Павел (Песах) Амнуэль
Расследования Берковича 4

© Песах (Павел) Амнуэль, 2014.

© Издательство «Млечный Путь», 2014.

© ООО «Остеон-Пресс», оцифровка текста, вёрстка, 2014.

Портрет тушью

– Завтра мы поедем на выставку, – решительно сказала Наташа, – и твое настроение исправится.

Настроение у сержанта Берковича действительно было не из лучших. Медовый месяц получался не таким, каким он представлял его в мечтах, размышляя о женитьбе. Еще неделю назад он не думал ни о каких родственниках, ограничивая круг общения ближайшими друзьями. После свадьбы оказалось, что у Наташи есть две тети, дядя, три двоюродных брата и один – с неизвестной степенью родства, и все живут не так уж далеко от Тель-Авива, и каждый хочет увидеть нового члена семьи, а еще есть мать с отцом, которые желают видеть дочь и зятя каждый вечер. У самого Берковича родственников было куда меньше, и это как-то примиряло его с существованием родственных связей.

Каждый вечер уходил теперь на поездку к тем или иным тетям, дядям, кузенам и кузинам. Процедура был стандартной, и уже через неделю Беркович, входя в квартиру, привычно говорил: «Здравствуйте, я Борис, очень приятно познакомиться», а потом, уходя – «До свиданья, было очень мило!» В промежутках между этими двумя фразами он молчал, изображая из себя рыбу, выброшенную на берег, и предоставляя Наташе вести светские беседы, перемежаемые тостами и поеданием слишком сытных даже по израильским меркам обедов.

Настроение у сержанта ухудшалось с каждым новым визитом, и потому предложение жены поехать на выставку он воспринял с энтузиазмом, хотя и не был ценителем живописи.

– А чья выставка? – спросил он. – И где? Если в Иерусалиме, то можно заодно побродить по Старому городу.

– В галерее Рубинштейн, – сказала Наташа и взяла мужа под руку. – Тебе нравится творчество Исая Бехмана?

– Первый раз о нем слышу, – признался Беркович.

– Он умер в прошлом году, и это его первая посмертная выставка.

– Как он, должно быть, радуется на том свете, – пробормотал Беркович.

– Не шути такими вещами! – вспыхнула Наташа. – Бехман – очень известный художник. Пять международных премий. Его картины есть в музеях Франции и Нидерландов. И жизнь у него была удивительной, неужели ты ничего не читал?

– Нет, – покачал головой Беркович. – Фамилию, вроде бы, помню, но не более того.

Следующий день выдался скучным, сержант занимался приведением в порядок дел, начатых еще месяц назад и тогда же законченных. Дела передавались в суд, и нужно было сидеть с адвокатами обвиняемых, желавшими вникнуть в каждую деталь расследования. К вечеру у Берковича болела голова – не столько от усиленной умственной деятельности, сколько, напротив, от полного отсутствия мыслей.

На выставку отправились пешком, Беркович хотел проветрить мозги, а Наташа – разносить новые туфли, купленные специально для свадьбы и ни разу после того вечера не надеванные.

– Исай Бехман, – говорила Наташа по дороге, – был не только художником, но и путешественником. Родился он в Польше, во время войны остался без родителей, бежал из гетто, скитался… В общем, та еще биография. В пятьдесят пятом приехал в Израиль, но за годы скитаний он так привык переезжать с места на место, что высидел в Тель-Авиве всего год и смотался во Францию. Потом жил в Испании, Голландии, еще где-то, я всего и не помню. И везде рисовал. Пейзажи, портреты, у него очень уверенный рисунок, а графика просто замечательная.

– Ты так подробно все рассказала, – заявил Беркович, – что можно и не смотреть.

– Лентяй! – презрительно сказала Наташа. – Иди, купи билеты.

В залах галереи людей было немного, посетители медленно, будто сонные черепахи, переходили от одной картины к другой. Войдя в первый зал, Беркович сразу оживился. Это была действительно хорошая живопись, в ней чувствовалась жизнь: женщины в кафе на Монмартре, бой быков в Севилье, нависшие над водой скалы Гибралтара, хижина аборигена африканского племени, сверкающие на солнце льды Арктики и мрачная пещера со странным названием «Корзинка»…

В одном из залов экскурсию вела маленькая щуплая женщина, быстро говорившая по-английски. Экскурсия состояла из пяти старушек и старичков – наверняка американских туристов, судя по экстравагантности их одежды.

– Погоди, – остановил Беркович Наташу, – давай послушаем. Давно не тренировался в английском.

– Последние годы жизни, – говорила женщина-экскурсовод, – Бехман провел на севере, он жил сначала в Норвегии, откуда переехал в Гренландию, где поселился среди эскимосов. Его работы этого периода отличаются холодным взглядом на природу, на людей и вообще на суть жизни.

– Естественно, – пробормотал Беркович, – какой еще взгляд может быть при температуре минус сорок?

– Последний рисунок Бехмана, – продолжала женщина, – имеет особую ценность. Дело в том, что художник задумал новый цикл, название которого так и осталось неизвестным… В гости к Бехману в эскимосское селение Нугатсиак приехал его друг, тоже неплохой худжник Жоакино Аррагаль. Это было прошлой зимой, стояла полярная ночь, мороз достигал тридцати градусов. Однажды утром… Конечно, утро было только по часам, ведь солнце не поднималось над горизонтом… Так вот, однажды утром Бехман сказал другу, что намерен сделать несколько зарисовок полярных сияний и скоро вернется. Когда прошло десять часов, а Бехман так и не возвратился, Аррагаль забеспокоился и потребовал, чтобы кто-нибудь из местных жителей отправился с ним на поиски. Они пошли по следам, и уже через час Аррагаль обнаружил палатку художника. Когда он вошел, Бехман был еще жив, но чувствовал себя очень плохо. Как потом оказалось, у него начался сердечный приступ, который и свел его в могилу. Увидев друга, Бехман попросил лист бумаги и тушь, которую он носил с собой, набросал портрет Аррагаля на фоне арктических торосов и подарил другу… Этот портрет перед вами.

