# Экспертиза любви

Ирина Степановская

У людей, наверное, разная потребность в любви. Зависит ли эта потребность от профессии – неизвестно, но от характера точно зависит. Лена Крылова, бывшая аспирантка, до недавнего времени потребности в любви как-то не испытывала. То ли на молодых людей не везло, то ли склад ума был слишком самостоятельный. А вот пришла Лена работать на кафедру судебной медицины – и тут… Говорят же, любовь зла. И, наверное, она бывает еще злее, когда каждый день приходится погружаться в смерть.

> С любовью моим друзьям

> судебно-медицинским экспертам высшей категории:

> Леониду Васильевичу Калинину

> Надежде Дмитриевне Асмоловой

> Татьяне Владимировне Самсоновой

> Вере Самсоновой

> Людмиле Мурашовой

> Судебная медицина (англ. forensic pathology, нем. Rechtsmedizin, фр. médecine légale) – представляет собой специальную медицинскую науку, систему научных знаний о закономерностях возникновения, способах выявления, методах исследования и оценки медицинских фактов, служащих источником доказательств при проведении расследования, предусмотренного законом.

## 1

Темно-бордовое платье с кожаным пояском. Рыжие пушистые волосы стянуты на затылке и выбиваются завитками. Это Лена Крылова сидит на краешке стула перед огромным начальственным столом, заваленным бумагами. Она не может четко различить лицо человека напротив – взгляд заволакивают непрошеные слезы, а мужской голос с противоположной стороны стола доносится как через трубу. Бу-бу-бу! Бу-бу-бу.

– …Вы, наверное, думаете, что судебная медицина – это нечто особенное, этакая смесь организованной дьяволом процедуры в сочетании с бюрократией наших чиновников…

Лена молчит. «Бу-бу-бу» звучит вкрадчивее и назойливее.

– …Ничего подобного, Елена Николаевна. Ничего дьявольского в организации судебно-медицинской службы в России нет, это обычный предмет, которому надо учить студентов. Как хирургии, терапии, физиологии или акушерству… – Начальственный голос гудит, и так же гудит от него в голове у девушки. – Сознайтесь, ведь не хотите идти на судебную медицину, потому что думаете, что там грязно и противно? – Одутловатое лицо придвинулось к ней через стол.

– Нет, не думаю. – Ровные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями комкают носовой платок. – Но и работать в судебной медицине не хочу.

– Ну-у-у! – лицо с разочарованием откинулось назад. – Этак мы с вами зря время теряем. Не могу же я вас битых два часа уговаривать!

– Меня не надо уговаривать, – платочек на мгновение замер. – Я согласна пойти работать на любую другую клиническую кафедру, если мне не нашлось места на моей собственной, но на судебную медицину не пойду.

– Помилуйте, чем плоха специальность? – раздраженно спросил бывшую аспирантку, а теперь свежезащищенного кандидата медицинских наук Лену Крылову проректор по научной работе Павел Владимирович Быстрякин.

Ах если бы он знал, этот замечательно рассуждающий о судебной медицине Павел Владимирович, какой интересный разговор в эти же самые минуты происходит на другом конце города в помещении Бюро судебно-медицинской экспертизы…

Может, тогда он не стал бы так решительно уговаривать бывшую аспирантку Лену Крылову сменить специальность. Но Павлу Владимировичу не было никакого дела до дел Бюро. Его задача была утрясти случайно произошедшую накладку с трудоустройством этой девушки. А разговор в Бюро между тем происходил интересный.

В кабинете заведующего танатологическим[1] отделением Владимира Александровича Хачмамедова – бывшего спортсмена-борца и бывшего бабника – разговаривали сам заведующий и вызванный к нему молодой эксперт этого же отделения Саша Попов. И как потом выяснилось, некоторое отношение к кафедре судебной медицины этот разговор все-таки имел.

Хачмамедов сидел за своим столом крепкий, красный, по Сашиным понятиям, уже старый, и старался не смотреть в сторону своего молодого коллеги. Он разглядывал стол и лежащие на поверхности стола свои кубические кулаки с короткими, толстыми красными пальцами. Не смотреть на Сашу Хачмамедов старался, потому что знал – как только посмотрит, так не выдержит и начнет орать. А сейчас пока он еще не орал. Так, разминался. Поэтому и держал руки в кулаках.

– И с какого хрена ты (твою мать!) послал на… следователя, который специально приехал с утра пораньше для того, чтобы застать тебя после вскрытия? – Хачмамедов говорил негромко, а сам легонько поводил из стороны в сторону борцовской шеей и плечами, будто они у него затекли. – И заметь, следователь этот был не какой-то там сраный оперативник из полиции, а достаточно солидный человек из прокуратуры. И приехал он не поинтересоваться у тебя, какая, к примеру, завтра будет погода, а для того, чтобы узнать причину смерти того парня из ночного клуба «Алмаз», которого нашли мертвым ночью возле этого сраного клуба. И которого ты (мать твою!) вскрывал сегодня утром. – Хачмамедов не выдержал и все-таки посмотрел на Сашу. Взгляд у него был тяжелый, мутный. А ресницы все еще неожиданно густые и длинные, как у девушки.

Саша Попов стоял посредине хачмамедовского кабинета и думал, насколько это противно, когда Хачек (так Хачмамедова звали все в экспертизе) старается быть иронично-остроумным. Ну при чем тут погода? Нормальный, в общем-то, Хачек заведующий, но уж как понесет его…

Сам Саша выглядел во время этого разговора достаточно высокомерно – подбородок задран, руки в карманах. И стоял Саша перед заведующим не спокойно, как полагается подчиненному перед начальником, а перекатываясь – с пяточки на носок, с носка на пяточку. Будто нарочно заведующего злил. Неудивительно, что Хачмамедов старался на него не смотреть. И так уже руки чесались. Но заведующий, естественно, знал, что все эксперты у него в отделении – парни гордые, чувствительные (орлы!) и что им неприятно, когда их все время посылают к такой-то матери. Однако сегодняшний случай действительно был из ряда вон. Следователь этот брызгал слюной у него в кабинете целых полчаса. И Хачмамедов хоть следователю и обещал спокойно выяснить, в чем дело, но сейчас постепенно все-таки терял терпение. Саша даже ухмылялся про себя – подсчитывал, сколько раз за короткую речь его начальник употребит словосочетание «твою мать».

– Че ты лыбишься-то, че ты лыбишься, твою мать, эксперт хренов! – Хачмамедов все-таки не выдержал и заорал, глядя на Сашу не прямо, а вполоборота, уже начавшими наливаться кровью глазами. Саша за пять лет работы Хачека изучил достаточно: поорет, поорет и перестанет. Но сегодняшний случай, и Саша тоже это признавал, был далеко не простой. Поэтому заручиться поддержкой начальства не мешало. Поэтому сегодня Попов Хачеку особенно не дерзил.

– Никакого следователя я никуда не посылал. – Саша в очередной раз пружинисто перекатился с пятки на носок и немного задержался на цыпочках. – Я просто сказал ему, что не готов сейчас озвучить причину смерти этого парня, потому что мне нужны результаты дополнительных экспертиз. А на это уйдет три недели. В крайнем случае десять дней, если пошлю материал cito. Поэтому следователь мог бы спокойно отправляться назад в свою прокуратуру и не трепать мне нервы.

