# Шаль

Олег Юрьевич Рой

От Милы ушел супруг. И кто бы мог подумать, что на ее сторону встанет… свекровь! И не только встанет, но и проживать невестка с матерью мужа будут вместе! Этот необычный, редкий для всех времен тандем обусловлен и чувством вины за непутевого Арсения, и заботой о внучке, девочке одаренной и необычной. Но выдержит ли материнское сердце сыновний бунт? Сможет ли свекровь смириться, что рядом с Милой рано или поздно окажется другой мужчина?

## Часть первая

### Москва, июнь 2008-го

Голубой экран телевизора неярко светится, мерцает и постепенно меркнет, все расплывчатее и глуше становится его звук и тихо-тихо угасает… Издалека совсем негромко наплывает мамин голос:

Спи-тко, Володюшко,
Спи-тко, милашенько,
Лю-лю! Лю-лю!
Спи-тко, робенок дорогой,
Ненаглядный, золотой…

Если свернуться калачиком, то в мамину шаль можно укутаться с головой. Нежный пух лезет в нос, щекочет веки, зато тепло и уютно. Наверное, так же хорошо котятам под брюшком у кошки. Охранит и защитит. Надежно… Спокойно…

Спи-тко подоле,
Вырастешь поболе.
Вырастешь велик —
Станут девушки любить.
Станут девушки любить,
Станут молодушки хвалить.

…Вот тетя Люба, соседка, она девушка или молодушка? Если вырасти и на ней жениться, то и дочку заводить не надо, у нее уже есть…

Станешь в школу ходить,
Станешь книжки учить,
Выучишься в книге,
Станет батюшко женить,
Станешь свататься к невестам,
Станешь…

За всю свою тридцатисемилетнюю жизнь Володя Степанков так и не узнал, что же там будет после этого «станешь…». Ребенком на этом слове он проваливался в глубокий сон, и его, уже спящего, ничего не слышащего, укутанного в мамину пуховую шаль, переносили из кресла перед телевизором – в постель.

Утром он забывал спросить: что же там бывает после сватанья к невестам?

А потом жизнь завертелась, набирая обороты, и из глубокого сна, постоянно возвращавшего в детство, его, как правило, вырывал противный звук электронного будильника. И опять ситуация с невестами оставалась неразгаданной, таинственной, неясной. Хотя жизненный опыт уже кое-что подсказывал, но сомнения все же оставались: а вдруг? А если что-то? Мало ли…

Вот и сегодня, продлись хоть чуть-чуть сон, и он бы узнал, услышал бы продолжение песни. Но будильник был безжалостен и неумолим: Володя проснулся на булькающем водяном матраце в своей обустроенной в стиле «техно» квартире. А квартира была в знаменитом своей неприступностью для простого смертного доме на Кутузовском проспекте Москвы. День ему предстоял преотвратительнейший. Да что там говорить, просто гадкий и мерзкий. Как эта летняя, но вопреки законам природы холодная, дождливая погода за окном.

И это еще при всем том, что он не знал, духом не ведал, не догадывался, что именно сегодня, волею ли случая, провидения ли, жизнь его круто изменится. Помимо его воли в силу странных, неподвластных ему обстоятельств она потечет по иному руслу. И платить ему за все происходящее придется самой высокой ценой – возможно, своей или чужой (это пока еще чужой, а потом уже и близкой, ближе и родней, чем своя) жизнью. Быть может… Но пока он не знал этого, и плохое настроение у него было совсем по другому поводу.

Ну, что там скрывать, он терпеть не мог оправдываться! Еще в детстве дед наставлял его: «Оправдывается тот, кто не прав. А кто не прав, бывает бит». Эта дедова заповедь запала в память на всю жизнь, стала правилом поведения, непреложным законом. И сейчас назойливо липла-вспоминалась, не хотела отпускать… А ведь придется оправдываться. За тем и встреча назначена. Может, еще и бит будет. Ну, допустим, фигурально. А то и натурально. Миша – художник. Талантливый. А у художников, особенно у талантливых, драться – это второе после живописи увлечение. Этакий действенный способ общения. Но все-таки, скажите на милость, как можно быть неправым, помогая другу? Правда, помогая тайно. Но это для того, чтоб не обидеть, не уязвить его гордость. А получается, что ты высокомерничаешь, снисходительно кидаешь подачку. И разве докажешь, что это совсем, совсем не так. Ну вот, сегодня тайное должно стать явным, и объяснить, как все это получилось, будет очень трудно.

К месту предстоящего «аутодафе» (ресторан «Пирамида» не знал, не ведал, что ему отведена столь мрачная роль), даже не подозревая о душевных терзаниях хозяина, Володю Степанкова важно и уверенно нес черный, сверкающий никелированными деталями огромный джип – краса и гордость преуспевающей и процветающей фирмы. Он бережно покачивал в своем огромном чреве водителя, аккуратно, но настойчиво теснившего автомобили помельче. Покачивал и близнецов-охранников, бдительно высматривающих через затемненные окна гипотетических киллеров, которые могли коварно затаиться в разношерстной толпе прохожих. И, разумеется, покачивал и самого главного – шефа, сегодня отчего-то печального, задумчивого, явно чем-то встревоженного.

Справа проплыл великий пролетарский поэт, вскинувший в приветствии руку и, видимо, подсказавший своему тезке из джипа что-то неслышное для остальных. Ибо тот вдруг встрепенулся и отдал команду:

– Останови-ка у подземного перехода на Пушкинской. Дальше я сам. Сегодня все свободны. Завтра – как обычно.

Хлопнув дверцей и оставив свиту в недоумении, Степанков двинулся к подземному переходу, запахивая пиджак и раскрывая зонтик.

Он и сам недоумевал, почему вдруг решил выйти здесь. Позже, гораздо позже, когда станет рушиться его мир, так тщательно, скрупулезно созданный его трудом, изматывающим и круглосуточно напряженным, он вспомнит этот бросок в подземный переход. Что его столь властно вытолкнуло тогда из машины? Так некстати прерванный сон? Необычная для этого времени года погода? Ноющее, как зубная боль, нежелание встречаться с Михаилом? Сейчас он наспех объяснил себе это тем, что мог опоздать, если бы поехал на машине до разворота в этом медленно текущем потоке. Опаздывать, да еще в сложившейся ситуации, было бы просто… было бы просто… просто…

Он встал как вкопанный. Обернулся. И как-то сомнамбулически пошел назад. Там, неподалеку от старух, торгующих букетиками, и мальчишки, раздающего рекламные листки, стояла женщина в пуховой шали на плечах. Той, маминой – или точно такой же – пуховой шали. Он только что прошел рядом с ней.