Беркович и Наташа подошли ближе. Рисунок в рамке под стеклом был небольшим, чуть больше тетрадного листа. Изображен был мужественный бородач лет сорока, меховой капюшон опускался до самых глаз, но не скрывал пронзительного взгляда.

– Какая твердая линия, – тихо сказала Наташа. – А ведь у него уже начался приступ, и через полчаса он умер на руках у Аррагаля. Я читала об этом рисунке и видела его копию в газете, но в реальности он производит гораздо более сильное впечатление.

– Куда уж сильнее, – пробормотал Беркович. – Это и есть Аррагаль?

– Да. Он привез Бехмана в поселок, там его и похоронили. Ты знаешь, сколько стоит этот рисунок?

– Могу себе представить, – сказал Беркович. – Предсмертное произведение известного мастера… Тысяч десять?

– Да ты что! Аррагалю предлагали за него сорок тысяч долларов, а он сказал, что меньше, чем за восемьдесят, не отдаст.

– Сильная личность, и главное – беспринципная, – заявил Беркович, вглядываясь в изображение.

– Почему беспринципная? – рассердилась Наташа. – Как ты можешь судить о человеке, которого никогда не видел? Бехман был…

– Да я не о Бехмане, – отмахнулся Беркович. – Я имею в виду Аррагаля. Он ведь очень сильно рисковал. Кстати, где он пытался продавать этот рисунок? В Израиле?

– В Испании тоже, он ведь испанец.

– Понятно, – хмыкнул Беркович. – А сколько дают за картины самого Аррагаля?

– Ничего, – сказала Наташа. – По сравнению с Бехманом Аррагаль – пустое место. Они дружили много лет, об этом я читала в…

– Скажи-ка, – прервал Беркович, – ты знаешь, где здесь дирекция?

– Зачем тебе? – нахмурилась Наташа.

– Хочу сказать пару слов, – неопределенно отозвался Беркович. – Постой здесь, я скоро вернусь.

Он действительно вернулся через десять минут, следом за ним семенил лысый старичок в огромных очках. Американские экскурсанты уже закончили осмотр галереи и бурно общались где-то в холле, перед портретом никого не было.

– Вы уверены, что это сделано тушью? – спросил Беркович.

– Конечно, – снисходительно усмехнулся старичок.

– Тогда это однозначно подделка, – заявил сержант. – Наташа, – подозвал он жену, – ты читала о том, как умер Бехман, а я не читал. Аррагаль был один, когда нашел палатку художника, или с ним был кто-нибудь из эскимосов?

– Один, – припомнила Наташа. – Вышли они втроем, но потом разделились, Аррагаль нашел палатку, а остальные двое появились потом, когда Бехман уже умер.

– Я так и думал, – заявил Беркович.

– О чем ты, Боря? – с беспокойством спросила Наташа.

– А то, что Бехман умер именно от сердечного приступа – это точно? – продолжал спрашивать Беркович. – Производили вскрытие? Что вы знаете об этом?

Он обращался к Наташе и к старичку, которого привел с собой и который оказался хозяином галереи.

– Вскрытие не производилось, – заявил хозяин неожиданно густым басом. – Местный врач составил заключение о смерти, этого было достаточно.

– Господи! – воскликнул Беркович. – Как порой небрежно относятся к человеческой жизни! И ведь теперь ничего не докажешь. Кроме, конечно, того, что рисунок поддельный и не стоит ломаного шекеля.

– Почему вы сделали такой вывод, сержант? – вскинул брови хозяин галереи.

– Да потому, уважаемый, что вы и все наши израильские эксперты – люди южные, мороз в тридцать градусов для вас всех – абстракция. А я приехал из России, у нас в Питере зимой было так холодно, что тушь застывала. Понимаете, что я хочу сказать?

Наташа и хозяин галереи переглянулись.

– Ты думаешь, – нахмурилась Наташа, – что Аррагаль сам нарисовал свой портрет?

– Сидя в тепле, перед тем, как выйти искать Бехмана, – подхватил Беркович. – При температуре минус тридцать тушь становится твердой, и рисовать можно только спиртовыми красками.

– У Бехмана есть замечательные акварели, вот они – напротив, – оживился хозяин галереи.

– Не сомневаюсь! – отрезал Беркович. – Но этот рисунок сделан тушью. Его не мог нарисовать Бехман, лежа в холодной палатке. Это рисовал сам Аррагаль, уверяю вас! Более того. Он ведь не мог нарисовать автопортрет после смерти Бехмана, потому что рисунок уже был при нем, когда они перевезли тело художника в поселок. Значит, Аррагаль рисовал перед тем, как отправиться на поиски. И следовательно, он знал, что случится. Отсюда следует…

Беркович замолчал, переводя взгляд с хозяина галереи на Наташу.

– Ты обвиняешь Аррагаля в убийстве друга? – с ужасом спросила Наташа.

– Ну… – пожал плечами Беркович. – Это слишком сильно. Но расследование совершенно необходимо. И вообще говоря, почему бы и нет? Аррагаль – бездарь по сравнению с Бехманом. Он наверняка всегда завидовал другу. А тут представился случай. Когда Бехман не вернулся в поселок, Аррагаль мог себе представить, что могло случиться. Если, к примеру, у Бехмана и раньше бывали приступы, Аррагаль об этом, конечно, знал… Почему иначе он срочно набросал свой портрет и взял рисунок с собой, отправляясь на поиски?

– Пожалуй, – неуверенно сказал хозяин галереи, – нужно назначить экспетизу.

– Без сомнения, – кивнул Беркович.

– Вечно тебе мерещатся убийства, – пожаловалась Наташа мужу, когда они возвращались домой. – У Аррагаля такое благородное лицо на этом портрете.

– Но подлог он все-таки совершил, – заметил Беркович. – А относительно убийства… Ничего не докажешь. Давай лучше поговорим о приятном. Пойдем завтра в гости к твоей двоюродной сестре Оле?

