Стишутки
Сборник
Татьяна Разумовская

Редактор Александр Чумовицкий

Корректор Татьяна Алистратова

Иллюстратор Ambrose Chua

© Татьяна Разумовская, 2018

© Ambrose Chua, иллюстрации, 2018

ISBN 978-5-4493-7472-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Наследие

Было принято в моем семействе:

Если больно, страшно или плохо,

Ты не ной, не жалуйся, не охай —

Лучше первым над собой посмейся.

Если где-то дурака – тебя – надули,

Или предал друг – уж что есть горше,

Отлежись в норе, соплю утёрши

И кусая в кровь пустую дулю.

А вовне – шути, хохми, хихикай,

Выгляди последним идиотом,

Сможешь – так рифмуй свои остроты

И паяцем прослыви, хоть имя дико.

Видно, предок мой твердил веками,

Не надеясь на людскую жалость:

«Ерунда, споткнулся я о камень,

Что пред Вечностью такая малость?»

О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

…не вздохи на скамейке

Любовь – не на рулет присыпка,
Не гамма и не пятью пять,
Любовь – не жареная рыбка
(чтоб рыбку съесть и шкурку сдать).

Любовь – не на колу мочало,
Не сказки праздничный итог,
Не счастья полного начало,
Не раб, не царь, не червь, не бог.

Любовь – не шарф в промозглый холод,
Не факел, чтоб распалась мгла,
Она, скорее, – серп и молот,
Когда сойдутся два села.

Глоток

Вчера мне показалось: облака
Теплы на ощупь в куполе бездонном,
И я хлебнул парного молока
Из синего небесного бидона.
И поднял ввысь меня девятый вал,
Я на поддон Земли глядел оттуда,
Где вечный хлад, но не грозит простуда
Тому, кто облаков коктейль лакал.
И пусть я не преодолел кордона
Твоей души – сам черт там правит бал! —
Но знай, что я одну тебя алкал,
Насмешливая злая белла донна!

Об Адаме и его даме

Я Создателю отдал ребро,
чтоб мне сделал Создатель подружку,
а она – за мое же добро! —
проедает мне плешь на макушке.

Пилит утром меня и в обед,
пилит в холод и в дождь, и в жару —
видно, хочет мой прочий скелет
получить в дополненье к ребру.

Юридическое

На рассвете скучном как-то
Я в сердцах сказала Юре:
«Ты любил меня de facto,
Полюби теперь de jure!»

Послание

Ваш дух сир,
Ваш день сер,
Ваш чёрств сыр —
Без нас, сэр.
Ваш мозг сух,
Ваш зуб сгнил,
И сдох слух,
И нет сил.
Ваш пуст зрак,
Ваш влас сед,
Всех дней смак —
Лишь муть, бред…

Встреча

От летнего жара спасаясь с бульвара
в один привокзальный пивбар,
там встретился как-то с потрепанной Кларой
оглохший и спившийся Карл.

«А вспомни-ка, Клара,
как ловко украла
из брюк, из кармана
(тому двадцать лет,
ни много, ни мало!) —
любимый кларнет?»

«Кларнет я украла?
А вспомни кораллы!
Кораллы мои в два ряда!»
(Тогда я была молода…)

«А помнишь, как мы обнимались в амбаре?»
«Да, ночь обнимались, а утром – привет».
«Я, Клара, кораллы твои взял на память».
«А я, Карл, на память взяла твой кларнет!»

«И где ж он?» – «Загнала», – она пробурчала.
«Я пропил кораллы, – сказал он в ответ. —
Послушай-ка, Клара, по дружбе по старой,
найди нам на пиво хоть пару монет?»

И в баре за кружкой, с засохшею сушкой,
у них разговоров счастливее нет,
чем то, как у Клары украл Карл кораллы,
а Клара у Карла украла кларнет.

Об одном из праотцев

Иаков, как нам всем известно,
В животноводстве был востёр,
Но в личной жизни, в койке тесной
Он вечно путал двух сестер.

Он дважды в год, в жару и вьюгу
Рожал колено за коленом,
И сыновья его друг другу
И братья были и кузены.

Сижу, от страшной мысли прею,
Не находя в тревоге места,
Что все живущие евреи —
Потомки чистого инцеста.

Трудный выбор

Альцгеймер, Маразм, Паркинсон и Склероз
Влюбились без памяти, чохом, до слез,
До дрожи, до полной обсессии
В печальную деву Депрессию.

Депрессия грустно смотрела на них:
Какой же подходит ей больше иных?
Кто краше, надежней, богаче?
Кто любит сильнее, тем паче?

Металась, рыдала в страданиях сих
И выбрала девушка… всех четверых!
Забыла в момент о печали,
С тех пор мы ее не встречали.