Женщина стояла прямо, придерживая на груди пушистую шаль. Она ничего не продавала, у нее не было картонной таблички с накорябанными словами жалостливой просьбы. Седые волосы собраны в пучок, бледное лицо напряжено. Она с усилием вытягивала шею, словно выискивая кого-то в потоке прохожих. Вот она устремилась к какому-то солидному мужчине, резко протянула руку, словно выбросила ее перед собой. От неожиданности мужчина отшатнулся, неловко зацепил ее портфелем и заспешил дальше. Женщина просила подаяния. И явно не умела этого делать.

Степанков увидел, как она зажмурилась, потом открыла глаза, повернулась и пошла было вниз, в подземный переход, на ходу вытирая слезы. Но, пройдя несколько шагов, остановилась, выпрямилась и решительно направилась на прежнее место.

Ему была видна ее прямая спина, обтянутая шалью. Женщину никто не замечал. Бабки болтали между собой, мальчишка бойко атаковал прохожих.

Степанков застыл, он не мог двинуться с места. Ему мучительно хотелось подойти к незнакомой женщине, зарыться лицом в мягкий пух шали, вдохнуть знакомый запах и сказать:

– Мама…

Он чувствовал этот запах отсюда. Он почувствовал бы его за тысячу метров среди многотысячной толпы. Шаль непременно должна была пахнуть духами «Красная Москва». Куда она делась потом? Как-то бесследно исчезла из его жизни. Бесследно ли…

Он подошел к женщине, мягко взял ее за локоть. Она испуганно отпрянула. В ее глазах с покрасневшими веками читался испуг.

– Простите, можно с вами поговорить?

– Я вас слушаю… – Голос ее звучал хрипловато, как у долго молчавшего человека.

– Здесь неудобно, зайдем куда-нибудь.

Женщина послушно пошла за ним. На Тверской они вошли в первое попавшееся кафе. В маленьком зальчике у единственного окна, выходившего на улицу, был свободен столик. Здесь они и присели.

Через улицу, сквозь моросящий дождь Степанков видел освещенную «Пирамиду». Там у окна сидел тот, к которому он ехал на встречу еще десять минут назад. Володя оглянулся в поисках официанта. За баром у кассы стояли девушки в красно-желтой форме. Официантов здесь не полагалось.

– Давайте знакомиться? – Володя внимательно посмотрел на женщину.

Она продолжала кутаться в шаль и, словно выглядывая из пушистого кокона, с интересом осматривалась. Сквозь бледность худого скуластого лица с правильными чертами проступил неяркий румянец. Наконец она внимательно, но с усмешкой взглянула на него.

– Возраст дает колоссальные преимущества, молодой человек. В молодости я бы себя чувствовала по-дурацки. Прикидывала бы, что вам надо, кто вы такой. А теперь я заинтригована, но спокойна. Со старухи взять нечего. Меня зовут Зоя Павловна.

– А меня Владимир Иванович Степанков. Простите… Это, наверно, не мое дело… В общем, я видел, как вы пытались просить милостыню. Ясно, что это не ваше основное занятие. Понимаю, это не повод для знакомства, но если вы не против, расскажите, в чем дело? Только, секундочку, – здесь, я вижу, самообслуживание. Что вам принести?

– Чай с сахаром и пирожок с яблоками, – женщина слабо улыбнулась, – это их фирменное: наш ответ «Макдоналдсу».

Степанков направился к стойке, женщина посмотрела ему вслед. Симпатичный, ладный, ухоженный – все качественное, дорогое. Как у ее сына Арсения. Густые светлые волосы, нездешний загар, карие глаза.

Степанков вернулся с подносом, поставил на стол стаканчики с чаем и тарелочку с пирожками.

– Знаете, Володя, – можно я вас так буду называть? – раз вам любопытно, значит, это вам нужно. Я расскажу. Действительно, я просила подаяния. И действительно, делала это впервые в жизни. История, в общем-то, простая, житейская.

«Ну, нет, – подумал он, глядя на ее вздрагивающие пальцы, мнущие пластмассовый стаканчик, – не все так просто… как это хочется ей показать».

– Дело в том, – продолжала между тем Зоя Павловна, – что у меня есть внучка. Девочка, как вам сказать… особенная. У нее через две недели день рождения.

– И что? – удивился Володя.

– Да-да, конечно, это не повод, чтобы просить деньги на улице. Дело не в дне рождения… Все гораздо сложнее… Понимаете, Володя, Лизонька – способная пианистка. Ей вот-вот исполнится тринадцать лет. Она учится в хорошей музыкальной школе. Школа платная. И… у нас нет денег на последний класс. В другую школу мы ее перевести не можем… Но это, впрочем, целая история, вам ни к чему.

– Вы живете вдвоем с внучкой?

– Нет, втроем. Мой сын оставил семью.

– И вы живете с внучкой и невесткой?

– Да. Моя невестка – переводчица, берет работу на дом, иногда переводит фильмы или какие-нибудь деловые переговоры. Словом, зарабатывает от случая к случаю… Конечно, денег не хватает. Иногда очень… Моя пенсия, ее неопределенная зарплата, пособие девочки… За учебу надо платить за год вперед. Мы продали все, что можно было продать. Я собрала все, что у меня было… Не хватает шестисот долларов.

Чай из стаканчика расплескался. Зоя Павловна стала промокать лужицу салфеткой.

– А отец? Что с ним? Он что – неплатежеспособен?

«Надо затормозить, не напирать… Что это я, она же не партнер по бизнесу, уклоняющийся от договоренности. Просто незнакомая, симпатичная пожилая дама, немного склонная к истерике. Это бывает. У нее наверняка есть родственники, взрослые дети… Так что не мое это дело», – думал он, тем не менее продолжая задавать вопросы.

Зоя Павловна грустно смотрела на Степанкова и только плотнее куталась в шаль.