– Только не к ней! – воскликнула Наташа. – Терпеть не могу эту дуру. Убила бы ее своими руками.

– Так кто здесь говорит об убийстве? – воскликнул Беркович.

Невидимка

– Нет, – сказал сержант Беркович, – не хочется мне сегодня в гости. Голова болит.

– Но мы обещали, – возразила Наташа. – Ты сам вчера звонил Михе и сказал, что мы придем.

– А отказаться нельзя?

– Боря, – тихо сказала Наташа и начала массировать мужу виски, – что-то случилось? Ты вернулся с работы сам не свой…

– Ты читала, что на вилле Шумахеров произошло убийство?

– Читала и в новостях слышала. Сказали, что убит хозяин виллы, старый Арон Шумахер, полиция ведет расследование…

– Я и веду, – вздохнул Борис, – и впервые даже не представляю себе, что и как там могло произойти.

– Ты? – удивилась Наташа. – Не могу поверить!

– Проблема, понимаешь ли, в том, что Арон Шумахер был убит, когда на вечеринку собралось человек сорок. И никто не видел убийцу. Все утверждают, что его просто не было!

Арон Шумахер – известный делец, занимался он, в основном, поставками мяса, некошерного в том числе. Вдовец, жена умерла пять лет назад. Дети живут в Америке. Месяц назад Шумахер отметил свое семидесятилетие, а вчера собрал у себя на вилле вечеринку, он это часто делает, чтобы не скучать в одиночестве. Вилла у него двухэтажная, причем главный салон расположен на втором этаже – чтобы, как говорил Шумахер, гости могли любоваться прекрасным видом на море. А на первом – малый салон, кухня, кабинет…

– Так вот, – продолжал Беркович, – гостей собралось человек сорок. Большинство поднялось в большой салон и на веранду, а внизу оставалось человек десять – разговаривали, кто-то поднимался наверх, кто-то спускался вниз. Сам хозяин переходил от группы к группе, а часов в десять сказал, что должен сделать несколько звонков, и ушел в кабинет.

В десять двадцать на пульт дежурного в управлении полиции поступил телефонный звонок от неизвестного, сообщившего, что на своей вилле убит Арон Шумахер. Дежурный следователь Левин с экспертом Ханом прибыли на место минут через десять. Левин спросил, где хозяин, ему показали на дверь кабинета. Он вошел и обнаружил Шумахера лежавшим на полу возле секретера. В спине у него торчал нож.

Естественно, Левин приказал патрульным полицейским запереть все ходы и выходы, собрать гостей в верхнем салоне и, пока Хан проводил осмотр трупа, он провел первый опрос. Говорить с каждым по отдельности не было времени, Левин составил протокол и отпустил гостей по домам – у него ведь не было оснований задерживать всю компанию… Утром шеф поручил это дело мне, и я весь сегодняшний день проводил допросы, потому и устал… А вчера Левин спросил всех: видел ли кто-нибудь, кто входил в кабинет Шумахера? Ответ его поразил, все в голос утверждали: «Нет, никто в кабинет не входил и никто не выходил».

Подозревать кого-то конкретно у Левина не было оснований – в принципе, кто-то мог и соврать, но не все же сразу! Получалось, что действительно до приезда полиции никто в кабинет не входил, разве что это был невидимка.

– А кто же в полицию позвонил? – спросил Левин.

Ответом было молчание. Гости переглядывались и пожимали плечами. Никто из них в полицию не звонил, поскольку никто понятия не имел о том, что произошло убийство.

В это время Хан закончил свои манипуляции и поднялся наверх, чтобы сообщить результат. Точнее – полное отсутствие результата. Пальцевых отпечатков он не нашел – ни на рукояти ножа, ни на дверной ручке со стороны кабинета, ни на поверхности секретера. Точнее, отпечатки были, естественно, но принадлежали только самому Арону Шумахеру. Хан исследовал даже дверную ручку со стороны салона, хотя в этом не было смысла: она-то как раз была вся в отпечатках – в частности, там были пальцевые следы самого Левина, он ведь тоже открывал дверь, когда полиция приехала на виллу…

– Привидение в закрытой комнате? – съязвила Наташа. – Кто-то же все-таки входил!

– Безусловно, – кивнул Борис, – хотя все утверждают обратное. В мистику я не верю. Но я вспомнил рассказ Честертона «Невидимка». Тот, где убийцей оказался почтальон. Никто не обратил на него внимания, будто его и не было. Все свидетели показывали, что к дому убитого никто не подходил! Утром, начав расследование, я приставал к каждому свидетелю с одним и тем же вопросом:

– Вспомните, – говорил я, – может, пока вы сидели в салоне, приходил посыльный? Или официант из ресторана принес заказанные Шумахером салаты?

– Нет, – был ответ, – не было ни посыльного, ни официанта, и вообще до прихода полиции никто к двери кабинета не подходил. А потому и сообщить в полицию об убийстве никто не мог. Разве что сам убийца, но он ведь в том не признается…

С какой только стороны я не подходил к этому вопросу!

– Послушайте, – спрашивал я всех подряд, – если бы вы увидели снующего по салону официанта, вы стали бы следить за его передвижениями? Во время вечеринки вас обслуживали официанты, верно? Так вот, кто-то из них мог…

– Нет, не мог, – отвечали свидетели.

На вилле было два официанта из кафе «Гамбург»: Моти и Дани. Они всегда работают у Шумахера на подобных увеселениях. Оба были на виду, и все гости клялись, что ни Моти, ни Дани в кабинет не входили.

Естетвенно, официанты сказали на допросе то же самое. А посыльный? Или, скажем, телефонный мастер? «Глупости», – утверждают свидетели. – Не было посыльного, а о телефонном мастере и говорить нечего, кто ж явится чинить линию в десять вечера? К тому же, чинить было нечего, телефоны на вилле работали нормально.

– Короче говоря, – продолжал Беркович, – идея Честертона оказалась такой же негодной, как все остальные. Я потратил сегодня восемь часов, пытаясь выудить из свидетелей хоть какую-то информацию. Нуль. Все утверждают: сначала веселились, до приезда полиции никто ничего не знал и не подозревал.