– Ой какие мы нервные! – Хачмамедов легонько прихлопнул кулаком по столу.

Саша вдруг вспомнил, что за щекой у него спрятана мятная жвачка, которую он жевал все утро во время вскрытия. Он захотел ее выплюнуть, но все-таки не стал, подумал, что не надо доводить Хачека до кондрашки.

– А без дополнительных экспертиз, значит, причина смерти тебе не известна? – Хачмамедов попытался вложить в этот вопрос всю иронию, на какую был способен.

– Неизвестна. – Саша уже тоже терял терпение. Неужели нельзя попросту спросить, в чем дело? Нет, надо обязательно показать, кто здесь начальник. Вот уж дурацкая манера у Хачека. Никто и не спорит с его авторитетом. Долго он еще будет сегодня над ним вые…? И так уже с утра достал этот труп из клуба. Да и следователь тоже достал.

– А ничего, что на трупе этого парня ни много ни мало, а двадцать три раны? Нанесенных, как ты сам определил, острыми предметами. – Хачмамедов развернулся к Саше полностью, и тот увидел, что лицо начальника прямо-таки перекосилось от злости. И Саша внезапно тоже разозлился. Разозлился так, что у него лицо побелело, и он заорал начальнику в ответ:

– Вот я их сегодня все утро и считал! Целых четыре часа! Поэтому, между прочим, вы и знаете, что их – двадцать три. А не двадцать четыре или двадцать восемь. – Саша теперь смотрел на Хачека прямо-таки с ненавистью.

– И ни одного повреждения из двадцати трех (твою мать!), которое могло бы явиться причиной смерти, ты не нашел? И поэтому тебе нужны дополнительные экспертизы? – Дальше со стороны Хачмамедова последовала такая непечатная тирада, что Саша, вынужденно слушая начальника, даже удивился. А удивившись, вдруг успокоился, без приглашения подвинул к себе стул и сел сбоку от хачмамедовского стола.

– Послушайте, Владимир Александрович, я ведь не дурак…


Но в институтском своем кабинете проректор Павел Владимирович о делах, творящихся в экспертизе, знать не знал. И поэтому упорно продолжал расписывать преимущества судебной медицины.

– Мне этот предмет знаком весьма поверхностно. – Лена старалась говорить аргументированно, сосредоточенно и веско, но выходило почему-то жалобно. Она сама это чувствовала, но изменить тон не могла – уж больно велико было ее разочарование. Готовилась к одному, а получилось… – Три года назад вы посылали меня учиться в очную аспирантуру по специальности «Глазные болезни». – Никогда, ни на одном экзамене в жизни Лена так не волновалась, как теперь. – А сейчас, когда я вернулась после аспирантуры, оказывается, что меня никто нигде не ждет. Но ведь одним из условий моего обучения было возвращение именно на кафедру офтальмологии…

– Елена Николаевна, еще раз вам повторяю. Вы должны были вернуться на кафедру не по конкурсу, а по замещению должности. Вместо ушедшей в декретный отпуск ассистентки Петровой. Ну кто же знал, что Петрова в декретный отпуск не уйдет?

– А почему она не ушла?

– Ну что за глупый вопрос… – Павел Владимирович почувствовал раздражение. – Откуда я знаю? Может, бабушку из деревни выписала с ребенком сидеть. Может, место свое боится потерять. Ну поймите, не могу же я вас посадить ей на голову? И уволить ее не могу. Петрова – кормящая мать. – Проректор сделал паузу и нетерпеливо забарабанил обеими руками по блестящей поверхности стола.

Лена зажмурила веки и отчетливо представила: три года аспирантуры коту под хвост, диссертация ее никому не нужна, в институт ее не возьмут, она пойдет работать в поликлинику. Очередь на прием тянется от регистратуры в два этажа, больные ругаются, денег нет.

Две слезинки капнули на платочек.

– Елена Николаевна! – крикнул проректор. – Что это такое? – Он рассерженно стукнул ладонью по столу. – Хватит реветь, как проштрафившаяся студентка! Вы сами теперь преподаватель. Выбирайте из трех – и немедленно. Не задерживайте меня! Вакансии есть на кафедрах: нормальной анатомии, микробиологии и судебной медицины.

Слезы потекли быстрее.

– Или пишите заявление, что будете трудоустраиваться сами вне нашего института. – Пухлая рука с редкими волосками протянула ей через стол чистый лист бумаги. Манжета рубашки была скреплена золотой запонкой.

– А вы… вы… все-таки, Павел Владимирович, что мне посоветуете? Может, лучше на микробиологию? – Девушка легонько шмыгнула носом и вытерла с обеих щек слезы ладошками.

Проректор к бумаге добавил шариковую ручку.

– Лена! Послушайте меня. Я вам честно скажу, – в его голосе прорезались наконец-то живые нотки. – На судебке интереснее, чем на микре, вы мне поверьте!..


Володя Хачмамедов, по всей вероятности, тоже когда-то считал, что на «судебке» интереснее, чем где-либо еще. Но в данный момент это сакраментальное «интересно – не интересно» его волновало мало.

– Значит, получается, – обеими руками он оперся о стол и уже весь багровый подался к Саше, – что все эти двадцать три повреждения царапинами, что ли, были?

– Нет, не царапинами. Но ни одной раны, проникающей хоть в какую-нибудь полость – брюшную, грудную, сердечную, черепную коробку или повредившей хоть сколько-нибудь крупный сосуд, я не нашел. Нет нигде ранений жизненно важных органов. Ну нет, и все. Не могу же я их выдумать? Вот такой вот случай. – Саша откинулся на спинку стула и задрал одну ногу на другую. И удивительно, что вот этот Сашин тон вдруг отрезвляюще подействовал и на начальника. Хачмамедов отвернулся, опять повел шеей и посмотрел в окно, размышляя. Потом перевел взгляд на Сашу. Он уже не злился, он думал. И это замечательным образом преобразило его – он перестал походить на грубого, безобразного кривляку, а превратился в усталого человека лет пятидесяти. В прошлом спортсмена и бабника в одном лице.

– Не может быть, – сказал Хачмамедов. – Двадцать три раны – и ни одного кровотечения?

– Не верите – сами протокол посмотрите. Думаете, я зря четыре часа, согнувшись, корпел? И этому кретину из прокуратуры я то же самое сказал: диагноз могу выставить пока только предварительный. И свидетельство родственникам выпишу без причины смерти. Пока не получу данные дополнительных экспертиз.

– А какой предварительный диагноз-то собираешься написать? – Хачмамедов поморщился и снова сильно крутанул головой. И Саша вдруг услышал, как хрустнули у него позвонки где-то в шее. И Саша подумал, что у Хачека, наверное, сильнейший остеохондроз. И боли. Поэтому он и крутит все время плечами. Саша помолчал, дожевывая жвачку. Орать больше не хотелось.