***

«И что в ней нашли эти все паразиты? —
Деменция молвит Артрозу с Артритом. —
Лишь ноет, да роется в мыслях тревожных —
Тоска! А со мной заскучать невозможно!»

Лунное затмение

Луна и Марс, махнувшись цветом,
Ведут полночный разговор,
Марс – серебристою монетой,
Луна – как спелый помидор.

Она зарделась от смущенья,
Он о сраженьях позабыл…
Вот так в моменты упоенья
Меняет нас любовный пыл.

И на Луну нашло затменье:
«Теперь-то выйду замуж я!»
Но всё, как кончилось знаменье,
Вернулось на круги своя.

Любовь пауков

«Любовь купить за смерть!» – как ни обидно,
Нам так слабо! – ну, разве для театра,
А рядовая паучиха – очевидно! —
Надменная царица Клеопатра.

С любовником сплетясь в порыве страстном,
Убить потом, чтоб было шито-крыто,
Из этого любому станет ясно,
Что паучиха – королева Маргарита.

Сожрать его, в объятиях сжимая,
Набито плотно брюхо, рот облизан…
И по улыбке паучихи понимаем,
Что каждая, конечно, Мона Лиза.

В ритме танго

На милонге сеньор Селестино
Увидал пышнобедрую Зину
И с горячею страстью мустанга
Он на танго ее пригласил.

Возмущенно ответила Зина:
«Посмотри на себя, образина!
Ты лохматее орангутанга,
Не терплю я подобных верзил!»

Но упрям был сеньор Селестино,
Взял он в жены капризную Зину,
Против бронзового лимузина
Устоять ну никак не смогла.

И на вилле они в Коста-Бланка
День и ночь упражняются в танго
Средь цветущих дерев апельсина
Нагишом. Вот такие дела!

Графское

Лежи, Графиня! То не дамы дело
Вставать чуть свет – и в кухню вдоль стены,
А дело дамы – холить нежно тело,
Досматривать предутренние сны.

Лежи, Графиня, утверждая этим
Лежанием законность женских прав.
Пусть скачет, чтобы делать пети-мети,
С утра пораньше твой законный Граф.

Выходит он из дому каждый будень
В жару и в дождь, и в бурю, и в метель,
Но пусть при этом Граф не позабудет
Тебе твой кофий принести в постель.

И Граф, свой шарфик замотав покрепче,
Несется вниз, считая этажи,
А губы под усами нежно шепчут:
«Лежи, мой друг Графинюшка, лежи!»

Лежи, Графиня! В жизненной юдоли
Храни свою божественную стать,
Ты женщиной останешься дотоле,
Пока умеешь грамотно лежать!

Монолог Германна

Графиня, я прошу вас, слово молвите,
Вот я стою, приблизившись к стене,
Вот я мечусь, взволнованный, по комнате,
А вы ни беса не сказали мне.

Графиня, вот я на колени падаю,
Внемлите страсти, воплю, скулежу!
Огласки не страшитесь, буду падлою,
Но никому об этом не скажу!

Вдвоем мы с вами мир откроем заново,
Вдвоем такие натворим дела!
Графиня! Что ж хрипите как-то странно вы?
Чёрт! Померла. А карт не назвала!

Переписка скелетов

От скелета K – скелету N

О, милый! Что с того, что мы истлели?
Что плоть сползла с костей,
                                смешалась с глиной —
Тем обнаженней чувства неподдельность.
(А помнится, лежали мы в постели —
И что хорошего? Сражались и потели,
И натруждали животы и спины).
Теперь различий нет, и мы едины!
Твоей навек я буду половиной.
Твоим ребром. Твоей сестрой невинной.
Твоею Евой – до того, как ели
От яблока – в блаженной лени,
Безгрешные совсем, хоть и при теле.
Вот как сейчас. А может, мы в Эдеме?

От скелета N – скелету К

Недолог бабий ум, хоть жизнь короче.
Ты, дура! Что ты череп мне морочишь?
Язык истлел, а все еще стрекочешь!
Нет, право, хоть червей бы постыдилась!
Лежи себе спокойно, сделай милость,
Я б умер снова, если б ты явилась.
До смерти мучился с тобою – годы!
А нынче – всё! – да здравствует свобода!
Смерть – это вроде вечного развода.
Чтоб я на мощи клюнул – разбежалась!
Там, чай, кусочка кожи не осталось.
Тьфу, чтоб тебя! Я аж скриплю от злости.
Смотри! придешь – пересчитаю кости!

Лесбия – Горацию
(любовь в Древнем Риме)

Убери, Гораций, руки, отпусти мою ты столу,
Ишь, явился после пира
в драной тоге, на бровях!
Отправляйся восвояси, выпей гидрию* рассола,
А не то стила не сможешь
удержать потом в руках.