– Вот и все, – закончил Борис свой рассказ. – Я провозился до вечера, не узнал ровно ничего полезного, голова трещит, а ты хочешь, чтобы я шел в гости!

– Понимаю, – протянула Наташа. – Ты не столько устал, я думаю, сколько не можешь простить себе неудачи. Ясно ведь, что в кабинет входил кто-то из присутствовавших, верно? И теперь все они кого-то выгораживают.

– Ну ты скажешь, – поднял брови Беркович. – Прямо заговор какой-то. Все сорок человек выгораживают убийцу?

– Почему сорок? В салоне первого этажа было человек десять – ты сам сказал.

– Десять, но они все время менялись, одни поднимались наверх, другие спускались. В течение часа в нижнем салоне перебывало все общество…

– Да, – нахмурилась Наташа. – Вряд ли они могли договориться.

– Вот и я о том же, – мрачно сказал Беркович. – Остается принять версию о невидимке.

– Глупости! – воскликнула Наташа.

– Глупости, – согласился Борис. – Но ведь если никто до приезда полиции в кабинет не входил, остается лишь версия самоубийства, а она не проходит: Шумахер никак не мог нанести себе удар в спину…

– Что-то ты, значит, упустил, – уверенно заявила Наташа. – Был человек, который вошел в кабинет и вышел из него, и все гости это видели, но никому в голову не пришло, что это мог быть убийца.

– Никто до приезда полиции… – повторил Беркович и умолк, глядя на жену невидящим взглядом.

– Эй, – сказала Наташа, – что с тобой? Боря, о чем ты думаешь?

– Если никакие разумные версии не объясняют фактов, – тихо произнес Беркович, – то остается принять самую безумную, она-то и будет истинной.

– Самую безумную?

– Мы не верим в заговор свидетелей, верно? А они утверждают, что до приезда полиции…

– Не хочешь ли ты сказать…

– Но это очевидно! Если до приезда патруля никто не входил в кабинет, значит, убил полицейский!

– Чепуха, – сказала Наташа. – Полиция прибыла уже после того, как был получен звонок об убийстве!

– Да, – согласился Беркович. – Но есть одно обстоятельство, на которое не обратил внимание вчера Левин, а сегодня я.

– Какое обстоятельство? – воскликнула Наташа.

– Подожди-ка, – нетерпеливо сказал Беркович и направился к телефону. Набрав номер и подождав ответа, он представился и спросил:

– Скажите, господин Лившиц, сколько раз приезжал вчера на виллу полицейский патруль?.. Конечно, нам это лучше известно, но мне хотелось бы услышать, что помните вы. Так, понятно… Благодарю вас. Вы не будете возражать, если я через полчаса подъеду к вам и запишу официальные показания? Отлично.

Он положил трубку.

– В гости ты не хочешь, – возмущенно сказала Наташа, – а к какому-то свидетелю…

– Наташенька, я понял, как было дело! – возбужденно сказал Беркович. – И очень важно иметь показания сегодня! Завтра я допрошу остальных, но хотя бы двух-трех нужно… Извини, я должен идти.

– Да в чем дело-то? – спросила Наташа. – Отчего ты вдруг так возбудился?

– Этот Лившиц сказал, что полиция приезжала дважды. Сначала явился некий сержант, который сказал, что в полицию поступил звонок, и нужно кое-что проверить. Он вошел в кабинет, пробыл там минуту, вышел и сказал гостям, чтобы они не расходились и в кабинет не заходили, поскольку дело серьезное. А буквально через минуту после его ухода явился Левин с патрульными. Лившиц утверждает, что этот сержант просто ходил за подкреплением. И потому, естественно, он заявил на допросе, что до приезда полиции в кабинет не входил никто. Понимаешь?

– Ты действительно думаешь, что убил полицейский?

– Некто в форме полицейского! Причем он сначала позвонил и сообщил об убийстве, а потом уже вошел и ударил Шумахера ножом. Рассчитал так, чтобы между его уходом и приездом настоящих полицейских прошло очень немного времени, и в памяти гостей это отпечаталось бы как одно событие! Извини, Наташа, я должен идти.

– Как же вы его искать будете? – спросила Наташа.

– Составим словесный портрет, – пожал плечами Беркович. – Полицейского, который якобы обнаружил тело, видели почти все, наверняка смогут описать. Попробуем пройти по связям Шумахера… В общем, это уже рутинный поиск. Но какая наглость! Сначала сообщить об убийстве, а потом убить!

– Почему не наоборот? – удивилась Наташа. – Может, он сначала убил, а потом…

– Нет, нет, по словам Лившица, патруль прибыл буквально через минуту после ухода первого полицейского. А между звонком и тем моментом, когда…

– Понятно, – прервала мужа Наташа. – Ты мне позвонишь, когда что-нибудь прояснится?

– Непременно, – пообещал Борис и вышел.

Конечно, он не позвонил. Наташа спала, когда муж вернулся домой, но проснулась и сквозь сон спросила:

– Ну что? Нашли его?

– Найдем, – уверенно сказал Борис, стаскивая туфли. – Составили фоторобот, очень характерная внешность… Послушай, Наташа, а почему бы нам не пойти к Михе завтра вечером?

– Ты хочешь сказать: сегодня? Думаешь, до вечера ничего не случится?

– Уверен, – пробормотал Беркович, засыпая.

Чудо на воротах

– Борис, ты веришь в привидения? – спросил инспектор Хутиэли сержанта Берковича.

– Не верю, конечно, – ответил сержант. – Я реалист. А почему вы спрашиваете? В каком преступлении вы собираетесь обвинить потусторонние силы?

– Пока ни в каком. Но если так будет продолжаться, то не исключено, что Азам Бурни впадет в экстаз и покончит с собой.

– Не понял, – поднял брови Беркович. – Кто такой Азам Бурни?

– Строительный рабочий, – объяснил инспектор. – Араб – христианин из деревни Ядан в Галилее.