Он же злился на себя, но ничего не мог поделать – расспрашивал, расспрашивал, расспрашивал…

А там, через улицу, за стеклом «Пирамиды», грозившей сегодня стать его лобным местом, словно виделся плотный затылок человека, который ждал его.

– Вы торопитесь? – Зоя Павловна успокоилась, разлитый чай впитался в салфетку. – Ничего, все хорошо… Спасибо вам, я высказалась, отвела душу. Теперь понимаю, мой поступок – просто сумасбродный, безрассудный порыв. Мы справимся. Невестка не знает, что я вышла попрошайничать. Ей стало бы плохо. Ведь она запретила мне просить деньги у сына. Говорит, что дано, то и дано.

– Я принесу вам еще чаю.

Потом они пили чай и ели (надо сказать, вкусные) пирожки. Зоя Павловна откинула наконец шаль, мелкими глотками прихлебывала из стаканчика, а Степанков смотрел на ее худые руки с мелкими коричневыми крапинками и видел, что они все еще слегка дрожат. На тонких пальцах со слегка утолщенными суставами нет колец. Такие же руки были у мамы, всю жизнь проработавшей машинисткой в заводоуправлении. Давно не видел он стариковских рук, не разговаривал со старшими. У себя на работе привык командовать. Там в основном были молодые секретарши с яркими ногтями или женщины среднего возраста, чьи руки с пальцами, унизанными кольцами, клали на его стол бумаги на подпись. Не отрывая взгляд от «таких маминых» рук, он рассеянно слушал, как Зоя Павловна, не торопясь, как-то безразлично и устало рассказывала ему о сыне. Тот занимался бизнесом, у него была фирма, которая «процветала» и «раскручивалась». Начинал он с продажи компьютеров, теперь торгует еще чем-то, она уже не знает, чем. Но часто видит из окна кухни, как Арсений выходит из соседнего подъезда, садится в новую машину и уезжает. Иногда с охраной, иногда с какой-нибудь девушкой. Раньше девушки менялись. Последние полгода это одна и та же девушка. Она рада, что у сына все, как видно, хорошо. Но все же у него такая семья, которую нельзя было бросать. А он бросил, решительно и бесповоротно.

– В вас говорит женская солидарность. Мужчины не могут объяснить, почему они уходят от жен. Даже родной матери, – вступился за незнакомого Арсения Степанков.

– Не в этом дело. Я родила Арсения тоже не в первом браке. Муж вскоре после его рождения умер, а не ушел к другой… Это я бы поняла. Но нельзя бросать детей. Особенно таких, как наша Лиза.

– Но если девочка талантлива, усидчива, она не пропадет.

– Это долго объяснять, да и зачем вам знать о наших делах. Вот лучше ответьте мне: раньше все было нашим, всеобщим, как нам говорили, да и на самом деле все обстояло почти так. Потом все стало принадлежать каким-то бандитам, «кабанам» и «шепелявым», как говорил мой сын. А теперь как-то сразу вдруг все перешло к чему-то обезличенному – к холдингам, банкам, консорциумам. Мне постоянно кажется, что за затемненными окнами дорогих машин ездят люди-призраки. Они ничего не понимают в нашей жизни, у них пустые глаза и, простите, нет души.

Мой сын как раз стал одним из них, он такой же, с пустыми глазами. А может быть, я сама виновата в том, что у меня нет денег… – Зоя Павловна опять стала нервно стягивать пушистую шаль на груди.

– Да ладно вам, Зоя Павловна, такие рассуждения уведут нас далеко. Вы преувеличиваете. У вас талантливая внучка, сноха, или как там… невестка нормальная. Сын, в конце концов, жив, здоров и процветает.

– Дело в том, Володя, что Лиза родилась почти слепой. Мы ее упорно лечили. Мила даже ездила с ней в Израиль. Тогда сын еще не ушел от нас, и деньги были. Не помогло. Нам предложили сдать ее в интернат, пока она маленькая. Это специальный интернат для слабовидящих детей. Лиза прожила бы всю жизнь среди таких же, как она. Если бы выжила. Она была еще и слабенькая, все время болела. Вы не представляете, что мы пережили. В нашем роду, да и у Милы тоже, я хорошо знаю ее родителей, никаких патологий не случалось. Откуда взялась эта напасть? Ума не приложу.

В детстве в маленьком городе, где он вырос, Степанков слышал подобную историю. У маминой подруги был слепой ребенок. Она сдала его в интернат, потом родила других, здоровых, детей. И не вспоминала о старшем. Мама с бабушкой всегда недоумевали, как такое можно сделать.

Зоя Павловна говорила так же спокойно, как когда-то мама и бабушка. Она рассказала, как невестка «училась» вместе с Лизонькой, стала ее глазами. Причем училась в обычной школе, ведь девочка не совсем слепая, а слабовидящая. А она, Зоя Павловна, помогает им. До ухода Арсения жила отдельно, а потом переехала в семью невестки.

Когда Арсений ушел, Мила вынуждена была пойти работать. Она брала работу на дом, делала переводы, пока Лиза в школе. Мила и стала заниматься с Лизонькой музыкой. Ведь сама она окончила музыкальное училище. Но «перетрудила» руку, такое бывает. И все. Попреподавала немного и перестала. Мол, не может возиться с бездарями. Да и платят совсем плохо, чтобы хоть как-то заработать, надо набирать много часов.

– Вы, наверное, слышали об этом. Сейчас о школе такое пишут… В музыкальной – то же самое. Целыми днями пропадать на работе она не могла. – Зоя Павловна тяжело вздохнула. – Мила упорная, она закончила вечерний факультет иностранных языков. Лизочку к английскому приучает. Та уже со слуха хорошо переводит. Они магнитофон слушают, разговаривают между собой. Лизонька даже поет по-английски. Как ребенок, конечно. Но все равно… Голосок у нее приятный. – Зоя Павловна помолчала и, словно подведя итог, сказала: – У Лизы идеальный слух. Так бывает. Компенсация как будто… Теперь вот должна была окончить музыкальную школу. В общеобразовательной Лиза учится в обычном классе. Там тоже требуют денег, хотя и не так много. Но, наверное, придется отказаться от музыкальной школы. Очень обидно. Ею так гордятся, она на всех отчетных концертах выступает. Лиза смогла бы стать настоящей пианисткой. Объехать мир… Мы об этом так мечтали. Но ничего не поделаешь. После дня рождения придется сказать ей, что последнего класса «музыкалки» не будет. Ну что ж, спасибо за чай. Мои будут беспокоиться, если я не приду к обеду.