– Ничего пока не остается, как написать «О.К.Н. И.Б.С.», – тихо сказал он. – Как бы кто к этому диагнозу ни отнесся.

– Ты что, охренел? – Но и Хачек уже говорил не так, как раньше. Не орал, а как бы раздумывал вместе с Сашей. – У парня двадцать три раны, а ты напишешь «Острая коронарная недостаточность на фоне ишемической болезни сердца»? Родственники подадут на нас в суд за издевательство и глумление над трупом. Обратятся в Международный трибунал.

– Но если я не знаю, отчего хоронить этого парня? – Саша наконец вытащил руки из карманов и подался поближе к Хачмамедову. – Вы не волнуйтесь пока насчет трибунала. Я уже отослал материал по лабораториям. Дня через два придут первые результаты. Может, у этого парня в крови алкоголя больше пяти промиллей? Тогда напишем «отравление алкоголем». Или химики наркоту какую-нибудь обнаружат…

– Тогда напишешь – отравление наркотическим веществом, – иронически посмотрел на Сашу начальник. – А двадцать три раны – на хрен.

– А что? Самый благополучный вариант. И никто прицепиться не сможет. В крайнем случае гистологи есть. Их заключения, правда, дольше всех ждать. Но пока они куски тканей в микроскоп разглядывают, эксперты физикотехники кожей будут заниматься. Я же недаром раны эти вырезал. Все двадцать три на картонки разложил. Туда-сюда, оперативники тем временем какие-нибудь колюще-режущие предметы подвезут. Ножички кухонные или перочинные, стекла бутылочные, кинжальчики бутафорские… А может, и меч настоящий откуда-нибудь ухватят. Там в этой дискотеке рыцарь с мечом в вестибюле стоит.

– А ты там был, что ли? – с интересом посмотрел на Сашу Хачмамедов.

– Ну, был пару раз. Лет семь назад. Опера любят физикотехников всякой дрянью заваливать. Пока все эти экспертизы проведем – работы на полгода хватит. Там, глядишь, все успокоятся. Ну, кроме родителей, конечно. Но им-то уже ничем не поможешь…

Саша не зря это все говорил. Хачмамедов любил, когда эксперты его утешали. Он обожал в трудных случаях строить из себя этакого старенького глупенького дедушку и добивался, чтобы его парни сами ему все разжевывали. Наконец, когда всем уже все досконально становилось ясно и все и без него уже понимали, что нужно делать, он все равно все решения принимал сам. И отдавал окончательный приказ самым безапелляционным тоном. Но до этого момента любил попритворяться, пошутить, поерничать – в общем, выделывался, как мог. Многие сначала злились на него за это, но потом все равно убеждались, что практически всегда начальник оказывался прав.

Сейчас Хачмамедов молчал, пережевывал спичку крепкими квадратными зубами. Наконец перекусил ее и вынул изо рта.

– А что все-таки следователь говорит? Каковы обстоятельства дела?

– Да он ничего не говорит. В постановлении на производство экспертизы написано: труп обнаружен на парковке у ночного клуба «Алмаз». И все. Оперативники там работают.

– А давай вот что сделаем, – вдруг хитренько посмотрел на Сашу Хачмамедов. – Если родственники все-таки напишут жалобу, а я в этом почти не сомневаюсь, мы создадим комиссионную экспертизу. И кроме наших специалистов, привлечем еще крупного ученого Петю Рябинкина.

– Его-то зачем?

– А Петя тут вчера передо мной шибко умничал. Говорил, что у нас устаревшие методы работы и мы не используем последние достижения науки. Вот пусть и подключит последние достижения науки к этому случаю. А то грубить много стал.

– Подключайте кого хотите, – Саша безразлично относился к Рябинкину. – Так я пойду?

– Свободен. Пока. – Это была глупая, но любимая шутка Хачека. Саша встал и вышел из кабинета. Уже в коридоре он все-таки выплюнул прямо на пол надоевшую жвачку и решил, что должен сейчас выпить чего-нибудь покрепче. И он отправился к себе, в комнату экспертов.

А вот разговор в кабинете Павла Владимировича Быстрякина к этому времени еще не достиг своего логического завершения.

– Можно спросить, кто сейчас заведует кафедрой судебной медицины? – Лена уже поняла, что решение все равно будет принято не в ее пользу, и заколебалась. Она не хотела идти на «судебку», но в поликлинике не хотела работать еще больше. – Тот, у которого я училась пять лет назад, был, как бы это сказать помягче, неинтересный.

– Новый там сейчас заведующий, – успокоил ее проректор. – Недавно прошел по конкурсу. Ты у него учиться не могла. Кандидат наук. И, между прочим, с почти готовой докторской.

– А… Как его фамилия?

– Фамилия – Рябинкин. Зовут – Петр Сергеевич. – Быстрякин вытер салфеткой пот со лба, хотя было не жарко. – Молодой. Не женатый. – Проректор взглянул на часы. – Пишите заявление, Елена Николаевна. Вы меня задерживаете, я тороплюсь.

Лена еще немного помяла платочек, потом в кабинете раздался глубокий прерывистый вздох, и на чистом листе бумаги появилась надпись мелким каллиграфическим почерком:

Прошу зачислить меня на работу в должности ассистента кафедры судебной медицины…

– Все. Теперь в отдел кадров, – с облегчением Павел Владимирович поставил на листе свою разухабистую подпись. – С завтрашнего дня – на работу. На пятом курсе занятия начинаются с первого сентября. – Его рука перелистнула две странички настольного календаря. – У вас есть еще два дня, чтобы войти в курс дела. Кафедра находится в помещении Бюро судебно-медицинской экспертизы. Ну вы, наверное, помните, они никуда не переезжали. В общем, желаю успехов.

– До свидания, Павел Владимирович.

Проректор тяжелым взглядом проводил Ленину узкую спину. Рыжие волосы загорелись в ответ проникшему из окна солнечному лучу. Тонкие ноги в черных колготках протопали каблучками к двери. Дверь закрылась. Проректор встал и с мрачным видом подошел к зеркалу. Оттянул указательными пальцами нижние веки, оглядел изнутри слизистую оболочку, поморщился и стал собирать на столе бумаги. Снял с аппарата телефонную трубку – хотел позвонить на кафедру судебной медицины, но передумал, решил, что Пете позвонят из отдела кадров. Неспокойно у него все-таки было на душе. Не исключено, что эта новоявленная ассистентка через пару дней прибежит к нему снова. Ну тогда он отправит ее на микробиологию. Или еще того хуже – может скоренько отправиться в декрет. Павел Владимирович с раздражением пожевал губами. На судебной медицине чуть не каждый год с кадрами был провал. Вот и сейчас – кроме Рябинкина, два совместителя. Понятное дело, в Бюро зарплата в несколько раз выше. Что и говорить, кафедра запущена до безобразия. Как-то не идет на ней учебный процесс. Чуть не с сожалением он вспомнил, как всплакнула перед ним Лена. И эта уйдет, как осмотрится. А может, все и обойдется? Привыкнет, сработается… Девчонка она, в общем-то, не глупая, хоть и сопливая.