Ты, наверно, обезумел —
вздумал мне грозить сатирой!
Да плевала я на это, разве кто ее прочтет?
Вас, поэтов, нынче в Риме
больше, чем в лесу сатиров,
А красавиц мне подобных в наши дни наперечет.

Что касается Катулла,
он довольно миловиден
И богат: вчера прислал мне в дар красивого раба.
Да и пишет он неплохо,
хоть, конечно, не Овидий,
Но вообще любовь мужская примитивна и груба.

Разве фаллоса ляганье
я сравню с касаньем граций?
Их персты подобны струям, а уста живей огня!
Так что тут тебе не светит,
будь здоров, ступай, Гораций,
Там Корнелия Метелла заждалась уже меня.

* гидрия – сосуд для жидкостей

Супружеское

Алкоголику Сократу
Нежной ручкой, фу-ты ну-ты,
В чашу я рецины с мятой
Подолью чуток цикуты.

Все твердят, что он философ —
Ха! Я лучше знаю типа:
Нищий! Дурень стоеросов!
Пусть же сладко спит.

Ксантиппа

Любовь зла

Эклер, как увидел селедку под шубой —
Красива, богата, нежна, —
Так тут же воскликнул: «Мечта моя, люба,
Ты мне больше жизни нужна!»

Услышав призыв этот смелый,
Селедка под шубой взопрела.

«Вы слышали? – ахнули трубочки с кремом. —
Вот так развлекается нынче богема?»

«О, боже! – вздохнул потрясенный буше. —
Не знал я, что ты извращенец в душе!»

«Таких безобразий, – сказало безе, —
Не делали даже на Шанзелизе!»

Вотще! О селедке мечтая,
Эклер размягчался и таял.

Друг дружке шепнули морковь и свекла:
«Селедка влюбилась, любовь очень зла!
Их держит в разлуке условностей клеть —
О, как им препятствия преодолеть?»

А эклер и селедка в печали
Миру жалобами докучали.

И глотая отчаянья жижу,
Пели, страстью тревожа посуду:
«Я тебя никогда не увижу!
Я тебя никогда не забуду!»

Но фатум, смягчившись, помог их беде,
Устроив свидание им в животе.

Из жизни сыров

Бри увидел Данублю
И сказал: «Я вас люблю!

Вы нежны и в меру стары,
Мы чудесной станем парой!»

Данаблю как фырнет: «Фу!
Залежались вы в шкафу.

Где же голубая плесень?
Без нее поклонник пресен.

Вам ли лезть ко мне в фавор?
И кумир мой – сыр Рокфор!»

Третий лишний

Говорил печально веник:
– Стал я чистый неврастеник,
днем и ночью, я не вру,
всё тоскую по ковру!

Отвечал ему ковер:
– Экий глупый ты старпёр!
Нынче юный пылесос
целовал меня взасос!

Нет повести печальнее на свете

– Не слишком ли много крови?

– Не больше, чем у Шекспира, душенька!

Я любил у донны Риты
Очи, выю и ланиты,
Кисти, пальцы и запястья
Изучал я, полный страсти,
Плечи, спину и лопатки,
Ягодицы были сладки,
Бедра, лядвии, лодыжки
Повторял, как пастор книжку,
Икры, щиколотки, стопы
Были Меккой и Европой,
Каждый ноготь и фалангу
Я обследовал по рангу,
Мочки, перси и ключицы…
Был готов всю жизнь учиться,
Но вскричала донна Рита:
«Ай-ай-ай! – опять москиты!»
Хлоп! – и сделалось темно.
Тишь. Кровавое пятно.

Любовные картинки

Вот влюбленная Медея
Гостю говорит, краснея:
«Ради вас я, не жалея,
Позабуду отчий дом!»
Отвечал Язон: «Мерси вам!
Хоть, царевна, вы красивы,
Я забыл презервативы,
И приехал – за руном».

***
Вот милашка Дездемона,
Хороша, как Лиза Монна,
И подобного трезвона
Не заслуживал платок.
Право, было б большим благом
Ей отдаться гаду Яго,
Но тогда бы эту сагу
Изложить Шекспир не смог.

***
Вот красотка Беатриче,
Не имея воли личной,
Подчиненная приличьям,
Без любви вступила в брак.
Но добравшийся до Рая
Данте, через Ад шагая,
Обернулся, уповая,
Что исчезнет – не дурак!

***
Вот знакомая картина:
Расчудесною Мальвиной,
Что тиранит Буратино,
Увлечен поэт Пьеро.
Но ему любовь не светит —
Артемон ей на рассвете
Туш играет на кларнете,
А Пьеро попал в «зеро».

***
От красавчика Тезея
Ариадна, в дым шизея,
Минотавра-ротозея
Помогла прижать к ногтю,
А Тезей, удачу славя,
Девой овладел в дубраве
И на Наксосе оставил,
Парус поднял – и тю-тю.