– Зоя Павловна, вот вам моя визитка. Дайте мне и ваш номер телефона или адрес. Может быть, я смогу помочь. Есть у меня одна идея.

– Спасибо, – Зоя Павловна внимательно посмотрела на него.

И он опять подумал о том, что не разговаривал с пожилыми людьми уже несколько лет, что после смерти отца так и не ездил на родину. В Москве у него нет родственников, знакомых семей, где были бы пожилые люди. Собственно, он старался и не обрастать знакомствами, не привязываться ни к кому, чтобы «не потерять скорость».

Степанков проводил Зою Павловну до перехода и взглянул на часы: ни о какой встрече можно уже не думать, да и в окне «Пирамиды» маячит другая фигура. Он поймал машину и через пятнадцать минут был дома.


Квартира встретила хозяина, как всегда, чистотой и покоем. Домработница Неля приходила дважды в неделю: вела его нехитрое холостяцкое хозяйство, готовила. Володя не любил ресторанной пищи, не любил долгих шумных застолий. Некоторые его друзья умудрялись даже завтракать в ресторанах. Он не позволял себе тратить на это время. Ему нужно было работать и работать. Он поздно приходил домой, где его ждали почти непрерывные телефонные звонки. По выходным тоже работал или уезжал за город. И в таком ритме жил уже много лет. В свои тридцать семь он не был убежденным холостяком. Просто все время думал, что вот-вот найдет свою девушку, которой ничего не надо будет объяснять, с которой не надо будет притворяться. Он хотел оставаться таким, какой есть, каким сотворила его природа. Вокруг него было полно девушек, молодых, раскованных, готовых разделить «участь» состоятельного бизнесмена. Все время рядом вертелись эффектные особы, увлеченные собственной красотой. Они утомляли своим однообразием и неприкрытыми целями. «Всех стоящих разобрали, – с шутливой грустью говорил он друзьям, – моя пока не встретилась». И каждый день, как в омут, окунался с головой в работу, в ее сложные, но подвластные ему проблемы. Конечно, святым он не был: романы, романчики, интрижки… Это – да. Но домой к себе предпочитал никого не водить. Это была его территория. Он понимал, что отсюда просто так девушку не выставишь.

А дом его был воистину хорош. Крепкий дом, стильный, как у многих респектабельных холостяков. Ничего лишнего, все строго и функционально. Ничто не отвлекает. Все для того, чтобы лучше работалось. Кое-что из вещей своего прошлого он привез сюда, когда продал родительскую квартиру в N-ске. Ящики эти так и стояли в лоджии. Однажды он даже решил, что надо выбросить все это. Но одумался. А потом и вовсе забыл о своем «музее».

В ящиках лежали виниловые пластинки, проигрыватель, семейные фотографии, книги из дома деда. Упаковал он и старый самовар. Самовар был в форме шара, в боку его зияла дыра, посеребренная поверхность облезла, и стал он теперь почти красным. Пользоваться им, конечно, нельзя. Даже если его починить, то все равно – к такому самовару нужна дача. А дачей он решил не обзаводиться. Зачем? Это целая морока. Степанкова вполне устраивали загородные пансионаты, которых вокруг Москвы великое множество. Но больше всего он любил новые места и новые страны. Хотя, впрочем, свою холостяцкую квартиру любил больше новых стран. Здесь его прибежище, его нора, его берлога, его праздник. Квартира эта была куплена на его первые большие деньги.

Оформив покупку, Степанков долго не въезжал сюда, жил на съемной квартире, пока шел ремонт. А здесь вовсю проявляли свои способности и профессионализм модные по тому времени архитектор, дизайнер, высококлассные строители. Он изложил им свои требования, долго перебирал проекты и предлагаемые планы. В итоге явилось то, что он хотел. Солидная профессорская квартира превратилась в идеальное жилище состоятельного холостяка. Ему нравились высокие потолки, старый реставрированный паркет, мусоропровод на кухне, дребезжащий за стеной лифт, отличный вид с одиннадцатого этажа на Лужники и университет, заново отстроенная набережная и новый мост, ведущий к гигантской стройке района – Москва-Сити.

Он думал, что будет делать все сам и ему не понадобится домработница. В то время домработницы были, как правило, только у иностранцев, подолгу живших в Москве. Он как-то видел на приеме в одном русско-французском доме филиппинскую прислугу. Это была тихая, несуетливая пара среднего возраста. Тогда-то он и понял, что такое высший класс, профессионалы: удобно, можно доверять, не тратить усилий на выяснение отношений. И когда у него стала работать Неля, он понял, что ему повезло. Домашние заботы перестали существовать для него.

Вот так он «делал» свою взрослую жизнь: что задумывал, то через некоторое время и свершалось. И все это началось именно с устройства его дома. Того дома, куда он наконец сегодня добрался и открывал тяжелую двойную дверь. Крепость. Бастион. Цитадель. Скорлупа – пусть даже так. Зонтик, обувь – все в прихожей по местам, по ячейкам. В спальне – костюм в шкаф-купе и быстрее – б-р-р, прохладно – в пушистый пуловер, джинсы. М-да, лето не лето. Нуте-с, что там у нас в холодильнике, что приготовила мастерица Неля? Курица по-грузински, салат… Чайник еще не остыл, но все же подогреем.

