам», но она сделала хороший выбор. К тому же Грейс находилась на попечении графства, осиротев несколько лет назад, когда ее родители умерли от лихорадки. Ее отец был деревенским сквайром, и они с женой пользовались симпатией окружающих. Так что Грейс была знакома с местным обществом и даже дружила со многими его представителями, что создавало дополнительные преимущества в ее нынешней профессии.

По крайней мере так ему казалось, поскольку большую часть времени он старался держаться подальше от знакомых бабушки.

Музыка замолкла, и Томас позволил себе бросить взгляд на красную штору. Либо его невеста удалилась, либо стала чуть более умелой в искусстве прятаться.

– Вам следует быть добрее с ней, – сказала Грейс, когда он провожал ее с танцевальной площадки.

– Это она отказала мне, – напомнил он.

Но Грейс лишь пожала плечами и повторила:

– Вам следует быть добрее с ней. – Затем присела в реверансе и двинулась прочь, оставив Томаса одного, – не слишком приятная перспектива на подобных сборищах.

Он был помолвлен, более того, это был сельский бал, где его нареченную хорошо знали. По идее это должно было означать, что ему не грозят посягательства тех, кто мечтал бы видеть свою дочь – сестру, племянницу – герцогиней. Но увы, леди Амелия не обеспечивала ему окончательной защиты от других соседей. Как бы ее ни любили – а, насколько ему было известно, она пользовалась всеобщей симпатией, – ни одна уважающая себя мамаша не могла не питать надежды, что с помолвкой что-нибудь не заладится, что герцог окажется свободным и ему понадобится невеста.

Так ему, во всяком случае, говорили. Томас не был восприимчив к подобным слухам, за что не уставал благодарить Создателя.

И хотя среди жителей Линкольншира были такие, кто не имел дочерей, сестер и племянниц, среди них всегда находился кто-то желающий заслужить его благодарность. Это было чертовски утомительно. Томас отдал бы свою руку – ну, возможно, кончик пальца – за один день, когда ему не расскажут ничего такого, что, по их мнению, он желал бы услышать.

Конечно, положение герцога имело немало преимуществ, но честность окружающих не относилась к их числу.

Вот почему, когда Грейс оставила его на краю танцевальной площадки, Томас сразу же направился к двери, к любой двери, если быть точным, не важно к какой. Он просто хотел выйти наружу.

Через полминуты Томас вдыхал бодрящий вечерний воздух, размышляя о том, как провести остаток вечера. После бала он собирался отправиться домой. Собственно, он вообще предвкушал тихий вечер дома перед тем, как бабушка заставила его изменить планы.

Но теперь он подумывал о том, что визит в Стэмфорд более соответствует его настроению. Здесь жила Селеста, его личная вдовушка, – довольно неглупая и весьма осмотрительная особа. Их отношения идеально устраивали их обоих. Он делал ей подарки – очаровательные вещицы, служившие дополнением к аккуратному домику и скромному доходу, которые оставил ей муж. А она дарила ему свое общество, не требуя верности.

Помедлив мгновение, чтобы взять свои вещи, Томас вышел наружу. При виде деревьев и небольшого фонтана он нахмурился. Определенно он воспользовался не той дверью, какая вела на улицу. Ах да, сад. Он оглянулся через плечо, неуверенный, что отсюда можно выбраться на улицу, не возвращаясь в бальный зал. Но тут, он мог поклясться, чей-то пронзительный голос произнес его имя и слово «дочь», и он решил попытаться уйти поскорее.

Он обошел фонтан, намереваясь обогнуть здание, но когда проходил мимо розового куста, ему показалось, что он заметил какое-то движение краем глаза.

Томас не собирался смотреть. Видит Бог, он даже не хотел смотреть. Это привело бы только к неловкости. Нет ничего более неловкого, чем застать кого-нибудь в месте, где ему, а чаще ей, не полагалось находиться. Но разумеется, он бросил взгляд в ту сторону.

Он посмотрел и тут же пожалел об этом.

– Ваша светлость.

Это была леди Амелия, находившаяся явно не в том месте, где ей полагалось находиться.

Томас грозно уставился на нее, размышляя о том, как ему себя вести.

– Внутри было душно, – сказала она вставая. Она сидела на каменной скамье, а ее платье… честно говоря, он не мог вспомнить, какого оно цвета, и тем более не мог определить этого при лунном свете. Но казалось, оно сливается с окружающим пространством. Видимо, по этой причине он не заметил ее с самого начала.

Впрочем, все это не имело значения в отличие от того факта, что она находится снаружи, одна, без сопровождения.

И он несет за нее ответственность.

Право, это никуда не годится.

* * *

Ее уход выглядел бы более эффектно, имей Амелия возможность покинуть не только бальный зал, но и само здание. Однако существовала помеха в лице ее сестры Элизабет и другой сестры, а также их матери и отца, хотя она не сомневалась, что отец был бы счастлив последовать за ней, если бы не остальные Уиллоуби, прекрасно проводившие время.