– Не наш округ, – покачал головой сержант. – Даже если бы он покончил с собой, не нам пришлось бы этим заниматься.

– Что-то ты сегодня не любопытен, – проворчал Хутиэли. – Когда майор Зальцман рассказал мне эту историю, я его засыпал вопросами, а ты даже не хочешь спросить, о каком привидении идет речь.

– Видите ли, инспектор, – рассудительно сказал Беркович. – Как только я начну задавать вопросы, вы взвалите на меня это дело, и мне придется ехать в Галилею.

– Я взвалю это на тебя даже если ты не задашь ни одного вопроса! Тамошние полицейские сами не могут разобраться. Может, им как раз мешает то, что, в отличие от тебя, в привидения они верят.

– О каком привидении идет речь? – спросил наконец Беркович.

– Азам Бурни живет в Ядане со дня рождения, – начал рассказ Хутиэли. – Там вся деревня верит в Христа, вполне лояльные израильские граждане.

– Бывает, – кивнул Беркович.

– Так вот, две недели назад, вернувшись домой после работы, Бурни обнаружил, что на его воротах появилось изображение Иисуса, который качал головой и что-то заунывным голосом говорил. Будучи человеком глубоко верующим, Бурни пал на колени, а потом бросился в дом и вызвал на улицу домочадцев – он хотел, чтобы все увидели чудо. Все увидели. К утру возле ворот Бурни толпилась половина жителей деревни.

– Когда начало светать, Иисус ушел, – продолжал инспектор. – Точнее, изображение исчезло. Народ разошелся по домам, обсуждая чудо. А вечером все повторилось: Христос опять возник на воротах, глядел на толпу, покачиваясь, и что-то бормотал. И вот уже две недели около дома Бруни настоящее паломничество. Едва темнеет, туда приходят жители Ядана, соседних деревень, а вчера приехали даже христиане из Иерусалима. Местная полиция следит за порядком, но разгонять народ не собирается – полицейские в Ядане сами верят в это привидение… то есть, в явление Христа народу.

– И вы хотите, чтобы я отпавился в эту глухомань и лишил людей веры, доказав, что Ядан – аферист? – уточнил Беркович. – Он берет за просмотр деньги?

– Чисто символически – по шекелю с носа.

– Вы думаете, что Бруни поставил напротив дома проекционный аппарат и показывает на своих воротах кино?

– Нет, это исключается, – отрезал Хутиэли. – Местные полицейские проверили такую возможность.

– Хорошо, – вздохнул Беркович, – я поеду. Но возьму с собой Наташу, у нее более трезвый взгляд на вещи. Я-то готов поверить и в привидение, а она точно скажет – афера это или действительно чудо.

– Сомневаюсь, что это афера, – задумчиво сказал инспектор. – По мнению Юсуфа Сархана, начальника тамошнего полицейского участка, Бруни – человек честный и на аферы не способный. Когда на его воротах появился Христос, бедняга был действительно напуган до полусмерти.

– Но деньги брать с народа все-таки догадался, – пробормотал сержант.

Беркович с Наташей приехали в Ядан, когда солнце опускалось за горизонт, перерезанное неровной линией гор. Деревня выглядела пустынной и тихой.

– Хорошо, что ты меня сюда вытащил, – сказала Наташа. – Здесь такой воздух… И тишина.

Оставив машину на единственной широкой улице деревни, Борис и Наташа обошли несколько огороженных каменными заборами участков и обнаружили толпу – около трех сотен людей, тихо переговариваясь, запрудили узкую улочку. Увидев новых посетителей, наперерез Борису бросился босоногий мальчишка и потребовал два шекеля.

Борис бросил пятишекелевую монету, сказал «Сдачи не надо!» и принялся раздвигать локтями толпу. Наташа следовала за мужем, как торговый корабль за ледоколом. Наконец они пробились в первый ряд и оказались перед большими металлическими воротами, которые в полумраке казались черными. Ворота были закрыты, на них действительно кланялось и махало рукой изображение человека с бородкой. Иисус? Для верующего – наверняка. Для реалиста вроде Берковича – чушь, конечно, но что же тогда это было?

Сержант внимательно огляделся по сторонам. Улица была неширокой, на противоположной ее стороне находилось заброшенное двухэтажное строение с пустыми глазницами окон. В окнах было темно, ни единой искорки. Безусловно, изображение Христа не могло быть проекцией, в этом местная полиция оказалась права.

Беркович подошел ближе, в толпе послышались возмущенные возгласы, и Наташа схватила мужа за руку.

– Не подходи, – сказала она. – Хочешь, чтобы тебя побили камнями?

– Я должен посмотреть на материал, – тихо сказал Беркович. – Может, Христос просто нарисован на воротах?

– Он двигается, ты сам видишь! Вот – наклонился вперед…

– Вижу. Но мы стоим довольно далеко, а вблизи может быть иначе.

К Берковичу приблизился грузный мужчина лет пятидесяти и сказал неожиданно высоким голосом:

– Вижу, вы не местные. Из Иерусалима?

– Из Тель-Авива, – сказал Беркович. – Я сержант полиции Борис Беркович, это моя жена Натали. Вы – Азам Бруни?

– Я Азам Бруни, – кивнул хозяин. – Пойдемте в дом, я отвечу на ваши вопросы. Все так удивительно…

В дом они прошли через черный ход, обогнув участок кругом. Увидеть Христа вблизи Берковичу так и не удалось.

– Здесь нет проекторов, – сказал Бруни, когда гости угостились чаем с пирожными. – И ничего на воротах не нарисовано. Знаю я ваши мысли. Это истинное Явление, вот что я вам скажу.

– Почему вы не хотите, чтобы я осмотрел ворота вблизи? – спросил Беркович. – Вам же нечего скрывать.

– Завтра днем, когда люди разойдутся – сколько угодно, – твердо сказал Бруни. – Сейчас – нет. Я беспокоюсь о вашей безопасности, поверьте. Я уж не говорю о том, что вы задеваете и мои чувства…

– Я вовсе не хотел вас обидеть, – кротко сказал Беркович. – Хорошо, мы придем завтра утром.