Степанков, поглядывая в окно, со вкусом расправился с курицей. Он пытался выкинуть из головы сумбур из отрывочных эпизодов сегодняшней странной встречи, несостоявшегося свидания с Михаилом и чего-то неясного, смутного, надвигающегося, чему он еще не знал названия… Следуя давно заведенному ритуалу, плеснул в широкий стакан любимого «Бифитера», добавил немного тоника и пару кусочков льда. Пора в «шоу-рум», как это теперь называется. А проще – в небольшой уголок в гостиной, на мягкий кожаный диван, вытянуть ноги, пригубливать джин и выбивать утренние мысли бредом дневных теленовостей, развлекательных шоу, боевиков и прочей дребедени. И здесь Степанков любил то, что имел: вместо телевизора на стене висела плазменная панель в серебристой раме. Подобрана она была точно по размерам пространства, строго по интерьеру. Строго, чтобы он, Степанков, глядя на это чудо техники, оставался доволен этой панелью, этой квартирой, этой жизнью, этим самим собой…

Дорогой агрегат, напрягая все свои возможности, пытался угодить хозяину: эротические страсти, бешеная перестрелка из всех мыслимых и немыслимых видов оружия, кувыркающиеся и взрывающиеся машины, террористы, землетрясения, наводнения, пожары… Щелк-щелк… По «Культуре» на фоне надутых гигантских средств одноразового пользования или похожих на них предметов нудно предвещают гибель русской литературы. Щелк-щелк… «Секс в большом городе»… А перед глазами – худая женская фигура, острые плечи, руки, подрагивающие пальцы, смятый пластмассовый стаканчик, разлитый чай, выцветшие грустные, все понимающие глаза… Лизонька – необычайно одаренный ребенок… Мила не знает, что я пошла… Шаль. Пуховая шаль, стянутая на груди. Да отцепись же ты – щелк – и нет «Секса в большом городе»… И плотный затылок Михаила в окне «Пирамиды»…

Позвонить? Нет, не сейчас. Михаил… Мишка… Большой друг из прошлого.

Прошлого, которое в последнее время зачем-то настойчиво преследует его. Прошлое, от которого хотелось уйти, избавиться. Но это его прошлое, он там был не один, был частью чего-то большого, гораздо большего, чем он сам. А сейчас в гигантском городе – он один… Нет, от этих мыслей просто так не отделаться. Попробуем сосредоточиться… Сосредоточиться… Скажем… Степанков покрутил в руке стакан… Сосредоточимся, например, на джине. «Бифитер». Да, «Бифитер» приятнее «Гринлса» и «Гордонса»… Тоник лучше израильский, без сахара, и хинин натуральный. Вот так, немного берешь в рот и, не глотая, проводишь кончиком языка по деснам, небу… Прислушиваешься к ощущениям… Глоток… Ждешь… Вот только теперь начинают работать ступеньки послевкусия. У каждой ступеньки свой оттенок. Чем больше этих ступенек, тем ценнее напиток. Не только, кстати, джин. Ликер, десертное вино, херес, мадера, портвейн, бастардо… Коньяк и ром распознаются и оцениваются несколько иначе… Степанков улыбнулся, вспомнив то ли анекдот, то ли где-то вычитанное: в Штатах нашего шпиона разоблачили из-за того, что тот пил джин зимой. Джин – традиционный освежающий летний напиток. Хотя кто сейчас этого придерживается…

Степанков поежился: м-да, лето… Прохладно… Когда-то, давным-давно… когда он был еще маленьким, мама каждую субботу подставляла табуретку к огромному, как мамонт, шифоньеру, доставала шаль, аккуратно завернутую в пакет. Это была большая и очень пушистая шаль, которую связала бабушка. Пряжа была из особого козьего пуха, ее где-то заказывали, откуда-то привозили. Перед тем как совершить покупку, женщины долго обсуждали достоинства разных видов шерсти, сравнивали цены. Он помнил эти разговоры. Теперь-то он понимал, что это была, видимо, очень дорогая вещь. Мама берегла ее и вынимала из пакета по субботам. Да еще несколько раз надевала на родительское собрание и семейные праздники.

Достав шаль, она усаживалась у телевизора, включала любую программу, брала особую массажную щетку, которой, кроме мамы, никто в доме не имел права пользоваться. Такие щетки дарили на работе на Восьмое марта профсоюзные комитеты. Мама берегла свою «массажку» и говорила мужчинам: «А вам, лысым, нечего. У вас есть пять пальцев». Отец, который до самой смерти так и не стал лысым, не обижался, ему нравилось, как мама шутит. А она бережно расчесывала шаль, и та становилась еще более пушистой, ворсинки поднимались и стояли, пошевеливаясь, как живые. А когда шаль сворачивали, то получался большой кот, вздыхающий во сне. Мама же бережно вытаскивала из щетки пушинки и складывала их в отдельный мешочек, который хранился там же, на шкафу. Приходила бабушка, и мама отдавала мешочек ей: бабушка добавляла пух к шерсти, из которой вязала шапочки и шарфики.

По субботам мама, завернувшись в шаль и уже готовая к выходу, совершала еще одно действо, которое Володя помнил и теперь. Она доставала откуда-то маленький флакончик «Красной Москвы», бережно открывала крышечку, каким-то особым, изящным движением запускала мизинчик именно в крышечку флакона и легко и коротко прикасалась к шее, где-то за ушами. Флакончик этот, казалось, был нескончаемый. Но однажды Володя увидел, как мама подошла к умывальнику и капнула в пузырек несколько капель воды…

Летом, перед выпускным классом, Володя пошел на комбинат. Всю свою первую зарплату он истратил на какие-то совершенно сумасшедшие французские духи и подарил их маме. Она заплакала, забыв даже поблагодарить сына.

Вспоминая это, Степанков дважды добавлял в стакан джин с тоником, но не пьянел, а становился только задумчивей. Ну, надо же, как он сделал сегодня стойку на шаль, и там, в этом «Русском бистро», он смотрел на старую женщину и вспоминал свою рано ушедшую мать, вспоминал своего отца, глубоко погружался в прошлое. И опять, как зубная боль, как невырезанный аппендикс, назойливо ныло воспоминание о несостоявшейся встрече с Михаилом… К отцу у Володи было особое отношение, странное для сына. Обычно мальчишки хотят казаться похожими на главного мужчину в доме, подражают ему. У них же все выходило сложнее.

Суббота в их городе была особенным днем. Вечером они с мамой ждали, когда возвратится отец. Как правило, он приходил сильно навеселе, «подвыпимши». В Москве Володя такого слова в своем окружении даже не слышал, только видел иногда из окна машины, как, шатаясь, бредут по вечерам мужчины в рабочей одежде. Но тогда в их городе в таком состоянии в субботу возвращались все нормальные мужики. Они работали на комбинате. А это тяжелый труд.