Поэтому Амелия вышла в сад, чтобы подождать, сидя на скамейке, пока ее родные устанут от празднества. Она выбрала укромный уголок, куда никто не заглядывал. Он находился в стороне от входа, и, поскольку вечера устраивались, чтобы показать себя и посмотреть на людей, старая каменная скамья едва ли могла служить этой цели.

Было довольно тепло, и на небе высыпали звезды, так что по крайней мере ей было на что смотреть, хотя, учитывая ее слабые познания в созвездиях, этого занятия хватило бы ненадолго.

Впрочем, ей удалось отыскать Большую Медведицу, а затем Малую – воистину тот, кто придумывал названия, обладал абстрактным мышлением – и еще какое-то созвездие, похожее, она могла поклясться, на колокольню.

Не то чтобы она знала такое созвездие, но тем не менее.

Она изменила позу, чтобы лучше разглядеть сверкающую россыпь звезд на севере, напоминавшую, при некотором воображении, ночной горшок довольно причудливой формы, но, прежде чем успела прищурить глаза, послышался звук шагов. Кто-то шел по саду в ее сторону.

Вот досада! Ее уединение нарушено. Она не имела его дома, и, похоже, здесь ей тоже не удастся побыть одной.

Амелия замерла, ожидая, пока нарушитель ее спокойствия уйдет, и тут…

Не может быть.

Конечно, это был он.

Ее благородный жених во всем его великолепии.

Что он здесь делает? Когда она покинула бальный зал, он был вполне доволен, танцуя с Грейс. Даже если танец закончился, разве он не должен проводить свою партнершу к остальной публике и уделить несколько минут ничего не значащему разговору? Еще несколько минут потребовалось бы, чтобы отразить атаку представителей линкольнширского общества, не оставлявших надежды, что их помолвка разладится. Разумеется, никто не желал зла будущей новобрачной, но Амелия не раз слышала, как некоторые дамы обсуждали возможность того, что она влюбится в кого-нибудь другого и сбежит в Гретну.

Как будто кто-то мог бы сбежать незамеченным из ее дома.

Но похоже, его светлости удалось оторваться от своих преследователей с рекордной скоростью, и теперь он крался через сад за домом.

О, ладно, он шел, прямой, высокий и горделивый, как всегда. Тем не менее он явно пытался ускользнуть потихоньку – факт, который Амелия удостоила приподнятой брови. Предполагалось, что у герцога достаточно присутствия духа, чтобы уходить через парадную дверь.

Она была вполне довольна, прокручивая в голове нелестные байки о нем, но он выбрал этот момент – ибо она была самой невезучей девушкой во всем Линкольншире, – чтобы повернуть голову в ее сторону.

– Ваша светлость, – сказала Амелия, не видя смысла притворяться, будто она не знает, что он ее заметил.

Он не ответил на приветствие, что Амелия нашла довольно грубым, но она была не в том положении, чтобы пренебрегать хорошими манерами. Поэтому она встала и, пояснив:

– Внутри так душно, – вышла.

Собственно, так и было. Даже если не это явилось причиной для ее ухода.

Герцог по-прежнему молчал, глядя на нее со своим обычным надменным видом. Трудно было не дрогнуть под этим суровым взглядом, на что, как Амелия полагала, и делался расчет. Она умирала от желания переступить ногами, или сжать кулаки, или стиснуть зубы. Но она отказывалась доставить ему это удовольствие, если он вообще заметил ее терзания, и стояла совершенно неподвижно, с безмятежной улыбкой на лице, позволив себе только склонить набок голову.

– Вы одна, – заявил он.

– Да.

– Снаружи.

Амелия не представляла, как подтвердить это наблюдение, чтобы по крайней мере один из них не выглядел глупо. Поэтому она просто моргнула, ожидая его следующего утверждения.

– Одна.

Она посмотрела налево, затем направо, прежде чем ответить:

– Теперь уже нет.

Его взгляд стал более пронизывающим, если это было возможно.

– Полагаю, – сказал он, – вам известно об опасностях, угрожающих вашей репутации.

На этот раз она стиснула зубы, но только на мгновение.

– Я не ожидала, что кто-нибудь обнаружит меня.

Ответ ему явно не понравился.

– Это не Лондон, – продолжила Амелия. – Разве нельзя посидеть несколько минут в одиночестве, не рискуя своим общественным положением? При условии, конечно, что вы не выдадите меня.

Теперь он сжал челюсти. О Боже, они два сапога пара.

– Тем не менее, – отрывисто произнес он, – подобное поведение неприемлемо для будущей герцогини.

– Вашей будущей герцогини.

– Конечно.

Желудок Амелии исполнил серию престранных прыжков и поворотов, но она затруднялась сказать – от восторга или ужаса. Уиндем пребывал в холодной ярости, и хотя она не боялась его физически – он был слишком джентльмен, чтобы ударить женщину, – при желании он мог превратить ее жизнь в хроническое несчастье.

Сколько она себя помнила, ей всегда внушали, что этот мужчина – или тогда еще мальчик – главный. Ее жизнь вращалась вокруг его персоны, хотела она того или нет.