Быстрякин Лену отчетливо помнил. На третьем курсе она получила какую-то всероссийскую премию за студенческую работу в философском кружке, и он ей вручал эту премию в торжественной обстановке. Кажется, это происходило на сцене в областном драматическом театре.

Он уложил бумаги в портфель и с недоумением покачал головой. А уходя, на прощание опять с неудовольствием поглядел в зеркало на свое отекшее лицо и пробурчал сердито:

– Надо же! В философском!

## 2

Лена вышла из кабинета проректора и пошла по коридору к выходу из начальственного отсека. Учебную часть первого курса осаждали студенты. Лена наклонила голову и быстро пошла мимо, чтобы ее не заметили. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь увидел, как она тут бегает с заплаканными глазами.

Приемная комиссия заканчивала свою ежегодную работу. Секретарши вывешивали списки зачисленных студентов. Со стороны входных дверей доносился неясный гул. Недовольные родители рвались вместе со своими чадами в направлении кабинета ректора. Лена скосила глаза в ту сторону. То же самое было и когда она поступала.

Охранники одним загораживали дорогу, у других спрашивали документы и сверялись с какими-то бумажками. Лена прошла к деканату пятого курса. К нему относится ее новая кафедра. Ну спрашивается, разве такой поворот можно было ожидать? Лена вздохнула и остановилась возле стендов с расписанием. Никого не было вокруг нее. Ничего удивительного, на пятом курсе народ уже ушлый. Многие работают, многие еще не приехали. Большинство вообще узнает расписание по Интернету. Это не первачки, которые с трепетом идут на первое занятие по анатомии. Да и потом, что это за предмет такой, прости господи, судебная медицина? Они эту судебку и за науку не считали. И работали на ней одни му…ки. Лена поискала расписание занятий по их кафедре. Стенд был пуст, и за стеклом белели чистые листы. Она скорчила презрительную гримаску – до первого сентября два дня, а расписания еще нет. Конечно, му…ки. А сколько занятий было у них? Она попыталась вспомнить. Кажется, два цикла, по одному в семестр. А цикл – две недели. В голове вдруг всплыла какая-то «реборда железнодорожного колеса». Какая реборда, откуда? Зачем она была важна?

У Лены даже голова вспухла от этих мыслей. Родной институт, называется. Какого черта она сюда вернулась? Она вспомнила Москву – съемную квартиру, за которую платила мама, научную руководительницу, абсолютно безразличную к Лене. А чего интересоваться? Одна из многих, приехала издалека, денег за руководство диссертацией не предлагала, ковырялась себе в теме и ковырялась. Тема хорошая, но в Москве таких аспиранточек – пруд пруди. Защитилась в срок – и ладно. Лишняя диссертация руководительнице в копилку. В завершение дурацкий банкет и куча израсходованных денег…

Лена вышла на институтское крыльцо. Знакомый пыльный бульвар простирался перед ней в обе стороны. Пятьдесят метров по нему вверх – площадь и набережная. Километра полтора вниз – пешеходная зона. Толпы студентов снуют туда-сюда. Что Москва? Не так она уж и далеко. Сутки на поезде, час пятьдесят на самолете. Только никому она в Москве не нужна. Все надежды были связаны с возвращением сюда. В родной институт, на кафедру. И вот… Лена засунула глубоко в сумку мокрый платок, сбежала по ступенькам. Куда теперь?

Домой не хотелось. Лена пошла в сторону набережной. Институт стоял почти на самом берегу когда-то всерьез судоходной мощной реки. Теперь вместо пароходов ходят по ней только моторки да прогулочные катера. Вымощенная мостовая бульвара белеет в своем окончании небольшой полукруглой площадью. Августовское солнце веселит пузатые, перетянутые в талии бутылочки каменной балюстрады. Поверху перила – тоже белые, каменные, широкие. За балюстрадой далеко внизу на другом берегу – парк, а перед ним – лента воды. Лена вспомнила, как удобно было ставить на эти перила банки с пивом и пепси-колой, раскладывать на пакетах жирные беляши из студенческой столовой. Она подошла, шлепнула на перила сумочку, достала телефон.

– Мам, ты где?

– Я задерживаюсь. А ты дома?

– Нет. Только что вышла от проректора.

– Все в порядке?

– Долго объяснять… Если ты еще на работе, давай я к тебе приеду? Мне надо посоветоваться.

– Это срочно?

Лена подумала. Ну, в принципе, уже нет. И действительно, что она как маленькая? Чуть что – сразу к маме.

– Нет, можно подождать до вечера.

Мать сказала:

– Я хотела сделать тебе сюрприз. Приеду домой часа через два.

– Мне сегодня уже сделали один сюрприз.

– Так что, мне приехать?!

– Нет-нет. – Лена помотала головой. – Вечером можем поговорить. Пока!

Она спрятала телефон, развернулась спиной к реке, прислонилась к перилам. Вот он, перед ней – медицинский университет. Громада из трех теоретических корпусов. Клинические кафедры по больницам. Кажется, что главный корпус выступает вдоль бульвара вперед. Это из-за огромной лоджии с колоннами. Сколько раз они с ребятами прятались здесь под ее широкой крышей от дождя, от снега, от палящего солнца. Три года прошло после выпускного вечера. Ребята теперь уже специалисты. Некоторые заматерели – не подступись. В бюджетную аспирантуру с их факультета попала она одна. И вот итог: с диссертацией, но на нуле. Начинай все сначала. Не на конкурс же через «Медицинскую газету», в самом деле, подавать?

Лена едва подавила в себе желание тут же съездить на свою новую кафедру. Зачем? Завтра придет на работу и все увидит. Только ехать придется черт знает куда. Кафедра глазных болезней – та в центре города, при хорошей больнице, где собраны лучшие клиники университета. Кафедра судебной медицины – у черта на куличках, в «Тополях» – самом старом районе, на территории бывшего лепрозория. Господи, куда ты занес меня?

Она опять повернулась к университету спиной. Она и так все знает, чего на него смотреть? Теоретические корпуса занимают целый квартал. Внутри территории – парк. Два раза в год в парке устраивают бал. В конце июня по случаю выпуска, а в сентябре – по случаю приема. К деревьям привешивают китайские фонарики, внутрь вставляют лампочки. Фонарики горят всю ночь, в фойе главного корпуса гремит музыка, в самой большой аудитории студенческий театр выдает свой традиционный спектакль. А студенты – выпускающиеся или, наоборот, только что принятые, сидят в парке под деревьями на деревянных скамейках за деревянными столиками и пьют. Выпускники – с радости, что окончили институт. Поступившие – от страха неизвестности, что их ждет впереди. Три года назад, когда выпускали их курс, на ней было очень красивое платье. Ярко-синее. Оно и сейчас висит в шкафу. Кстати, завтра его можно надеть.