Всю неделю отец не высыпался и очень уставал. И по субботам они с друзьями собирались возле маленького магазинчика на их улице. Там была беседка. Мужчины пили пиво. Каждый приносил что-то из дома. Кто – рыбку, кто – колбаску. Это было – их время, и никто не мог посягнуть на него.

Такие посиделки не осуждались: по всему городу там и сям сидели люди. Сидели на лавочках, пили пиво, разговаривали. Бутылка водки появлялась очень редко. Распитие спиртных напитков в общественном месте строго каралось. Направляли бумагу в цех, лишали премии, вычеркивали из профсоюзных очередей на всякий, даже малый дефицит. И мужчины наслаждались тем, что выпивали по нескольку литров пива, шумно беседовали, иногда играли в домино. Вечером отец возвращался домой пьяненьким. Но в отличие от других – не буянил, был тихий, может, даже тише, чем в трезвом виде.

Это стало традицией: он с порога целовал сына в лоб, целовал жену, пил крепкий чай и, несмотря на его крепость, сразу же засыпал, едва добравшись до кровати. А мама спускалась во двор. Туда, где собирались такие же жены работяг, как она. Усаживались на длинную лавочку, доставали мешочек с семечками, и начинался бесконечный разговор. Женщины перемывали косточки обитателям всего двора, рассказывали о себе, о своих мужьях. Иногда плакали. Расходились поздно вечером.

Когда мама возвращалась, он брал ее шаль, забирался с ногами в кресло, смотрел телевизор и думал, что не станет таким, как отец. Хотя он любил отца. Это был ласковый, спокойный человек и в трезвом виде, и во хмелю. Но Володя видел, что отец страдает. Страдает от самой жизни, от того, как она устроена. Отец на войну не успел, ни в какие интересные поездки не ездил, ничем особенно не увлекался. И хотя алкоголиком не был, выпивал понемногу регулярно. А вот после того как он исчез из их дома, из города, а потом, спустя годы, вернулся, запил сильно. К тому времени его жена, мама Володи, уже умерла, он был на пенсии и сидел дома. А Володя тогда бешено «крутился» в Москве и не мог забрать его к себе: он сам снимал квартиру.

Известие о смерти отца пришло неожиданно. Умер отец тихо, не болея, во сне.

В самолете Володя все еще думал о делах, даже ловил себя на недовольной мысли о том, что его оторвали от них в такой неподходящий момент. Еще не осознал происшедшего.

А потом, на кладбище, когда гроб стали опускать в могилу, когда о крышку глухо застучали комья глины, вдруг понял, что остался совсем один, что они в последние годы так мало виделись и разговаривали с отцом. Да и о чем?

Выйдя на пенсию по состоянию здоровья, а не по возрасту, отец засел дома. Огородником или дачником, как большинство пенсионеров, не стал. Копаться в земле он не любил. А может, оттого и не любил, что не мог на ней работать из-за болезни. Когда начались перемены и стали появляться частные лавочки, отец закручинился еще больше, а выпив, забывал обо всем. Так и умер. Заснул и не проснулся.

Вполне возможно, еще и оттого, что не мог видеть происходящего.

На кладбище Степанков спрятал слезы в струи дождя, во время поминок попытка что-то сказать не удалась, перехватило горло. Стоял, сжав стакан с водкой, и молчал. Его поняли. На него старались не смотреть. Кто-то, разряжая ситуацию, сказал: «Светлая память, хороший был человек». «Царство ему небесное», – тотчас подхватил женский голос, вроде бы Ирины Золотаревой, давней подруги семьи. Выпили. Потом женщины мыли посуду, мужики – бывшие сослуживцы, соседи – курили в форточку, подходили, сочувственно дотрагивались до плеча, брали за локоть, говорили, как водится в таком случае: «Да, хороший был человек… Таких сейчас мало… Бог прибирает лучших…»

Все потихоньку разошлись, и он остался один. Лежал в темноте и вновь, в который раз, пытался поговорить с отцом. Хоть вслед… Ему хотелось сказать какие-то слова благодарности, которых он никогда ему не говорил. И опять не то… все не то…

Так они и остались чужими-близкими людьми, неразгаданными друг для друга.

Когда Володя окончил институт, они отдалились еще больше. Володя тогда метался, хотел начинать свой собственный бизнес в Москве, копил деньги на открытие дела и пахал на нескольких работах, крутился изо всех сил. Ни советом, ни делом отец ему помочь не мог, да и не хотел, он вообще словно бы демонстрировал равнодушие к судьбе сына.

Умный, красивый в молодости, отец отдал всего себя неизвестно кому, чему, за что. Здоровья нет, денег нет, и сам собой недоволен, да и другим счастья от этого нет. И какая-то рабская покорность в нем появилась, особенно раздражавшая сына.

Вот тогда Володя и решил сделать все возможное, чтобы не стать таким, как отец. А теперь он один. Родители ушли, деда с бабушкой давно нет. Весь их мир ушел. А казалось, вечно будет этот городок, куда можно приехать, встретиться с… С кем? Друзья-сверстники то ли разъехались, то ли поспивались, а иные так вообще в тюрьме.

А он когда-то думал, что встанет на ноги, заберет к себе родителей, купит матери стиральную машину, как когда-то купил духи. А может, и не стиральную, а легковую! Не успел…

Теперь вот все есть. По его, Степанкова, меркам, высоким меркам, – все. Нет только родителей. Нет близких людей. Мамы. Отца. Бабушки. Деда. Теперь он абсолютно независим. Как абсолютный нуль. Еще остался, как островок прошлого, – Михаил Золотарев.

Мысль о Михаиле мгновенно вернула Степанкова с дождливого кладбища, поминок, темноты отцовского дома, когда там, в безмолвном разговоре с навсегда ушедшим родным человеком, он начал нащупывать едва уловимую ниточку связи, забрезживший лучик понимания чего-то, вот-вот обещавшего открыться. Так бывает при большом горе. Потом время стирает из памяти самое больное, самое острое (жить-то надо!), и все постепенно налаживается, вспыхивая время от времени чем-то саднящим, горьким.

Степанков отогнал от себя назойливые мысли. Все-все, пора расслабиться. Завтра трудный день. Он и так позволил себе много лишнего. Вот, познакомился с Зоей Павловной, поговорил. Завтра пошлет ей с охранником деньги на учебу ее внучки, и дело с концом. Эта проблема будет решена.