Ночь Борис и Наташа провели в деревенской гостинице, которая чем-то была похожа на среднеазиатский караван-сарай, но – с холодной и горячей водой, душем и всеми прочими благами цивилизации. Позавтракав фалафелем в ближайшем кафе, они отправились к дому Бруни, где в дневные часы почти никого не было – лишь на углу стояли странные личности, то ли паломники, то ли блаженные.

При дневном свете ворота оказались совершенно обычными, стандартными, точно такие Беркович видел в Герцлии, Раанане и других городах, где богатые израильтяне строят виллы, обнося их забором и запираясь от посторонних. Бруни, судя по всему, не был бедняком. Ворота были покрашены масляной краской светлосерого цвета. Беркович провел пальцем по металлической поверхности. Обыкновенное покрытие, никаких нанесенных поверх рисунков, в некоторых местах краска успела облупиться, обнажив другой слой – такой же серый и неотличимый от наружного.

Сержант отошел подальше, всмотрелся, кивнул в ответ на свои мысли и обратился к стоявшему у ворот мальчику лет двенадцати, сыну Азама Бруни:

– Ответь-ка на пару вопросов. Ворота давно красили?

– Недели три назад, – подумав, сказал мальчик.

– Я могу посмотреть на краску? Не эту, а старую, которая была раньше?

Мальчик смутился и даже отошел от Берковича на шаг.

– Ну… – протянул он. – Отец выбросил банку, потому что…

– Почему? – настаивал сержант.

– Краска была липкая. Не высыхала. Пришлось красить заново. А что?

– А ничего, – пожал плечами Беркович. – Старую краску отец принес со стройки, верно? Он не покупал ее в магазине?

– Спросите у него сами, когда он вернется с работы, – рассердился мальчик. – Какая разница – покупал, не покупал?

– Никакой, – кивнул сержант. – Наташа, давай дойдем до полицейского участка, а потом поедем домой.

– Ты что, уже во всем разобрался? – поинтересовалась Наташа.

– Да, – кивнул Беркович. – Объясню по дороге.

В полицейском участке коллегу из Тель-Авива встретили как родного. Чай, соки, сладости – как же иначе?

– Покрасьте ворота заново, – посоветовал Беркович, – и Христос уйдет.

– Нет, – покачал головой майор Сархан, – это частная собственность Бруни. Не имеем права. Если он сам захочет… А он не захочет. Хотите знать мое мнение, сержант? Это ничего не изменит. Ворота недавно красили, всего три недели назад.

– Вот именно, – согласился Беркович. – Тогда и Христос явился. Впрочем, это ваши проблемы. Криминала здесь нет, а с суевериями полиции делать нечего.

– А я не вижу здесь и суеверий, – отрезал майор Сархан. – Я вижу чудо.

Вежливо попрощавшись, Беркович покинул кабинет. Наташа ждала мужа в машине.

– Замечательная была поездка, – сказала она, когда они выехали на магистральное шоссе. – Я хорошо отдохнула. А что скажешь ты? Ведь на воротах действительно ничего не нарисовано!

– Да, – кивнул Беркович, глядя на дорогу. – Но три недели назад Бруни стащил со стройки банку краски – пожалел денег, не хотел покупать в магазине. Покрасил ворота, но краска прилипала, и через пару дней он вынужден был покрасить ворота заново, на этот раз подобрав в магазине краску такого же цвета. Так вот, Наташа, внутренний слой – фосфоресцирующий, этот тип покрытия используют в строительных работах для грунтовки. Краска действительно липнет и для использования в быту непригодна. Бруни об этом не подумал. А потом, когда нанес новый слой, краска начала облезать… Понимаешь? Обнажились пятна фосфоресцирующего слоя. Дальше – игра случая. В полумраке при слабом освещении эти пятна производят, если смотреть метров с трех-четырех, впечатление кланяющегося мужчины с бородкой…

– Но почему он кланялся? – удивилась Наташа. – Пятна не могли двигаться!

– Они и не движутся. На улице перед забором стоят несколько деревьев, ветви колышутся, вот тебе и впечатление…

– Но я сама видела! – воскликнула Наташа. – И ты тоже!

– И я тоже, – согласился Беркович. – Когда на экзамене в школе полиции мне показали кляксу Роршаха, ну, знаешь, есть такой тест на воображение… Я увидел в кляксе Будду и этим привел в смущение инструктора, который был ортодоксальным евреем. Воображение – огромная сила, особенно если стоишь в толпе и тебе дышат в затылок. Так, кстати, и рождаются религиозные фанатики. Этот Бруни теперь по гроб жизни будет уверен в том, что в его дом являлся Христос.

– Жаль, – вздохнула Наташа. – Так хотелось верить в то, что это чудо, а не случайно облупившаяся краска…

– Чудо, чудо, – пробормотал Борис. – Вот если мы успеем домой, пока не начались пробки, это будет чудом.

Завещание художника

– Все, – сказал инспектор Хутиэли, увидев входившего в кабинет сержанта Берковича, – освобождай помещение, ты больше со мной не работаешь.

– Простите, не понял, – нахмурился сержант, – я сделал что-то не так?

– Глупости! – отрезал Хутиэли. – Просто начальство наконец раскачалось и присвоило тебе звание старшего сержанта. Это во-первых. А во-вторых, соседняя комната, в которой сидел инспектор Зайдель, с сегодняшнего дня свободна, поскольку старик ушел на пенсию. Или ты не хочешь иметь собственный кабинет с телефоном и факсом?

– Ну… – пробормотал Беркович. – Я очень рад, конечно… Я имею в виду звание. Но мне, вообще-то, и здесь хорошо. Теперь, чтобы обсудить какую-нибудь проблему, придется вставать из-за стола, выходить из одной двери, входить в другую…

– Я всегда говорил начальству, что Беркович лентяй, – констатировал инспектор. – Рано тебе присвоили очередное звание! Пожалуй, я опротестую это решение.