Он говорил, она слушала.

Он просил, она исполняла.

Он входил в комнату, она сияла от восторга.

И, что самое главное, Амелия делала это с радостью. Она была готова согласиться с каждым его словом.

Беда в том – и это было самым обидным, – что он редко разговаривал с ней. Он почти никогда не обращался к ней с просьбами, да и что такого могло ему потребоваться, чтобы она могла бы предоставить? Она давно перестала улыбаться, когда он входил в комнату, потому что он никогда не смотрел в ее сторону.

Если он и замечал ее существование, то далеко не всегда.

Но сейчас…

Амелия снова безмятежно улыбнулась, глядя на него с таким видом, будто она не понимает, что температура его взгляда упала ниже нулевой отметки.

О, сейчас он ее явно заметил.

И тут выражение его лица непостижимым образом изменилось. Черты смягчились, губы изогнулись. Он смотрел на нее так, словно она была бесценным сокровищем, оброненным у его ног снисходительным божеством.

Этого было достаточно, чтобы молодая дама почувствовала себя крайне неловко.

– Я пренебрегал вами, – сказал он.

Амелия моргнула… трижды.

– Прошу прощения?

Он взял ее руку и поднес к губам.

– Я пренебрегал вами, – повторил он вкрадчивым тоном. – Не слишком хорошо с моей стороны.

Рот Амелии приоткрылся, и хотя ей следовало что-то сделать со своей рукой – забрать у него, что ли, – она стояла как истукан, с разинутым ртом, гадая, почему он…

– Могу я пригласить вас на танец? – промолвил герцог.

Амелия молчала, уставившись на него. Что он затеял?

– Это не такой уж сложный вопрос, – произнес он с улыбкой, слегка притянув ее к себе. – Да… или нет?

У Амелии перехватило дыхание.

– Так да? – Хмыкнув, он положил свободную руку ей на талию и склонился к ее уху, не касаясь его, но достаточно близко, чтобы его дыхание щекотало ее кожу. – «Да» – почти всегда правильный ответ.

Он слегка усилил давление на ее талию и начал медленно кружиться, увлекая ее за собой.

– И всегда, – шепнул он, коснувшись губами ее уха, – когда вы со мной.

Он обольщает ее, осознала Амелия, охваченная смесью возбуждения и смущения. Она не представляла почему. До сих пор он не выказывал ни малейшей склонности к этому, а сейчас делал это целенаправленно. Он пустил в ход весь свой арсенал – по крайней мере ту его часть, которая была позволительна в общественном месте.

И ему это удавалось. Амелия понимала, что им движут совсем не чувства – едва ли она стала неотразимой за сегодняшний вечер, – но ее кожа покрылась мурашками, и когда она перевела дыхание, которое неожиданно задержалось, ее тело, казалось, воспарило. Возможно, она не слишком много знала об отношениях между мужчинами и женщинами, но она точно знала одно…

Он делает из нее дурочку.

Ее мозг работал, мысли были вполне разумны, но откуда он мог знать, что единственное, на что она была способна, – это смотреть на него взглядом влюбленной коровы, словно умоляя притянуть ее ближе.

Ей хотелось прижаться к нему, погрузиться в него.

Произнесла ли она хоть слово, с тех пор как он взял ее за руку?

– Я никогда не замечал, какие у вас прелестные глаза, – мягко произнес он. Амелия могла бы ответить, что, во-первых, он не удосуживался посмотреть, а во-вторых, вряд ли он может различить цвет ее глаз при лунном свете.

Вместо этого она улыбнулась как дурочка и подняла к нему голову, потому что, возможно, он подумывал о том, чтобы поцеловать ее, и, возможно – скорее определенно, – она позволила бы ему.

И он это сделал. Его губы скользнули по ее губам в самом нежном, почтительном и романтичном поцелуе из всех возможных. Именно так она представляла себе первый поцелуй в мечтах. Он был таким упоительным, что Амелия вздохнула и обвила его шею руками.

– Как мило, – хмыкнул он, забавляясь ее нетерпением, и скользнул руками ниже, обхватив ее ягодицы самым скандальным образом.

Амелия пискнула, прижимаясь к нему. Его руки напряглись, дыхание изменилось.

Как и его поцелуй.

Глава 3

Поцелуй, конечно, был направлен на то, чтобы укротить ее, но оказался приятным сюрпризом.

Леди Амелия проявила восхитительный пыл, и Томас нашел ее ягодицы соблазнительными настолько, что мысленно его руки продвинулись вниз, к внутренней стороне ее бедер, забираясь все выше и выше…

Милостивый Боже, пожалуй, ему следует назначить дату свадьбы с этой малышкой.

Он углубил поцелуй, наслаждаясь ее удивленным возгласом, и притянул ее ближе. Было восхитительно ощущать мягкие изгибы ее тела и упругие мускулы. Он слышал, что она любит ездить верхом.

– Вы очаровательны, – промолвил он, гадая, приходилось ли ей ездить в мужском седле.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.