О, если бы наш герой, дорогой мой читатель, мог только предположить, что его ожидает! Если бы знал, сколько невыносимого горя и столь же невыносимого счастья подстерегает его. И все из-за этой мимолетной и ни к чему особо не обязывающей, как ему казалось, встречи. И еще неизвестно, что перевесило бы – благородство или разумная осторожность. Но он ничего не знал. Поэтому мучился воспоминаниями, необходимостью позвонить Михаилу и, казалось бы, простым желанием: разобрать наконец коробки, привезенные из дома. Казалось бы…


Проблема с Михаилом занимала его больше всего. Мишка помнит его родителей, даже дедушку с бабушкой…

«Надо покончить со всем этим, а то лишаешься сил, нужных для строительства капитализма», – усмехнулся Степанков. И чтобы совсем не лишиться не только сил, но и сна, решил прямо сейчас позвонить Мишке, извиниться, а серьезный разговор оставить на потом. И надо же, чтобы такая каша заварилась именно с Мишкой. Ведь это же его самый первый друг. Был до недавнего времени… Степанков помнил, как тот его поддерживал, когда он был бедным студентом, а Михаил – уже известным московским художником, владельцем мастерской, участником московских вернисажей, своим человеком среди мэтров.

Они всегда были друзьями, сколько он себя помнил. Потом один из них стал бизнесменом, другой – художником. Но бизнесмен оказался востребованным жизнью, а художник – нет. В этом-то и заключалась проблема.

Степанков покрутил льдинки в стакане, послушал, как они звякают. И даже джин он впервые попробовал у Мишки в мастерской. Как давно и как совсем недавно это было. И как изменилась ситуация.

Володя нащупал на мягкой коже рыжего кресла трубку радиотелефона, приглушил звук телевизора, набрал номер. Старый друг, старая история. Господи, надо же было так запутаться! Он не любил усложнившихся отношений, всегда считал, что главное во всем – в делах, в дружбе – ясность. Все остальное – для слабонервных дамочек и изнеженных маменькиных сынков.

У Михаила долго не брали трубку, и Степанков уже было собрался облегченно щелкнуть отбой, но тут послышался вкрадчивый, воркующий голос:

– Алльооо…

– Привет, Лариса! Это я. Миша дома?

– А-а-а, нашлась драгоценная пропажа! Куда же ты подевался? И мобильник отключил… Мы и не надеялись на такое счастье… А он сам объявился. – Лариса говорила манерно, растягивая слова, видно, тем самым изображая иностранный акцент. Она всегда кому-то подражала, кого-то ненавидела, кого-то обожала. Это распространялось и на мужа, которого она завоевала тем, что сразу поставила на пьедестал как творческую личность, далекую от мирской суеты, гонимую и непонятую.

Степанков терпеливо дал Ларисе возможность побыть томной и ироничной.

– Лариса, Миша дома? – повторил он спокойно.

С Ларисой они были знакомы еще до того, как она стала женой Михаила. Больше, чем знакомы. Но и романом это тоже нельзя назвать. Так, игра в роман. Ее игра.

В трубке послышались шаркающие шаги, а потом и недовольный голос:

– Алло, Володька, ну ты че, совсем уже? Позвонить не мог? Я ждал тебя два часа. – Последовало грязное ругательство. Подобного Мишка себе раньше не позволял.

Степанков понял, что друг его пьян.

– Ты совсем, того… зазнался, чувак, да? Думаешь, со мной все можно, да?

– Не горячись, Михаил. И прости. Я не мог тебя предупредить. Там мобильник не берет, а дело важное, не мог отойти.

– Так прямо два часа и не мог? Ну, ты даешь… – Это ругательство было еще грязнее.

– Интересно, где Лариса? Ты и при ней материшься?

– Да к черту вас всех, надоели мне все… – Язык у него заплетался.

– Ладно, Миша, проспись, потом поговорим. Я тебе позвоню. Не сердись, так получилось. Ну, пока. – И чтобы не слышать ответа, быстро нажал на кнопку отбоя.

Ну вот, еще раз он отложил важный для них обоих разговор. Заварилась каша, медлить дальше некуда. Надо все ему объяснить. Поговорить бы с кем-нибудь мудрым, с той же Зоей Павловной. Она опытная и умная.

С этим твердым решением Степанков отправился в свою безупречную спальню богатого холостяка.

Он опустил светозащитные рулоны на окнах, задернул шторы: июнь, светает рано, и невольно просыпаешься с восходом солнца, хотя можно еще поспать. А так до звонка будильника сон обеспечен.

Степанков с удовольствием встал босыми ногами на белую новозеландскую овечью шкуру, откинул покрывало и бухнулся на широченную кровать с водяным матрасом. Когда он выбирал мебель, то кровать в его запросах занимала особое место. Этот предмет представлялся ему центром дома. Денег на нее он не пожалел.

Он помнил дом родителей, общежитие, бывал у немногих друзей-москвичей, но настоящий комфорт увидел только в заграничных гостиницах, когда стал выезжать за рубеж. И полюбил этот богатый, спокойный и защищенный от всех напастей (так казалось до появления террористов) мир больших гостиниц типа «Рэдиссон». И так захотелось добиться такого же комфорта в своем доме. Только дом должен быть, по его представлениям, лучше всякой гостиницы. Например, вот такой «навороченной» и дорогой кровати нет ни в одном известном ему отеле. Эта штука была удобной, широченной и… Но Степанков предпочитал ни с кем ее не делить…

…В ближайшие выходные – гасла в сознании побеждаемая сном мысль – он разберет ящики, привезенные из родительского дома. Надо купить альбомы для старых фотографий… Старые пластинки и проигрыватель выставить в гостиную. Самовару тоже где-нибудь найдется место. Надо посмотреть, как там он впишется у камина…

### Москва, декабрь 1991-го

Яркое зимнее солнце, казалось, смогло забраться в самые потаенные закоулки аудитории, Степанков зажмурился от слепящего света и помотал головой. И почему он выбрал этот стол? Куда бы пересесть? Но нигде поблизости свободного места не было.

Только рядом с Ларисой Свиридовой. Эх!..

– Какая формула там справа, на доске? Это R? – Он повернулся к соседям и принялся лихорадочно переписывать.