– Нет-нет, – торопливо сказал Беркович. – Через минуту здесь не будет ни меня, ни моего компьютера.

– Не так быстро, – благодушно проговорил Хутиэли. – В твоем кабинете начинают ремонт, так что месяца через три… А вот вечеринку тебе придется организовать в ближайшее время.

– Да хоть завтра! – воскликнул Беркович. – Я сейчас позвоню Наташе.

– Обрадуй жену, – кивнул инспектор, – а потом я тебе кое-что расскажу.

– В четверг в восемь у меня дома! – объявил Беркович несколько минут спустя. – Так что вы мне хотели рассказать, инспектор?

Хутиэли, который успел углубиться в чтение какого-то скучного документа, поднял на сотрудника рассеянный взгляд.

– Я? – сказал он. – Что могу тебе рассказать… Ах, да! Я хотел тебя спросить: как ты относишься к творчеству Эдгара По?

– Замечательно, – с сомнением проговорил Беркович, ожидая подвоха.

– Я имею в виду классический рассказ «Украденное письмо». Помнишь, полицейские искали конверт во всех углах, а он лежал на самом видном месте?

– Помню, конечно, – кивнул Беркович. – Более того, такое со мной постоянно случается. Вчера, к примеру, я полчаса искал пульт управление телевизором, а эта штука, оказывается, все время лежала у меня в кармане.

– Не тот случай, – вздохнул инспектор. – В карманах у Гиршмана смотрели, ничего там не было.

– О каком Гиршмане речь? – насторожился Беркович.

– Об Ароне Гиршмане, художнике, который умер два дня назад.

– Я читал, что он скончался от обширного кровоизлияния в мозг. Это что, неверная информация? Его убили?

– Информация точная. Гиршман умер от инсульта в больнице «Ихилов». Проблема не в самом художнике, а в его завещании. Он ведь был богатым человеком.

– Наверно, – кивнул старший сержант. – Выставки в престижных галереях, какую-то картину в прошлом году приобрел музей Прадо…

– Вот именно. Мне, честно говоря, все это не нравится. Мазня.

– Инспектор! – воскликнул Беркович. – Гиршман – известный примитивист!

– Я и говорю – примитив и чепуха, у меня внучка рисует лучше. Впрочем, это неважно. Дело, видишь ли, в том, что у Гиршмана это был второй инсульт. Первый случился год назад, после него у художника дергалась левая половина лица. Он понимал, что второе кровоизлияние может случиться в любой момент, но верить не хотел, думал, что будет жить вечно.

– Все мы так думаем до определенного времени, – вздохнул Беркович.

– Да, но тебе, Борис, пока нечего оставить потомкам.

– У меня нет потомков, – флегматично заметил Беркович.

– Тем более… А Гиршман имел на счетах миллиона три. Плюс вилла. Плюс акции. Плюс трое детей, брат, сетра и две бывшие жены – и все со своими правами на наследство. Адвокаты ему сто раз говорили, что нужно составить завещание, а он каждый раз посылал их подальше.

– Понятно, – кивнул Беркович. – Завещания нет, и теперь наследники перегрызутся между собой.

– Напротив! Буквально за сутки до нового инсульта Гиршман позвонил своему адвокату – это Нахмансон, известная личность, – и сказал, что составил завещание. Договорились, что адвокат приедет на виллу через два дня, чтобы все окончательно оформить. А через сутки – инсульт… Но завещание Гиршман написал – об этом он заявил Нахмансону совершенно определенно. После похорон наследники обыскали виллу с подвала до крыши и не нашли ничего похожего на завещание. Вчера они обратились в полицию, и лучшая группа экспертов повторила обыск, действуя самым тщательным образом. Амос Хан осмотрел даже клочки бумаги в мусорном баке. Ничего!

– И тогда вы вспомнили о рассказе Эдгара По?

– Хан сам о нем вспомнил. Но, видишь ли, экспертиза с тех пор стала чуть более профессиональной. Хан не мог бы упустить из виду такую деталь, как скомканный лист бумаги, лежащий на самом видном месте. Когда он говорит, что завещания на вилле нет, то это значит, что его там нет на самом деле. Между тем, оно там должно быть непременно, поскольку в последние дни своей жизни Гиршман на улицу не выходил.

– К нему мог прийти кто-то, кому он передал бумагу.

– Об этом Хан, естественно, подумал, – кивнул Хутиэли. – На вилле была женщина по имени Гита Мозес, которая убирала в комнатах и готовила Гиршману еду. Она утверждает, что никаких бумаг хозяин ей не передавал, и ни одна живая душа к нему за последние сутки не приходила.

– Очень интересно, – протянул Беркович. – Классическое противоречие: вещи на вилле нет, и она там есть. Вы хотите, чтобы я нашел то, что не удалось обнаружить бригаде лучших экспертов?

– Я хочу, чтобы ты подумал. Где еще можно спрятать бумагу с относительно коротким текстом?

– Почему – коротким?

– Гиршман сказал по телефону адвокату, что завещание не длинное.

– Понятно, – пробормотал Беркович и надолго задумался.

– Только не говори мне, что на вилле есть тайные сейфы или секретные ниши в стенах, – предупредил Хутиэли. – Все это проверено. Обычный дом, никаких секретов.

Беркович кивнул и сложил руки на груди. Минут через двадцать он тяжело вздохнул и сказал виноватым голосом:

– Нет, ничего в голову не приходит. Если только Гиршман не сжег завещание…

– Проверили, – буркнул Хутиэли. – Пепла не обнаружили.

– Тогда не знаю, – сдался старший сержант. – Послушайте, инспектор, если в моем кабинете все равно ремонт, а здесь я как бы уже на птичьих правах, то может, я съезжу на виллу?

– Поезжай, – согласился Хутиэли. – Хотя думаю, что это пустой номер.