Лена посмотрела на часы. Ровно четыре. А может, надо было все-таки съездить на судебку, прежде чем соглашаться? Поговорить с заведующим? Вообще-то так и принято, прежде чем устраиваться на работу… Она уже ругала себя, что не сообразила вовремя. А теперь куда ехать? Рабочий день уже подходит к концу…

* * *

И, в общем, Лена сделала правильно, что осталась наслаждаться солнцем на набережной. На кафедре все равно уже никого не было. Заведующий Рябинкин еще с утра умотался куда-то по каким-то делам. А Ленин визит все равно ничего бы не изменил. Быстрякин ведь недаром предложил ей именно эту кафедру. И согласие Рябинкина на Ленину кандидатуру ему не требовалось. При дефиците преподавателей сразу на две ассистентские ставки Петр Сергеевич обязан был взять черта, не говоря уж об отличнице Лене.

И в самом Бюро в танаталогическом отделении, что располагалось на первом этаже, сейчас была тишь да гладь. «Случаев» – как называли эксперты по-свойски объекты судебно-медицинского исследования, в этот день было немного. Санитары уже вымыли обе секционные, уборщицы – полы в коридорах и теперь уселись чаевничать в комнатке под лестницей, употребляя к чаю, а часто и вместо него, чистый спирт, который в Бюро полагался всем – на обработку рук, инструментов и оборудования.

Хачмамедов уехал тоже. В комнате экспертов дремал на диване от скуки, закрыв лицо газетой «Аргументы и факты», дежурный эксперт Витя Извеков – мужчина рыхлый, флегматичный, лет сорока. Да еще Саша Попов, совершенно обалдевший за сегодняшний день, тупо наблюдал какую-то передачу по телевизору возле внутреннего телефона.

– Чего домой не идешь? – вдруг хрипло спросил внезапно пробудившийся от какого-то громкого выкрика из телевизора Извеков. Саша посмотрел на него – волосы всклокочены, газета измята, а в середине газетного листа вырезаны две дырки – для воздуха.

– Заключение от химиков жду. Телефон, что ли, не работает? – Саша приподнял трубку внутреннего телефона и прислушался к гудку. – Нет, работает. – Он разочарованно положил трубку на место.

– Так иди, сам сходи к ним на третий этаж.

– Я уже два раза ходил.

– И чего?

– Ничего. Разорались, что не могут ускорить химические процессы по моему желанию.

– У нас всегда все орут. Иди домой. Позвонишь им из дома.

– Я тебе что, мешаю?

– Мешаешь.

– А что ты делаешь?

– Сплю. Сейчас не высплюсь, ночью не дадут. – Дежурный повалился назад на спинку дивана, шлепнул газету на лицо и через минуту захрапел.

Тренькнул телефон. Саша взял трубку:

– Да, это я.

– Вы за заключением подниметесь или по телефону продиктовать? – ядовито прошипел голос лаборантки из химического отделения.

– Я уж набегался к вам сегодня. Диктуйте.

В трубке послышался шелест переворачиваемых страниц.

– Вы слушаете? – Лаборантка сильно шепелявила. Саша хорошо ее себе представлял. Она была уже в возрасте, но на передних зубах у нее стояла пластинка, как у маленькой девочки, и поэтому при разговоре изо рта часто брызгала слюна.

– Ну читайте же!

– Заключение. «В крови и моче от трупа Сергеева А. Л., 1993 года рождения, алкоголя не обнаружено».

Саша даже не удивился. Он это и подозревал. Хачеку, правда, он об этом не говорил, но сам-то хорошо помнил. Запаха алкоголя от трупа не было.

– Это все?

– Ссе-е-е, – как показалось, ехидно прошелестела трубка.

– А содержание наркотических веществ? Неизвестных ядов?

– Не с-с-се вам сразу. – В трубке хихикнули на прощание и дали отбой.

Дежуривший коллега перестал храпеть, приподнял газету и посмотрел на Сашу.

– Обнаружили?

– Пусто.

– У меня, когда я только начинал работать, такой же случай был – семьдесят колото-резаных.

– Семьдесят? – не поверил Саша. – Ни фига себе!

– Да. И тоже все непроникающие.

– Как же ты их описывал? Целый день, что ли?

– Ой, такая была х… Вручную. Тогда еще компьютеров даже не было. Пачку бумаги исписал. Весь изматерился.

– А отчего ты этот свой случай похоронил?

– Это женщина была. Ее муж ножом истыкал. Из ревности. Она еще сутки после этих ранений жила. Этот ревнивец ее сам в больницу и отвез. Причиной смерти я написал острое малокровие.

– Повезло, – сказал Саша. – При больничной смерти всегда есть отчего похоронить. А в моем случае и кровопотеря-то небольшая. Резаных ран практически нет. Много колотых, но неглубоких. Хрен знает, чем были нанесены. Будто курицу чесноком хотели нафаршировать. И несколько ран – колото-резаных. Скорее всего, от ножа. Один край тупой, как от обушка, а второй острый. От лезвия.

– Ты там внимательней смотри, – зевнул Извеков. – Могут и стамеской тонкой истыкать. Тогда лучше написать «колото-рубленые». Края ран надо хорошо соединять. И если будет дефект ткани – отлично. От ножа-то не бывает. А стамеску проще искать. Менты тебе за такой вывод будут оченно благодарны. Может, даже коньячком попоят.

– Ни фига не стамеска. – У Саши эти раны будто застыли в памяти. – Я края каждой раны проверял. Соединяются почти в линейку. Все-таки это был нож. Или ножи. А вот на плече две раны маленькие – как от ножничек с разведенными браншами, типа маникюрных. Но могут быть и просто две раны рядом, как совпадение. С разнонаправленными раневыми каналами.

Со стороны дивана опять послышался храп. Саша посмотрел на Извекова, взял свою сумку и, стараясь не шуметь, направился к двери.

– Эй! – вдруг сдул с лица газету Виктор. Саша обернулся. – А парень-то был жив, когда его тыкали? Ты сказал – раны в линеечку… Может, посмертные? Тогда вообще все очень просто. Умер от ИБС, и все эти раны похерить.

– Господи, да спи ты! – Саша поморщился. – Умные все пошли… Что же я, по-твоему, прижизненную рану от посмертной не отличу? На крайний случай гистологи есть.

– Надоел ты со своими ранами. – Извеков снова закрыл лицо газетой. – Телик выключи, когда будешь уходить.

Саша выключил и прислушался. Храпа не было, но из-под газеты раздавалось недовольное сопение. Тогда Саша на цыпочках подкрался к Извекову и громко щелкнул по газете. После этого, не дожидаясь от Виктора тумака, он быстро выскочил из комнаты и поехал домой. И настроение у него почему-то стало уже не таким плохим.

* * *

С обоих краев полукруглой площади, на которой стояла Лена, вниз к реке, раздваиваясь, сбегала огромная белая лестница. К середине спуска оба пролета сходились на широкой смотровой террасе. Сверху было, конечно, не видать, но Лена знала – там, внутри террасы, пещера с колоннами, чтоб прятаться от дождя – что тебе Москва, Александровский сад, что тебе Гауди, парк Гуэль. До революции здесь фотографировались дамы с зонтиками от солнца и кавалеры с террасы рассматривали противоположный берег в бинокли. Теперь на террасе разместился холодильник с мороженым и пара стульев под зонтиком с логотипом кока-колы. С террасы к воде лестница спускалась уже единым маршем. И прямо от ее нижнего конца начинался пешеходный мост через реку. Длинный, светло-серый на четырех высоких столбах-башнях и толстых металлических тросах. Люди сверху, с балюстрады, казались на мосту игрушечными. На другой стороне реки – остров. Парк культуры и отдыха, пешеходная зона. Колесо обозрения – круглый глаз с велосипедными спицами и блестящий самолет «Ту-134», поставленный напротив моста на постамент. В глубь острова идут асфальтированные дорожки. Зимой они превращаются в лыжни. А еще дальше – медленные воды старицы, а потом опять город. Его южная часть. И над всем этим – над быстро бегущей водой, над светлым мостом, над лестницей с террасой, над начинающими желтеть круглыми кронами островных дубов – огромный монумент, памятник социалистическому реализму. Вот уже лет пятьдесят многие поколения студентов называют его «Писающий летчик». Персонаж – герой, орденоносец, действительно летчик, поставивший не один мировой рекорд в авиации и героически погибший перед самой войной в своем самолете. Но идея поставить на площади памятник человеку высотой с пятиэтажный дом, да еще в такой интересной позе – огромная рука наискосок входит в карман теплых полярных штанов, и одна нога в меховом сапоге по-балетному выставлена вперед, – эта идея под стать и результату, и прозвищу. С любой стороны площади и даже снизу, с обоих берегов этот образец монументального искусства вызывает впечатление неизменно комическое – полярник-герой пристроился справить малую нужду со своего постамента аккуратно прямо в реку. Каждый год в праздничную ночь посвящения в студенты около Летчика совершается языческий ритуал. Ровно в полночь вновь обращенные мужского пола окружают памятник и… щедро орошают разбитые по периметру постамента клумбы. Сейчас на эту традицию городские и институтские власти внимание уже не обращают, тем более что растения от этого сильно не портятся. Но перед днем посвящения из уст в уста передаются страшные рассказы о том, что в тот год, когда у власти был Андропов, тридцать или пятьдесят вновь принятых студентов были отчислены за этот акт вандализма, якобы несовместимый с высоким званием студента-медика. И это придает банальному групповому обряду атмосферу чего-то очень таинственного, желанного и запретного.

Лена взяла с перил свою сумку и пошла через площадь на противоположную сторону. На парковке у памятника (в выходные дни здесь останавливаются свадебные кортежи – шампанское, тюль, работа фотографам) сгрудились передними бамперами три черных внедорожника. Лена взглянула равнодушно на мужчин, стоящих возле этих машин, и вдруг в глаза ей бросился спортивный костюм одного из них. Красные трикотажные штаны и белая легкая куртка, накинутая на плечи. На белом поле заковыристый узор – символ то ли жар-птицы, то ли красного петуха. В точно таких же костюмах наши олимпийцы щеголяли на последней зимней Олимпиаде. Лене этот узор вбился в голову потому, что она видела, как после Олимпиады продавали такие костюмы на Красной площади возле катка. Ей показалось в этом что-то унижающее олимпийцев – они так стараются, тратят жизнь, чтобы пройти в этих костюмах по олимпийскому стадиону, а тут любой, кто имеет деньги, может купить и на себя напялить. И даже прокатиться в этом костюме по Красной площади, как корова. В общем, Лена неодобрительно покосилась на бело-красную спину. Над яркой надписью «Россия» загаром пламенела мощная шея. А на шее сидела небольшая коротко остриженная светловолосая голова. Голова была наклонена вперед и немного тряслась, как будто мужчина грыз семечки и сплевывал шелуху прямо на мостовую. Лена больше повернула голову. Нет, мужчина грыз не семечки, а свой собственный палец. То ли ноготь у него обломался, то ли заусеницу зубами отковыривал. Лена еще увидела голубую татуировку – по букве на каждом пальце. Фу, татуировки она вообще терпеть не могла.

Тут же забыв об обладателе олимпийского костюма, она перешла через площадь и подошла к маленькому кафе, как бы случайно прилепившемуся к боку другого монументального здания, уже на другой стороне бульвара.

Здесь как раз располагался главный корпус извечного конкурента студентов-медиков на ниве образования – педагогический университет. Волею бывшего когда-то руководителя области эти два вуза вечно были друг у друга бельмом на глазу. Впрочем, для абитуриентов в этом соседстве намечалось и определенное удобство. Не надо было далеко ехать, чтобы перетащить документы из одной приемной комиссии в другую. И в процессе обучения немало будущих педагогов повыходили замуж за будущих эскулапов. К вящему неудовольствию студенток в белых халатах.

Так вот, сбоку этой обители педагогической науки прилепилось совсем с ней не гармонирующее маленькое стеклянное кафе под названием «Минутка». И не гармонировало оно ни с обоими монументальными зданиями университетов, ни с полукруглой площадью, ни с «писающим летчиком». Но Лена помнила это кафе уже примерно лет двадцать. То есть почти с того возраста, когда начала себя помнить. Стойка самообслуживания, салаты из вареной свеклы, огурцы со сметаной, сосиски с хлебом, растворимый кофе и мороженое в металлических круглых вазочках – в этом заключался весь нехитрый, давно знакомый Лене ассортимент. Кафе это посещали в основном не студенты. Студенты питались в институтских столовках. По сути, оно было предназначено для экскурсантов, которых привозили на туристических автобусах полюбоваться набережной как одной из самых главных достопримечательностей города. Люди выходили из автобусов, фотографировались возле Летчика, спускались по лестнице вниз на самый берег и там осматривали еще одну редкость – настоящую действующую детскую железную дорогу. Потом они поднимались обратно и вот тут-то как раз и становилось необходимым маленькое кафе. В дни, когда экскурсантов подвозили особенно активно, в нем всегда образовывались очереди. Лене давно было на экскурсии наплевать, но сидеть в кафе она любила. Потому что с самого раннего детства и почти до студенческих лет она ходила сюда с отцом. Летом он всегда покупал ей мороженое – мама говорила, что, сидя в кафе, есть мороженое из вазочек безопаснее для горла, чем, торопясь, лизать на улице. Если не работал детский сад, отец брал Лену с собой на работу на целый день. Тогда они обедали в институтской столовой в специальном зале для преподавателей, где были официантки в белых передничках, как в ресторане, но мороженое обязательно ели в «Минутке». Ну и смешно же называлась работа отца – кафедра истории Древнего мира.

Лена маленькой спрашивала его:

– Пап, а ты на кафедре кто?

– Профессор.

– А это важная работа?

– Важная.

– А мама тоже профессор?

– Нет, мама врач. Но она очень хороший врач.

– А ты хороший профессор?

– Надеюсь, что да.

– А что важнее?

Отец смеялся:

– Не знаю. Можно быть и врачом, и профессором.

Первые три года учебы в институте она иногда перебегала через площадь и врывалась к отцу на кафедру.

– У меня перерыв!

– А у меня, к сожалению, нет. Через пять минут лекция. – Расписание в институтах не совпадало.

– Ну ладно. Тогда я убегаю.

– Ты уже поела?

– Да! Вместе с ребятами. В столовке.

И они ходили в «Минутку» все реже.

– Ты когда домой вернешься, Леночка?

– Пап, у меня куча дел.

– Ох, и деловая ты у меня.

– А как же!..

Лена взяла с витрины вазочку с политым шоколадом мороженым, расплатилась у кассы и села к пыльному во всю стену окну. Никого, кроме кассирши, в небольшом зальчике больше не было. Административный корпус ее собственного института был перед Леной через дорогу. Черные машины у памятника разъезжались.

Куда же они едут? – вдруг пришло ей в голову. Ведь бульвар – пешеходная зона. Две машины свернули в проулок между набережной и университетом, а третья, самая большая, включила мигалку и довольно быстро стала продвигаться по тротуару вперед. Испуганные люди шарахались от нее в сторону. За рулем сидел человек в той самой олимпийской куртке.

Лена меланхолично подцепляла мороженое на край ложки, не торопясь отправляла в рот. Приятно все-таки жить в центре города. Вот и сейчас она никуда не торопится – до дома пешком не больше пятнадцати минут. Не то что в Москве. От ее съемной однушки в любом направлении – полтора часа. А здесь – большая квартира, работа в институте. Да и сам город ей нравится. Не такой огромный, как столица, но все в нем есть – и магазины, и театры, и климат хороший. Приятно сознавать, что тебе во многом все-таки повезло. Папы вот только нет. Ни у кого из ее подруг не было такого замечательного отца.

Нет, я правильно сделала, что вернулась сюда. Лена доскребла мороженое из металлической вазочки. Но, может, действительно лучше было бы выбрать микробиологию? Она вспомнила бесконечные штаммы разных видов микробов, пробирки и чашки Петри, спиртовки, петли для посева культуры – все эти никогда не интересовавшие ее принадлежности для лабораторных занятий. Заниматься этим всю жизнь? Она передернулась. Хрен редьки не слаще. Судебка так судебка. Надо попробовать. Интересно все-таки, что скажет мама? Лена опять взглянула на часы и встала. Еще по дороге надо хлеба купить. И на углу возле их дома торгуют арбузами. В Москве таких арбузов нет. Все привозные, лежалые. А здесь – только что сорванные, полосатые, с огромных бахчей. Если и везут, то не дальше чем за сто километров. Решено. Сегодня она купит арбуз. Она вышла из стекляшки и пошла по бульвару, в который уже раз за эти несколько дней после приезда наслаждаясь последним теплом сухого позднего лета.

* * *

Саша Попов подъехал к своему дому. Во дворе задрал голову – на пятом этаже хрущевки в кухне горел свет, хотя еще было светло. Батя, наверное, ужин готовит. Он в темноте не любит возиться. И видит плохо. Саша поднялся по лестнице, своим ключом открыл дверь.

– Батя, привет.

– Пиво будешь? – Хриплый с сухим надрывом кашля голос отца из кухни.

– А ты – уже?

– Еще пока нет. Жду тебя. У нас сегодня жареная картошка. Соленые огурцы и, если не боишься в такую жару, – сало.

– Нет, сало не хочу. Давай по пиву. – Саша взял со стола бутылку, посмотрел. «Жигулевское». Ну ладно. Пускай сегодня будет «Жигулевское». С получки надо будет отцу что-нибудь получше купить.

Отец налил в два стакана. Саша смотрел, как отец, худой, жилистый, почти дочерна загорелый, трясущимися пальцами брал стакан, сдувал на край легкую пену и пил – жадными глотками, прикрыв глаза. Под раковиной уже стояли четыре пустые бутылки.

Наверное, вчера водку пил, подумал Саша. Оттого и домой с дачи не приезжал.

– Бать, ты на даче вчера ночевал? Телефон у тебя был выключен. Я беспокоился.

– Да-к, я картошку вчера копал. – Взгляд у отца сделался виноватый. – Всю выкопал. Один к одному, восемь мешков. Картошка хорошая в этом году уродилась. И проволочника не было. На зиму нам с тобой хватит.

Опять у отца этот тон, будто он всю жизнь крестьянином был.

– Бать, надо маме хоть пару мешков дать.

Отец схватился за сигареты.

– Пускай сама покупает. У нее теперь муж майонезный король. Она теперь в нас не нуждается…

– Бать, ну чего ты… Она ведь с ним уже давно разошлась.

– Разошлась, да другого нашла!

– Ну ты ведь лучше меня знаешь, что у мамы сейчас никого нет…

– Ой да пускай берет. Хоть всю пускай забирает! – Отец выскочил на балкон, стал там нервно курить. Саша положил себе картошки, взял малосольный огурчик. Огурец звонко хрустнул у него на зубах.

– Батя! – Саша вышел к отцу, встал в балконных дверях. – У меня к тебе вопрос один есть…

– Ну чего? – Отец еще сердито смотрел в его сторону.

– А вот пойдем поедим. Я тебе случай мой сегодняшний расскажу – ох и стремный же случай попался.

– Тогда давай еще по пиву.

– Давай.

И Саша, уплетая за обе щеки картошку, рассказал отцу, бывшему когда-то одним из самых лучших экспертов в Бюро, а одно время даже и начальником всей областной судебно-медицинской экспертизы, свой сегодняшний случай. Отец слушал внимательно, не перебивал.

– И вот ты знаешь, что меня еще смущает? – сказал в заключение Саша, когда уже и картошка была съедена подчистую, и выпито пиво. – Труп-то прислали как Сергеева А. Л. А парень на вид не славянин. С одной стороны, конечно, ясно, что не китаец. Но разрез глаз все-таки ближе к монголоидному типу. Волосы темные. Кожа смуглая. Не тянет он на Сергеева.

– А ты его сфотографировал?

– С-с-с-стесственно! – передразнил Саша выговор той самой лаборантки из судебно-химического отделения.

– Ну так какая тебе разница? В описательной части отметь, что лицо монголоидного типа, укажи цвет глаз, волос, форму ушей, а там пусть следователь сличает – тот человек или не тот. И потом следователь родственников найдет – они-то своего опознают? В нашей местности каких только национальностей не намешано. Что с того, что фамилия русская? Может, у него мама грузинка.

– Ну может быть, – согласился Саша.

– А что касается причины смерти, то, когда нет проникающего ранения, определить ее действительно сложно. Грамотный адвокат попадется – он тебя в суде дураком запросто выставить сможет. И все дело развалит. И еще долго потом над тобой потешаться будет. С другой стороны, ты же понимаешь, что твое реноме зависит как раз от таких сложных случаев. Это тебе не ИБС все время вскрывать. Раз Хачек поручил тебе этот случай – значит, надо вывернуться наизнанку, а выводы написать так, чтобы комар носа не подточил. – Отец снова закурил, почесывая висок, но выражение лица у него было уже совсем другое. Задумчивое, а не злое, не нервное. Таким отца Саша любил. И уважал. Таким отец был, когда Саша еще студентом занимался на кафедре.

– Да кто его знает, пап, почему Хачек именно мне этот случай дал. Может, наоборот, зарыть меня хочет?

– Не думаю. Судя по твоему рассказу, зарыть он хочет этого нового заведующего кафедрой. Как ты его назвал? Рябинкин? Смешная фамилия. Наверное, чтобы сидел себе тихо у себя на четвертом этаже и не путался под ногами. Кстати, он у вас со студентами вскрывает?