***
Федра, страстию разбита,
Домогалась Ипполита,
(Не случилось Айболита,
Дал бы женщине настой),
Ипполит всю жизнь с охотой
Занимался лишь охотой,
Бабы ж вызывали рвоту,
Был парнишка голубой.

***
Скарлетт, юная О’Хара,
Чтоб не звали девой старой,
Разводила тары-бары
С кавалерами вокруг,
Только Эшли Уилкс, на деле,
Хоть мечтал о ней в постели,
Но женился всё ж на Мели,
Вот таким был этот Юг!

***
Королева Маргарита,
Красотою знаменита,
С братьями спала открыто —
Ну, любила дама спать!
С музыкантом и с маркизом,
И с Ла Молем, и с де Гизом,
Залезала аж – сюрпризом —
К мужу Генриху в кровать.

ЛЮБОВНЫЕ СТРАДАНИЯ
в день Св. Валентина

Снежная королева

Сжала руки под снежною вьюгой.
«Отчего ты сегодня бледна?»
– Оттого, что я нежного друга
Потеряла, осталась одна.

Как забыть? Я ему подарила
Целый мир и в придачу коньки,
Я летела за ним: «Милый, милый!
Не вернешься – умру я с тоски!»

Уходил он, под ветром шатаясь,
Нос уткнув в шерстяное кашне,
Я его заморозила, каюсь,
Не всерьез, а легонько вполне.

Я шепнула ему: «Это шутка!
Ведь ты любишь по-прежнему, да?»
Но молчал он и скалился жутко
Через толщу прозрачного льда.

Дездемона

Вчера еще в глаза глядел,
А нынче очи в пол, как девица!
Еще вчера огнем горел,
А нынче не мычит, не телится.

Я глупая, а ты умен,
Ты чёрн, как сажа, я же белая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

Я всем обязана платку?
Ну что за дичь! Скажи, Эмилия!
Подобно скумбрии в соку,
В своем поту лежу, как в мыле я.

Спроси, Отелло, весь свой полк,
И Яго подтвердит, и Кассио,
Что я в объятьях знала толк
И каждому бывала пассией.

Ты придушил на простыне
Меня, красивую, дебелую…
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе я сделала?

Несмеяна

А напоследок я скажу:
прощай, смешить не обязуйся.
Роняю за слезой слезу,
мои в сплошном раздрыге чувства.

Как ты смешил? – пошлил, хохмил,
травил в запале анекдоты.
Как ты смешил? – ты порешил
мою любовь фальшивой нотой.

Жестокость промаха… Теперь
я от печали не жилица.
Тебя турнули вон, за дверь,
а мог бы из холопов – в принцы.

Хотел на мне жениться, слышь?
Но вел себя так пошло, глупо…
Я утону в слезах, как мышь,
упавшая в кастрюлю с супом.

Красная Шапочка
(зоофилические страдания)

Нервно на клене поет козодой,
Умер вчера мой красавец седой!

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись с охоты, сказал:

«Волка загнали мы в ближнем лесу,
Шкуру его я тебе принесу.

Он был огромным, разбойник и вор,
Где-то он красную шапочку спер.

Дрался за шапку, свирепо рыча,
Будто сражался за десять волчат».

Выпил поллитру, утробно рыгнул,
Рухнул на койку и мигом уснул.

Дочку мою я сейчас разбужу,
Серые косы ее расчешу.

Чтоб побывала в любовном раю,
Красную шапочку дочке пошью.

Леший

О пище и питье, клянусь, в ту пору
Я забывал на горестной земле,
Когда ты всякий день, пыхтя, как боров,
Вокруг меня кружила на метле.

Я уж совсем настроился жениться,
В дупло гнилушек натаскал – ей-ей!
Ну а тебя, презренную волчицу,
Увлек в пещеру трехголовый Змей.

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, ну а тебе плевать,
Ободранною кошкой обернулась,
И прочь умчала, так что не поймать.

Ух, гнусный Змей! Он бабник, шизофреник —
Распалась личность на три головы,
Да, он богат, но я слыхал, скупенек,
И фиг тебе перепадет – увы!

И образ твой, что мучает порою,
Твой нос кривой, твой рык и свист, и прыть,
Я под корнями ясеня зарою
И камнем завалю, чтоб не отрыть!

Людоед

Я люблю тебя, друг,
Что само по себе и не ново,
Что мне сонмы подруг?
Я люблю тебя снова и снова.

Мне немало дано —
Как вздымаются мышцы, играя,
Мне известна давно
Бескорыстная дружба мужская.

Что ж ты злобно глядишь?
Пусть заклеен твой рот липким скотчем,
Ты прекрасен, малыш,
Не в пример моим пленникам прочим.

Ты дороже стократ
В трубных звуках весеннего гимна,
Я люблю тебя, брат,
И надеюсь, что это взаимно.

ЛИНГВОСТИШУТКИ

О двери и не только

Домой приплелся я, мечтая
Припасть к котлетам и борщу,
Но заявляет дверь ВХОДНАЯ:
«Пошел отсюда! Не пущу!» —
«Откройся!» – «Ничего не знаю!
Ведь я сегодня ВЫХОДНАЯ!»

***
– В темноте сидишь, мечтатель,
Ты включить не хочешь свет?
– Здесь есть только ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ,
А ВКЛЮЧАТЕЛЯ-то нет…

***
– Отплываем на восходе!
Что застрял на берегу?
– Как взойду? По СХОДНЯМ сходят,
Я без ВСХОДНЕЙ не смогу!

***
Наверху сосед гуляет,
ГРОМКОСТЬ рушит потолок…
Вот включить бы ТИХОСТЬ, знаю,
Я бы спать спокойно мог!

***
В гости шел я, вдруг – преграда!
Эх, пропал наш тет-а-тет!
Ведь к ПОДЪЕЗДУ ехать надо,
А у меня машины нет!

Взгляд лингвиста на архитектуру

Гармония служила бы наградою,
Не надо обвинять меня в капризе,
Пизанской башне – место явно в Падуе,
Там ПАДАТЬ органичнее, чем в Пизе.

***
Всё падает в Падуе: пьяницы – в Бренту,
Паломники – ниц перед древним собором,
Валюта, листва, полосатые тенты
И скромные жены от страстного взора.

Гнев лингвиста

Как-то сел лингвист в такси:
«Ты уж к университету
Поскорее отвези,
Это где-то тут вблизи».
А таксист без пиетету
Два часа его вертел,
Чтоб содрать с него монету.
И лингвист рассвирепел.

«Ты, – сказал он, – не таксист!
Ты большой ТАКСИДЕРМИСТ!»

Ошибка

Сказала мне со вздохом Галя:
«Мечтаю я о МАДРИГАЛЕ!»
Ну что ж, желанье дамы мне закон!

И, приложив к тому все силы,
Достал я милой ГАМАДРИЛА,
Но гневно нас она прогнала вон.

Отношение лингвиста к валюте

Не нужно возноситься в Эмпиреи,
Ведь очевидно, как на хлебе шпрота —
Все ЕВРО создавались для ЕВРЕЕВ!
Кому послать, скажите, номер счета?

Пикировка

Гора Пидуруталагала
Себя всех выше полагала.

«Тьфу! – возмутилась Аннапурна. —
От хвастовства такого дурно!»

А Шишабангма фыркнул: «Шиш!
Ты помолчала бы, малыш!»

«Ой, дурочка! – вздохнул Чо-Ойю. —
Смешно равняться мне с тобою!»

Совсем расстроился Чогори:
«С такой горою – всем нам горе!»

А Джомолунгма промолчал,
Он тихо звезды изучал.

Пидуруталагала – 2524, самая высокая гора Шри Ланки.

Аннапурна – 8091, Гималаи.

Шишабангма – 8027, Гималаи.

Чо-Ойю – 8188, Гималаи.

Чогори – 8611, Каракорум.

Джомолунгма – 8848, Гималаи (самый высокий пик в мире).

Диалог

Спросила Маня под винцо:
– Скажи, что есть «заподлицо»?
– Чем зря искать, в чем смысл словца,
Не выходи за подлеца!

Педант

Как-то жена очень едко
Хмыкнула: «Странно мне, слышь?
Ты, как проглотишь таблетку,
Сразу же громко пищишь…»

И от натуги весь красный,
Я ей сказал: «Не взыщи!
Тут ведь написано ясно:
«После приема ПИЩИ».

Грустные размышления лингвиста

Прохиндеи не владеют хинди,
Щукам трудно рыбака ущучить,
Так хотелось выпить с выпью, но не выйдет,
И не всех во время путча пучит.

Хором свищут соловьи, не соло,
И не парой в мозг заходит паранойя,
Не играют на полу атлеты в поло,
И сувой не испускает воя.

Все мы знаем – нету в мире мира,
Вина вряд ли этому виною…
…В смыслах слов просвечивают дыры,
Что-то не в порядке под луною.

ТАКИЕ РАЗНЫЕ ЗНАКИ

Восклицательный

Интернациональный
И эмоциональный,
Восклицательный знак
Разговаривает так:
Ой! Ай! Ах! Ох!
Будь здоров! Чтоб ты сдох!
Фейк! Зараза! Чёрт возьми!
Гениально! Ми-ми-ми!
Он добавляет вкуса прозе,
Но только не переборщи,
Он, как щепотка перца в щи —
И там, и тут – всё дело в дозе.

Вопросительный

Ну а изогнутый знак вопросительный,
Он полагает, что всё относительно.
Как? Почему? Кто решил? Для чего?
Данная ссылка – на что? На кого?
Лозунги, факты и все заявления
Он подвергает немедля сомнению.
Чем его больше средь догм, лагерей,
Тем жизнь богаче, а сам ты мудрей.

ПЕСЕНКА ОБ АНТИПОДАХ

Мы – антиподы, мы здесь живем!

В. Высоцкий

Антиподы любят антипасто
Из отборных анти-корнеплодов.

Антиподы жарят анти-мясо
При погоде и анти-погоде.

Антиквариат скупают часто,
Из обломков превращают в годный

И стихи слагают антиспастом —
Что изысканно и анти-модно.

Жил когда-то злобный царь Антиппа,
Был антипатичным, точно слизень.

И поганому такому типу
Антиподы отказали в визе.

Антиподы любят анти-сырость,
Эвкалиптовые ценят рощи

И распространяют антивирус,
Чтоб общалось в Интернете проще.

Антисептика у них в почете,
Спирт хранят в горшках из антимона,

И индифферентно на болоте
Антилопы там пасутся в анемонах.

Антиподы мыслят анти-прозой —
Всё рифмуют и весьма успешно.

А в любви предпочитают анти-позы,
Не считая это дело грешным.

Испанское

Из Картахены в Барселону,
Одолевая океаны,
Шли каравеллы караваном,
Ацтекским золотом гружены.

И моряки, забыв мгновенно
О реках крови в Картахене,
Мечтали дружно, как в карманах
Весомо зазвенят дублоны.

Как на закате под балконом
Споют бельканто кантилену,
И им любовью непременно
Ответит страстная матрона.

И будет литься ром в тавернах,
И тешить новый плащ покроем,
Все станут чествовать героев,
Чудесно избежавших тлена.

Носами разрезая пену,
По лону темных вод бессонно,
Бесстрашно плыли каравеллы
Из Картахены в Барселону.

Египетское

В Египте Древнем бог Анубис*
Придумал покурить каннабис,
Сосредоточенно насупясь,
От удовольствия осклабясь,
Себе потребовал папирус,
На коем тут же сделал запись
О том, что обнаружил кладезь,
Который уничтожит вирус.
А людям приказал Анубис
Засеять коноплёю супесь
И, чтобы греза возносилась,
Употреблять во время трапез.
На всё на это, с солнцем плавясь,
Глядел насмешливо бык Апис.

*покровитель кладбищ, хранитель ядов и лекарств

Мифологическое

(Оказывается, первый верхний позвонок называется «атлант»)

Человек – он мифология голая,
Оцени это, не будь простофилею:
Подпирает атлант нашу голову,
Ногу держит Ахиллеса сухожилие.

Две даны нам чашечки коленные,
Чтоб всегда нашлось, чем чокнуться с дамою,
И о днях, когда творилась Вселенная,
Вспоминает в горле яблоко адамово.

День святого Патрика

Когда б его звали не ПАтрик – ПатрИк,
То стих в честь героя сложился бы вмиг.

Старик бы носил благородный парик
И, бриг возглавляя, нашел материк.

Но звать его ПАтрик, такая беда!
Я рифмы к нему не найду никогда.

Ведь «бабник», «похабник», «подагрик» и пр.
Святым не подходят, они для проныр!

Я шляпой зеленой воздам ему честь
И джигу спляшу, забывая присесть.

Но так как стиха я сложить не смогу,
То выпью я молча, и всё – ни гугу.

Диоген

Был Диоген особый типус,
Явившись раз в пивную точку,
Потребовал вина навынос,
Аж целый пифос, то есть бочку.

Философ пил вино всю ночку,
До истины добраться силясь,
И, наконец, свалился в бочку,
Ну а назад уже не вылез.

Он жил там, словно в одиночке,
Был гол, жевал безвкусный силос,
И стилосом он вывел строчку:
«Жизнь удалась и воплотилась!»

Парижский этюд

В помойках шарили клошары,
ища, чего бы им пошамать,
а гладкошерстные котяры,
шарахаясь, мешали шарить.

И ошарашенно и шало
со стен таращились химеры,
по палым листьям дворник старый
метлою шаркал равномерно.

Шагали важные ажаны:
Эдмоны, Оноре и Шарли,
а в окнах плавились пожары,
зажженные закатным шаром.

Наставление

В Питере пить, в Бухаресте бухать,
Трескать в Триесте, в Кирате кирять,
Где же и пьянствовать, как не в Пьяченце,
Квасят в Квасинах даже младенцы.

Бражничать в Браге, пить горькую в Гори,
В Шардже шарашить (но в скалах у моря),
В древнем Эль-Куте подпольно кутить,
В Галле за галстук слегка заложить.

Клюкать в Ключевске – такая вот пруха,
В Мухусе томно шататься под мухой,
Выжрать в Париже ведро на пари,
Выбраться в глушь и глушить до зари.

В думах о будущем помните, дети,
Много есть дела на нашей планете.
Сколько прекрасных девчат, пареньков —
К славному подвигу каждый готов!

По-французски

Рашель, проездом в Ларошели, пленила юного Мишеля. Мишель, пришедши к ней в отель, блаженства страстно вожделея, узрел Рашели стан газелий, и в голову ударил хмель.

Рашель, побрызгавшись «шанелью», поскольку сильно дуло в щели, набросила на плечи шаль, окрашенную кошенилью. И ела карамель с ванилью, презрев с грибами вермишель.

Мишель, с шуршаньем сбросив на пол свою шершавую шинель, с Рашелью нежной на диване пил вина светлые Шампани, дрожа от пяток до ушей.

А утром, пробудясь в постели, он не нашел своей Рашели, и с ней исчез его кошель.

И завопил Мишель: «Ужель? Не ты ль, от счастья хорошея, обняв меня вчера за шею, шептала, изгибая стан: «О, мон амур! Шарман! Шарман!»

И я, болван, полишинель, не уберег родной кошель, мишенью подлой стал ханжи, растаял от пошлейшей лжи!

Так вот, ма шер! Хоть тошно мне, но не повешусь на кашне! Насмешек я терпеть не стану, немедля поспешу к ажану. Тогда ужо, шалавы, вам! Ему скажу: «Шерше ля фам!»

Песнь о пятикантропе

Шестипалый пятикантроп, целиком в шерсти и в грусти, на полу своей пещеры машинально хобот грыз. Он кряхтел, пыхтел и охал, донимали его блохи, наконец, не удержался и издал протяжный визг.

«Долго ль мне гулять на воле одинокому совсем? Этот хобот я без соли пятый день тоскливо ем. Не в устроенной берлоге среди жён и ребятни, протяну я, видно, ноги в том лесу, где топь и пни. Бронтозавр меня расплющит, саблезубый тигр сожрет или ногу мне откусит ядовитый кишкоглот? Иль чума меня подцепит, иль мороз окостенит, или вдруг гигантский слепень прямо в попу мне влетит?»

Шестипалый пятикантроп, пятясь, вылез из пещеры и одной неандерталке молодой нанес визит. Почесал себя повсюду, пасть щербатую ощерил и неандертальской дщери убежденно говорит:

«Долго ль мне гулять на воле одинокому совсем? Я от жизни этой болен, прям себя охотно съем. Приходи, неандерталка: хобот вместе поедим, буду звать тебя Наталка, поиграем дружно в салки и детишек народим.

Надо, надо размножаться по утрам и вечерам и зимой друг к дружке жаться, чтоб теплее стало нам. Если ж нам не размножаться, драгоценная подруга, вымрем в юрском периоде, и о нас забудет свет!»

Рот скривив, неандерталка, долгогривая нахалка, к шестипалому подходит и такой дает ответ:

«Ах ты, гадкий, ах ты, грязный, неумытый пятикантроп! Волосатый и щербатый, полюбуйся на себя! Нос в коровий блин расплющен, рыжей шерстью полны уши! От тебя так пахнет плохо, что сбегают даже блохи, даже блохи сразу чохом убегают от тебя! Ты еще горилла жалкий! Я ж уже – неандерталка! Лапы прочь – получишь скалкой! И ходить не смей сюда! Чем с таким рожать кого-то, лучше я уйду в болото! лучше полюблю койота! лучше вымру навсегда!»

Шестипалый пятикантроп почесался от обиды, но того не подал вида и сказал: «Спужала, ой! Ну какой ты индивидуум? В лужу глянь на рожу – мымра! Дура-девка, хочешь – вымри!» – и ушел к себе домой.

Шестипалый пятикантроп возлежал в своей пещере, в уголке уютном темном, слушал мирное «кап-кап». И сказал домашним блохам: «Здесь у нас совсем неплохо! То ли дело, братцы, дома! Как приятно жить без баб!»

Вторая песнь о пятикантропе – арифметическая, с моралью

ШЕСТИпалый ПЯТИкантроп тосковал, чесался вяло, морщил лоб и морщил нос: «Отчего меня всё время называют ШЕСТИпалым?» – мучил бедного вопрос. – Может, кличут шестипалым, потому что сонным был, и, усердно жаря сало, сильно пятки оПАЛил? Может, это потому что весь мохнатый я, в ШЕрСТИ? Или оттого, что уши я не чистил лет с ШЕСТИ?»

Пролетала мимо сойка, закричала: «Глупый! СТОй-ка, лучше пальцы ты сочти!»

ШЕСТИпалый ПЯТИкантроп пальцы стал свои считать. Он считал сперва направо, пальцы загибал коряво и вертелся словно пава, а потом обратно всПЯТЬ. Он ТРИ дня считал, ТРИ ночи, он устал ужасно очень, есть хотел он, между прочим, но оставить счет не мог, сам себя он заморочил, всё считает и бормочет, перепутались, короче, пальцы рук и пальцы ног.

ШЕСТИпалый ПЯТИкантроп наконец печально ухнул и на землю грузно рухнул и выкрикивал слова: «ПЯТЬ! ЧЕТЫРЕ! ДЕВЯТЬ! ВОСЕМЬ! Назовите меня лосем, но мы гадость эту бросим, чуть не умер я еДВА!

ШЕСТИпалый ПЯТИкантроп, ПЯТИпалый ШЕСТИкантроп – ОДИНаково оно! Я совСЕМ ослаб от счета, я бы лучше съел чего-то, а не то в глазах темно!»

ПЯТИкантроп полз и бредил, и наткнулся на медведя, что хранил на глыбе льда, медвежатины отведал, дальше ужинал, обедал, снова завтракал, обедал и усталости не ведал, грыз, покамест от медведа не осталось и следа.

Весь раздулся, но не лопнул, лег, свои раскинул СТОпы, засопел, уплыл в астрал, храп пуская в стиле канТРИ…

Вывод: этот ПЯТИкантроп арифметики не знал!

Песнь о Хрюнхенте

Удивительны и прекрасны названия размеров скальдической поэзии: квиддухатт, дротткветт, а еще есть такая прелесть, как восьмисложный четырехтактный хрюнхент. Это породило балладу.

Из отверстия пещеры выползает страшный Хрюнхент, изрыгая дым и пламя. Бьет хвостом себя по бедрам и рычит в четыре горла. А ему летит навстречу Дон Кихот на Росинанте.

«Выходи, – кричит, – поганец, и сразись во чистом поле! Ты, злодей, в своем коварстве соблазнил однажды даму, Дульсинею из Тобоссо, и унес в свою пещеру! Выходи же, подлый Хрюнхент, заплати за подлость смертью! Славься, славься, Дульсинея!»

Тут, прослушав эти речи, рассмеялся подлый Хрюнхент: «Рыцарь, ты не вышел рылом, Росинант тебя милее! Что до дамы из Тобоссо, то она бодра, как птичка, мне с утра оладьи жарит, напевая „Голубок мой“».

Дон Кихот, коня пришпорив, полетел врагу навстречу. Но ужасный Хрюнхент подло развернулся к бою задом и со всею силой пукнул. Росинант на землю рухнул, и вонючим вихрем страшным развернуло Дон Кихота, унесло за кряж ближайший.

Облизнулся подлый Хрюнхент, восьмисложно матюгнулся и пополз в свою пещеру есть оладьи со сгущенкой.

Королевские пироги

Однажды король попросил королеву испечь в день рожденья творожный пирог. Для этого дела из ближних пределов доставлен был в замок свежайший творог. И вот королева свой фартук надела, спустилась на кухню, чтоб взяться умело за этот творожный пирог. Но нет творога! Видно, пакостный ворог стащил со стола приготовленный творог и смылся с ним через порог.

Король рассердился: «Мой праздник мне дорог, мечтал я поесть мой любимый пирог! А вор, что стащил замечательный творог, небось, его слопал в пыли у дорог. Чтоб больше он в замок проникнуть не смог, повешу на двери огромный замок!»

И он повернулся, чтоб выйти из зала, но нежно ему королева сказала: «Душа моя! Вешать не стоит замок. Мне в запертом замке становится душно! Но ты не грусти, что стащили творог. Тебе приготовлю я лучше радушно вкуснейший на свете воздушный пирог. У нас в королевстве ведь воздуха много!»

Она позвала поварят на подмогу, и те принесли от прозрачной реки набитые воздухом чистым мешки.

И вечером в замке все няньки и мамки, соседи и гости, друзья и враги, все пили и ели в парадном чертоге, и дружно хвалили, в горячем восторге, большие и длинные, будто пироги, воздушные те пироги.

Обида

Обиняк и экивок
Намекали, кто как мог.
Но тупицам все намёки
всё же были невдомёк.

Экивок и обиняк
Жили счастливо, без драк.
Все же за свои ошибки
Их честили так и сяк.

Им всё это надоело
И подались к устарелым.

Баллада об у100ях

Я принял вид до100йный,
Надел костюм при100йный
И в бурном ритме пре100
Поехал за неве100й,
Чтоб в комнате пу100й
С ней станцевать бо100н.

Проехав мимо 100га,
Ее увидел ноги,
А с нею 100рож Степа
Свои раскинул 100пы.

100лбом я стройным встал
И горький 100н издал.

Потом воскликнул: «100й!»
Достал большой пи100н,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.