Вилла художника Абрама Гиршмана стояла в конце улицы, за которой до берега моря тянулась аллея, засаженная чахлым кустарником. В холле Берковича встретила дородная дама лет пятидесяти, представившаяся сестрой художника Бертой. По-видимому, она считала себя главной претенденткой на наследство, поскольку держала себя с уверенностью хозяйки дома и не отставала от Берковича ни на шаг, пока он медленно, внимательно глядя по сторонам, обходил салон, две спальни, кухню, ванную и другие служебные помещения. Картины Гиршмана, висевшие в салоне и одной из спален, старшего сержанта не вдохновили. Пожалуй, он и сам вслед за Хутиэли сказал бы «мазня», но, в отличие от инспектора, Беркович понимал, какая работа мысли была вложена в каждый мазок, выглядевший цветовым пятном. Если за подобные картины люди платили тысячи долларов, значит, полотна того стоили.

Вернувшись в салон, Беркович спросил у Берты:

– А где же мастерская? Где ваш брат работал?

– Здесь – никогда, – покачала она головой. – Мастерская у Абрама в Тель-Авиве. Он любил шум улицы, звуки города его вдохновляли.

Беркович присел на край огромного кожаного кресла и задумался. Он не увидел ничего, что могло бы пройти мимо внимания эксперта Хана. Какая-то бумага лежала на видном месте на круглом столе у окна, но даже издалека было видно, что это присланный по почте счет.

– Вам нравятся картины брата? – спросил Беркович, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Нет, – отрезала Берта. – Правда, после первого инсульта Абрам стал рисовать лучше. Я хочу сказать – реалистичнее. Он даже мой портрет сделал, очень натурально. Но эти картины – в мастерской. А то, что видите – старье, работы двадцатилетней давности, Абрам тогда увлекался абстракциями.

– Когда я вступлю в права наследства, – добавила она твердо, – то сниму эти картины и сложу в кладовой. Они меня раздражают.

Берковича они тоже раздражали, хотя он и не мог сам себе объяснить причину. Нормальные абстракции, линии и пятна, что-то они наверняка символизировали в свое время, сейчас вряд ли поймешь, и спросить уже не у кого.

– Скажите, Берта, – сказал Беркович, – а кто отправлял письма, которые писал брат?

– Гита отправляла. Но в последние дни Абрам никому не писал, отправить завещание по почте он не мог, меня полицейские уже об этом спрашивали.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Беркович. Эксперт Хан был человеком дотошным и наверняка не упустил ни одной возможности.

– Я пойду, извините, – сказал старший сержант, вставая.

– А зачем вы, собственно, приходили? – настороженно спросила Берта.

– Думал, что-то придет в голову, – пожал плечами Беркович. – Всего хорошего.

По дороге к двери он остановился у одной из картин, в центре которой были три пятна – красное, желтое и синее – а фоном служила мешанина размазанных по холсту цветных полос. По мнению Берковича, это можно было назвать «Сон сумасшедшего», но на рамке не было названия и проверить догадку не представлялось возможным. Беркович бросил взгляд на подпись художника и вышел за дверь. На улице тоже была мешанина красок – рекламы, зелень, небо, живой, не абстрактный мир.

Подойдя уже к машине, Беркович вспомнил деталь, которая бросилась ему в глаза в салоне и на которую он не обратил внимания.

– Черт! – сказал старший сержант и чуть ли не бегом вернулся обратно.

– Простите, – бросил он удивленной Берте и начал переходить от картины к картине. Пройдя по второму кругу, Беркович удовлетворенно улыбнулся и, еще раз попрощавшись с ничего не понимавшей женщиной, покинул виллу.

– Старые картины, – объяснял он инспектору Хутиэли полчаса спустя, – они там висят много лет, примелькались. Никто, естественно, не стал разглядывать подписи. А стоило! Когда я выходил, то бросил взгляд на картину, висевшую у двери. Она была подписана «Арнольд». Почему Арнольд? Ведь Гиршмана звали Абрамом! Я вернулся и осмотрел все подписи. Во-первых, это свежая краска. Во-вторых, подписи разные и каждая состоит из одного слова. Но если читать подряд, начав с самой дальней от входной двери картины, получится: «Все деньги и недвижимость оставляю брату своему Арнольду». Вот так.

– Ловко, – сказал Хутиэли. – Могу себе представить, как станет беситься Берта.

– Но ведь это, с позволения сказать, завещание не имеет юридической силы, – пожал плечами Беркович.

– Почему же? Если эксперт докажет, что подписи сделал собственноручно Абрам Гиршман, то не имеет никакого значения – на бумаге это написано или на холсте. М-да… Я же говорил, что завещание должно находиться на видном месте!

– И вы, как всегда, оказались правы, инспектор! – воскликнул старший сержант.

Смерть манекенщицы

– Послушай, Боря, – сердито сказала Наташа. – Я уже третий раз прошу тебя купить наконец программку, а ты даже не реагируешь.

Беркович перевел взгляд со сцены на жену и сказал кротко:

– Извини. Сейчас куплю.

Он встал и начал пробираться к выходу. Спектакль, на который они с Наташей давно хотели попасть, ему не нравился. Труппа, приехавшая из Москвы, ставила спектакль по книге Брэдбери «Вино из одуванчиков», и, по мнению Берковича, ничего хуже придумать было невозможно. Романтический герой американского фантаста выглядел развязным пареньком – в Москве конца девяностых ему было место, а вовсе не в Америке тридцатых годов. А Наташе нравилось, да и другие зрители тепло принимали спектакль.

В антракте Наташа вспомнила, что перед началом они не успели купить программку, и теперь Борис кружил по фойе в поисках билетера, у которого сохранился хотя бы один экземпляр. Думал он однако не о программке и не о спектакле, а о том, что завтра придется начинать все расследование заново.

Манекенщица Илана Капульски была найдена вчера поздно вечером задушенной в своей квартире на улице Буграшов. Девушку обнаружила ее подруга Дана Брик, пришедшая, чтобы пойти с Иланой в кафе. В квартире не было следов борьбы – Илану наверняка задушил кто-то из ее хороших знакомых, которому она позволила себя обнять. Эксперт Хан, выехавший на место преступления вместе со старшим сержантом Берковичем, установил, что смерть наступила два-три часа назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.