– А он у нас только с лета. Еще студентов не было.

– А до него кафедральные вскрывали?

– Так у нас на кафедре наши же эксперты совмещали. Витя Извеков да еще один – Соболевский. А старый заведующий не вскрывал. Он пил по-черному. – Саша специально это сказал, глядя отцу прямо в лицо. Отец опустил глаза, помолчал. Саша видел, как сжались у отца челюсти. Потом дернулась у отца щека и мелко задрожала у виска жилка.

– Что, и Соболевский теперь на кафедре?

– Ну вроде да.

Отец подошел к окну, походил по кухне, сам с собой размышляя:

– Скорее всего, Хачек просто не хочет пускать нового человека в секционную. Лишние глаза. Хачек человек властный. Зачем ему еще кто-то в его владениях?

– Да, ты, наверное, прав.

И Саша уже в который раз подумал, что отец – очень умный и знающий человек. А строит из себя какого-то деревенского мужика специально. Как будто хочет назло что-то кому-то сделать. И пьет в последнее время слишком много. А когда раньше работал в Бюро – практически не пил. И вид у него был другой, и манеры другие. Это все из-за матери. Из-за ее ухода. А ведь отец сам с ней разошелся. Во время ее первого романа. Еще до всякого майонезного короля. А потом мать будто с ума сошла. С одним не получилось, с другим не получилось… Она уже кидалась на кого придется. Очень хотела снова выйти замуж. Как будто тоже хотела кому-то что-то доказать. Но Саша уверен – не разойдись тогда отец, мама сама не ушла бы из семьи.

Саша взял тарелки и понес мыть посуду. Конечно, мать намного моложе отца и красавица. А сейчас она живет одна. Саша бывает у нее. Но отец все равно слышать ничего не хочет о примирении. А ведь когда-то они работали вместе. Отец – главным экспертом области и начальником Бюро, а мать – экспертом-биологом в биологическом отделении. А потом – крак! Кому он нужен был, этот развод? Квартира была отличная – разменяли… Всю прекрасную обстановку продали…

Саша не знает, с кем у матери был первый роман. Да какая разница! Отца с тех пор будто подменили. Он и с работы уволился, потому что не мог находиться в том здании, где она оставалась работать. Вышел на пенсию. Пустился в свое огородничество. И мать из Бюро через год ушла. Саша не знает почему. Устроилась в школу. А Саша как раз тогда окончил интернатуру по судебной медицине. Он хотел быть экспертом. Чего ж им не быть, если отец – твой начальник. Не только над тобой, но и над всеми остальными. Над Хачеком, например. А кроме Бюро, работы в городе больше нет. А уезжать, с кем тогда будет отец? И куда? Саша еще в институте решил, что будет судебно-медицинским экспертом. Все говорили – у него хорошее будущее. Местный золотой мальчик. Оказывается, не все то золото, что блестит. Отец теперь проживает накопленные деньги. Мать прозябает на зарплату учителя. А он сам теперь работает у Хачека. У Саши сжалось сердце. Неужели это навсегда?

– Спасибо, батя. – Саша вытер тарелки и убрал их в шкаф. Аккуратно повесил полотенце.

– За что? – У отца опять болезненно задергалась щека. Морщины возле глаз обозначились глубже.

– За картошку и консультацию.

– Иди в свою комнату. Я сейчас хоккей буду смотреть. Ты хоккей не любишь.

– Бать!

– Ну чего?

Отец остановился на пороге кухни – старый, сутулый. И во взгляде его теперь всегда был вопрос. Он ведь не ожидал, что Саша захочет жить с ним, и теперь будто не верил, что сын не уйдет от него к матери.

– Бать, все будет хорошо. Вот увидишь.

* * *

В центре двора – четырехугольник, отгороженный невысоким деревянным бордюром. Здесь, в тени высоких акаций, режутся в карты и домино старики-пенсионеры. Сколько Лена себя помнит, они все режутся. И даже сейчас, когда весь мир изменился практически на глазах – появились компьютеры, айфоны, Интернет, – они все так же забивают «козла».

«Бездельники!» – проходя, скептически пожимала плечами мама.

«Каждому – свое», – спокойно отзывался отец. А идущая между родителями Лена думала про себя, что она-то уж никогда не будет так скучно проводить время, как эти старики.

Сзади раздался мягкий шелест шин. Лена обернулась. Тяжелый арбуз оттягивал руку. Мама подъехала! Серебристый «Ситроен» ловко славировал между припаркованных машин и пришвартовался к свободному месту. Мама открыла водительскую дверцу, высунула наружу стройную ногу и вслед за ногой появилась сама.

Рыжие волосы у матери – чуть темнее, чем у Лены, модно подстрижены и аккуратно уложены. Темно-красный костюм сидит отлично – не измят и не вытянут. Будто его владелица собралась в театр, а не работала в нем целый день в больнице.

– Мам, ты выглядишь, будто моя старшая сестра.

– Возьми пакет. – Мать достала с заднего сиденья объемистый пакет, передала Лене. Нет, все-таки под глазами у матери тени. И не от косметики. Видно, все-таки устала она за день.

– Что это?

– Это тебе. Мой сюрприз.

Лена заглянула внутрь. Что-то нежнейшее, бежевое, пушистое лежало в пакете, маскируясь под зверя.

– Мамочка!

– Примерь. Если не подойдет, поедем – поменяем. Но я думаю, подойдет. Я выбирала тщательно. Это тебе по случаю защиты.

– Мамочка! – Лена чуть не задохнулась от удовольствия. Пушистая короткая шубка была ее тайной мечтой. В Москве-то что, в Москве зимой не холодно. Можно всю зиму в куртке проходить. А в ее родном городе с ноября по март редко когда бывает меньше пятнадцати. Минус, естественно. Двадцать да двадцать пять – вот нормальная температура воздуха. Настоящая русская зима.

Они вошли в квартиру.

– Ну, надевай!

Лена не заставила себя долго ждать. Накинула шубку на летнее платье.

– Ну вот. – Мать оглядела ее со всех сторон, раскрутила около зеркала. – Будет теперь тебе в чем на работу ходить. Просто отлично!

При воспоминании о работе настроение у Лены потухло.

– Ой, мама! Такая история со мной получилась… – Лена прямо в шубе присела на диван и пересказала весь свой разговор с проректором. Только про то, что не выдержала – расплакалась у него прямо в кабинете, не упомянула, постеснялась.

– Однако… Хорошенькое дельце! – мама слушала Ленин рассказ и одновременно переодевалась. Накинула летний халатик без рукавов, подошла к Лене, села. – Ну и что же ты решила?

– А у меня, по сути, даже не было возможности что-то решать. Написала заявление, как продиктовал проректор. Завтра уже должна выйти на работу.

# Примечания

1

Танатоло́гия (от др. – греч. θάνατος – смерть и λόγος – учение) – раздел теоретической и практической медицины, изучающий состояние организма в конечной стадии патологического процесса, динамику и механизмы умирания, непосредственные причины смерти.