– Молодой человек, что вы там возитесь и болтаете? Если вам неинтересно, вы можете выйти вон, я не обижусь, – пожилой преподаватель матанализа Васильев, маленький и округлый, как шар, считал себя страдающим от мягкости собственного характера, а потому никогда в тонкости не вникал и относился к студентам максимально строго.

– Не вижу формулы, солнце слепит, – буркнул Степанков.

– Так пересядьте, – недовольно пожал плечами Васильев.

Степанков в очередной раз тоскливым взглядом окинул аудиторию. К Свиридовой садиться не хотелось, облако ее терпких духов – испытание на любителя. Но, видимо, придется.

Он махнул рукой и, подхватив свои вещи, быстро пересел за другой стол в соседнем ряду.

– Не против? – полушепотом поинтересовался он, уже устраиваясь и раскладывая тетради.

«Не стоит с ней слишком-то церемониться, пусть не думает, что все у ее ног. А то парни перед ней все хвосты распускают и млеют, но я не такой».

Девушка свысока поглядела на нового соседа и, высокомерно фыркнув, отвернулась.

«Фря какая, – с неприязнью подумал Степанков, – строит из себя невесть что. А сама такая же лимита, как и мы. Но водится только с коренными москвичами. Просто ее родители неплохо получают в своей Тюмени, вот и присылают ей денег. А она тратит их на тряпки». Он демонстративно отвернулся и, заметив, что немного отстал от преподавателя, принялся торопливо списывать с доски уравнения.

Шел третий час зачета. Даже отличники сегодня как-то приуныли и, покидая аудиторию, радовались четверке. Пятерка же была чем-то фантастическим, из разряда выигрыша в лотерее: бывает, случается, но не с тобой и даже не с соседями. Простым смертным такой подарок фортуны недоступен. Васильев на экзаменах и проверочных работах отличался невероятной жесткостью и въедливостью, мог спросить из любого раздела, задать самый каверзный вопрос, выявляющий понимание предмета, и тут уже ничего не спасет, ни конспект лекций на коленях, ни подсказки друзей.

Но сегодня дела Степанкова были не то чтобы совсем плохи: задачу он практически решил, лекции знал и сейчас, дав себе минуту отдыха, осматривался. Отличники уже ответили, на передних столах корпели хорошисты, Свиридова за его спиной яростно шепталась с соседями. Видать, ничего не знает, как всегда.

Еще немного помучив задачку, он отправился отвечать и относительно легко получил четверку. Собирая вещи, он обернулся и поймал беспомощный взгляд Свиридовой.

Повинуясь какому-то непонятному импульсу, спросил шепотом:

– Ты чего? Никак?

Она в отчаянии помотала головой:

– Лекций нету.

Он пару секунд колебался, потом украдкой протянул ей конспекты, написанные аккуратным мелким почерком, и сказал:

– Давай сюда задачу, может, придумаю чего…

И все так же украдкой взяв листочек, так, чтобы Васильев не видел и, не дай бог, не передумал насчет его собственной оценки, вышел из аудитории.

– Кто еще не заходил? – спросил он толкавшихся у двери ребят.

– Я, – просипел Курылев, высокий долговязый парень, лоботряс и тугодум.

– Когда пойдешь?

– Минут через пятнадцать, после Егорова, – с тоской протянул парень.

– Передашь кое-кому листок. Я сейчас… – кивнул Степанков и побежал в студенческое кафе.

С точными науками он неплохо справлялся. Немного повозившись, все-таки решил не поддававшуюся девушке задачку, опрометью метнулся назад и всучил Курылеву исписанный листок.

– Вот, передай Свиридовой, скажи, пусть перепишет, пару раз зачеркнет что-нибудь для реалистичности.

– А ты что, в свиридовские поклонники записался? Там и так народу полно, – с ехидцей поинтересовался Курылев, но, наткнувшись на металлический взгляд, пробормотал: – Ладно, передам.


На следующий день Степанкова, курившего в институтском дворике, окликнула Свиридова:

– Ну, здравствуй, герой. Если бы не ты, я бы вчера завалила зачет.

Степанков взглянул на приветливо улыбавшуюся какой-то искрящейся заразительной улыбкой девушку и спросил:

– Ну и какой результат?

– Тройка, – с гордостью ответила она. – Спасибо тебе, Володечка. Думала, что все, погибаю. Тогда был бы второй несданный предмет, дополнительная сессия и, – она картинно развела руками, – пугающая неизвестность.

– Ну, ты бы выкрутилась, – насмешливо сказал Степанков, – что ты так боишься?

– Зря ты так, – глаза Ларисы вдруг стали непривычно серьезными, – ты не знаешь моих родителей. Это, может быть, только так кажется, что у меня все просто.

– У всех все сложно, Лариса. Просто не бывает ни у кого.

Степанков недоумевал: сейчас Лариса была не похожа на саму себя и вела себя совсем иначе, нежели обычно. Куда делась эта фальшивая приклеенная маска?

– У тебя еще есть дела в институте? – неожиданно спросила девушка и снова улыбнулась.

Он пожал плечами: сессия заканчивалась, оставался один легкий экзамен, да и то через четыре дня.

– Пожалуй, на сегодня дел больше нет, – сказал он и, не выдержав, тоже улыбнулся.

– А давай пройдемся? В кафе заглянем? Должна же я тебя как-то отблагодарить, – то ли в шутку, то ли всерьез предложила Лариса.

– Ну, давай, коли не шутишь, – удивился Степанков.

Они вышли из институтского двора и отправились куда глаза глядят: вначале, конечно, в ЦПКиО, потом в Нескучный сад, в кино, а куда потом, Степанков и сам уже не помнил. Они бродили до самого вечера, несмотря на мороз, попутно заходя в кафешки, заказывали там кофе, недорогой коньяк, ели пирожки и шли дальше.

Степанков с удивлением заметил, что ему совсем не скучно, даже наоборот. Девушка, которую он считал легкомысленной пустышкой, думающей только о новых платьях и кавалерах, оказывается, могла быть совсем другой. Она рассказывала ему про однокурсников, которых знала гораздо лучше, чем он, ее оценки оказывались меткими и точными, к месту мягко шутила, да так удачно, что оба взрывались смехом.

Когда поздним вечером они сидели на скамейке перед общежитием, он вдруг сказал ей: