Елена Ворон
Воины Смерти

ЧАСТЬ 1
ПРОКЛЯТЫЙ СМЕРТЬЮ

Глава 1

Запах, доносящийся из седельной сумки, был восхитителен – сегодня Даниэль получил копченую оленину от самой Молли Мех, а тетушка Молли понимала толк в копчении.

– Боюсь, тебе этого и на два дня не хватит, – приговаривала она добродушно, заворачивая здоровенный шмат мяса в кусок чистого полотна. – Чует мое сердце – к вечеру смолотишь.

В словах тетки Молли крылась изрядная доля истины: Даниэль уже давно глотал голодную слюну, предвкушая, как доберется домой и закатит настоящий пир. Копченая оленина от Молли, сыр от нее же, свежий хлеб с тмином, пирог, пряная зелень и добрая кружка кленовой браги, бутыль с которой приторочена к седлу, – ужин выйдет на славу. Чудный запах мяса щекотал ноздри, и дорога от Атабаска-На-Закате до лорсиного загона казалась невозможно длинной. Обычно Даниэль успевал обернуться туда и обратно за полдня – от его хижины в лесу до поселка было миль двадцать, а лорс, на котором он ехал, скор на ногу. Но сегодня солнце уже скатывалось к горизонту, а до загона было еще далеко.

– Прибавь-ка ходу, парень, – сказал Даниэль Сат Ашу – Серому Ветру. – Я уж извелся. Есть охота.

Огромный лорс и ухом не повел. Старый упрямец полагал, будто он лучше хозяина разбирается в жизни и сам знает, надо ли поторапливаться или можно двигаться с откровенной ленцой. Сейчас он не видел никакого повода к спешке и продолжал идти своей размеренной иноходью, изредка схватывая с ветки листок-другой. Даниэль не стал упорствовать и подгонять Сат Аша. Без особой нужды перечить Серому Ветру – себе дороже, норовистый старик затаит обиду и потом выместит ее, когда не ждешь. Скажем, наступит на корзину, которую Даниэль только что сплел, или подденет рогом постиранную и вывешенную сушиться куртку, да и закинет куда повыше – на сук или на крышу хижины; а то и самого хозяина выбросит из седла.

Лорсы необыкновенно сообразительны, однако своенравны и капризны, точно избалованные красотки. Наверное, размышлял Даниэль, древние лошади тоже имели обо всем свое мнение – иначе люди смотрели бы на них как на рабов и не любили бы, как любят друзей. Молодой пастух немало знал о древних лосях, от которых вели свою родословную нынешние лорсы, но вымершие после ядерной Смерти лошади оставались тайной. Даже преподобный отец Альбер, который знал больше, чем все население Атабаска-На-Закате вместе взятое, мало что мог рассказать.

Тропа к загону шла правым берегом реки Атабаск. Полноводная река сохранила свое название со времен до-Смерти, утратив лишь последнюю букву – Атабаска. Блестящая гладь воды то и дело просверкивала сквозь подлесок, и с реки долетало дыхание свежести.

Широкие копыта Сат Аша мягко ступали по усыпанной хвоей и прошлогодними листьями земле, и Даниэль словно плыл среди уносившихся ввысь красноватых сосновых стволов, к которым ластились перистые листья пальм. За прошедшие после Смерти сотни лет животный и растительный мир сильно изменился, а пальмой в Канде стали называть вымахавший выше человеческого роста папоротник.

Над головой суетились и верещали белки, стоял птичий гомон, и гудели тучи гнуса. Молодой пастух довольно улыбнулся. Вместе с олениной тетушка Молли дала баночку новой чудесной мази: ее резкий запах превосходно отгонял надоедную мошку. Сат Аш с фырканьем шарахнулся и опустил голову с разлапистыми рогами, когда хозяин подошел к нему, намазавшись для пробы этой вонючкой. Даниэль долго уговаривал подозрительного лорса, что он – его прежний хозяин, самый что ни на есть настоящий и безобидный. В конце концов Сат Аш уступил и позволил ему сесть в седло. К запаху мази Даниэль уже привык и перестал замечать, зато волшебный аромат копченой оленины дразнил его все сильней.

Этой весной лорсиному пастуху исполнилось двадцать шесть. Невысокий, худощавый, он был гибок и проворен, как лесной кот. У большинства метсов кожа имела цвет красной меди; у него же была значительно светлее – там, где ее закрывала одежда; обветренное лицо и руки были коричневыми, как старая сосновая кора. Волосы у него были черные и прямые, как у всех; небольшой нос имел горбинку – но это, конечно, не был орлиный нос коренного метса, придававший лицам других обитателей Атабаска-На-Закате хищное выражение. Кроме того, у Даниэля не росли усы и борода, словно он был иннейцем. Однажды, еще до встречи с Элисией, он смущенно признался отцу Альберу, как его огорчает юношеское гладкое лицо. Мудрый священник ответил:

– Тебе есть, что скрывать, сын мой? Неужто ты и впрямь хотел бы прятать лицо за бесполезной шерстью?

Скрывать Даниэлю было нечего, а Элисия любила его и безусым. Элисия, Элли… Уже больше года минуло с того дня, когда отец Альбер привел Даниэля на место, где она погибла…

Внезапно Сат Аш вытянул шею и принюхался. Запрядал ушами. Остановился. Фыркнул, сделал шаг и снова стал. Даниэль явственно ощутил тревогу лорса – она пришла неприятным, зудящим, гонящим куда-то чувством. Он выпрямился в седле, вслушиваясь в привычные звуки Тайга. Не услышал ничего особенного – однако Сат Аш под ним напрягся, длинная черная шерсть на шее зверя вздыбилась. Даниэль крепче сжал поводья.

– Что такое? – спросил он тихонько, словно Серый Ветер мог ответить на человечьем языке.

Громадный зверь вдруг с ревом вскинулся на дыбы. Даниэль успел стиснуть коленями его мохнатые бока и потому не вылетел из седла. Раздвоенные копыта ударили темный, дрожащий от гнуса воздух; лорс опустился на все четыре ноги и стремглав ринулся вперед по тропе.

Молодой пастух пригнулся к могучей шее скакуна. Тайг полон опасностей, из-за любого ствола на человека может выскочить смерть – зверь, лемут, вооруженный разбойник. Даниэль окинул мысленным взором свое оружие: большой лук за спиной, два десятка отменных стрел в колчане, справа на ремне висит длинный нож с костяной рукоятью, слева – меч. Меч достался Даниэлю от бабки, которая лет пятьдесят назад пришла на берег Атабаска с отрядом Стражей Границы. Клинок был невелик, но прочен и очень остер; ковали его не здесь, не в западной части Канды, и рукоять оплетала тонкая вязь из непонятных символов. В бою Даниэль полагался не столько на собственную силу, сколько на проворство и увертливость, и бабкин меч еще ни разу его не подвел. Вдобавок у него был Сат Аш. Разлапистые рога, которые лорс уже шесть лет как не сбрасывал на зиму, – это двенадцать грозных копий, и еще страшней его громадные копыта, которые с легкостью крошат черепа и кости. Кого бы ни учуял старый лорс, врагу придется несладко.

Сат Аш яростно храпел, его тяжкий топот отдавался у хозяина в висках. После смерти Элисии Даниэля уже ничто не пугало, кроме бед, грозящих в Тайге лорсятам. Уезжая в Атабаск-На-Закате, он оставлял сеголеток под защитой сильных самцов и неукротимых в драке самок – но кто знает, кого принесла нелегкая к загону, кто из приспешников Нечистого сейчас подбирается к стаду.

Сат Аш несся по тропе. Отец Небесный, сколько еще скакать! Даниэль похолодел, представив, как некто расправляется с лорсами. Белоногие лорсихи мечутся в загоне, толкают мордами телят, пытаются прикрыть их телом; самцы, силясь добраться до врага, бьют копытами по бревнам изгороди – стоит грохот и треск, брызжут щепы. А поверх изгороди летит брошенное издалека копье, втыкается в мохнатую шею. Зверь шатается и хрипит, темная шкура пропитывается красным, подламываются ноги…

Даниэль стиснул зубы. Быстрей же, быстрей, опоздаем! Внезапно Сат Аш огромным прыжком свернул с тропы и ринулся вглубь леса. С обонянием и слухом лорса человеку не тягаться; чуткий зверь услышит дыхание затаившегося врага за полмили. Похоже, враг откатился от загона и удирает – а Сат Аш бросился наперерез. Даниэль натянул поводья. Если какая-то нечисть улепетывает, только сумасшедший в одиночку кинется за нею вдогон.

Лорс мотнул головой и продолжал мчаться.

– Стой! – выкрикнул пастух. – Сат Аш, стоять!

Серый Ветер как будто не слышал. Даниэль сосредоточился, пытаясь мысленно передать свой приказ зверю. Куда там! Казалось, Сат Аш еще прибавил ходу. Хозяин боролся с ним, желая успокоить его ярость, внушить, что надо поворачивать к загону. Даниэль не обладал способностью к мощному ментальному контакту, как отец Альбер или любой другой священник; в лучшем случае, он мог сообщить настроение либо мысленный образ. А старый лорс точно обезумел – с тем же успехом Даниэль мог бы укрощать бурю.

Он бросил попытки образумить Сат Аша. Щурясь от бьющего в лицо ветра, Даниэль вглядывался в несущиеся навстречу стволы и ветки. В глаза ударил солнечный свет – они оказались на обширной прогалине. Сат Аш взревел: на дальнем ее краю мелькали серые шкуры. Огромные обезьяноподобные существа – Волосатые Ревуны. Целая стая! Даниэль выхватил меч, а левой рукой отчаянно рванул поводья. Мощный эмоциональный всплеск проник в сознание лорса, Сат Аш сделал громадный прыжок и стал как вкопанный.

Во внезапной тишине Даниэль расслышал отдаленный рев своих лорсов. Живы. Слава Небесному Отцу. Судя по всему, лемуты побывали у загона, но были вынуждены убраться.

Похожие на косматых обезьян Ревуны скрылись за стволами сосен. Даниэль подумал, что их было с полдесятка, а вовсе не стая – у страха глаза велики. Что их сюда привело? Уж года четыре, считай, в этих краях Ревунов не встречали. Ну что ж, ушли без драки – вот и славно. Пастух вложил меч в ножны и потрепал Сат Аша по улегшейся черной гриве.

– Давай к дому.

Лорс в ответ вдруг захрапел, его грива опять приподнялась. Что такое? Новая опасность? Даниэль бросил быстрый взгляд по сторонам, рука легла на рукоять меча.

Так и есть. Шагах в пятидесяти от них на прогалину выбрался еще один Ревун. Его длинные руки бессильно болтались, шагал он неуверенно, пошатывался и спотыкался. Пастух выжидал, всматриваясь. Сат Аш всхрапывал, его шкура подергивалась. Он стоял на месте, но всем своим видом давал понять, что в любую секунду готов ринуться в схватку. Даниэлю стоило только подумать, и Серый Ветер бросился бы к мерзкой твари и затоптал ее.

Ревун брел через прогалину, не замечая ни лорса, ни человека. Держа меч наготове, Даниэль тронул поводья. Сат Аш тихим шагом двинулся к лемуту. Помня свою вину, хитрый старик сейчас был послушнее самой кроткой лорсихи. Пастух обеспокоенно вглядывался в обезьяноподобное чудище. Все его чувства, все инстинкты кричали: убей! Однако в волосатой гадине было нечто неясное и тревожащее. Вроде бы лемут не ранен – и все же он едва ковыляет. Отчего бы это? Он болен? На приспешников Нечистого напал мор? Даниэль в жизни не слыхал ни о чем подобном – лемуты были здоровей здорового и, насколько он знал, гибли только от ран, нанесенных в бою, либо умирали в глубокой старости.

Он объехал Ревуна кругом. Сат Аш прижимал уши, храпел и злобно скалился. Его обижало, что хозяин вошкается с мерзопакостным существом, а не зарубит его одним ударом. Глаза у лемута были мутные, невидящие. Даниэль отчетливо воспринимал чувства своих лорсов и прочих зверей, не говоря уже о людях, – однако сейчас он не улавливал той ненависти и злобы, которыми истекают любые лемуты.

Ревун спит, осознал он вдруг. Спит на ходу. Что это – сонная болезнь? Где он мог ее подцепить? Да не заразна ли она для лорсят?! Ведь твари побывали у загона… От пронзившего хозяина страха Сат Аш присел на задние ноги и сделал длинный скачок в сторону. Даниэль сунул меч в ножны и сорвал с плеча лук. Пристрелить эту пакость и закопать поглубже вместе со всей заразой!

Запела отпущенная тетива, стрела впилась Ревуну в горло. Лемут с хрипом повалился наземь, в широкие листья земляники. И точно в ответ, из леса, с той стороны, куда скрылись остальные Ревуны, долетел слабый крик. Он нисколько не походил на вибрирующий вой Волосатых; он вообще не был похож ни на что, когда-либо слышанное на берегах Атабаска. В лесу непрерывно шла охота одних на других: предсмертные крики птиц, белок, зайцев и оленей были хорошо знакомы пастуху, не один год прожившему возле лорсиного загона. Но этот мяукающий вскрик, этот жалобный плач – кто мог его издать? Даниэля передернуло. После того, как погибла Элисия, у него щемило сердце при виде раненого или убитого зверья, и от криков подранков сжималось горло.

Он направил Сат Аша к дому. Убитого лемута он зароет позже, а сейчас надо торопиться к лорсам.

Его подопечные бушевали в загоне. Огромные звери никак не могли успокоиться после нашествия лемутов, их рев сотрясал окрестный лес. Сат Аш вновь рванулся со всех ног, чуя неладное; у Даниэля заныло в груди. Затем он расслышал голос Сильвера. Пес взлаивал и подвывал – то горестно, то злобно, словно рассказывал лесу о постигшей его беде.

Серый Ветер примчался к загону и остановился, храпя и вздрагивая. Загон был сооружен очень просто: часть леса была отгорожена двумя рядами бревен, которые Даниэль прибил к стволам так, чтобы лорсята не подлезли под нижние, а взрослые лорсы не перепрыгнули через верх. Затем полученное пространство он разгородил еще раз, и по обе стороны перегородки обитали две лорсиные семьи: два молодых самца, которые гордо держались поодаль друг от друга и никогда не подходили к внутренней границе, и шесть лорсих с телятами. Лорсихи были не прочь пообщаться с соседками и часто собирались у перегородки в одно маленькое стадо, которое мирно паслось и хрупало ветками, а лорсята в это время резвились, как всякие малыши. Самцы же были всегда настороже, вслушиваясь в звуки Тайга и принюхиваясь к его запахам. Уезжая в Атабаск-На-Закате, Даниэль обычно отправлял в загон и Сильвера: верный пес оказывался под защитой лорсиных рогов и копыт, и ни один волк не рискнул бы сунуться за изгородь, чтобы задрать собаку.

Даниэль скатился с седла и опрометью кинулся ко входу в загон; выдернул из пазов и отбросил верхнюю слегу. Перепрыгнул через нижнюю, крикнул:

– Сат Аш! – и помчался через изрядно потоптанный и погрызенный лорсами подлесок туда, где тревожно и яростно ревело стадо.

Сат Аш махнул следом, обогнал хозяина и скрылся за стволами. Даниэль бежал со всех ног. Где же звери? Наконец он увидел: впереди ходуном ходили ветки, мелькнул серый круп лорса, затем показалась белоногая лорсиха. Она дернула головой, заметив хозяина, – и вдруг гигантским прыжком скрылась в зарослях. Из подлеска вынырнул разъяренный Одживей – Ноги Как Дуб – глава семьи, молодой воинственный самец. Его отрастающие после зимы рога были еще совсем мягкие и не представляли опасности; однако пастух всей кожей почувствовал, как еще миг – и на него обрушатся тяжелые копыта. Даниэль прянул назад, скользнул за ближайшую осину. «Одживей, – позвал он мысленно, вкладывая в зов всю свою привязанность к лорсам, все спокойствие и уверенность в своих подопечных. – Оджи, Оджи, умница мой».

Храпящий лорс остановился, опустил голову. От его тяжкого дыхания колыхались листья пальмы у ног прильнувшего к стволу Даниэля. «Не узнал? – ласково продолжал пастух. – Не узнал хозяина?» Лорсы, конечно, не понимали его мыслей, однако хорошо воспринимали настроение, и за неполный десяток лет, что он работал со зверями, Даниэль наловчился с ними обходиться.

Одживей вытянул шею и подозрительно принюхался. Даниэль остро посетовал в душе, что от него несет резкой и, главное, непривычной противомоскитной вонючкой. Это же оскорбление для чувствительного лорсиного носа. «Хороший Оджи, хороший. Успокойся, приятель, я тебя не обижу. Ты же смышленый парень и понимаешь, кто тут стоит». Лорс настороженно изучал его. Тот и не тот, хозяин и не хозяин. Даниэль стоял тихо, весь уйдя в мысленный контакт со зверем, уговаривал его, убеждал, улещивал. Наконец Одживей шумно вздохнул, словно хотел сказать: «Ладно уж, поверю тебе», – и отвернулся. Зашагал назад, туда, где по-прежнему волновались лорсихи. Пастух двинулся за ним, сдерживая шаг, чтобы не напугать теперь самок.

И вот он увидел. На земле, на смятых листьях пальмы, распластался серовато-коричневый лорсенок. Он лежал на брюшке, тонкие белые ноги были растопырены и вытянуты вперед, а голову Даниэль никак не мог рассмотреть, как будто ее вдруг не стало. Где же голова? Оторвана? Вокруг топтались лорсихи. Одна – у нее всегда были такие печальные глаза, что Даниэль звал ее Ага Шау, то есть Мать Скорби – все подталкивала теленка носом, пыталась приподнять. Две другие тревожно взревывали, лорсята жались у них под брюхом. Одживей молчал, поводил головой, а Сат Аш храпел и в ярости взбивал копытами землю. Чуть в стороне сидел Сильвер, Серебряный Пес – крупней матерого волка, серебристо-серый, точно седой – и по-собачьи горевал, одновременно жалуясь на жизнь и угрожая подлому врагу.

– Ага Шау, – окликнул Даниэль.

Лорсихи с телятами всхрапнули и шарахнулись прочь, а Мать Скорби крутанулась на месте и приподняла ногу с грозным раздвоенным копытом.

«Ага Шау. Хорошая. Бедная ты моя…»

Из-за плеча Даниэля выдвинулась морда Сат Аша. Старый лорс фыркнул, и чуткая к мысленному контакту Мать Скорби опомнилась, признала хозяина. Отвернулась и снова ткнулась мордой в своего мертвого теленка.

Пастух подошел ближе. Вот оно что – головка малыша попала в развилку ствола, и он задохнулся.

– Ау Тах, – вымолвил Даниэль, опускаясь на колени. Ау Тахом – Танцующим Под Луной – прозвал он теленка, увидев однажды, как тот кружится на поляне в лунном свете.

А это что? На шее у лорсенка была затянута петля, и длинный конец кожаного ремня лежал на земле. Тонкое, прочное, отлично скользящее лассо. Ау Таха поймали и думали увести из загона; оттого и растопырены голенастые ноги, что он изо всех силенок упирался, когда его тащили. А потом угодил между стволов. Лемуты, будь они прокляты… Даниэль бережно выпростал голову лорсенка, распустил затянутую петлю и снял ремень. Медленно, механическим движением свернул его и повесил на сук. Погладил серовато-коричневый мех малыша.

– Ау Тах… Бедолага.

В шею ему ткнулся собачий нос. Пастух оттолкнул пса; Сильвер взвизгнул. Даниэль оглянулся и увидел, что Серебряный поджимает переднюю лапу. Похоже, сломана. Острые уши стояли торчком, желтоватые прозрачные глаза смотрели на хозяина преданно и виновато, пушистый хвост был опущен. Сильвер неловко переступил на трех лапах и лизнул Даниэля в подбородок.

– Отвяжись. Не уберег – и не подлизывайся…

Он умолк, перевел дыхание. В Тайге смерть крадется по всем тропам и может подстеречь любого – человека, собаку, взрослого лорса. Без толку корить пса за то, что сам он жив, а лорсенок – нет. И все же Танцующего Под Луной было жаль до слез.

Даниэль тяжело поднялся, прошелся по загону. Из-за перегородки доносился храп и фырканье второй лорсиной семьи.

Сат Аш следовал по пятам за хозяином, за лорсом ковылял Сильвер. А вот и враг. Сат Аш всхрапнул и прыгнул вперед, встал над лемутом, который лежал с размозженной головой. Понятно: его прикончили лорсы. Чуть в стороне Даниэль заметил вторую тварь – у этого было прокушено горло, кровь забрызгала землю и листья кругом, пропитала шкуру на груди. Молодчина, Сильвер.

Больше Даниэль никого не нашел, вернулся к теленку и унес его из загона. Хоть и малыш, весил Ау Тах изрядно. Пастух наложил шину из щепок на сломанную лапу Сильвера, закрыл пса в хижине, чтобы не путался под ногами, и возвратился к лемутам.

От них исходила мерзкая вонь, и над обоими жужжали мухи. Даниэль стянул одному ноги тем самым лассо, которым поймали лорсенка, и выволок Ревуна из загона, затем тем же способом вытащил второго. Потом он связал лемутов вместе, свободный конец лассо прикрепил к седлу Сат Аша и направил старого лорса к прогалине, где остался застреленный Ревун, больной сонной болезнью. Лопату Даниэль нес на плече и в любую минуту был готов скинуть ее и схватиться за меч. Однако Серый Ветер шагал вперед уверенно и без опаски; очевидно, волосатые твари были уже далеко.

Что заставило лемутов лезть в загон, рискуя шкурой, и похищать лорсенка? Не мясо же, в самом деле. Ревуны живут на растительной пище, как и их далекие предки-обезьяны, и в Тайге им не составит труда добыть себе обед – разные коренья или, на худой конец, листья клена. А тут сунулись под копыта лорсов – помешались они, что ли? Да еще тот, который с сонной болезнью. Один заболел, а другие спятили? Даниэль ломал голову, силясь найти разумное объяснение произошедшему, и не находил.

Уже сгущались сумерки, когда он зарыл на прогалине троих лемутов и верхом на Сат Аше возвратился к хижине.

Под пологом леса было темно и неуютно; однако сложенное из еловых бревен пастушье жилище стояло на обширной площадке над рекой, и возле хижины еще теплилась память о дне. Солнце уже опустилось за Атабаск, но над землей плыл розоватый свет, отраженный от большого облака на небе. Кроны и стволы деревьев приобрели неестественный оттенок, мир как будто слегка искривился, придвинулся – но от этого не стал чужим или страшным.

Даниэль глубоко вдохнул свежий речной воздух. Он любил это место – открывающийся взору простор Атабаска, широкий спуск к реке, стену леса, который с трех сторон окружал площадку. Любил мирное похрустывание и шорохи, доносящиеся из выгороженного слева от хижины лорсиного загона… Однако в этот вечер из загона неслось призывное мычание Ага Шау. Бедная лорсиха все звала своего теленка, все ждала: а вдруг он вернется? Прежде Даниэлю казалось, будто его жилище – самое покойное место на всем Атабаске; но вот сюда заявились лемуты, напомнили о каверзах окружающего мира.

Надо было похоронить Танцующего Под Луной. Его не подвесишь к потолку, как копченый окорок, и один Нечистый знает, какие твари соберутся ночью на нем пировать. Даниэль сунул в рот кусок оленины – той самой, которую вез для роскошного ужина, – выпустил из хижины Сильвера, дал ему нести в зубах незажженный факел, кликнул Сат Аша и понес лорсенка к реке, чтобы закопать на открытом месте.

Тайг жил обычной ночной жизнью. Шорохи, писк, крики ночных птиц, уханье филина. Вдалеке затявкала лисица; над головой раздался мягкий шум и посвист больших крыльев. Даниэль проводил взглядом силуэт снявшейся с дерева и полетевшей вдоль реки крупной птицы. Затем он воткнул факел в землю, зажег его и принялся копать мягкую землю. Правильное выбрал место – почва здесь легкая, без корней; скоро управимся. Сильвер сидел за кругом света, наблюдал за хозяином, держа на весу одетую в шину лапу. Его глаза то и дело отсвечивали зеленым, а седая шкура в белесом сумраке не успевшей загустеть ночи казалась белой. Сат Аш поначалу настороженно прядал ушами, озирался, затем отошел к прибрежному кустарнику и начал обкусывать молодые ветки. Даниэль углубился в работу: коли старый лорс ужинает, можно быть уверенным: врагов поблизости нет.

Совсем стемнело, и лишь красноватые отсветы пламени дрожали на сухой, поросшей мхом и редкими былинками земле. В вырытой яме лежала густая тень, и оттого могила Ау Таха казалась глубокой, как колодец. Даниэль опустил лорсенка в яму и принялся сноровисто засыпать.

Внезапно Сильвер вскочил и, припрыгивая на трех лапах, повернулся к лесу. Старый лорс прекратил жевать. Даниэль отложил лопату и потянул из ножен меч. Клинок вышел бесшумно, но ярко блеснул в свете пламени. Даниэль отступил в темноту, напряженно вглядываясь и вслушиваясь. Ровный гуд москитов, печальные вскрики совы-сплюшки, громкий плеск на реке – какой-то зверь бросился в воду и поплыл…

«Сат Аш, – мысленно позвал пастух. – Сат Аш, поди сюда. Ко мне!»

– Сат Аш, – окликнул он вполголоса, так как старый лорс не шелохнулся. Даниэль с трудом различал черную массу его тела на фоне кустарника.

Глухо заворчал Сильвер.

– Сат Аш, ко мне! – повелительно сказал Даниэль.

Упрямец опять не послушался.

Ясно ощущая близкую опасность, пастух метнулся через площадку, одним махом взлетел в седло. У лорса был напряжен каждый мускул, каждая клеточка его громадного тела впитывала запахи и звуки. Даниэль тронул поводья.

– Пошел!

Серый Ветер двинулся на середину площадки. Кто бы ни подкрадывался из леса, ему придется пересечь открытое пространство, и внезапное нападение из зарослей не удастся.

Рычание Сильвера стало громче. Хромой пес попятился, скаля клыки.

– Сильвер, молчать, – приказал пастух, и пес умолк.

Обострившийся слух уловил шелест листьев в лорсином загоне, хруст тонких веточек под копытами. Где-то с заполошным криком сорвалась с ветки птица. И вдруг – холодок пробежал у Даниэля в груди – издалека донесся еле слышный стон. Щемящий крик-плач, который он уже слышал сегодня. Кто-то попал в беду и звал на помощь. Некто слабый, беззащитный, напуганный до смерти умолял о спасении.

Сильвер зашелся яростным лаем. Казалось, стоявший кругом темный Тайг испуганно вздрогнул и залаял в ответ – над площадкой загуляло эхо. Сат Аш мотнул головой, ударил копытом о землю. Даниэль крепче сжал рукоять меча. Жаль, нет у него пороховых гранат; в поселке – он знал это – имеется приличный запас. Если к утру он останется в живых, непременно вытребует пяток гранат у начальника стражи…

Лорсы в загоне подняли рев. Если бы сюда забрели дикие звери, они бы уже улепетывали во весь дух. Однако Даниэлю, видимо, придется иметь дело с существами разумными, которых галдеж не испугает. Он быстро просчитал возможности. Положим, вернулись давешние Ревуны. Их штук пять – семь, в худшем случае – десяток. В рукопашном бою он зарубит двоих или троих, кого-то затопчет Сат Аш, хотя бы на одном повиснет хромой Сильвер. Тогда остальные, защити нас Господь, пустятся наутек… или не пустятся. Или же у них найдутся луки либо арбалеты, и тогда до рукопашной дело может не дойти… Ну, где они там? Пастух отчетливо ощутил исходящую от лемутов злобу.

Бешеный лай пса внезапно оборвался. Сильвер с визгом опрокинулся на бок. Подстрелили?! Но Даниэль не слышал свиста стрелы. Пес как-то странно мчался к лесу. Пастух не сразу осознал, что именно он видит. Светлые, хорошо различимые в сумраке лапы пса дергались в воздухе, он извивался, лаял и визжал – и ехал на спине через площадку. Словно чары Нечистого лишили его способности держаться на лапах, и то же злое колдовство несло Серебряного в чью-то невидимую пасть.

Сат Аш ринулся вперед, в два прыжка догнал пса. Третий – упреждающий – прыжок. Даниэль соскочил наземь, всем телом рухнул на проносящегося мимо пса. Поймал его заднюю лапу.

Сильвер взвыл от боли, что-то со страшной силой тянуло его дальше. Черная стена леса поднималась в двух десятках шагов – стоит только псу оказаться в зарослях, считай, он погиб. Не выпуская лапу, Даниэль подтянулся вперед. Сат Аш с яростным храпом топтал что-то, лежащее на земле между Сильвером и лесом.

Пес выл и дергался. Его лапы – здоровая передняя и одна задняя – были вытянуты и как будто указывали на деревья. Какие тут, к Нечистому, чары… Привстав на коленях, Даниэль рубанул мечом возле лап – раз, другой. Клинок засел в земле, а Сильвер попытался вскочить. Сведенные вместе лапы не удержали, он снова опрокинулся наземь. Из зарослей донесся вой разъяренных Ревунов – две или три глотки, отметил пастух.

Повернувшись мордой к лесу, Сат Аш тоже издал оглушительный рев. Даниэль разрезал клинком ремень, которым были стянуты лапы пса. На этот раз они бросали не лассо – просто ремень с тремя хвостами, к каждому из которых привязано по камню. Такая снасть обвивается вокруг ног зверя и прочно его держит.

– Домой! – велел он Сильверу, и пес неуклюже запрыгал к хижине.

Вой лемутов отдалился, затем смолк. Умолк и Сат Аш, затихли лорсы в загоне. Даниэль прислушался к ошарашенному молчанию леса, похлопал лорса по мохнатому боку.

– Молодец, пар… – Он осекся.

Издалека вновь долетел молящий зов. Даниэль невольно шагнул к непроглядной мгле Тайга. Опомнился. Сердце колотилось, его стук отдавался в висках. Кто там такой? Каким образом это существо связано с лемутами?

Он перевел дыхание. Кстати, о лемутах. Что это за новости – охота на домашний скот? Сперва они пробуют увести лорсенка, затем – собаку. Глядишь, так и на человека покусятся. Какого рожна им надо? Что за выходки Нечистого?

Даниэль неуверенно помолился. Он не слишком-то верил в Небесного Отца, куда больше полагаясь на меч, Сат Аша и свою сообразительность; особенно сильно его вера пошатнулась, когда Господь допустил гибель Элисии. Однако сейчас очень хотелось, чтобы кто-нибудь его поддержал и надоумил, что делать.

Что делать? Перво-наперво сообщить о происходящем в Атабаск-На-Закате, подсказывал здравый смысл. А кровоточащая, так и не залечившая рану душа говорила: завтра мы отправимся в Тайг искать того, кто молит о помощи.

Глава 2

Тот ноябрьский день, полтора года назад, был печальным и радостным одновременно. Печальным – потому что приходилось расставаться с подросшими лорсятами; радостным – оттого, что Даниэль сдавал начальнику стражи будущих боевых лорсов. Их было четыре – четверо неугомонных озорников, которые сегодня или, в крайнем случае, завтра обретут хозяев. Именно сейчас, когда лорсятам только-только исполнилось по шесть с половиной месяцев, они в течение нескольких коротких дней могут с легкостью перейти от своего пастуха к чужим людям, и каждый будет предан новому хозяину, станет его воспитанником и другом.

Запоздаешь с передачей телят – рискуешь, что у них испортится характер, они станут слишком норовисты и капризны, и вышколить их для кавалерии или борозды будет куда как непросто. Другие пастухи, случалось, передавали телят в новые руки и в восемь месяцев, и в год, однако у Даниэля была своя точка зрения, подкрепленная опытом, и на его лорсов никогда не жаловались.

Каждый год по осени он расставался с лорсятами, испытывая разом и гордость, и грусть. Он, пастух, умеющий вступать в мысленный контакт с лорсами, растил и воспитывал малышей, оценивал их способность служить человеку: выйдет ли из лорсенка добрый бегун или боец, годен ли он для пахоты и иных хозяйственных работ – или же в нем чересчур сильна кровь давних предков, которые не так уж много времени бодрствовали и кормились, а по большей части спали.

В тот год из шести родившихся телят Даниэль сберег всего четверых: от укуса змеи погибли две ласковые телочки, его любимицы. Конечно, безопаснее было бы жить в Атабаске-На-Закате и пестовать лорсят под прикрытием толстых стен форта. Однако в людском муравейнике хорошего лорса не вырастишь, поэтому место для загона было выбрано вдали от поселка. Собственно говоря, загон мог бы находиться и поближе, скажем, милях в трех от Атабаска-На-Закате, однако пастух выбирал место, руководствуясь внутренним чутьем, – а оно требовало строить загон там, где его и построили. Именно здесь, чувствовал Даниэль, силы земли, воды и леса связаны между собой самым благоприятным образом; именно здесь лорсята станут развиваться всего лучше, и их умственные способности будут всего выше. Поэтому хижина его стояла в двадцати одной миле вниз по течению реки, и лишь раз в неделю, по субботам, Даниэль наведывался в Атабаск-На-Закате запастись едой и заглянуть к родным.

Вот и в этот торжественный день он явился в поселок совсем ненадолго.

Сат Аш неторопливо вышагивал по главной улице Атабаска – широкой песчаной дороге, вдоль которой тянулись добротные, сложенные из лучших сосновых бревен, дома. Дорога была мокрой после недавнего дождя, но ветер уже разнес тучи, и в лужах, присыпанных поздними осенними листьями, отражалось синее небо.

За Сат Ашем трусила четверка привязанных ремнями лорсят. Со стороны могло показаться, будто они всю жизнь прожили в Атабаске-На-Закате и совершенно привычны и к людям, и к собакам, и к повозкам, в которые были впряжены тягловые лорсы – особая безрогая порода, выведенная всего каких-то лет тридцать назад. Однако сидевший в седле Даниэль был предельно сосредоточен и ни на миг не выпускал лорсят из зоны мысленного контакта – ободрял их, успокаивал, утешал. Ведь бедные малыши впервые остались без матерей и попали в ужасное место, где скопилось стадо огромных пастушьих хижин, где бегает стая чужих Сильверов, где вместо одного привычного пастуха – целая толпа народу, да и пастухи ли это? Словом, Даниэль словно щитом прикрывал своих питомцев, чтобы первая встреча с людьми и с поселком не свела на нет его труды, не загубила в лорсятах будущих отличных бойцов.

Жители Атабаска-На-Закате все это знали. Никто не заговаривал с пастухом, любопытных собак гнали прочь, повозки прижимались к обочине, уступая дорогу.

Так они добрались до главной – и единственной – площади поселка. На площадь выходили ворота старого форта, построенного пятьдесят лет назад, когда в эти места пришел отряд Стражей Границы; его темная от времени, но все еще крепкая бревенчатая стена ограничивала площадь с одной стороны, глядела на мир узкими бойницами. Сколько Даниэль себя помнил, ворота форта всегда стояли распахнутые настежь.

Справа от ворот находилась церковь – с жестяной крышей, строгая, аккуратная, выстроенная с любовью к Господу и к месту, на котором поселились осваивающие Тайг люди. Рядом стоял окруженный палисадником дом преподобного отца Альбера; в палисаднике чуть не круглый год буйствовали разнообразные цветы. В поселке беззлобно поговаривали, что жена священника уделяет цветам больше внимания, чем собственным детям.

Затем, на приличном от церкви расстоянии и уже напротив стены форта, располагалась большая лавка, принадлежащая Шарлю Лерою. Лерой был сыном первого начальника форта и немало этим гордился. По соседству с его лавкой находилась лавчонка поменьше и с виду скромней. Ее держал Микки Старр, и к нему хаживали в основном молодые женщины, девушки и надумавшие женихаться парни: Микки торговал украшениями и безделушками, которые ему привозили с разных концов света. Микки с успехом мог бы продавать свой товар в большом городе, а не в Атабаске-На-Закате, где едва насчитаешь три сотни домов, – однако лавочник называл себя патриотом и не собирался никуда переезжать.

Замыкали площадь две соперничающие друг с другом таверны: «Золотой лорс» и «Жемчужина Атабаска». На вывеске «Жемчужины» красовалась открытая раковина; дородный моллюск с наслаждением тянул из кружки пенящееся пиво, а нарисованная серебряной краской жемчужина сияла на краю ракушки и грозила выкатиться и удрать. Вывеска «Золотого лорса» отличалась сдержанным изяществом: вырезанная из дерева лорсиная голова приветливо глядела на посетителей, а широкие рога блестели позолотой.

Подавали в тавернах кленовую брагу, пиво, оленину и разнообразнейшие блюда из овощей. Овощи в Атабаске-На-Закате росли знатные и славились на десятки миль вокруг, а стряпухи в обоих заведениях были хоть куда. Соперничество двух таверн изредка выливалось в драку хлебнувших лишку завсегдатаев и вносило некоторое разнообразие в мирную жизнь поселка.

В лавку Лероя сегодня пришел обоз с мукой – три повозки. На одной из них сидела женщина в алом плаще с накинутым на голову капюшоном. Плащ намок и потемнел – недавний дождь застал обоз в дороге. Возницы уже согревались бражкой в таверне, а двое сыновей Лероя споро таскали плотно набитые, чуть пылящие белым мешки. Работа остановилась, когда на площади показался Сат Аш с Даниэлем на спине и четверкой лорсят позади. Нелегкий труд лорсиного пастуха в чести, и плоды его интересны всем. Окинув взглядом телят, молодые Лерои одобрительно покивали, но, как и положено, не издали ни звука.

Даниэль заметил и сыновей лавочника, и повозки, и женщину в алом плаще, однако не повернул головы. Перво-наперво нужно завести лорсят в форт, а потом уже он перекинется словом и с Лероями, и с приезжей – если, конечно, она пожелает с ним разговаривать; уж больно дорогой на ней плащ, и надменна застывшая поза.

Сат Аш внезапно всхрапнул и сбился с шага. Остановился, тревожно вытянув шею. Даниэль сделал усилие, сохраняя невидимый щит над лорсятами, и обшарил глазами площадь. Повозки с мукой, братья Лерои, женщина в алом, две местные кумушки, ребенок верхом на собаке, как на лорсе, еще одна псина трусит по дороге между домом преподобного Альбера и лавкой… Черный, как ночь, пес миновал палисадник у дома священника и выбежал на площадь. Пасть его была приоткрыта, с клыков бежала слюна. Захрапел и рванулся впряженный в повозку лорс, повозка едва не опрокинулась.

Даниэль выхватил из-за плеча лук, накинул тетиву, выдернул стрелу из колчана. Дзинькнула спущенная тетива – стрела вошла в черный косматый бок. Пес взвыл, сделал несколько судорожных прыжков и повалился наземь. В пасти белела пена. Бешеный!

Коротко рявкнул Сат Аш, взвились на дыбки и заголосили внезапно лишенные щита лорсята. Их ремни перепутались, началась свалка. Даниэль соскочил с седла, бросился к ним. «Джор, Рас Окан, Оар Та! Вейран, малыш, спокойно… Тихо, ребята, тихо. Все хорошо. Мы уходим. Тихо себя ведем, вот так… Все хорошо, я с вами». Он поглаживал перепуганных лорсят по взъерошенным спинам, распутывал ремни, ставил малышей на ноги. «Вейран, стой. Вот умница. Оар Та, не дрыгайся. Хороший парень, молодец…»

Площадь затаила дыхание. Замерли молодые Лерои, стояли с разинутыми ртами обычно горластые кумушки, и даже ребенок, который минуту назад гарцевал на собаке, не завопил, а с полным пониманием дела соскочил наземь и зажал своему «скакуну» пасть.

Женщина в алом сидела на мешках с мукой, как неживая.

Даниэль хлопнул Сат Аша по крупу, вполголоса велел:

– Пошел.

Умный лорс послушно двинулся к распахнутым воротам форта, за ним побежали успокоенные лорсята. Даниэль широко шагал, придерживая ладони на спинах Белогрудого и Громового Копыта – Джора и Рас Окана. «Сейчас, ребята, я вас уведу, все будет хорошо, никто вас не обидит…»

Старый форт был обитаем – скорей по традиции, чем по необходимости. Внутри его стен находилось несколько оставшихся от первого отряда Стражей Границы бараков, между которыми не по-осеннему ярко зеленела трава, и стояла крошечная церквушка, заботливо подновленная и подкрашенная дорогой белой краской. В одном из бараков, перестроенном и утепленном, жил начальник поселковой стражи, киллмен Жильбер Карро, со своей семьей. Остальные стражи селились в домах, выстроенных возле форта, с противоположной от площади стороны.

Даниэль направил лорса не к жилому бараку, а к самому дальнему от ворот. Нижняя половина окон в этом строении была наглухо заколочена досками, зато верхняя сияла чисто промытыми стеклами. В форте ждали лорсят и готовились к их появлению. Даниэль бросил взгляд на кучу свежих, еще влажных водорослей, накошенных на отмелях Атабаска и сложенных у стены. Это правильно – водоросли лорсы любят, и лакомство послужит для телят утешением в разлуке с матерями и пастухом. Они тоже приметили угощение и все как один пустились обгонять Сат Аша, опять перепутав ремни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.